ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ. НА ПАРТИЗАНСКИХ ТРОПАХ.

В одном из рассказов мы уже упоминали о том, что еще до подхода регулярных частей Советской Армии в Аксаутской и Марухской долинах и на хребтах, к ним прилегающих, можно было встретить летучие отряды, не дававшие покоя немецким войскам, рвавшимся во что бы ни стало занять перевалы до наступления холодов и уж, во всяком случае, до того, как придут туда регулярные советские части.

Эти отряды были партизанскими. Созданные по инициативе Ставропольского краевого комитета партии, под общим руководством бывшего секретаря краевого комитета Михаила Андреевича Суслова, они навязывали фашистам жестокие бои в лесистых ущельях, порою погибали, но и сами уничтожали врага, а главное — задерживали его продвижение.

Нас очень интересовало то обстоятельство, что многие бойцы и офицеры подразделений, оборонявших перевалы, в той или иной форме довольно часто вспоминали о партизанах, с которыми им приходилось встречаться, а порой и взаимодействовать. Но воспоминания эти были случайными, и понятно почему. Ведь партизаны действовали в тылу врага, они особо хранили тайну как своего расположения, так и своих имен. А если у человека нет имени, трудно что-либо припомнить и о нем самом. Тем более, если прошло столько лет.

Но вот и в разговоре с Владимиром Александровичем Смирновым, в Москве, вновь мелькнуло это слово — партизаны. Мы постарались расспросить о них подробнее, но собеседник наш тоже не смог вспомнить что-нибудь значительнее эпизода, когда он послал в разведку боем усиленную роту автоматчиков. Эта рота, по словам Владимира Александровича, прошла через седловину Марухского перевала, спустилась на ледник и углубилась в долину реки Маруха, вплоть до лесной ее части. Через несколько дней рота вернулась а вместе с бойцами пришли несколько человек партизан, которых, по их просьбе, Смирнов отправил в Сухуми. Точного количества партизан он теперь не помнит, как и не знает того, что с ними случилось потом. По условиям конспирации, они даже ему не сказали, зачем идут через перевал и к кому.

В книге В. Л. Абрамова «На ратных дорогах», в той ее части, что повествует о периоде битвы за перевалы, находим строки, которые содержат уже несколько фамилий.

«…Партизан, ночевавших на перевале, — пишет Абрамов, — мы нашли возле штаба полка. В их отряде, кроме секретаря обкома, были директор рудника по добыче редких металлов Панаев, главный инженер рудника Дроздов. Я расспросил партизан о пути в сторону Клухора[3], поинтересовался, нет ли вблизи продовольствия. Лайпанов и Панаев подвели меня к северному спуску. — Дорога трудная. Придется пересечь несколько подъемов. А немцы уже на подходе. По-моему, незаметно в Клухор могут просочиться только одиночки. А вот там, — Панаев показал рукой направление, — километрах в двенадцати отсюда, наш рудник. На складах много муки и других продуктов. Пошлите туда людей, я напишу записку кладовщику. И снова я с горечью подумал о допущенных нами ошибках. Заняли перевал, а разведать окрестности в радиусе, скажем, 15—20 километров не додумались. Только когда уже из боевого охранения прибежал посыльный и сообщил о приближении двух колонн противника, мы совершенно случайно обнаружили вблизи перевала большое стадо овец. Овцы могут попасть в руки врага. Хорошо бы успеть пригнать их. Лайпанов того же мнения. Майор Телия снарядил команду, и через два часа у нас было триста овец. Сто семьдесят пять из них мы передали 810-му полку. Телия оставил для своей части сто, двадцать выделили минометному дивизиону, а остальные пять достались штабу. 810-й полк начал готовить на дорогу жареную баранину, а штаб занялся разработкой плана обхода Клухорского перевала. Решили создать два отряда. Первый — под командованием майора Смирнова, а второй — во главе с заместителем командира полка майором Кириленко. Отряду Смирнова предстояло двигаться по северным скатам Главного хребта, охватить Клухор с севера и во взаимодействии с 394-й дивизией уничтожить противника на перевале. Отряду Кириленко ставилась задача прикрывать Смирнова от атак немцев слева и затем совместно с ним ударить на Клухор. Одна рота — резерв полка — должна была следовать сзади, чтобы не дать противнику атаковать отряды с тыла. Проводниками пошли Лайпанов и Панаев. Когда выступали в путь, Лайпанов подвел своего коня. — Дарю тебе, товарищ Абрамов. Настоящий кабардинец. Кончится война, приезжай в Теберду. Дашь телеграмму, встречу на границе. Отряды вытянулись длинными лентами и ушли вправо по хребту, чтобы спуститься подальше от немцев. Хвост их скрылся за возвышенностью, а мы с комиссаром все стояли, смотрели в ту сторону и прислушивались…».

Стало ясно, что искать бывших партизан надо на месте, в Карачаево-Черкесии. Мы знали, что Виктор Иванович Панаев погиб именно в те дни, в конце августа 1942 года. Хорошо было бы восстановить картину этих дней, узнать и рассказать людям о гибели Панаева, да и не только его…

Вскоре нам рассказали, что в Карачаевске директором кинотеатра работает Харун Глоов, бывший проводник 810-го стрелкового полка. Именно ему и его товарищам было поручено провести подразделения полка к выходам на Клухорский перевал. И вот мы беседуем с этим пожилым, но все еще подвижным человеком…

— В конце июля сорок второго года, — рассказывает Глоов, — меня вызвали в обком партии и сказали, что в области формируется партизанский отряд «Мститель», и задали всего один вопрос: «Что вы об этом думаете?».

Что я мог думать, когда опасность грозила не только мне, но и всему моему краю, — с друзьями и родными, со всей землей нашей? Немцы, как сообщило Совинформбюро, уже заняли Ростов и приближались к нам. 2 августа мы выступили в горы. Нам было известно решение Ставропольского крайкома партии — не пускать немцев к перевалам!

В первую очередь — нам было ясно — следовало закрыть подходы к Теберде и Домбаю. В районе Теберды, у реки Гоначхир, мы встретились с отступавшим через перевал кавалерийским полком. У них было много раненых, и командование попросило нас прикрыть, насколько возможно, их отход.

В нашем отряде числилось более ста бойцов. Вооружены мы были вообще плоховато, но ручные пулеметы в умелых руках — хорошее оружие, и врага мы встретили как полагается. Особенно отличились в первом бою пулеметчик Тарасенко и его второй номер, совсем еще парнишка в те дни, Генка Томилов. Моложе его в отряде не было никого. Может, поэтому так пристало к нему кем-то данное прозвище: Малой. С таким прозвищем он и проходил все партизанские дни.

Потом мы отходили к Марухскому перевалу. И хотя многие из нас знали горы и ущелья не хуже, чем родной дом, идти было тяжело — следом шли гитлеровцы, и мы понимали, что не должны позволить им прийти к перевалу слишком быстро. Поэтому и решили дать новый бой.

Трудно теперь, через двадцать лет, вспомнить точные числа, но, кажется, 30 августа, утром, этот бой начался. Немцы открыли огонь снизу, от рудника. Шквальный свинцовый ливень прижимал нас к земле, заставлял укрываться за камнями, но и мы наносили врагу ущерб, а главное, задерживали его. Велика была наша радость от сознания выполненного долга, когда, выйдя на перевал, мы встретили там роту автоматчиков регулярных наших войск, успевших прийти сюда из Сухуми. Помню, как какой-то сержант сказал мне, что это курсанты военной школы. Автоматчики сразу же вступили в бой и, умело ведя его, значительно потеснили немцев назад.

31 августа мы поднялись вверх по перевалу и провели там открытое партийное собрание, на котором старший политрук, фамилии которого, к сожалению, сейчас вспомнить не могу, призывал нас остаться на перевале в качестве проводников.

На другое утро тот же старший политрук собрал оставшихся добровольцев и поставил перед нами первую боевую задачу. С первым батальоном полка, отправлявшегося на Клухорский перевал, должна была идти группа Виктора Панаева, со вторым двинулись Петр Доценко, Хамид Лайпанов, Магомет Чагаров, мой младший брат Сеид и я.

Пока пересекали ледник, вели оживленную перестрелку с немцами, а потом, когда вышли к позиции, расположенной ниже Кара-Кая, заняли там оборону. Ниже нас находились позиции первого батальона, а еще впереди них, в средней части ледника, вела бои военная школа.

Немцы все время получали подкрепления и числа третьего сентября сами начали наступление. Курсанты военной школы были выбиты со своих позиций и отошли в расположение первого батальона. Стрелки этого батальона держали оборону стойко и все атаки немцев отбили. Всюду среди камней валялись трупы врагов.

Но гитлеровцы все же окружили нас. Связь со штабом дивизии, который находился за перевалом, прервалась, и мы вынуждены были много дней вести тяжелые бои с противником в несколько раз сильнее нас. Положение наше было нелегким, и вот в один из таких дней командир полка майор Смирнов спросил меня, зная, что я проводник:

— Как, по вашему мнению, кого можно послать в штаб дивизии с донесением?

Я понимал, что путь к штабу будет сложным: перевал занят немцами, следовательно, идти придется, скорее всего, в обход горы Кара-Кая, по стенам, почти отвесным. Поэтому я сказал майору, что лучше всего послать молодых ребят и порекомендовал Гену Томилова и своего брата Сеида. Вскоре им был вручен пакет, мы попрощались, и они пошли, как я и предполагал, в обход Кара-Кая…

А потом к перевалу подошли другие части нашей дивизии и открыли сильный огонь по немецким позициям на средней части Марухского ледника. Гитлеровцы оставили эти позиции…

Харун Глоов много еще рассказывал о воистину героических действиях наших подразделений на леднике. Но нас, в данном случае, особо интересовал вопрос о встрече роты автоматчиков в глубине Марухского ущелья с партизанами.

— Нет, — сказал Глоов, — об этом я ничего не слышал.

— Тогда, может, вы расскажете подробности гибели Виктора Панаева?

— Я могу, но лучше, если вы обратитесь к Геннадию Томилову. Он как раз был в том бою, и Панаев погиб на его глазах…

Так мы встретились и с бывшим членом партизанского отряда «Мститель», тогдашним Геной Томиловым, по прозвищу Малой.

Он сидел, вспоминая картины далеких дней, как шли по ущельям, знакомым с детских лет, и как сияло над ними то же самое небо, синее, с ослепительно белыми облачками, неподвижно висящими над узкой дорогой. Но не было уже ни в небе, ни здесь, на каменистой земле, того покоя и счастья, что было еще вчера. Он, вчерашний мальчик, сегодня шел вместе со взрослыми мужчинами, неся не школьный портфель, а пулеметные диски.

Вспоминает Томилов и отход к Марухскому перевалу, и партийное собрание, на котором старший политрук, позже погибший от пули фашистского снайпера, ставил перед ними, проводниками-добровольцами, первую боевую задачу.

12 человек партизан вызвались вести отряды регулярных частей, и среди этих двенадцати были кроме Харуна и Сеида Глоовых да самого Томилова еще и лейтенант милиции Аркадий Дятлов, известный уже нам Виктор Панаев, медсестра эвакуированного из Крыма санатория эстонка Эльза Андрусова, Магомет Чагаров, Ольга Короткевич, Петр и Валентина Доценко, политрук отряда Хамид Лайпанов и другие. Томилов попал в группу Виктора Панаева, когда их разделили между стрелковыми батальонами. С этой группой шел батальон под командованием майора, заместителя командира полка[4]. Тут же был и старший политрук, проводивший партийное собрание. Маршрут батальона лежал через Марухский ледник на хребет Красный, или, как теперь справедливо его называют, Оборонный, к расположенному тогда в Аксаутской долине высокогорному руднику. Проводники двигались впереди батальона.

Когда группа вступила на ледник, немцы открыли сильный пулеметный огонь с левого фланга. Двигались перебежками. Мешали глубокие и частые трещины в леднике — приходилось делать обходы. И все же в результате перебежек проводники несколько оторвались от стрелков. Часам к десяти утра они вышли на Красный хребет.

Отсюда им хорошо было видно, как оба стрелковых батальона, ведя бой, проходили по леднику. Командир группы Виктор Панаев осмотрел в бинокль находившийся поблизости рудник и, заметив там людей, решил, что это рабочие рудника. Приказав группе оставаться на месте, чтобы дождаться стрелков, Панаев с Геной Томиловым спустились вниз. Вскоре они убедились в том, что совершили страшную ошибку, приняв гитлеровцев за рабочих рудника. В заблуждение ввела их одежда эдельвейсовцев: они были в сиреневых фуфайках с засученными рукавами, в серых альпийских брюках, горных ботинках, с непокрытыми головами. Панаев и Томилов поняли ошибку, когда увидели фашистов в полной форме и с оружием в руках, лежавших метрах в пятнадцати от того места, где они остановились для наблюдения. Хорошо, что кругом были набросаны большие камни. Они служили хорошим естественным укрытием! Но когда партизаны попытались выглянуть оттуда, раздалась резкая и гулкая в ущельной тишине автоматная очередь. Осколки камней ударили Томилову в лицо и сильно его поранили.

— Когда я вытер кровь и глянул на своего командира, — рассказывает Томилов, — у меня замерло сердце: лобная кость слева была у него снесена, и я увидел, как пульсирует мозг. Немцы, конечно, догадались, что мы партизаны. Решив, что мы убиты или, по крайней мере, тяжело ранены, они почти в открытую бросились к нам. Тогда я открыл огонь…

В бою на реке Гоначхир, точнее, уже после него, в качестве трофея Геннадию достался немецкий карабин. Благодаря своему мальчишескому возрасту — ему тогда было около семнадцати лет — он интересовался трассирующими и разрывными пулями. И сейчас у него было их две полных пулеметных ленты. Трех или четырех немцев он сбил этими пулями, когда те бежали к их с Панаевым убежищу. Одного подстрелил, когда они удирали обратно. В это время Панаев вскочил и, не пробежав десяти шагов, упал, — немцы снова открыли огонь из автоматов. Но когда Томилов подобрался к нему, он все еще был жив, вдруг поднялся, сел, сбросил с плеч рюкзак и начал растирать себе правый висок. Растирал и, тихо раскачиваясь, стонал. Прежде чем Томилов успел что-либо сообразить, он вынул из кармана пистолет и, приложив к виску, выстрелил. И лишь когда упал рядом, обмякший и безмолвный, Гена вспомнил, что еще в Микоян-Шахаре (ныне Карачаевск), перед выходом в горы, мужчины-партизаны договорились между собой стреляться, если кто будет тяжело ранен, чтобы не быть обузой для товарищей. Виктор Панаев так и поступил, но немного позже старший политрук собрал всех партизан и строго отчитал их за такой нелепый и жестокий уговор…

Почему-то немцы больше не пытались наступать и отошли. Томилов, забрав у Панаева документы и оружие, вернулся к товарищам.

Понимая, что теперь, по существу, на них лежит ответственность за два батальона Советской Армии, что идут следом и могут неожиданно нарваться на немцев, проводники, посоветовавшись, решили остаться на рубеже и принять бой, если придется, а Дятлова послали к войскам с предупреждением. Аркадий Дятлов быстро побежал на хребет, но немцы увидели его и тяжело ранили. Аркадий упал и стал звать на помощь. К нему бросилась Валя Доценко, но немцы ранили и ее. Тогда к раненым отправилась Ольга Короткевич. Ей удалось перевязать их, а потом сообщить командиру передового батальона о немцах.

Фашисты пытались продвинуться вперед, но действовали не очень активно. Их сдерживали Томилов и Эльза Андрусова, занявшие выгодную позицию. Не будучи уверенным в том, что Короткевич удалось предупредить батальоны, Томилов послал Эльзу продублировать донесение и остался один. Патронов у него было много, и он надеялся продержаться до темноты, которая в горах наступает очень быстро. Так оно и вышло. Едва начало темнеть, немцы собрали своих раненых и отправились вниз, к руднику. В это время подошли бойцы батальона и начали оборудовать огневые позиции, предназначенные для пулеметчиков и минометчиков.

С утра следующего дня немцы снова пошли в атаку и были, разумеется, глубоко разочарованы тем, что оставили занятие рубежа до утра: теперь их встретил шквальный огонь подошедших подразделений 810-го полка и партизан. Все атаки немцев были отбиты с большими для них потерями. На другой день гитлеровцы, получив, очевидно, приказ занять рубеж во что бы то ни стало, буквально осатанели. Их атаки следовали одна за другой. Склоны горы были сплошь завалены трупами в сиреневых фуфайках, но немцы все лезли и лезли вперед, пока не поняли, что ударом в лоб советских бойцов не взять. Тогда они изменили тактику и на третий день окружили батальон. Гитлеровские стрелки стали взбираться на высоты и вести огонь оттуда. Так продолжалось около шести суток.

Дни стояли теплые, но по ночам довольно ощутимый морозец крепко сковывал легкие лужицы на ближнем льду и прохватывал бойцов, что называется, до костей. Их шинели примерзали к камням. Топлива не было. Чтобы согреться, жгли, когда было возможно, тол, шинели и обувь погибших товарищей.

В первые дни боев был захвачен в плен немец, который рассказал, что их дивизия «Эдельвейс» переброшена сюда недавно на самолетах из Италии и имеет задание взять перевалы и открыть немецким войскам дорогу в Закавказье…

— Нам очень помог удачный выбор местности для обороны, — говорит Геннадий Алексеевич Томилов. — Наши позиции господствовали над перевалом. Немцы по нему пройти не могли, а если пытались, мы их уничтожали. Тогда они пошли на хитрость. Однажды их снайперы и пулеметчики под покровом ночи заняли позиции на флангах наших стрелковых ячеек и пулеметных точек. Оттуда открывали огонь и выбивали бойцов. Но это им удалось только однажды. На следующий день наш командир отобрал несколько лучших стрелков-снайперов и куда-то их отправил, а всем остальным приказал тщательно маскироваться. Утром, когда немцы начали стрелять из своих засад, всех их расстреляли наши снайперы. Это было для эдельвейсовцев еще одним хорошим уроком…

В окружении батальон находился, как уже было сказано, около шести суток. К этому времени сильно сократились пайки, но настроение было по-настоящему боевым. В ритм армейской жизни втянулись и партизаны. Стали следить за своей одеждой, регулярно чистить оружие, научились четко рапортовать офицерам и сержантам.

До конца второй неделя немцы так и не рискнули на новый штурм. Томилов уже думал, что перестрелка и охота за немцами будет длиться неизвестно сколько, но 19 или 20 сентября его вызвали к майору, командовавшему батальоном. Он вручил ему пакет и сказал:

— Доставишь его в штаб за перевалом. Пойдешь вместе с Глоовым Сеидом. Если потеряешь пакет, доложишь на словах, что ведем бои и от перевала отрезаны. Кончаются боеприпасы. Продуктов и медикаментов нет. Много раненых. И что я прошу указаний. Повтори.

Томилов повторил.

— Вопросы есть? — спросил майор.

— Нет, — сказал Томилов, хотя ему очень хотелось спросить, почему майор, посылая двух проводников с таким невеселым докладом, вдруг улыбнулся. Понял он это позже, когда узнал, что батальон уже выполнил задачу, продержавшись перед немцами даже большее время, чем то, что от него требовалось. Это была улыбка человека, честно выполнившего свой долг, хотя и понимавшего, что ждет его впереди, если не подоспеет помощь, за которой он и посылал сейчас двух молоденьких, почти мальчишек, проводников…

— Я вырос в Карачаево-Черкесии, — волнуясь говорит Томилов, — горы полюбил и сейчас их люблю. Но, если бы не Сеид, я бы донесение не доставил…

Их путь лежал через Кара-Кая — Черную гору. Они шли — Сеид впереди, Геннадий за ним — по вечному снегу, который альпинисты называют фирновым. Сеид отлично знал горы. Он был старше и умело выбирал путь. А дороги или тропинки не было. Вдоль скалы, над бездонной пропастью, лепился карниз сантиметров в тридцать шириной.

— Пройти можно только здесь, — сказал Сеид и, прижавшись спиной к черной скале, приставляя ногу к ноге, пошел. То же самое стал делать и Геннадий. Он шел и все время слышал спокойный голос Сеида:

— Вниз не смотри. Прижимайся к скале.

Геннадий старался не смотреть вниз. Но один раз все-таки глянул. Под ногами была бездна. У него перехватило дыхание и на мгновение, на очень жуткое мгновение, в голове будто что-то сдвинулось и начало медленно кружиться. Тут он снова услышал голос Сеида и, кажется, почувствовал его дыхание. И мгновение, чуть не стоившее ему жизни, прошло, кончилось. Так шли они очень долго.

— Стой! — вдруг сказал Сеид. — Дальше надо прыгать метра два. Пропасть. Я прыгну, ты за мной.

Сеид прыгнул. Гена увидел, как он повис на руках, а потом, медленно подтягиваясь, взобрался на скалу.

— Прыгай, — услышал он требовательный голос Сеида. — И не бойся. Я тебя поймаю.

Прыгать было страшно. Геннадий собрал все силы, хотел уже прыгнуть, но тут засвистели пули. Это били наши пулеметчики, решившие, что немцы обходят их с южной стороны Карая-Кая.

— Прыгай! — снова диким полосой вскричал Сеид, и Геннадий рванулся вперед, но не долетел до скалы и сорвался бы в пропасть, если б Сеид не ухватил его буквально на лету и не вытащил на влажный и холодный камень.

Вскоре они передавали пакет в штабе дивизии. Им задали еще несколько вопросов, касающихся положения дел на леднике, и поблагодарили…

— Что было дальше там, на перевале, я не знаю, — рассказывает Томилов. — Знаю только, что связь с нашими товарищами по батальону была восстановлена. Получив новый приказ, они прорвали окружение, вышли на перевал и вынесли туда оружие и раненых…

После беседы с Томиловым стала проясняться картина взаимодействия партизанских отрядов Ставрополья с регулярными частями Советской Армии в районе перевалов. Но и Томилов не смог ничего сказать о той роте автоматчиков, что шла с разведкой по Марухскому ущелью и с которой группа партизан вышла на перевал и отправилась по какому-то заданию дальше, на Сухуми. Кто они? С каким заданием шли и куда?

Томилов сказал только, что можно еще побеседовать с Валентиной Ивановной Доценко, живущей ныне в селении Учкекен, Малокарачаевского района, и с бывшим пулеметчиком отряда «Мститель» М. Тарасенко.

— Возможно, они что-либо помнят или знают теперь, — сказал он.

* * *

Нет, Валентина Ивановна тоже ничего об этом не знала. Она только припомнила интересные и важные детали из тех событий, о которых рассказывали нам и Глоов, и Томилов. Так, например, она вспомнила, что фамилия старшего политрука, проводившего партийное собрание в отряде партизан, была Дацевич и что командование группой после гибели Панаева принял Аркадий Дятлов. Вечером 28 августа Владимир Жаров, член этой группы, предложил товарищам переменить занятую ими позицию на более удобную, где можно было бы не только прятать головы за маленькими камнями, но и создать настоящие боевые ячейки, из которых удобно и сравнительно безопасно вести огонь по противнику.

Командира партизанского взвода старшего лейтенанта Владимира Жарова хорошо знали все партизаны. До ухода в партизаны он работал в органах НКГБ города Микоян-Шахар. Молодой, красивый, с вьющимися черными волосами, он всегда был на виду. Партизаны в своих воспоминаниях рассказывают, что однажды на леднике, поскользнувшись, он угодил в глубокую ледяную трещину. И когда с большим трудом один партизан и пятеро солдат вытащили его, то были страшно поражены: волосы у Владимира Жарова были совершенно седыми…

Выше расположения группы был Малый ледник, туда и направился Жаров на разведку. Обратно он уже не вернулся. Товарищи искали его весь вечер и ночь, но не нашли. Вероятнее всего, он вторично провалился в одну из многочисленных трещин на леднике, возможно, еще звал на помощь некоторое время, но, не получив ее, погиб.

Поздно вечером того же дня был тяжело ранен Дятлов, а потом и Доценко, как правильно вспоминает Геннадий Алексеевич Томилов.

Короткевич сделала им перевязки, а ночью их отправили к леднику. Томилов и Андрусова несли Дятлова на руках, и так как он был человеком плотного сложения, то в одном месте не смогли спустить его с четырехметровой высоты. Они опустили его на землю и обложили камнями на случай, если бы немцы проходили мимо. Потом вернулись и в темноте нашли тело Панаева. Его тоже перенесли на возвышение и там похоронили, обложив камнями, потому что могилу копать было нечем, да и негде: вокруг был только камень.

Утром 29 августа подошли бойцы батальона и двое понесли Дятлова дальше. В группе, шедшей на выручку, был и лейтенант, по фамилии Ротт. При переходе через ледник его тяжело ранило в живот. Уже на вершине перевала, куда лейтенанта вынесли бойцы, он скончался. Через некоторое время там же умер и Аркадий Дятлов…

Воспоминания растревожили Валентину Ивановну, она загрустила, умолкла, сказала, что многое позабылось. Ей хотелось знать теперь, кто из товарищей остался жив и что с ними сейчас.

Сама она получила тяжелое ранение там, в горах, и попала в 74-й медсанбат в городе Сухуми, а оттуда в Тбилисский госпиталь. После выздоровления партизанка была отозвана телеграммой Михаила Андреевича Суслова в город Кизляр, где находился штаб партизанского движения, и в конце декабря 1942 года, после освобождения Кисловодска, направлена туда с группой трудящихся на восстановление города-курорта. С той поры она трудится то на комсомольской, то на партийной работе в Кисловодске, а сейчас вот — в Учкекене, в аппарате парткома Малокарачаевского сельского района.

* * *

Вскоре мы получили письмо из Москвы, от нашего земляка Хамида Оразовича Лайпанова — того самого, о каком вспоминал в своих военных мемуарах В. Л. Абрамов. Только фамилию его Абрамов немного перепутал: писал Лейпанов, вместо Лайпанов.

«…Я хорошо помню, — пишет Хамид Оразович, бывший секретарь обкома партии и комиссар партизанского отряда, ныне кандидат исторических наук, научный работник одного из московских вузов, — славные дела воинов 46-й армии и партизан из отряда «Мститель». Мне и сейчас живо представляется картина боев против фашистской дивизии «Эдельвейс» и итальянской дивизии «Белая лилия». Война, сражение, — пишет далее Хамид Оразович, — хорошо раскрывают душу человека. В те тяжелые часы боев, какие выпали на долю защитников Марухи, когда осколки льда и камня дождем сыпались на головы и в лица бойцов, ни у кого не было замечено даже элементов трусости. Магомет Чагаров еще и дурачил немцев: он клал шляпу (у всех партизан были туристские пехотные шляпы) на лед, и немцы концентрировали весь свой огонь на нее, а партизаны смеялись, лежа в укрытиях, и высматривали, где располагаются наиболее замаскированные огневые точки противника. …Самыми тяжелыми для нас днями было 1 и 2 сентября. И не потому, что стало холодно и голодно. Высокие точки хребта находились у немцев, и нам приходилось продвигаться вперед только ползком. И трудно пришлось бы всем нам, если бы не мужество и находчивость командиров Смирнова, Васильева и Рухадзе. Они сумели поддержать дух советских воинов и развить наступление. Даже тяжелораненые старались остаться в строю. …У фашистов планы были большие. Об этом, в частности, рассказал один пленный немец майору Смирнову: «Мы Баку, Тбилиси взял, и война нихт. В Азии много юда и коммунист, там газ война…». Как видите, фашисты планировали, захватив Кавказ, начать широкую газовую войну в Средней Азии…».

Вот о чем написал нам Лайпанов, и снова мы остановились перед неизвестностью. Осталось побеседовать с бывшим пулеметчиком Тарасенко. Если и он ничего нам не подскажет о таинственной группе партизан, разыскиваемой нами, тогда, видимо, временно придется прекратить поиски.

* * *

Тарасенко — пенсионер, бывший работник органов НКХБ, живет в Черкесске, активно участвует в областной газете на общественных началах. Он рассказал нам, как по указанию краевого комитета партии создавались партизанские отряды на территории области и в самом городе Микоян-Шахаре.

Сам Тарасенко попросился пулеметчиком в отряд «Мститель». В начале августа, когда враг был еще далеко, зачисленные в отряд занимались боевой подготовкой, распределялись по взводам, учились проводить разведку, словом, готовились к серьезным боям.

Числа восьмого августа разведка сообщила, что в некоторых районах области появились немецкие самолеты, которые сбросили парашютистов. Советские части отступали с тяжелыми боями — одни в направлении Нальчика, другие сюда, к Теберде, чтобы потом пройти на Клухорский перевал. Партизаны все еще оставались в городе. К ним, несмотря на создавшуюся серьезную опасность, боец Хачиров доставил из аула Верхняя Мара табун лошадей. Теперь партизаны обрели подвижность и быстрее проводили подготовительные мероприятия.

А мероприятия сводились пока что в основном к тому, чтобы не оставить фашистам имущества и важных объектов. Команда взрывников под руководством Аркадия Дятлова минировала крутые и скалистые участки дороги. Группа Позднякова взрывала шахты и мосты.

В ночь на 9 августа отряд выступил в Тебердинское ущелье, предварительно послав разведку. Имея задание — во что бы то ни стало задержать немцев, отряд взорвал за собой сначала мост через реку Теберда-Дженгерик, а потом и Нижнетебердинский мост.

Впереди партизан колхозы Карачаево-Черкесии и Краснодарского края непрерывным потоком гнали к Клухорскому перевалу стада крупного рогатого скота, отары овец и табуны лошадей. Выбиваясь из сил, недосыпая ночей, советские люди стремились спасти колхозное добро.

Пулеметчик Тарасенко, а с ним еще два бойца — Тамашенко Федор и Василий, некоторое время оставались для прикрытия отхода отряда. Они залегли на высоком склоне левого берега Теберды и повернули пулемет в сторону, откуда ожидался противник. Вскоре оттуда показались люди. Но это, к счастью, был еще не враг, а выполнившая задание группа подрывников — Поздняков, Семыкин и Ломакин. Вместе с ними группа Тарасенко прибыла к озеру Кара-Кель, что в центре курорта Теберда.

Здесь, по улицам и во дворах, толпились люди, большинство которых эвакуированные из районов Крыма и Краснодарского края. Они уже знали, что фашисты, едва заняв ту или иную местность, начинали расстрелы мирных жителей, не щадя ни стариков, ни детей. И поэтому готовы были на любые трудности, лишь бы уйти в Закавказье. Они уходили большими и малыми группами, а партизаны оставались, чтобы потом прикрыть их от немцев.

Из санаториев и курортных учреждений в отряд целыми группами прибывали молодые и пожилые люди. Все они просили о зачислении в отряд. Петр Доценко, научный сотрудник Тебердинского заповедника, Ольга Короткевич, комсомольцы Харун и Сеид Глоовы, Смирнов и Геннадий Томилов уже несли патрульную службу. Гужевой транспорт отряда, нагруженный продуктами, отправлялся в горы Домбая. Вскоре поступил приказ о передислокации отряда. Его привез адъютант командира Али Байкулов.

В ночь на 14 августа, убедившись, что в Теберде никого уже не осталось из тех, кого они должны были прикрывать, партизаны отправились в путь. Природа будто и сама старалась содействовать этому движению в дремучих Тебердинских лесах: сквозь густую хвою на каменистую дорогу падали лучи лунного света, в горах стояла тишина, нарушаемая лишь привычным шумом реки, сквозь который тем не менее арьергард легко мог уловить шум приближающегося врага, так как копыта его собственных лошадей были обмотаны тряпьем и ступали неслышно.

Там, где Аманауз и Гоначхир сливаются, образуя вместе реку Теберду, есть довольно просторная долина и небольшое здание — перевальная база туристов. Вдоль долины, замыкая ее в полукольцо, высятся скальные утесы, поросшие хвойным лесом. По берегам рек и на полянах отступающие воинские подразделения оставили большое количество артиллерийских снарядов и цистерны с горючим, благодаря чему образовался довольно значительный склад боеприпасов и горючего. Здесь бойцы отряда получили обмундирование, боепитание и стали ожидать распоряжения о дальнейших действиях.

Уже днем на восток, по извилистой дороге ущелья Гоначхира, вверх, на Клухорский перевал, прошли около ста детей, воспитанников Евпаторийского детского дома, с медицинским персоналом и потрепанный в боях артиллерийский полк, который и попросил партизан задержать немцев, пока они не выведут на перевал всех раненых и детей.

Бойцы отряда все еще отдыхали среди сосен, готовя оружие, а в 12 часов пришел начальник штаба отряда Василий Митрофанович Токмаков (сейчас он работает в органах охраны общественного порядка в городе Невинномысске) и с ним комиссар Азизов Анатолий Харунович (до ухода в партизаны был секретарем Микоян-Шахарского горкома ВКП(б).

— Внимание! — крикнул Токмаков, и бойцы насторожились. — Разведка только что сообщила о немецких подразделениях, вышедших из Теберды в нашу сторону. Нам необходимо занять берег реки, подпустить фашистов как можно ближе и навязать им бой. Если мы задержим их до темноты, немцы ночью на перевал не пойдут, и дети с бойцами будут спасены…

— Задача перед нами очень трудная, товарищи бойцы, — сказал Азизов, — принять бой с кадровыми войсками противника. Но мы обязаны это сделать, понимаете сами.

Вскоре первый взвод залег вдоль берега Гоначхира, в густом кустарнике, второй — занял линию обороны чуть выше. Через некоторое время партизаны услышали частые выстрелы — это войсковая разведка боем столкнулась с немцами и выводила их прямо на расположение партизан.

Немцы продвигались вперед группами по 15—20 человек. Завязался бой, и вскоре врагу удалось смять наш правый фланг, находившийся на возвышенности. Там они установили пулеметы и стали поливать партизан непрерывным огнем. Вторая группа немцев попыталась обойти и левый фланг, но партизаны отчаянным усилием сбросили их к реке и в то же время взорвали Гоначхирский мост. На некоторое время наступило затишье, после которого немцы открыли минометный огонь. Одна мина попала в здание туристской базы, сухая крыша загорелась. То и дело в камнях рикошетили пули вражеских снайперов. Вот неосторожно приподнялся Симиненко и тотчас упал: пуля сразила его насмерть. Погибли также Сухоребров и Попов. Раненых, среди которых был и Семыкин, увели с поля боя.

Немцы несли потери, но и партизанские ряды редели. Снова умолкли автоматы и пулеметы, наступило затишье.

— Может, они отказались от боя? — спросил Тарасенко у Томилова.

— Навряд, — нехотя протянул Геннадий.

Но тут опять полетели мины, и одна угодила прямо в цистерну с горючим. Та взорвалась, пламя далеко разлетелось вокруг, охватило и ящики с артиллерийскими снарядами. Раздались оглушительные взрывы, сдвоенные и строенные, загорелся окружающий лес. Партизан спасло только то, что их позиции были под обрывистым берегом реки, так что осколки летели над их головами, не задевая, но взрывные волны все-таки швыряли их словно щепки. В перерывах между взрывами Тарасенко успел шепнуть Томилову, что, с одной стороны, это даже хорошо, никто не осмелится подойти. Он хотел ободрить семнадцатилетнего парнишку, для которого это был первый в жизни бой. Томилов, однако, ничего не ответил. Для него это было боевым крещением, после которого он уже и сам действовал смело и решительно там, в отрогах Кара-Кая…

Взрывы начали постепенно стихать, воцарилась тишина, прорезаемая редкими пулеметными очередями: немцы проверяли, живы ли партизаны. Но партизаны молчали, и тогда из-за кустарников вышел высокий сутулый офицер с огромной кокардой на фуражке. Осторожно продвигаясь по камням, прячась за соснами, он подошел к своим солдатам, погибшим от взрывов, осмотрел их, затем, уже не опасаясь, поднялся к дороге. Раздалась короткая пулеметная очередь, и офицер головой вниз свалился к мертвым своим подчиненным. На этом бой фактически прекратился, потому что подступила темнота. Слышно было, как шумит вода Гоначхира, черно поблескивавшая в зареве осветительных ракет, непрерывно горевших в густеющем небе. Стало ясно, что на сегодня немцы отказались от наступления.

Партизаны, в редких паузах темноты, отступили под прикрытие леса и направились глухими тропами на сборный пункт в урочище Домбая. Здесь стояла ночная тишина, в голубоватом небе ярко мерцали высокие звезды, освещая вместе с луной силуэты вершин Главного Кавказского хребта, подступающего с юга. На всех дорогах и тропах были выставлены усиленные посты. Из здания базы альпинистов слышались стоны: медицинские сестры обрабатывали раненых в бою партизан.

На следующий день было выяснено, что противник после вчерашнего боя наводил у себя порядок и дальше пока не продвигался, опасаясь, что партизаны снова встретят его в самом неожиданном месте. Партизаны радовались: значит, дети и раненые бойцы в безопасности, а отступавшие части успели занять исходные рубежи на перевале. Отряду можно было пока оставаться на Домбае и устроить в безопасных местах своих раненых. Потом партизаны перешли Алибекский перевал и остановились в горах Аксаутского ущелья. Здесь опять начались ночные разведывательные рейсы, теперь уже в сторону аула Красный Карачай. В одну из ночей, в тумане, ориентируясь чуть ли не по шуму реки Аксаут, разведка подошла к аулу. Касьянов и Резниченко проверили несколько домов, они пустовали. Вероятно, жители на ночь ушли в лес. Следов противника не было обнаружено. Разведка повернула обратно и с зарей прибыла к вершинам Аксаута. Там отряд уже собирался к маршу на Марухское ущелье.

Тарасенко доложил о результатах разведки Азизову и Токмакову и спросил их:

— Что будем делать дальше?

— Устанавливать связь с центральным партизанским штабом и лично с товарищем Храмковым, — ответил Токмаков. — Мы ведь оторваны от своих баз, а продовольствие уже на исходе.

— Да, — подтвердил Азизов. — Продовольствие кончается. Но это еще не самое главное. Надо сообщить товарищу Храмкову и через него товарищу Суслову, что отряд наш живет и действует. Ночью пошлем разведку в сторону Марухского ущелья. Штаб должен находиться где-то там, в районе Кизгычского перевала…

Ночью двенадцать человек, среди которых был и Тарасенко, отправились с хребта вниз. Вел группу Лайпанов. Вскоре они поняли, что ущелье уже контролируется немецкими войсками и установить связь с Храмковым вряд ли удастся. К тому же и рация, имевшаяся в отряде, вышла из строя. Где-то чуть ниже того места, где остановилась и притаилась разведка, раздавались автоматные очереди: видимо, стреляли немцы, опасаясь партизан. Разведка вернулась, и отряд решил продвигаться к перевалу, чтобы там соединиться с армейцами. На одном из спусков лошадь Тарасенко сорвалась с прискалка, и седок сильно повредил ногу. Лошадь пришлось оставить, а самому идти с большим трудом.

Отряд остановился вблизи перевала, куда уже спускались регулярные наши части. Значит, и в Марухском ущелье партизаны выполнили свою задачу, задержали немцев.

Командование полка приказало партизанам выйти на перевал. Отряд поднялся по извилистой скальной тропе, мимо больших снежников и вдоль глубоких пропастей, куда сорвалось еще несколько лошадей. Потом партизаны увидели, как впереди, направляясь к леднику, ведущему в Марухское ущелье, спустилась большая группа советских солдат и скрылась на северном склоне перевала. Возможно, это и была разведка боем, посланная командиром полка в ущелье…

— Ну а что было дальше, — говорит Тарасенко, — вам, наверное, уже известно. Бойцы нашего отряда еще воевали на перевалах и хребтах, многие погибли. Остальные в первых числах сентября были отведены в район Сухуми. Так, выполнив задание командования партизанского центра, отряд «Мститель» прекратил свое существование, хотя многие еще продолжали воевать. Но ведь это уже другая история…

В рассказе Тарасенко, вернее уже в конце его, нас заинтересовала вскользь брошенная фраза о большой группе солдат, направлявшихся на северный склон перевала.

Не та ли это рота автоматчиков, о которой говорил нам в Москве Владимир Александрович Смирнов?

Если та, следовательно, можно предположить, что она встретилась в Марухском ущелье со штабом Храмкова, с тем самым, с каким не удалось связаться отряду «Мститель». Надо отыскать кого-либо из этого штаба, чтобы подтвердилось или отпало наше предположение. Сам Храмков, бывший секретарь крайкома партии по пропаганде и руководитель партизанского центра, живет и работает сейчас в Москве. Но ведь и в Ставрополе наверняка есть люди, работавшие в штабе вместе с ним!

Перебираем в памяти имена участников партизанского движения в Карачаево-Черкесии и вспоминаем: Луценко Николай Тимофеевич. Был в партизанах вплоть до освобождения области. Ранен там же. Сейчас заведует крайсобесом, живет в Ставрополе. И вот мы встречаемся с ним.

* * *

Николай Тимофеевич отлично помнит не только встречу с усиленной ротой автоматчиков, но и обстоятельства, которые предшествовали ей… Если кому приходилось бывать в Архызском ущелье, тот, несомненно, помнит удивительную красоту его, особенно в августе, во второй его половине. С равномерным шумом катит свои бело-голубые воды Большой Зеленчук, по берегам его растут густые леса, уже чуть тронутые красками осени: то алые, то желтые пятна появляются среди деревьев, взбирающихся на крутые склоны гор. Чем выше по ущелью, тем гуще и выше леса, бук и береза сменяются соснами, а потом и елями, и так все выше, до самых альпийских лугов, тоже прихваченных жарким предсентябрьским солнцем, пахнущих земляникой и рододендронами.

Но партизанам в этот август некогда было любоваться природой. Передовые немецкие части уже двигались вверх по ущелью, и в штабе группы Храмкова срочно решали, как и где навязать им первый бой, не дожидаясь отрядов Г. М. Воробьева (секретаря Черкесского обкома партии). После недолгого совета остановились на том, что бой следует навязать ниже селения Архыз, в густом буковом лесу. Высокие, густо стоящие деревья в этом месте плотно обступали полоску дороги, но она все же просматривалась с окрестных высот, а из ложбин можно было внезапно нападать и в них же, при необходимости, быстро прятаться. И вот партизаны, разбившись на две группы, устроили засады в некотором отдалении друг от друга. Николай Тимофеевич вспоминает, что утро было тихим и солнечным. Примерно часам к одиннадцати в первой группе услышали стрекот мотоциклов, а вскоре и увидели их. За двумя мотоциклистами двигалась небольшая, примерно в 25 человек, группа автоматчиков. Партизаны пропустили мотоциклистов и открыли огонь по автоматчикам. Почти сразу же было убито 11 немцев, остальные в панике разбежались кто куда. Вторая засада открыла огонь по мотоциклистам и одного убила, а второго тяжело ранила. Однако партизаны еще не торжествовали победу, понимая, что это была всего лишь разведывательная группа, а основные силы фашистов на подходе.

Так оно и случилось. Минут через тридцать — сорок на дороге показались фашисты и, увидев следы только что прошедшего боя, открыли минометный огонь по воображаемым позициям партизан. Но партизанам этот обстрел, который продолжался часа два, не принес абсолютно никакого вреда, потому что немцы действительного их расположения не знали и стреляли наугад. Потом они начали штурм одной из высот, предварительно обработав ее огнем. Заняв ее, они убедились, что там никого не было и нет. Пулеметными очередями они стреляли во все стороны, а потом мелкими группами стали продвигаться вперед. Партизаны, не подававшие до того никаких признаков своего присутствия здесь, теперь решили действовать. Первая засада пропустила мимо себя две группы вражеских автоматчиков и ударила по третьей. Почти одновременно вторая засада завязала бой с передовыми двумя группами немцев. Уничтожив третью группу, бойцы первой засады встретили дружными залпами отступающих фашистов из первых двух групп. В короткое время многие гитлеровцы были уничтожены и лишь некоторым удалось бежать.

Но и немцы, наконец, в результате этого боя, установили расположение партизан и скорректировали по ним пулеметный и минометный огонь, не приносивший, впрочем, партизанам особого вреда, так как они находились в хороших укрытиях. После интенсивного обстрела немцы на время прекратили огонь, а потом, когда к ним подошли несколько танков и мотопехота, открыли его с новой силой.

Танки стреляли из орудий и, ломая мелкие деревья с кустарником, медленно двигались к партизанским засадам. Чтобы окончательно окружить и уничтожить партизан, немцы переправили одну роту автоматчиков через Большой Зеленчук — там легче было пройти в тыл засадам. Однако до темноты сделать им это не удалось, а ночью наступила тишина, нарушаемая лишь привычным шумом реки да редкими хлопками осветительных ракет.

Когда рассвело, фашисты возобновили свое наступление на партизанские позиции. Из орудий, минометов, пулеметов и автоматов они непрерывно стреляли по расщелинам и скалам — всюду, где по их мнению, притаились партизаны. Стреляли долго и ожесточенно, не смущаясь молчанием советских патриотов. А когда, наконец, решили идти на приступ и полностью заняли местность, нашли лишь три трупа, заваленных камнями, все остальные партизаны, воспользовавшись ночной темнотой, ушли по тайным тропам из кольца врагов и унесли с собой раненых. Фашисты, потеряв в этом бою около шестидесяти стрелков убитыми, два танка, несколько автомашин и мотоциклов, снова начали свое продвижение вверх по ущелью, но теперь уже с величайшей осторожностью, буквально ощупывая землю перед собой, прежде чем ступить на нее.

Партизаны же тем временем спокойно переправлялись в районе селения Архыз на правый берег Большого Зеленчука и двигались вместе со сводным штабом к ущелью Кизгыч. К несчастью, в их боевые ряды затесался гнусный предатель. Он тайно перешел на сторону врага и открыл фашистам не только место расположения штаба, но и путь, по которому он должен отходить. Немцы попытались снова отрезать партизан, но были вовремя обнаружены ими и рассеяны несколькими залпами. Штаб и партизаны продолжали свое движение вверх по Кизгычскому ущелью. Справа от себя они видели крутые травянистые скаты Ужумского хребта, слева просматривались снежные громады Главного Кавказского. Еще немного усилий — и перевал взят, хотя продукты и боеприпасы, спрятанные заранее в Кизгычском ущелье на партизанской базе, пришлось оставить. Как выяснилось впоследствии, предатель выдал немцам и ее местонахождение.

Партизаны понимали, что навязывать немцам бой на открытой местности они не могут и потому с Кизгычского перевала спешили пройти вниз к полосе лесов Марухского ущелья, где было не только выгодно встретить врага, но где, кроме того, была назначена встреча с партизанским отрядом, идущим, как мы помним, от Теберды и Гоначхира, того самого, в котором воевали Панаев, Тарасенко, Томилов и другие, уже знакомые нам люди. Встреча эта не состоялась вследствие интенсивного продвижения фашистов, но мотивы, по которым сводный штаб прошел в Марухское ущелье, теперь понятны…

На склоне Марухского ущелья, ниже первой половины леса, был в те дни высокогорный кош. До войны чабаны-карачаевцы сохраняли здесь овец в темные и прохладные, наполненные дождями ночи и отсюда гнали их на зеленые пастбища, полные разнотравья. Теперь кош был пуст, потому что овец почти всех перегнали за перевал, чтобы они не достались врагу, или спрятали далеко в горах, куда не каждому добраться, а пастухи либо ушли вместе с овцами, либо в армию, либо остались на месте, только перешли на партизанские тропы.

Не успели партизаны немного отдохнуть и как следует расположиться, вернулась разведка и доложила, что еще ниже по склонам продвигается подразделение автоматчиков Советской Армии под командованием старшего лейтенанта.

— Надо с ними встретиться, — сказал тогда Иван Петрович Храмков, — они могут рассказать нам, как дела на перевале.

Пока разведчики ходили за старшим лейтенантом, остальные партизаны начали удобно располагаться на коше, варить мясо и печь лепешки. Вскоре прибыл и старший лейтенант. Весело щурясь от огня костра, он проговорил:

— А у вас тут неплохо! Мы вот уже несколько дней живем только на мясе — без хлеба и соли. А тут лепешки, соль…

— Как вы попали сюда? — спросил Храмков, разламывая горячую лепешку и подавая ее старшему лейтенанту.

— Наша часть вышла на Марухский перевал, — сказал тот, торопливо дуя на дымящийся ломоть, — и командир полка послал меня с ротой автоматчиков в разведку боем по ущелью.

— Что же, у вас плохо с продуктами?

— Да нельзя сказать, чтобы очень хорошо.

— Тогда вот что, — сказал Храмков, — давайте условимся о взаимопомощи. У нас здесь тоже не густо с продуктами, а совсем недалеко отсюда, почти сразу же за хребтом, есть наша база. Если вы пошлете несколько человек своих бойцов с нашими партизанами, они могли бы хорошо там запастись.

— Согласен, — сказал старший лейтенант. — Все равно нам надо разведать местность…

Храмков оглянулся, остановил взгляд на Луценко.

— Есть, — коротко сказал Луценко…

Через несколько минут после этого группа автоматчиков в количестве восемнадцати человек пересекла границу леса и начала подъем на перевал. Тропа была крутой и узкой, но шагалось легко, усталости никто не чувствовал.

На перевал выходили крайне осторожно и правильно сделали, потому что с него увидели: немцы совсем близко. Впереди около роты и дальше внизу тоже столько же. Луценко и сержант, командовавший автоматчиками, переглянулись. Можно было уклониться от боя, хотя тропа, на которой они остановились, была единственным спуском с перевала; следовательно, если оставаться на месте, встреча с врагом неизбежна. Но зачем оставаться на месте? Не лучше ли быстренько спуститься вниз, доложить обо всем Храмкову, и пусть штаб сам принимает решение. Но такое поведение было недостойным звания советского человека и воина. И Луценко принял иное решение.

— Ребята твои обстрелянные? — спросил он сержанта. Тот отрицательно покачал головой. Да это и без того становилось ясным, едва только взглянешь на ребят: молоденькие, с заметно тревожным состоянием. Но никаких следов испуга да лицах, которых и бритва-то еще ни разу не касалась.

— Будем принимать бой, товарищи, — после некоторого молчания сказал Луценко. — Негоже нам от фрицев топать…

Луценко разделил группу бойцов на две и, помня бой в Архызском ущелье, расположил их примерно так же, как были расположены партизаны там. Одного бойца он послал с запиской к Храмкову. Содержание записки было коротким:

«Обнаружили роту немцев. Решили принять бой. Прошу помощи».

…Офицер, играя парабеллумом, шел впереди и тихонько насвистывал. Человек сто — сто двадцать шли за ним, небрежно ступая коваными ботинками на густую луговую траву, торопясь укрыться от жаркого полуденного солнца под кроны деревьев. Когда до офицера осталось метров сорок, Луценко выстрелил в него. Тот закричал и упал замертво. Выстрел был сигналом для всеобщей стрельбы. Автоматные очереди прошили тишину. Немцы бросились искать укрытие, как и было рассчитано, в ту сторону, где спряталась вторая засада. Там их тоже встретили губительным автоматным огнем и гранатами. Бой завершился в несколько минут, причем убитых немцев было 62, а из наших никого даже не ранило. Постреляв еще вслед убегавшим в сторону перевала фашистам, бойцы двух засад соединились и весело переговаривались.

Первый успех окрылил их, придал уверенности.

Луценко, конечно, понимал, что, повернув немцев назад, к перевалу, он сам и его бойцы получили лишь временную передышку. Но настроение бойцов, уже почувствовавших себя обстрелянными и потому готовыми на новые схватки, его радовало, и он решил устроить вторую встречу врагам, переменив лишь место засады.

Немцы, поднявшись на гребень, не стали сразу спускаться вниз, а открыли ожесточенный огонь по оставленным позициям и вокруг них. Потом, решив, что путь свободен и партизаны, скорее всего, скрылись вовсе, небольшими группами начали спуск. Партизаны пропустили эти группы, не открывая огня, и скрытно пошли за ними. Вскоре впереди раздались автоматные очереди и первые крики раненых. Это автоматчики, шедшие на помощь товарищам, встретились с немцами.

— Теперь вперед! — громко сказал Луценко и сам почти побежал по тропе. Бойцы ринулись за ним, и вскоре немцы оказались в огневом кольце. Буквально через несколько минут все было кончено. Из немцев спаслись лишь те, кто сумел бежать в наступивших сумерках.

Ночью бойцы вернулись в расположение роты, где командир сказал Луценко, что Храмков и весь штаб ушли, пообещав прислать кого-либо за ним.

— Не знаешь, куда? — спросил командир.

— На связь с партизанскими отрядами, — помедлив, сказал Луценко.

— Если не придут за тобой, останешься с нами?

— Конечно…

Но Трофим Мищенко пришел за ним в самый разгар нового боя, утром. Он подполз к Луценко во время немецкой атаки и сразу включился в перестрелку. Когда немцы залегли, Мищенко знаком показал, что надо уходить. Но они остались еще, пока немцы не были отогнаны окончательно. Потом попрощались с командиром роты и ушли, думая, что расстались навсегда. Но несколькими днями позже им довелось встретиться вновь. Рота в это время пробивалась к перевалу на соединение со своим полком. Партизаны попросили командире взять с собой пятерых своих товарищей во главе с Константином Евтушенко, разведчиком отряда. Дело в том, что рация вышла из строя в первые дни, и Храмков понимал, что Михаил Андреевич Суслов, оставшись без информации о положении дел в Западной группе партизан, беспокоится о ее судьбе. Евтушенко поручалось пробраться через фронтовую линию в Сухуми или в Сочи, а оттуда — в Кизляр, где и доложить обо всем товарищу Суслову, секретарю крайкома.

Так произошла встреча группы Константина Евтушенко с командиром 810-го полка Владимиром Александровичем Смирновым осенью 1942 года. Смирнов отправил их, как уже говорилось, в Сухуми и о дальнейшей судьбе ничего не знает. А группа Евтушенко вскоре попала в расположение Северо-Кавказской группы наших войск, членом Военного Совета в которых был тогда и Михаил Андреевич Суслов, и там узнала, что встретиться с секретарем крайкома если и удастся, то не скоро. Между тем партизаны торопились назад, в горы, к своим боевым товарищам, и потому Евтушенко принял решение доложить обстановку в отрядах письменно, а самим вернуться. Так и было сделано. Письмо, написанное рукой Евтушенко, через некоторое время попало товарищу М. А. Суслову и таким образом в крайкоме партии узнали, что партизаны гор уничтожили сотни вражеских автомашин с боеприпасами и солдатами, воевавшими в Африке, Югославии, Греции и Албании.

Мы почти полностью приводим письмо Константина Евтушенко на имя секретаря Ставропольского крайкома ВКП(б) Михаила Андреевича Суслова.

«Тов. Суслов! Вам передают горячий партизанский привет все партизаны Карачая. Живем четвертый месяц в лесах Преградненского р-на, десятки раз наши отряды наносили ураганные удары по фашистским ордам. Вывели до десятка автомашин с боеприпасами и солдатами, сожгли одну бронемашину, ее прислугу расстреляли. Бронемашиной разъезжал геббельсовский ставленник — кинорежиссер и журналист. Он был в Болгарии, Греции, Эстонии, Литве, Украине, Крыму и попал на Кавказ. Свою гибель он нашел в кузнице к-за им. Димитрова ст. Преградной. Все оборудование и автомашину сожгли. Фашистский партбилет и все ценные документы находятся у партизан. Много раз делали налеты на фашистских извергов в населенных пунктах ст. Преградной, Круглом, Псемене, Пантелеймоиовке, Теберде, лесопунктах и других селах. Один раз со скалы застукали полицейских ст. Преградненской, до 14 чел. убили. Начальника полиции (бывшего бандита) Рыбникова тяжело ранили. В этом бою мы потеряли секретаря Преградненского РК ВКП(б) тов. Лузановского и работника НКВД тов. Голубничего. В общем, рассказывать о наших делах уже приходится много. Я думаю, час изгнания немцев с Кавказа близок, и при первой встрече с нами, партизанами, мы Вам обо всем подробно расскажем. Здоровье тов. Храмкова сейчас немного улучшилось. Долгое время он болел. Редькин болеет и сейчас… Наши партизанские отряды расположены в верховьях реки Уруп на высоте 2634 метра над уровнем моря. Заболеваний и эпидемий в отрядах нет. Очень тяжело обстоит дело с хлебом. Наши базы были в Рожкао, где в первые же дни были забраны немцами, которые спешили на перевал, другие базы были выданы изменниками и также забраны немцами. Тов. Храмков убедительно просил Вас: может, удастся Вам оказать нам помощь с хлебом. Совсем мало у нас патронов к автоматам ППД и ППШ 1942 г. Недостает гранат и пулеметных патронов. В этом вопросе нам также нужна помощь, и эта наша самая острая болезнь. Если есть возможность подбросить автоматов, то поддержите нас. С этой просьбой тов. Храмков просил обратиться к Вам. У нас имеется рация «РПК-10», работает на волнах 115—120 с 5 до 6 часов утра и с 17.30 до 18.30 вечера, наша ст. «Марс», прилагаю наш код. Работаем на ключе и микрофоне. Это письмо мы направили из ст. Хамышки, куда нас прибыло 5 человек. Шли мы в нее 12 дней исключительно по лесам и ночью. Большую и Малую Лабу, реку Белую и другие мы брели вброд обнаженными. Фашисты свои силы с перевалов Большой и Малой Лабы оттягивают, оставляя села и станицы. Сейчас горячая пора для жатвы над сворой. Новости у нас еще есть и такие: в ст. Предгорной немцы обложили жителей налогами: на собак в год 110 руб., кошек — 60 руб. За 2 месяца от каждой курицы сдать по 10 яиц и от коровы по 170 литров молока. Немцы много угнали скота. Полицейские отряды в селах большие, они достигают до 200 человек. Их состав в этих местностях в основном… из разной грязной своры. Грабежи и насилия во всех деревнях и селах от мала до велика. Народ ненавидит немцев. Готовимся в обратный трудный путь. Это будет свыше 700 километров горного, скалистого и лесного пути. Думаем удачно добраться до отрядов, но, если только ляжет снег, нашей пятерке придется погибнуть в этих дремучих Кавказских лесах, но со смертью будем бороться до последнего. Дешево свою жизнь не отдадим. С компартизанским приветом. Константин Евтушенко (бывший нач. политотдела Горной МТС). 9 ноября 1942 года».

Пятеро этих партизан действительно недешево отдали свои жизни. На обратном пути, находясь уже в родных горах, где тогда временно хозяйничали фашисты, они в одном из ущелий натолкнулись на крупный отряд эсэсовцев. Завязался тяжелый и неравный бой. От автоматных выстрелов и разрывов гранат вздрагивал воздух и рушились снежные лавины. А когда затих последний выстрел и немцы решились подойти к мертвым партизанам, по ущелью там и тут валялись десятки трупов альпийских стрелков. Вот как закончилась эта таинственная и героическая история взаимодействия партизан Ставрополья с воинами 810-го стрелкового полка в горах Западного Кавказа.

* * *

Какие же события приключились со штабом и отрядом Храмкова в дальнейшем? Хотя непосредственно они уже не относились к событиям на Марухском перевале, сказать о них все же следует, потому что косвенно партизаны помогали регулярным войскам во все время обороны. Немцы ведь вынуждены были бросать немалые силы для подавления партизанского движения в своем тылу, тем самым ослабляя фронтовые позиции.

Фашистов было много, партизан, в сравнении с ними, горсточка. Они медленно отступали, порой переходя в контратаки, появляясь то здесь, то там, путая немцам представление о действительных своих силах, заставляя их держаться все время настороже. 14 ноября уже в другом, не в Марухском, ущелье около полутора тысяч немцев окружили отряд Храмкова. Положение складывалось тяжелое. Боеприпасов в отряде оставалось совсем мало, гранат не было вовсе, и Храмков приказал делать их из обычных жестянок, банок из-под консервов. Способность поражения у таких гранат была ничтожной, но рвались они оглушительно, и партизаны рассчитывали, в связи с этим, хотя бы на психологический эффект.

Когда в первые минуты завязавшегося боя патроны были почти израсходованы, Храмков крикнул:

— Гранаты к бою! Вперед!

Партизаны побросали свои жестянки, немцы, оглушенные взрывами, залегли, и бойцы буквально по их спинам прорвались из окружения. Плохая погода, которая еще недавно была врагом партизан, теперь помогла им уйти от несчастья. Впрочем ненадолго. Очень скоро снова она сама обернулась несчастьем.

Без лошадей и питания, потому что гурт скота пришлось оставить, партизаны решили идти на соединение с нашими войсками, чтобы продолжать борьбу вместе. Они пошли вверх по реке Лабе, стараясь избегать мало-мальски доступных немцам троп, и вскоре подошли к горе Загедан. Поднимались на нее сутки, и вот тут, на вершине, захватил их буран. Мороз, и без того сильный, теперь свирепствовал. От ветра и мороза у партизан лопались руки и щеки. Наташа Василенко, молодая и отважная девушка-партизанка, сильно обморозила руки. Гора Загедан находится неподалеку от родного селения Наташи — поселка Курджиново, и Храмков на следующий день отправил Наташу домой. После уже стало известно, что там ее схватили немцы и после долгих и мучительных пыток расстреляли…

А пока что мороз мучил всех, и Храмков приказал всем зарыться в снег. Партизаны вырыли норы, забрались в них по двое и по трое и слушали буран, который гремел, будто тысячи всадников летели над головами. К тому же мельчайшая снежная пыль забивалась в рукава и за воротники, подтаивала, а потом замерзала, превращаясь в ледяную корку. Луценко лежал в норе с краю и не заметил сам, как отморозил ногу. В дальнейшем походе сорок суток он шел с больной ногой, пока уже в ущелье реки Киша, что в Краснодарском крае, не упал вовсе. Товарищи посмотрели, поняли, что у него началась газовая гангрена. Луценко понимал, что нести они его не могут: около двенадцати суток никто ничего не ел, все были истощены до последней крайности, и не было пока что даже следов какого-нибудь селения. Стояла глубокая зима, ущелье занесено таким топким снегом, что кто-то постоянно отставал, рискуя никогда уже не догнать товарищей.

— Ну что, друг, — сказал Храмков, когда Луценко открыл глаза после короткого обморока, — придется переждать тебе здесь немного. Кажется мне, что мы недалеко от жилья. Как только придем — пошлем за тобой помощь немедленно…

Луценко едва заметно кивнул головой. Осмотрев и запомнив местность, партизаны двинулись дальше. Они и в самом деле скоро пришли в небольшое селение, расположенное на территории заповедника.

Ночью еще выпал снег, и слабый ветерок совсем занес следы партизан. Не было слышно никакого шума, кроме слабого журчания небольшой речушки Киша, доносившегося откуда-то снизу.

— Истощен я был до того, — рассказывает Николай Тимофеевич, — что трудно было закрыть глаза, а если уж закрою — открыть не в состоянии. И появилось тут у меня такое страстное желание увидеть что-нибудь живое — ну хоть змею — что больно в груди стало. И вдруг слышу голос: «Эй!..».

Ну, думаю, начались галлюцинации. И снова слышу, уже несколько ближе: «Эй!..».

Тогда и я кричу: «Эй!..» Но, конечно, какой там крик у меня получился, так, сипение одно. Однако и его услышали те, кто за мной пришли. Слышу окликают меня:

— Николай, это ты?

Кто же это, думаю, знает меня? Потом догадался, что товарищи сказали мое имя. Подошел мужчина, разгреб снег вокруг меня, выстрелил в воздух и назвался Григорием Федотовичем. На выстрел пришел мальчик лет четырнадцати.

— Это сын мой, Андроник, — говорит Григорий Федотович, а сам бутылку достает, в ней молоко. Сует он мне горлышко в рот, а я пить не могу, глотнуть нет сил. Отвык. Да и аппетита не чувствовал.

— Что же делать-то с тобой? — спросил Григорий Федотович. Осмотрелся, потом говорит Андронику:

— Бери за руки, понесем под ту вон сосну. Да не бойся, не надорвешься, в нем сейчас не больше двух пудов…

Притащили они меня к огромнейшей сосне. Ветви ее были такими большими да густыми, что внизу образовывали плотный шатер. В шатре сухо, иголками хвойными пахнет, шишки сухие валяются. Сделали мне постель из хвои, положили поудобнее. Ногу уж и трогать не стали — страшно она у меня распухла и почернела. Спас меня тогда, наверное, только холод.

— Пойду, — говорит Григорий Федотович, — подстрелю чего-нибудь. Сами мы, тебя искавши, трое суток не ели ничего…

А молоко, думаю, сберегли для меня. Григорий Федотович вернулся скоро и принес джейрана — горного козла. Костер уже горит, джейран свежуется, а вскоре и шашлыком запахло. И снова я ничего не смог проглотить, только пожевал немного, вынул мясо изо рта и положил в карман ватника — привычка голодная сказалась. Однако легче стало.

— Мы сейчас уйдем, — сказал Григорий Федотович, — а завтра утром приедем на лошади. А то по такому снегу тебя не дотащить. Тут километров пятнадцать будет…

Нарубили они мне дров, чтоб на всю ночь хватило, и сложили так, чтоб особых усилий не прикладывать, если доставать, и ушли. Ночью я хорошо спал возле тепла, время от времени подкладывал дровишки, а к утру уже услышал гул самолета. Прислушался — немецкий, «фокке-вульф».

И начал кружиться надо мной, точно черный ворон в песне…

Дальнейшее Николай Трофимович помнит так отчетливо, будто все произошло вчера. «Фокке-вульф» сделал один заход, второй и, решив, что, кроме партизан, разводить костры ночью в горах некому, сыпанул четыре бомбочки. Они упали довольно далеко от костра. Тогда немец сделал еще заход и бросил еще три бомбочки. Одна из них упала прямо у сосны, только с противоположной стороны от Луценко. Его осколки даже не задели, а костер взрывная волна разметала и погасила в снегу. Немец решил, что попал прямо в партизан, и улетел. Когда утром приехал Григорий Федотович, он только ахнул от изумления.

— Ну и везучий же ты, парень, — только и сказал он…

Немцы уже оставляли Кавказ. Регулярные наши части били их из минометов, орудий и пулеметов, гнали с перевалов и из горных селений. Партизаны тоже активизировались, трепали немцев с тыла. Потому-то и не задержался отряд Храмкова в гостеприимном селении Краснодарского заповедника — надо было бороться дальше. Но для Луценко война окончилась. Он пожил еще несколько дней у Григория Федотовича Циркунова, лесничего из этого заповедника, а потом был отправлен в госпиталь, где пролежал много месяцев и вышел оттуда хоть и с изуродованной ногой, но со здоровой душой и с желанием трудиться день и ночь на восстановлении родного края. Он и сейчас работает, не уходит на пенсию.

В дни войны он возглавлял военный отдел Ставропольского крайкома партии, затем долгое время был первым секретарем Благодарненского райкома КПСС, председателем Курсавского райисполкома. Сейчас он работает заведующим Ставропольским краевым отделом социального обеспечения.

— Ну, а с Григорием Федотовичем с той поры виделись вы или нет? — спросили мы.

— А как же! — сказал Николай Тимофеевич. — И переписываемся постоянно. Он и сын его, Андроник, живут все там же и работают оба. Их наградили тогда за спасение партизана орденами Отечественной Войны…

Токмаков В. М., начальник штаба партизанского отряда «Мститель», 1942 год.

Партизан Г. А. Томилов, 1943 год.

Проводник-сван показывает солдатам дорогу в горах, 1942 г.

Снимок 1942 г. из личного альбома генерала армии Тюленева И. В.

Руководители партизанских отрядов западной группы. Слева направо: Иван Редькин, И. П. Храмков, Георгий Даныш, 1942 год.

Проводник показывает разведчикам тропу выхода в тыл немцам.

Снимок 1942 г. из личного альбома генерала армии Тюленева И. В.

Встреча в Черкесске бывших партизан отряда «Мститель» Х. Глоова и Чагарова с участниками Марухских боев. 1963 год.

Комиссар 3-го батальона 810-го полка Расторгуев К. С., 1942 г.

Слева направо: командир 3-го батальона старший лейтенант Свистильниченко Дмитрий (погиб), комиссар 3-го батальона политрук Расторгуев К. С., политрук 8-й роты Джиоев Владимир, 1942 год.

Бой на перевалах Кавказа, 1942 год.

Кадр из документальной кинохроники.

Советские воины отражают атаку «эдельвейсов» в горах, 1942 год.

Кадр из документальной кинохроники.