ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ЖИВЫЕ РАССКАЗЫВАЮТ.

Перед нами открытка, найденная на леднике, на ней адрес: «ППС 1800, минбат, 2 рота..» Этот адрес, как сообщил нам Геннадий Васильевич Васильков из города Херсона, принадлежал 155-й отдельной стрелковой бригаде. Одной из минометных рот бригады, точнее — второй роте, той самой, что указан на найденной открытке, командовал в те дни Геннадий Васильевич.

Бывший старший лейтенант Васильков подробно рассказал нам о командном составе бригады, называл фамилии бойцов — погибших и оставшихся в живых… Геннадий Васильевич много также говорил и о пути бригады, от ее сформирования до Марухского перевала. Он, этот путь, мало чем отличался от того, какой пришлось пройти уже известным нам полкам — 810-му и 808-му.

Особенно хорошо помнит Васильков начальника политотдела бригады, старшего батальонного комиссара Матуса. Это был человек высокой культуры, выдержанный и общительный. Он был беззаветно предан Родине, смел и отважен, и прививал эти качества всем своим бойцам и офицерам. Внимательно и заботливо относился к тем, кого принимали в партию и комсомол. Подолгу беседовал с ними на самые различные и, казалось, отвлеченные темы, старался узнать и понять внутреннее состояние человека.

— Я горжусь тем, — сказал Геннадий Васильевич, — что такой старший товарищ и отличный политический работник, как комиссар Матус, вручал мне партийный билет именно в то трудное время — осенью 1942 года. Я хотел бы надеяться, что он остался жив…

Всей оперативной работой бригады руководил молодой, энергичный капитан, а затем майор Кибкало. Он геройски погиб в мае 1943 года в бою за гребень одной из высот в двух километрах южнее станицы Неберджаевской.

Отдельными стрелковыми батальонами командовали: первым — капитан Васильев. Он провоевал на Марухском направлении до конца обороны и уже в период боев за селение Рассвет, что в Осетии, был эвакуирован в госпиталь с тяжелым расстройством психики на почве тяжелой контузии. Вторым ОСБ — старший лейтенант, затем капитан и майор Яцухин. Это был замечательный командир и человек. Он погиб на «Голубой линии» в августе 1943 года в должности командира полка 9-й имени ЦК КП(б) Грузии горнострелковой дивизии. Кстати сказать, сам Васильков к тому времени тоже командовал полком этой дивизии. Третьим ОСБ — старший лейтенант Шестак. Васильков помнит его стройным, высоким, подтянутым человеком. Был он смелым, даже лихим командиром.

Комиссаром отдельного минометного батальона, в состав которого входила рота Василькова, был старший политрук Челышев.

— Он давал мне рекомендацию в партию, — говорит Геннадий Васильевич, — а это много значит для меня. Если он жив, мне хотелось бы сообщить ему, что доверие его оправдал полностью, ни разу не опозорил звание коммуниста…

Геннадий Васильевич вспоминает бойцов своей роты. Вот несколько фамилий: Ровгаков и Петров из Георгиевска, Ставропольского края, Меликян Рачик из Баку, Шмелев и Глотов из Тамбовской области, старший сержант Александр Фомиченко из Ростова — он, помимо того, что отлично вел огонь из миномета, хорошо играл на гитаре и пел песни, был, что называется, любимцем роты.

Основу бригады, как свидетельствует Васильков, составляли курсанты Бакинского и Тбилисского пехотных училищ. Вот почему, очевидно, многие бывшие бойцы и командиры стрелковых полков вспоминают теперь, что на леднике были какие-то курсанты. Они пришли туда несколько раньше полков и держали немцев вместе с подразделениями НКВД и партизанами, пока не погибли и пока не подошли, наконец, полки.

Как же это случилось?

В первых числах августа личный состав маневренной группы погранвойск НКВД нес патрульную службу на стыках троп по долине реки Кодор и обезвреживал мелкие группы фашистских диверсантов, которым удавалось проникнуть на южные склоны хребта. Происходило это примерно в то же время, когда создавался партизанский отряд в Карачаевске и когда истребительные отряды Карачаево-Черкесии уничтожали таких же диверсантов на северных склонах хребта. Немного позже, когда немецкие альпийские стрелки стали подходить вплотную к перевалам, их встречали здесь полевые караулы, вступали в неравный бой и, как правило, погибали, удерживая немцев, вооруженных до зубов. Тогда же впервые немцам удалось занять Марухский и Клухорский перевалы. Бойцы-пограничники удерживали пока перевал Домбай-Ульген, но и там приходилось тяжело.

Об этом, кстати, рассказал нам бывший защитник Домбай-Ульгена ныне редактор газеты «Ставропольская правда» Павел Дубинин. Он вспоминает, что перевал этот был труднодоступным и потому, видимо, не слишком желанным для гитлеровцев. Однако и здесь они попытались прорвать оборону. Заняв все мало-мальски проходимые тропы, наши бойцы держались там без достаточного количества боеприпасов и почти без питания, пока не выпал глубокий снег и стало ясно, что немец не одолеет его. Часто происходили мелкие стычки с врагом, после которых наши бойцы собирали трофеи — мины, гранаты, продовольствие. Когда немцев сбросили с основных перевалов и стали теснить на Кубани, этих бойцов также сняли с Домбай-Ульгена и отправили на Кубань, где они приняли участие в дальнейших боях…

Об этом рассказывает в своем письме бывший комиссар отряда, сражавшегося на Клухорском перевале, ныне майор в отставке Иван Голота.

Что касается 155-й бригады, то ее около 10 августа, то есть за полмесяца до подхода полков, бросили на Клухорский, Марухский и Санчарский перевалы. Подразделения шли тем же путем, что позже достался и полкам, материальную часть и продовольствие доставляли к перевалам вьюками. Часто бойцам ничего не оставалось делать, как наблюдать падающих с трехсот-пятисотметрового обрыва лошадей с вьюками, пока они не достигали бурлящей реки Кодор. Первый ОСБ со взводом 2-го минбата был направлен на Марухский перевал. Помимо личного вооружения и боекомплекта к нему каждый боец нес запас патронов в ящиках и цинках, или ящик с гранатами, или лотки с минами для минометов и двухсуточный запас продовольствия в виде сухих концентратов и сухарей. По пути бойцам встречались безнадзорные небольшие отары овец, и они пополняли запасы продовольствия сырым мясом, присаливая его и употребляя в таком виде, так как огня не было. Всего на Марухский перевал в те дни вышло около пятисот человек. Это случилось в ночь с 14 на 15 августа. Было очень темно, шли почти ощупью вслед за проводником из местных жителей. Едва начало светать, проводник остановился и показал на крутую седловину:

— Вот и перевал. Я дальше не хожу…

Бойцы, шедшие с ним в боевом охранении, остановились. Подошел комбат и начал осматривать местность.

— Кругом стояла тишина, нарушаемая лишь легким шорохом шагов подтягивающихся сюда бойцов, — вспоминает Геннадий Васильевич. — Позади нас горы и лес, впереди и справа — голые камни, валуны, скалы и ледники. Пока подразделения подтягивались, комбат отправил один взвод в разведку прямо вперед, по тропе. Вскоре этот взвод был обстрелян из пулемета. Потом на него посыпались мины, которые, впрочем, не причинили большого вреда. Зато пулемет сразу скосил нескольких ребят. Пришлось развертываться вправо. А это значит — карабкаться по крутой горе. Почти до полудня шло это развертывание…

С Васильковым был один батальонный миномет. Наводчику Попову — тоже родом из Георгиевска — вместе с Васильковым удалось взобраться на скалу, с которой просматривался и простреливался чуть ли не весь перевал. С ними было около двадцати мин. Когда начался бой и батальон пошел в атаку, Попов начал пристрелку по пулемету. В горах пристреляться нелегко. Но Попову понадобилось всего пять мин для того, чтобы уничтожить вражеское пулеметное гнездо, не дававшее прохода нашим бойцам.

— Молодец! — крикнул Васильков. — Давай, наводи на второй!..

Попов лишь коротко улыбнулся и снова приник к прицелу. Еще две мины, и замолчал второй пулемет. Батальон, ободренный успехом минометчиков, стал быстро продвигаться вперед. Но еще быстрее наступили сумерки и темнота, в которой немыслимо было вести бой. Бойцы остановились и почти сразу почувствовали, как сквозь легкое обмундирование проникает горный холод.

— Эх, жалко, огня развести нельзя, товарищ командир, — сказал Попов, разворачивая вещмешок и доставая из него сухари и слегка провяленное баранье мясо, — мы б такой ужин сейчас сварганили…

Васильков только хмыкнул в ответ:

— Завтра с рассветом разведешь огонек, фрицев подпаливать.

— Да это мы сможем, — сказал Попов, — запахнет жареным от них…

Васильков вспоминает Попова, как очень храброго и умелого бойца. Он хорошо воевал на перевале, а потом и внизу. Однажды он вел огонь по колонне вражеских автомашин с пехотой. Меткими выстрелами были подожжены восемь автомашин, а когда они загорелись, расстреливал разбегавшихся гитлеровцев. Мало кому удалось тогда уйти от него. В другой раз Попов в течение короткого времени уничтожил несколько автомашин и танков противника…

Едва стемнело, к комбату привели «задержанного». Им оказался какой-то боец-пограничник. Он рассказал, что немцы только что подошли к южным склонам перевала, что их отряд погиб и что он с товарищем, тяжело раненным, пробирался к нашим войскам, пока не натолкнулся на них…

16 августа бой возобновился и закончился очень успешно для наших подразделений: они полностью овладели Марухским перевалом, закрепились на северных склонах, и где-то там, неподалеку от узкой каменистой морены, а может и на ней, комбат написал коротенькое донесение командиру бригады: «Перевал взят. Васильев». Подробности комбат поручил доложить на словах Василькову, которого отправил на разведку местности, чтобы потом эффективнее использовать ее для минометного боя.

К вечеру семнадцатого августа связисты, израсходовав весь провод, установили связь с батальоном. Теперь любое донесение могло быть получено вовремя. Через дублеров на промежуточных станциях Васильев сразу же доложил в штаб бригады, что всю ночь с 16 на 17 августа на перевале шел проливной дождь, временами со снегом. Он не прекращается и сейчас, днем семнадцатого августа. Бойцы сильно страдают от сырости и холода.

Комбриг приказал держаться. Потом связь прервалась и вновь появлялась уже нерегулярно.

Так прошло еще несколько дней. 20 августа Васильков с минометчиками вновь подошли к перевалу. Чем ближе перевал, тем чувствительнее холод. Сначала Васильков надел шинель, развернув скатку, а затем под фуражку набросил на голову полотенце, чтобы спасти уши и щеки от мороза. Так же поступили и все бойцы. Шли они ночью, а с восходом солнца были буквально ослеплены сиянием льда и снега.

Комбат Васильев оказался больным, лежал с температурой, но поднялся, едва увидел Василькова, рассказал о том, что произошло за последние дни, показал по карте, где и что расположено.

— Поливать нас начало с шестнадцатого, — сказал комбат, зябко ежась под сырой шинелью, — а потом и морозец прихватил. Оттуда вон тучи приволоклись.

Комбат устало махнул рукой на запад и снова, поеживаясь, завернулся в шинель. Васильков огляделся. Все вокруг было занесено неглубоким, но плотным снегом. На нем там и здесь виднелись сгорбленные фигурки бойцов, прячущиеся от пронизывающего ветра.

— Ветерок ничего себе, — сказал он.

— Сейчас — что!? — отозвался комбат. — Прошлой ночью буран был и мороз.

— Сильный?

— Кто ж его тут измеряет? Но, думаю, не меньше двадцати градусов. Да ты не бойся, еще и сам почувствуешь.

— А я и не боюсь, — горько усмехнулся Васильков. — Ты не очень на ветер высовывайся, а я пойду осмотрю позиции…

Промокшие бойцы собирались в группы, жались друг к другу, стараясь хотя бы так сохранить призрачное тепло. Сухари у них размокли, спички пришли в негодность. Даже «кресало» вышло из строя, не загорался фитиль, сколько ни вышибали окоченевшие пальцы искры из рубчатого, прозрачного камня.

В одном месте худенький, болезненного вида красноармеец спросил Василькова:

— Скоро вниз пойдем, товарищ старший лейтенант? Холодно больно тут.

Васильков остановился, но ответить не успел. Второй солдат подтолкнул локтем товарища и сказал:

— Как только сшибем немца с того гребня, так и вниз покатимся. Так что не горюй, служивый, пиши письма Анютке, скоро, мол, буду, топи баньку да приготовься спину тереть!

Бойцы вокруг засмеялись, улыбнулся и болезненный солдат.

— Да зачем баня, — сказал он, — Анютка сама как печка, семь потов сгонит!

Раздался хохот, посыпались соленые солдатские шутки, и Васильков, улыбаясь, пошел дальше.

В последующие дни пришлось тяжелее. Жестокие бои, голод и высокогорный разреженный воздух давали себя знать. Бойцы, уставшие до изнеможения, засыпали. Но как только они переставали двигаться, одежды их смерзались, тела остывали и бойцы гибли. Едва ли сто человек из пятисот остались в живых, когда к перевалу подошли подразделения 810-го полка. Они прошли через боевые порядки остатков отдельного стрелкового батальона и минометной роты, вышибли немцев с их позиций дальше — к Аксаутскому и Марухскому ущельям. Был конец августа. Вскоре после этого бойцов первого батальона отвели на отдых. К перевалу они уже не вернулись, а в октябре отправились вниз, к Сухуми, куда собиралась вся 155-я бригада.

— С утра 27 октября, — вспоминает Геннадий Васильевич, — был объявлен в бригаде банный день. Но уже к 12 часам последовало распоряжение об отмене купанья. Бригада срочно грузилась в железнодорожные вагоны и была отправлена на станцию Мцхета. Оттуда на автомашинах по Военно-Грузинской дороге мы прибыли в Орджоникидзе. Там снова приняли бой за город и держались вплоть до подхода 10-й гвардейской дивизии, которая окончательно сломила немца на этом направлении.

Васильков провоевал всю войну. В 1948 году он окончил Военную Академию имени Фрунзе и служил до 1960 года, пока не уволился по состоянию здоровья. Ему назначили пенсию, но уже через неделю после увольнения начал работать. Сейчас он заместитель начальника Херсонского областного управления снабжения. В своем письме, которое прислал нам, в частности, писал:

«…Сейчас, когда прошло двадцать с лишним лет после боев на перевалах, я думаю — в какое время было нам труднее, тогда, на перевалах, или позже, на десантировании в Крым, в 1943 году? И хочу сказать с полной ответственностью, что самые тяжелые, жестокие и опасные бои были там, на хребтах и перевалах. И вот почему. В 1943 году уже, как говорится, «наша брала». Войск, техники и боеприпасов было больше, да и дух боевой, наступательный. А вот там, на перевалах, когда замерзали и умирали от голода, когда, казалось, ничего уже вокруг нет и не будет, кроме леденящего ветра и смерти товарищей под обвалами, в ледовых трещинах и под холодными скалами в жестких, как жесть, шинелях, там состояние было другим. Но и там мы все понимали, что к морю дороги для нас нет и быть не может, что если отдать врагу наш юг, то и воевать, пожалуй, больше не придется. И всякий раз, когда с гордостью вспоминаю эти тяжелейшие в истории войны бои, у меня болит сердце за погибших товарищей… На леднике вы нашли открытку с фамилией моего бойца, Алика Казарикяна. Вероятно, он геройски погиб, если только действительно погиб. А ведь может так случиться, что он жив! Ведь писал же Саша Фомиченко в те дни в самодельной песне: Была вторая рота в батальоне, в боях, в походах — всюду впереди. В ней минометчики были все герои, и командиры — храбрые орлы!.. Не будем разбираться в достоинствах и недостатках этих стихов. Ведь не поэт сочинял, а солдат. Важно, что мы любили ее и пели, и она воевать нам помогала. Жаль, что забыл я остальные куплеты…».

В самом деле, не будем разбирать эти стихи. Не хочется как-то. Они прекрасны тем, что помогали жить и воевать нашим бойцам в суровые дни, и потому такими прекрасными останутся навсегда в памяти поколений…

Геннадий Васильевич, когда писал нам письмо, даже не знал еще, что совсем рядом с ним, в его же области, живут и здравствуют несколько человек, с кем рядом воевал он на Марухском перевале. Правда, в разных частях: Васильков в 155-й отдельной стрелковой бригаде, а те, о ком пойдет речь ниже, в 810-м и 808-м полках, тех самых, что подоспели на выручку к погибшим бойцам отдельного стрелкового батальона и минометной роте Василькова.

Дмитрий Гаврилович Лебедев, как и до войны, проживает сейчас в селе Чаплинка на Херсонщине. Горькая дорога отступления в 1941 году привела его и двух его боевых товарищей — земляков из городка Голая Пристань, Александра Пронина и Александра Леонова, в далекую Кахетию, в город Гурджаани. Оттуда, известным нам уже путем 810-го полка, прибыли они к Главному Кавказскому хребту. Рассказывая о событиях, которые ему довелось пережить там, Дмитрий Гаврилович особо подчеркивает многонациональность своего полка и что все бойцы жили и воевали там, как братья. Вспоминает он командира полка майора Смирнова и ПНШ-1 старшего лейтенанта Окунева. После первых дней обороны, в которой Дмитрий Гаврилович участвовал в качестве рядового бойца-минометчика, его отправили, как он выразился, «в конную и ишачью роту», проще говоря, в роту снабжения защитников перевала боеприпасами и продуктами, а также вывоза раненых вниз, к госпиталям. Склады, с которых роте снабжения приходилось доставлять грузы на перевал, находились далеко внизу: целые сутки нужны были для того, чтобы доставить груз к подразделениям. По горным и лесным тропам, мокрым от ливней, и в замерзшей одежде солдаты вели лошадей в поводу все выше и выше, переходя вброд шумные горные реки. Наверху сдавали продовольствие и боеприпасы встречавшим их командам, а сами сажали на лошадей раненых и пускались в обратный, не менее тяжелый путь. Шумели реки, шуршала поземка меж острых камней, при каждом толчке или неловком повороте вскрикивали или стонали раненые. А ведь много на пути было мест, где лошадям приходилось прыгать через расселины или бурные ручьи. Что испытывали раненые в эти минуты, трудно и предположить, но солдаты, перевозившие их, не могли остановиться даже на минутку, чтобы передохнуть. Там, наверху, снова ждали их с продуктами и патронами.

Немного позже начали регулярно летать к перевалам маленькие самолеты «Р-5» и «У-2». Летчики в тех условиях проявляли героизм, когда кружили по тесному ущелью, садясь на площадках, куда в мирное время и не подумали бы сесть. Они тоже доставляли на передовую боепитание, а обратными рейсами забирали раненых.

Об этих полетах вспоминает и бывший рядовой комендантского взвода 810-го полка Иван Романенко, херсонец. Летя по ущелью, самолеты сбрасывали мешки и ящики прямо в снег, откуда солдаты потом выковыривали их. Это было в начале обороны, а немного позже, когда немцев задержали на перевалах окончательно и внизу, на границе леса, началось строительство зимних блиндажей и землянок для отдыха, саперы вырубили и выкорчевали небольшой участок леса на сравнительно ровном месте и сделали аэродром. С тех пор самолеты садились, правда, не всегда благополучно. Резкий ледяной ветер, дувший в ущелье непрерывно, словно в аэродинамической трубе, сильно охлаждал моторы, они «кашляли» и порой даже глохли на лету. Однажды самолет, у которого заглох мотор, перевернулся в воздухе над самой посадочной площадкой и упал вверх колесами. Свидетели этого падения, в том числе и бойцы комендантского взвода, сначала испугались, а потом, когда увидели чертыхающегося летчика, выползавшего из-под крыла, весело смеялись. Командир полка, майор Смирнов дал в помощь летчику несколько человек, и через несколько дней этот самолет снова был в строю и еще много раз летал к перевалам, доставляя ценные для воинов грузы.

Романенко вспоминает и еще один интересный и показательный для Марухской обороны случай, когда во время одной из немецких контратак наши подразделения были несколько потеснены. Они отступили вплоть до водопада, который находился ниже рубежа, за какой отступать было нельзя, не рискуя потерпеть поражение вообще. Создалось критическое положение, усугубляемое тем, что наши не знали количества немцев, противостоящих нам, и точного их расположения. Без этого трудно было распределить силы для собственной контратаки, необходимость которой стала очевидна всем. Как раз в это время сквозь расположение немецких стрелков прорвался, возвращаясь с задания, старший лейтенант, грузин по национальности. С ним шла небольшая группа бойцов, как и он сам, усталых и оборванных вплоть до нательных рубах. Они-то и рассказали майору Смирнову об обстановке на немецкой стороне. Вскоре фашисты были выбиты с занятых ими наших позиций.

Мы попросили Ивана Романенко прислать фотографию того времени, но такой у него не оказалось, и он прислал снимок более позднего периода, когда он воевал уже в Болгарии. На снимке видно, что одна из медалей «За боевые заслуги» заметно повреждена. Романенко рассказал по этому поводу, как медаль, полученная на Марухе, спасла ему жизнь под городом Кривой Рог на Украине.

Дело происходило так. Командир полка — в то время уже Титов — послал взвод разведки в сторону совхоза № 20, неподалеку от Кривого Рога. Командир взвода лейтенант Александр Мастыкин повел бойцов вдоль неглубокой балки за село Николаевку, занятую нашими частями. Пройдя балку, разведчики напоролись на немецкую оборону, тщательно замаскированную. Фашисты тотчас открыли огонь из пулеметов. Разведчики залегли. Тогда фрицы стали корректировать орудийный огонь. Вблизи от Романенко грохнулся снаряд. Осколки разорвали ватные брюки, шинель и телогрейку, не повредив тела. Один осколок угодил в медаль, висевшую на гимнастерке, отбил кусочек от нее и застрял в груди…

Рассказы Лебедева и Романенко дополнили другие их земляки-херсонцы, Александр Николаевич Пронин и Александр Леонов. Кстати, они довольно часто встречаются и до сих пор, вспоминают свои боевые дела как на Марухе, так и после него. Единодушно утверждают, что там, в горах, были самые тяжелые за всю войну бои и что тем не менее нигде после они не видели такой огромной дружбы и сплоченности солдат и командиров, людей разных национальностей, но одинаковых по духу и убеждениям. Эта дружба защитников ледяной крепости не прекращалась до самого расформирования полка, и каждое пополнение воспитывалось на традициях ветеранов Марухской эпопеи.

Характерно и то, что, когда товарищи вспоминают своих друзей — живых или погибших, они перечисляют не только их фамилии, но и местности, откуда они были призваны в армию. Вот как хорошо они узнали и полюбили друг друга в те дни. Начальник особого отдела полка капитан Саркисян, начальник ОВС полка старший лейтенант Стронгин (погиб на перевале во время бомбежки), командир минометного батальона старший лейтенант Александр Коломников, помощник начальника штаба минометного батальона лейтенант Иван Чумачек (проживает сейчас в селе Борщевка, Балаклейского района, Харьковской области), командир взвода разведки младший лейтенант Василий Толкачев, рядовые бойцы — Григорий Калиашвили со станицы Хашури, Грузинской ССР, Торус Октябрин из Ленинакана, Афанасий Ильин из Кировоградской области, радист Володя из Днепропетровска, фамилия которого забылась (в районе города Краснодара он был тяжело ранен, попал в руки немцев и те сожгли его), разведчик Петя, москвич, писал стихи, раньше воевал в дивизии Панфилова, — вот далеко не полный перечень тех, кого вспомнили Пронин и Леонов. И через двадцать лет не забылись их имена, лица, улыбки и песни. И, как сказал Иван Борисович Романенко, «до смерти не забудутся…».

Пронин и Леонов немножко ошибаются в дате, когда 810-й полк подошел к перевалу — они называют 7 или 8 сентября, — но точно помнят обстановку, какую застали там: остатки 1-го стрелкового батальона и минбата 155-й бригады, потеряв около 75 процентов личного состава, отходили к воротам перевала. Среди отходивших был тогда и Васильков, но ни Пронин, ни Леонов, ни другие земляки-херсонцы тогда не знали этого, как не знали и самого Василькова. Что касается даты, то перепутать ее через столько лет немудрено, тем более, что погода, встретившая бойцов на перевале, дает теперь повод думать, что не сентябрь был, а весь, как говорится, январь.

Проливной холодный дождь встретил полк еще на подходе к перевалу, а здесь еще усилился, перешел в сплошной ливень со жгучим ветром. Подошел полк ночью, а к утру (похолодало, и дождь, как вспоминают бывшие солдаты, стал переходить в ожеледь. Близкое соседство ледника еще более понизило температуру, и бойцы стали коченеть. Начались немецкие атаки и наши контратаки, поединки снайперов и ночные вылазки разведчиков. Буквально на следующий день, вспоминают Пронин и Леонов, разведчики младшего лейтенанта Толкачева привели пленного австрийца, который весьма охотно и подробно начал рассказывать о своих подразделениях и задачах, поставленных перед ними немецким командованием. Мы уже знаем эти людоедские задачи, имевшие целью захватить Черноморское побережье и через него пойти на соединение с Турцией, готовой начать войну.

Примерно на шестой день боев немцы, при поддержке сильного артиллерийского, минометного огня, а также нескольких «юнкерсов», пошли в атаку и захватили важную для нашей обороны высоту с условным наименованием «Огурец». Появилась угроза окружения, и действовать надо было решительно и самоотверженно. ПНШ-1 старший лейтенант Окунев послал к высоте один взвод из батальона. Этот взвод, ценой жизни всех бойцов, удержал немцев на высоте, не дал им спуститься и завершить окружение батальона. Таким образом, тщательно продуманная операция фашистов цели не достигла и провалилась.

«…Все это происходило на северных склонах перевала, — вспоминают боевые товарищи, — а вскоре мы получили приказ отойти к воротам его. Группами стали отходить через ледник. Омытый дождями, и особенно после ожеледи, лед был настолько скользким, что удержаться на нем было почти невозможно. Бойцы скользили и проваливались в глубокие трещины. Мы останавливались, чтобы вытащить их. Упавшие отчаянно звали на помощь, а немцы в это время расстреливали нас. В одну из трещин упал и старший лейтенант Окунев, вместе с другими солдатами и двумя офицерами. Эта весть быстро разнеслась по отходившей цепи, мы остановились и стали подбираться к трещине, разматывая одновременно обмотки и связывая их в длинные веревки. Немцы усилили огонь, но в это время взвод лейтенанта-грузина, фамилию которого, к сожалению, не помним, принял этот огонь на себя, затем буквально смертельную дуэль с фашистами. Эти герои, подвиг которых никогда не изгладится из нашей памяти, дали нам возможность вытащить из щелей 25 бойцов, трех офицеров.

Уже в сумерки, когда никто не отзывался из щелей и не хватался за концы обмоток, солдаты, с окровавленными руками и ногами, полуобмороженные, отошли к воротам перевала и заняли там сравнительно спокойную, как им казалось, оборону за огромными валунами и разбросанными всюду камнями. Но в это время старшина Мелкумов доложил лейтенанту Чумачек, что внизу, возле ледника, между скалами, лежат раненые бойцы и офицеры. Тотчас по приказу лейтенанта четверо бойцов — Мелкумов, Пронин, Калиашвили и Леонов — отправились к тому месту и спасли, вынеся с поля боя, трех раненых офицеров и восемь солдат. Среди этих спасенных, в частности, были начальник особого отдела полка капитан Саркисян и офицер штаба, начальник связи полка лейтенант Зимин…

Особенно донимал на перевале второй не менее жестокий враг — голод и холод. Бойцы и командиры не ели уже несколько суток. Все знали, что стоит спуститься немного ниже, к лесу, и там спасение: можно развести небольшой костерок, согреться, да и покушать, раздобыть что-нибудь, но никто не покинул своего поста. Каждый, не колеблясь, предпочел в те дни и часы смерть бегству в лес или в плен.

Где-то в первых числах сентября немцы снова перешли в решительную атаку. Бой продолжался до вечера, фашисты снова были отброшены, но, когда стемнело, выяснилось, что редко у кого осталось один-два патрона, у большинства же не было ни одного. Если бы немцы атаковали еще раз, ничего другого не оставалось делать, как встречать их в рукопашную, а это, в том ослабленном состоянии, в каком находились тогда бойцы, означало бы, что многие попадут в плен или погибнут бессмысленно. Может быть, отчасти поэтому ночью командование отвело остатки подразделений к опушке леса. К счастью, уже ранним утром подошло долгожданное подкрепление 810-му полку. Эти свежие силы сразу же вступили в бой и заняли прочную оборону, а ослабевших, обмороженных и обессиленных бойцов отправили на отдых.

С этого времени положение на Марухе улучшилось. Регулярно стали поступать продовольствие и теплые вещи, а также боеприпасы и вооружение. Теперь уже не немцы, а наши бойцы почувствовали себя хозяевами положения. Они навязывали фашистам свою волю, заставили их сначала перейти к обороне, а потом и отступать…

Очень тепло вспоминают друзья-однополчане местных жителей сванов, которые были не только отличными проводниками у наших разведчиков, в транспортных ротах и других местах, но и как могли помогали бойцам продовольствием, не жалея для них ничего. В конце декабря, когда наши части уже отходили с перевала вниз, к Сухуми, Мелкумов, Леонов, Калиашвили и Пронин побывали в гостях у своих друзей — сванов в селении Чхалта. Сваны встретили их, как братьев, со всеми почестями, какие приняты у горцев…

Когда на перевалах шли так называемые «бои местного значения», наши воины также повседневно проявляли настоящий героизм. Ходили в разведки. В одной из них погиб Петя-москвич. Его ранил немецкий снайпер. Петя сорвался со скалы и разбился. Похоронили его на перевале. Там же погиб и Коля-аджарец, житель какого-то селения, расположенного прямо у турецкой границы. Он отстреливался от наседавших гитлеровцев, пока были патроны, а потом бросился в пропасть и на лету подорвал себя последней гранатой.

В ночь под новый, 1943, год немцы, как уже вспоминали многие участники боев, открыли по нашим позициям массированный огонь и, расстреляв боезапас, начали свой «драп-марш» с отрогов Кавказа…

«…Наша дивизия после боев на Марухском перевале, — пишет Александр Николаевич Пронин, — воевала на Кубани и Украине, в Молдавии, Румынии и Болгарии. Помню, что командир полка Титов часто доверял нам, маруханцам, ответственные операции. Например, утром 28 февраля 1943 года, когда полк наш перешел в наступление и занял хутор Труженик, немцы бросили все свои силы и к вечеру отбили этот хутор. На поле боя осталось много раненых бойцов и командиров 810-го и 808-го полков. Фашисты все время простреливали нейтральную полосу, не давая поднять головы. Командир полка вызвал к себе старшину Мелкумова и сказал ему: — Видел, сколько наших товарищей осталось там лежать? — Видел, — сказал Мелкумов. — Понимаешь, для чего я тебя позвал? — Понимаю, товарищ командир полка. На Марухе мы и не из такого положения вытаскивали раненых, а уж тут как-нибудь. — Ну, добро, старшина. Бери своих ребят и начинай, не дожидаясь темноты, а то многие помрут от ран…».

В группу Мелкумова вошли Леонов, Калиашвили, Пронин, Библиков и Лебедев. В течение остатка дня и всей ночи они вытащили с нейтральной полосы 340 бойцов и офицеров. Среди последних был и лейтенант Чумачек, раненный в грудь и в руку…

Демобилизовался Александр Николаевич в 1947 году и с тех пор работал на разных должностях у себя на Херсонщине и на целинных землях Казахстана, пока в 1961 году его не избрали председателем райпотребсоюза. Там он трудится и теперь. Он депутат городского и районного Советов депутатов трудящихся и член пленума парткома производственного управления. Заочно заканчивает Высшую партийную школу при ЦК КПСС. А Леонов Александр Степанович после демобилизации пришел на работу в Голопристанское отделение Госбанка и до сих пор служит там инкассатором.

* * *

И, наконец, мы получили письмо еще от двух защитников Марухи, Ивана Рогачева и Филиппа Мереженко. Это письмо пришло из города Вознесенска, что в Николаевской области. Оба автора его служили в дни защиты перевалов в составе 808-го полка и также сообщили нам много интересных подробностей о боях на леднике.

Когда мы разговаривали в Ставрополе с бывшим командиром взвода разведки этого полка Абдул-Керимом Шуаевым, он упоминал, в частности, о лейтенанте Ципляеве, который умер от ран уже перед самым приходом помощи. Но никаких других подробностей об этом лейтенанте нам известно не было. И вот Филипп Мереженко сообщает, что знает некоторые детали из личной биографии погибшего лейтенанта. Ему было тогда лет 20, и он только что окончил военное училище. Его отец, генерал-майор, хотел взять сына к себе в дивизию, в качестве личного адъютанта, но молодой лейтенант обиделся и сказал, что училище заканчивал не для того, чтобы возле отца находиться. Он потребовал отправить его на фронт и таким образом попал на Марухский перевал. Здесь его быстро полюбили бойцы и командиры за общительный и веселый характер и за старание, с каким выполнял свои обязанности ПНШ-1. Он участвовал с автоматом и гранатами во всех контратаках, какие предпринимали наши бойцы, пока не был тяжело ранен. Но и тогда он продолжал стрелять, отбивая фашистов Он умер, как рассказывал Шуаев, после тяжелого ранения в грудь, той ночью, после которой, наконец, пришло подкрепление…

Лейтенант Рогачев и Мереженко еще долго воевали. Несколько дней спустя после гибели штаба полка и лейтенанта Ципляева, прибыл на перевал Рогачев на должность помощника начальника штаба по тылу, а также и новый начальник штаба капитан Досаев, новый ПНШ-1 старший лейтенант Вершинин и с ними человек тридцать красноармейцев. На второй день по прибытии они отправились на передний край, куда можно было добраться только с помощью канатов и специальных стальных кошек. Насколько нелегок был этот путь, можно судить по тому, что расстояние от штаба полка до батальона, два с половиной километра, они прошли за 15 часов: с семи утра до десяти вечера.

Когда начальник штаба, Рогачев и бойцы добрались до расположения батальона Рухадзе, его 8-я рота уже вела ночной бой за скалу «Паук», которой фашистам удалось временно овладеть. Досаев имел личное приказание майора Телия, командира полка, до рассвета восстановить положение.

Хорошо помнит Рогачев, как он получил приказание Досаева зайти с третьим взводом роты на правый фланг немцев и атаковать их с северо-западных склонов скалы «Паук». Сам Досаев отправился с первым взводом, чтобы атаковать гитлеровцев с юго-восточных склонов. Второму взводу была поставлена задача наступать с фронта.

В три часа утра 15 сентября вся рота по сигналу Досаева пошла в атаку. Бой закончился через сорок минут, причем наши потеряли 10 боевых товарищей, в том числе командира второго взвода, фамилию которого Рогачев вспомнить не может, а фашистскими трупами были усеяны склоны далеко вокруг, да к тому же еще и пленные были взяты. После этой операции Досаев и Рогачев побывали в батальоне у Рухадзе и потом вернулись на КП полка, где и доложили Телия об успешном выполнении задания.

«…С егерями из дивизии «Эдельвейс» мы встретились еще раз далеко от Кавказских гор, — пишет Иван Рогачев, офицер запаса. — Это случилось на реке Южный Буг, севернее Николаева, в марте 1944 года. В большой группе пленных, взятых здесь нашим, 808-м полком, оказалось семь человек и этих любимцев фюрера. Жалкий был у них вид. Даже смешно немного стало: неужели это те самые вояки, что с таким победоносным видом рыскали по хребтам Кавказа, по ледовым его перевалам?..».

Сейчас оба однополчанина — и Филипп Мереженко и Иван Рогачев живут и трудятся в родном городе Вознесенске. Они также присоединяются к мнению, что Марухская эпопея должна стать известной людям и что со временем отыщутся новые люди, участники боев, которые дополнят бессмертную картину новыми, живыми штрихами, рассказами о героизме бойцов, чьи имена пока еще остаются в тайне. Мы, со своей стороны, хотим, чтобы и Филипп Мереженко, и Иван Рогачев, и их товарищи-херсонцы, и все остальные участники битвы на Марухе, где бы они ни жили сейчас, и родственники тех, кто погибли там, были уверены, что так и будет. Ведь еще пойдет большая экспедиция туда, в горы, на ледники, чтобы разыскать и бойцов, до сих пор лежащих в ледниках, и их документы, которые прольют много света на события тех лет. Причем пойдут теперь в горы и многие участники боев, в частности, бывший командир 810-го полка, гвардии полковник в отставке Владимир Александрович Смирнов и многие его боевые соратники. К ним присоединится молодежь, комсомольцы Грузии и Северного Кавказа, тех областей и районов, на чьей территории шли эти бои. И мир, безусловно, услышит много замечательного о подвигах бойцов ледяной крепости.