ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ. НАУРСКИЙ ПЕРЕВАЛ НА ЗАМКЕ.

Картина защиты перевалов Главного Кавказского хребта будет неполной, если не рассказать о том, как оборонялись перевалы, соседние с Марухским. Но кто поведает нам о них? Полковник Малюгин, правда, вскользь говорил о Константине Семеновиче Расторгуеве, комиссаре 3-го батальона, того самого батальона, которому было поручено выйти на Наурский перевал. Упоминал он и старшего лейтенанта Свистильниченко, комбата. Но жив ли кто-нибудь из них? И если жив — то как их найти?

В одном из писем Малюгин сообщал несколько более подробные сведения о Расторгуеве:

«…Знал я его очень хорошо. Он прибыл к нам в полк политруком роты связи. Знакомство наше произошло весьма интересно для меня. Лежим в землянке. Расторгуев рассказывает, как они отходили с тяжелыми боями в Белоруссии, в частности о том, как оставляли местечко Родня, Климовического района, Могилевской области. Своими глазами видел Расторгуев, как фашисты подожгли школу в этом местечке. Я сразу подхватился с места — и к нему: ведь я в этой школе учился с восьмого по десятый класс! Задал ему в минуту не менее десяти вопросов. Тогда же Расторгуев успокоил меня, сказав, что деревня, где я родился, осталась цела…».

Но все-таки — жив Расторгуев или нет? Кого бы мы ни спрашивали об этом, никто толком не мог нам ответить. Как часто случается в жизни, все решилось само собой. Расторгуев откликнулся, прочитав в «Комсомольской правде» заметку о том, что комсомольцы Карачаево-Черкесии решили воздвигнуть героям Марухской эпопеи памятник. Он горячо поддерживал эту идею, говорил, что дети наши и будущие поколения станут благодарить тех, кто ее осуществит.

Оказалось, что Константин Семенович пришел в 810-й полк, будучи уже опытным воином, после Западного фронта, то есть после первых дней войны, которые привели его сначала в госпиталь, а потом, в ноябре 1941 года, на Кавказ. Здесь его назначили вначале политруком роты, как правильно помнил Малюгин, а после — комиссаром третьего батальона.

«Окончательно я вышел из строя на Кубани 17 февраля 1943 года, — писал Константин Семенович, — и в настоящее время о 810-м полке мне напоминают лишь ордена Красного Знамени и Отечественной Войны I степени да хромота, полученная навечно. Работаю на Куйбышевском ликеро-водочном заводе, являюсь пропагандистом, а во время выборной кампании — еще и заведующим агитпунктом. Семья у меня многоступенчатая: два сына и две дочери, из коих только младший сын холостой. Два года назад присвоено мне звание деда… Из газет узнал о гибели Миши Окунева. Мне его очень жаль, а то, что он герой, не перекрывает потери. Хорошо помню последнюю встречу с ним на Марухском перевале, когда он вернулся из госпиталя… Рад вашим письмам, списку с адресами однополчан, а самое главное, подтверждению того, что недаром гибли наши товарищи… Приезжайте. Поговорим…».

Константин Семенович сообщил нам много интересных подробностей о защите Наурского перевала, главным образом о своих товарищах, об их храбрости и самоотверженности во имя победы над врагом. О себе же говорил коротко, в основном то, как боялся поначалу назначения комиссаром батальона. «Опыта не было, а работать надо было со многими людьми, воспитывать их».

Примерно этими словами он оправдывал свой отказ от новой должности перед начальником политотдела дивизии.

— Подумайте хорошенько, — сказал начпо.

Расторгуев подумал и высказал те же соображения.

— Других причин нет? — спросили его.

— Нет.

— Тогда принимайте дела. Во всех сложных случаях обращайтесь к комиссару полка товарищу Васильеву и ко мне…

Вряд ли подозревал тогда начальник политотдела, что у нового комиссара батальона вскоре не будет даже времени для того, чтобы обращаться за какой-либо помощью.

Особую трудность работы в батальоне составляло то, что он был многонациональным и многие бойцы совершенно не знали русского языка, так что первое время приходилось объясняться через переводчиков. Расторгуев организовал занятия по изучению языка, причем «учителями» были сами бойцы. Особо успевающих отмечали: писали письма от имени командования батальона матерям и женам и даже предоставляли отпуск на несколько дней. В результате уже через два-три месяца в любое подразделение батальона можно было идти проводить и беседу без переводчиков, потому что все представители кавказских национальностей знали русский язык, а украинцы и русские выучили некоторые грузинские и азербайджанские песни и с успехом исполняли их в самодеятельных концертах. Все это по-настоящему сдружило батальон, сделало его прекрасной боевой единицей, что и было отмечено, в частности, таким приказом по 46-й армии:

«За хорошую организацию боевой подготовки и наведения должного порядка в батальоне командиру батальона лейтенанту Свистильниченко и комиссару батальона политруку Расторгуеву объявить благодарность…».

Кончался июль, вместе с тактическими занятиями, их разборами. Стало известно, что вскоре батальону придется выступить на передовую. Значит, прощайте ночные дежурства на берегу Черного моря, у Сухумского маяка. Больше не выручат бойцы батальона председателя колхоза «Красный маяк» Манюкяна и не услышат теплых слов благодарности от колхозников, снабжавших их овощами и фруктами.

Обжитые шалаши, землянки, штабные квартиры покидались спешно. По приказу командира полка батальон выступил на перевалы Кавказского хребта. Путь батальона резко отличался от маршрута основной части полка. Через законсервированную Сухумскую гидроэлектростанцию и перевал Химса на Абхазском хребте он должен был выйти на Наурский перевал и там занять оборону.

Начиная от электростанции, тропа становилась все круче и круче. Батальон сильно растянулся, и много хлопот доставляли ишаки с вьюками. Командиру взвода снабжения младшему лейтенанту Дмитрию Яремчуку от роду было двадцать лет, но его умению и смекалке в тех труднейших условиях позавидовал бы и старый «снабженческий волк». Взвод его работал, что называется, не покладая рук и был таким же дисциплинированным, как его командир. «Семейка» у взвода огромная, и снабдить ее надо не только куском хлеба да заваркой для чая, но и ватниками, и нитками, и детонаторами для гранат, и минами для батальонных минометов. Нелегко было Дмитрию раздобыть вьючных животных и потом сохранить их на горных тропах в течение четырехсуточного перехода. И он, и весь взвод его с вьюками вместе чуть не погибли под снежным обвалом на перевале Химса, и только благодаря мужеству и выучке они остались живы сами и сохранили для батальона все, что ему необходимо было в боях. Младший лейтенант Яремчук первый из 3-го батальона получил правительственную награду. Он, так сказать, открыл счет.

Вспоминает Константин Семенович и лейтенанта Ракиева, командовавшего движением батальона, колонна которого растянулась километров на пять. Лейтенант часто ссорился с Яремчуком из-за постоянных задержек, какие устраивали упрямые ишаки. Если один из них остановится на тропе, останавливается и вся колонна, потому что тропа узкая, обойти ишака нельзя, а сдвинуть с места его тоже невозможно, пока он сам этого не захочет. Были также остановки и потому, что порой падали в пропасть лошади с вьюками. В таких случаях вспоминали, что именно находилось во вьюке, надо ли спускаться за ним и смотрели, возможен ли спуск. К сожалению, слишком часто приходилось признавать, что человек не в силах бороться со щелями, созданными природой.

Первый ледник на перевале Химса произвел на бойцов странное впечатление: там было почти жарко — стоял ведь август месяц, — а ледник не таял, лежал нетронуто, будто только что народившийся, хотя лет ему было, вероятно, больше, чем всем солдатам батальона, вместе взятым. Там же проводник много рассказывал Расторгуеву и другим офицерам о капризах природы на перевалах, о ее внезапных и страшных «шутках», но погода все еще стояла прекрасная, и слушатели восприняли эти рассказы, как легенду, услышанную из сотых уст и потому не слишком достоверную.

Через реку Бзыбь, являющуюся естественной границей между Абхазским и Главным Кавказским хребтами, перешли по спиленному дереву. Ночевку сделали у подножия Наурского перевала и впервые поставили сильное охранение, так как здесь уже могли появиться разведывательные отряды противника.

Наутро в батальоне произошел ранее запланированный «дележ». Делили по подразделениям пулеметную и минометную роты, роту ПТР, а также связистов и вьюки с продовольствием и боеприпасами. Сразу после этого, согласно приказу командира полка, 7-я рота во главе с лейтенантом Кузьминым отправилась к перевалу Аданге, где стала вторым заслоном на левом фланге полка, который был на расстоянии дневного перехода от Аданге. Решение это было мудрым, потому что теперь, если бы противник и взял Наурский перевал, то все равно не прошел бы дальше Аданге. Следовательно, Марухский перевал с этой стороны прикрывался достаточно надежно.

Группа 9-й роты, под командованием лейтенанта Ракиева, ушла к перевалу Нарзан. Там она должна была провести разведку сил противника и рекогносцировку местности. Остальные подразделения начали подъем к Наурскому перевалу.

Идти становилось все тяжелее, увеличенные ноши тянули вниз, легкие напряженно ловили изреженный воздух. Люди быстро потели и утомлялись. Остановку решено было сделать в верхнем урочище перевала, оттуда же произвести разведку, чтобы окончательно установить линию обороны. Это урочище представляло собой границу леса, перемежавшуюся серыми скалами и частыми снежниками. Бойцам предстояло обжить эти угрюмые скалы и холодные ледники, чтобы, как сказал Константин Семенович, найти у одних улыбку, а у других тепло. Впрочем, уже через несколько дней бойцы шутливо сетовали на то, что прибыли они сюда не отдыхать, а «выдыхать», то есть, заниматься усиленной подготовкой к боям.

* * *

Наурский перевал, как наиболее проходимый, представлял большой соблазн для немцев и немалую опасность для охраняющего его гарнизона. Поэтому именно здесь обосновалась большая часть батальона и его штаб. Группа разведчиков, высланная в район перевала, установила, что больших подразделений немцев тут еще не было, но их разведка уже приходила, о чем свидетельствовали окурки сигарет, следы егерской обуви и другие предметы. Один из разведчиков нашел в камнях консервную банку, запаянную со всех сторон. Вскрыв ее, бойцы обнаружили записку шестилетней давности, в которой были записаны фамилии, имена и профессии 16 человек, взошедших сюда в качестве туристов. Там было сказано также, что на самый перевал взошла едва ли четверть всех участников похода, а остальные ждали несколько ниже, потому что идти очень тяжело.

Эта записка облетела все подразделения батальона. Бойцы законно гордились тем, что, несмотря на огромный груз за спиной, они поднялись сюда все до единого.

— Ничего нет удивительного, — говорили они полушутя, полусерьезно, — гражданин СССР во время войны становится в несколько раз сильнее…

Это были дни, когда, кроме разведки, батальон не предпринимал никаких других действий, исключая, конечно, работы по подготовке к зиме. Однажды воины убедились, что у гор есть свои законы и их надо знать, чтобы не платить жизнями товарищей.

Группа разведчиков двигалась вверх по очень крутому склону. Сверху, навстречу им, катился какой-то небольшой предмет, едва отличимый по цвету от окружающих камней. Когда расстояние между ними сократилось метров до двадцати пяти, разведчики поняли, что это тур, высокогорный житель. Младший лейтенант, возглавлявший группу, выстрелил в него и вызвал немедленный обвал. Чудо, что полоса его прошла всего в нескольких метрах от разведчиков.

— А мы еще проводнику не верили, — сказал кто-то, когда затих шум обвала и улеглась едкая пыль. — Тут смотри да смотри…

В один из дней разведчики привели семь человек красноармейцев во главе с капитаном. Несколько сот километров шли они по тылам противника, выходя из окружения. Капитан хорошо знал немецкий язык, потому что перед войной учился в Военной академии, хотя и не успел ее закончить, и когда их отправили в Сухумскую комендатуру, он сообщил там немало весьма важных сведений о расположении и вооружении немцев, накапливающихся поблизости от перевалов. Разведка же обнаружила на перевале высокогорное озеро, что было очень ценно в условиях наступающей зимы. Противник подходил все ближе к перевалу. Об этом рассказали капитан, вышедший из окружения, наши разведчики, а также и бойцы из Карачаевского партизанского отряда, перевалившего Наур.

* * *

Столкновений с немцами все еще не было, и командование батальона по-прежнему использовало свободное время для обучения бойцов. Необходимость в этом была очевидной.

…Сидя у костра, боец, увешанный гранатами, нагнулся, чтобы поправить дрова, и не заметил, как из расстегнутого кармана выпало несколько детонаторов — и прямо в огонь. Кто-то крикнул: «Берегись!» — но было поздно. Детонаторы взорвались один за другим, от костра не осталось и следа, камни, которыми он был обложен, рассыпались, а многие бойцы получили ранения. Сразу прибавилось работы военфельдшеру. Кстати, несколько слов о нем самом.

Егоров был ленинградцем, родные его там и погибли в первый год войны. Он очень тяжело переживал их гибель, хотя внешне старался этого не показывать. В батальоне все старались не бередить его душу тяжелыми воспоминаниями. Егоров был прекрасным специалистом, да и трудностей у него с каждым днем прибавлялось: ведь он был единственным медработником на три, довольно далеко друг от друга расположенных, перевала, — а вскоре наступили затяжные бои с фашистами, стали поступать раненые всех видов, больные и обмороженные. И Егоров не только отлично справлялся со своим непосредственным делом, но и стремился участвовать в боях.

— Если выпадала возможность, мы не препятствовали ему, — сказал Константин Семенович. — Мы понимали, что это он мстит за родных…

Наутро, после случая с детонаторами, командир минометной роты Агаев доложил, что боец, уронивший детонаторы, виновник ранений своих товарищей, сдал гранаты старшине и отказался ими пользоваться в дальнейшем. Этого нельзя было оставить без внимания. Бой в горах, среди скал, требует активного участия гранаты, осколки которой, а значит, и поражающая способность, возрастают еще за счет осколков скал. Надо было преодолеть внезапную робость бойца, и Расторгуев уговорил его позаниматься вместе, вдали от людей, в метании гранаты без заряда, — кто дальше и метче бросит.

Когда боец увлекся тренировкой, Расторгуев потихоньку вложил детонатор, сбросил предохранитель и снова подал ему гранату для броска на дальность и прицельность. Боец бросил и очень удивился, когда раздался взрыв. Тогда Расторгуев пригласил сюда командиров и бойцов и попросил разобрать этот бросок. Все единодушно дали высокую оценку ему. Теоретическая поражаемость была губительна для противника. После такой тренировки этот боец никогда не расставался с гранатами и постоянно применял их в боях…

От разведки в сторону перевала Санчаро в батальоне узнали, что немцы угоняют скот из селения Псху. Решено было подстеречь грабителей в пути, перебить их, а скот повернуть к перевалу Наур. Это надо было сделать не только потому, чтобы отбить у врага колхозное добро, но и для своеобразной боевой тренировки необстрелянных бойцов. После таких мелких стычек они становились увереннее и смелее.

С короткого марш-броска наша группа вступила в бой. Часть фашистов была перебита, кое-кто из них сумел удрать, использовав многочисленные ущелья и лабиринты из камней. Стадо коров было пригнано в расположение батальона, и, пока его не отправили в Сухуми, дояры-добровольцы снабжали бойцов молоком.

— Как видите, — рассказывает Константин Семенович, — первое время мы жили на перевале значительно лучше и спокойнее наших товарищей на Марухе, даже с некоторым шиком. Этим шиком считалась у нас самодельная, но довольно приличная баня. Нужда в ней была велика, но где взять котлы или какие-нибудь другие посудины для нагрева воды, кипячения белья и прочего?

В большом коллективе, однако, всегда находятся не только свои Василии Теркины, а и мудрецы-умельцы самых неожиданных направлений.

Однажды к Расторгуеву пришли командир 8-й роты Бойко и младший политрук Джиоев. Они привели бойца, о котором сказали, что он знает, как выйти из данного трудного положения.

— Как же? — коротко спросил Расторгуев.

— У нас и Осетии, — сказал боец, — охотники делают баню без металлической посуды. Нужны хотя бы деревянные кадки.

Расторгуев знал, что за несколько дней до этого красноармейцы случайно нашли две кадки с сыром, захороненные пастухами вблизи урочища. Они были хорошие, объемистые и прочные.

— Ну что ж, — оказал Расторгуев. — Кадки тебе дадим и заодно назначаем начальником бани и прачечной. Действуй, чтоб бойцы на тебя не жаловались.

— Хорошо, — сказал боец и улыбнулся. — Все в порядке будет, товарищ комиссар…

Боец развил активную деятельность, и уже через сутки было готово помещение для бани: небольшой участок опушки, огороженный плетенными из ветвей стенами, и с такой же крышей. Гарнизон Наурского перевала в порядке установленной очередности приступил к кипячению белья и мытью. Пропускная способность банно-прачечного «комбината» была не велика, но, как философски выразился военфельдшер Егоров, «на безрыбье и рак хвостом виляет».

Секрет охотников Северной Осетии оказался довольно простым: в кадку наливали воду, а потом туда опускали раскаленные в костре гладкие камни, заменявшиеся по мере охлаждения другими. Буквально через несколько минут вода закипала. Как особое и редкое угощение преподносили наурцы свою баню гостям с других перевалов, когда те навещали Наур, а для госпиталя, понятно, она была бесценным кладом.

* * *

Потерпев крупную неудачу на Марухском перевале, немцы решили активизироваться на других направлениях, в частности на Наурском. Теперь ежедневно, если стояла солнечная погода или облачность висела ниже перевала, над позициями третьего батальона появлялся «фокке-вульф». Он медленно кружился над скалами, а потом начинал бомбить базу и перевал. Сначала он бросал бомбы по одной, а позже стал применять «коллективный умывальник». Так бойцы называли коробку с большим количеством мин. Когда эта коробка отделяется от самолета, она в первые секунды летит массой, а потом делится на две части, и небольшие по размеру мины поражают довольно обширную зону.

Фашисты начали накапливаться под перевалом, отдельные отряды их выходили и на перевал, затевали перестрелку. Одним словом, наглели. К этому времени на Науре появился заместитель командира полка майор Кириленко, которого впоследствии бойцы и командиры втихомолку прозвали: «Майор Вперед». Характерно, что командование батальона, зная об этом прозвище, в котором защитники перевала видели, помимо простого человеческого уважения, еще и символический смысл, не препятствовали его распространению.

Кириленко не одну ночь провел на Наурском перевале, мок и замерзал вместе с бойцами, участвовал в боях и отчаянных вылазках. Родом он был с Дальнего Востока, в прошлом шахтер, охотник; здесь, на перевалах, он стал требовательным к себе и окружающим, решительным, горячим и справедливым командиром.

По его приказу вскоре основные силы батальона были переведены на середину перевала, между двух ледников. Это было сделано вовремя, потому что немцы тоже уже подбирались к седловине все напористей, а иметь базу в шести часах ходьбы от перевала и оборонять ее становилось невозможным. Поэтому батальон, покинув сравнительно удобные в бытовом отношении позиции на границе леса, начал обживать седловину с ее постоянными и жестокими сквозняками, долбить скалы для жилья, запасаться дровами и продуктами — все это надо было носить на собственных плечах, и носили все на совесть — бойцы и командиры, кому сколько под силу. Майор Вперед и здесь оправдывал свое звание, показывал всем пример в работе, трудясь увлеченно, быстро и красиво.

— Мы все относились к нему с уважением, любовью и преданностью, — говорит Константин Семенович. — Как бы хотелось услышать, что он дожил до победы, увидел ее и вернулся к своей семье, которую тоже нежно любил.

Мы присоединяемся к желанию бывшего комиссара Расторгуева и со своей стороны выражаем надежду, что майор Кириленко жив. Если кто-либо из читателей знает о нем, видел его уже после событий на перевалах или позже, пусть откликнется и напишет нам. Вместе мы должны узнать о его судьбе, какой бы она ни стала, потому что в любом случае она останется дорогой для всех нас…

Так на людей батальона легли новые заботы, которые потребовали от них новых физических сил. Заняв седловину, они получили большое преимущество перед врагом, потому что контролировали все проходы через нее. Начинались боевые будни.

* * *

Сначала наши люди участвовали в боях мелкими группами и проявляли в них смекалку, выдержку и прекрасное чувство взаимовыручки. И каждый такой бой командование разбирало вместе с бойцами, чтобы им становилась яснее не только общая обстановка, в которой они находились и воевали, но и то, какое место и значение имели их бои в войне вообще. Бойцы познавали также и повадки врага. Обстановка на этом перевале была такова, что любое решение надо было принимать самим: командир полка Смирнов и комиссар Васильев находились отсюда в двух-трех днях перехода, а действовать смело и обдуманно следовало каждый час и минуту. От этого зависела жизнь не одной сотни людей…

Как-то на рассвете густая облачность окутала перевал. Люди, словно в молоке, едва видели друг друга. И только часы, пожалуй, показывали, что рассвет уже наступил.

Воспользовавшись плохой видимостью, большой вражеский отряд близко подобрался к нашему боевому охранению. Немцы намеревались внезапно смять его, поднять панику в гарнизоне и овладеть перевалом. Но они просчитались.

Первые выстрелы в охранении подняли на ноги весь батальон, и бойцы бросились на помощь своим товарищам, уже завязавшим бой с противником, силы которого были неизмеримо больше. Немцы попытались огнем отрезать помощь, но, когда надо выручать товарищей, команда для атаки не особенно нужна, и вскоре батальон вступил в рукопашную.

— Атака возникла так естественно и была настолько дружной, — вспоминает Расторгуев, — что очень скоро «Эдельвейс» повял и показал спину. Только этого и надо было нам: многих в то утро недосчиталась фашистская Германия…

После этого боя батальон окончательно утвердился как обстрелянная боевая единица. В душе каждого теперь жила уверенность, что на своей земле мы хозяева. При разборе боя на другой день, вспоминая и уточняя его подробности, командиры выяснили, что разноязыкий состав батальона на том рассвете повел такой дружный разговор, что он слышен был врагам, как грозный гул. Некому было краснеть за малодушие или трусость. Это же отметило и общее партийно-комсомольское собрание. Защитники свою задачу знали хорошо и выполняли ее с честью.

Ненависть бойцов к фашистам росла с каждым днем. Вскоре после боя, на рассвете, командир батальона приказал совершить ночную вылазку к противнику.

— Никакой особой цели в этой вылазке видеть не надо, — сказал Свистильниченко. — Главное, наделайте как можно больше шума, создайте видимость ночной атаки. Пусть гады боятся и по ночам.

Вылазку совершили удачно, не потеряв ни одного человека, но немцы с тех пор по ночам чувствовали себя напряженно, все боялись нападения и непрерывно жгли над перевалом ракеты и стреляли трассирующими пулями. Особое беспокойство доставляли немцам минометчики, расположенные на нашем левом фланге. Днем они заготавливали глыбы камней, а ночью, едва фашисты прекратят огонь, сбрасывают их вниз и вызывают обвалы, от которых окрестные скалы ходуном ходят. И снова немцы вынуждены поднимать стрельбу и не смыкать глаз. Были они и хорошо вооружены, и прекрасно обеспечены в бытовом отношении, а чувствовали себя на нашей земле неуютно, жили, как говорит Константин Семенович, с трясущейся душой…

По воскресным дням, как правило, фашисты занимались стиркой белья в ключе, бегущем от ледников горы Псыж.

— Мы залегали во льдах, — вспоминает Расторгуев, — одетые в полушубки и ватники, а фрицы внизу разгуливали в трусиках, развлекались музыкой и разными играми. Зло нас брало, и тогда мы посылали по их скоплениям две-три мины. Мины часто попадали в цель, и настроение немцев сразу портилось, а наши бойцы улыбались.

* * *

Вскоре жизнь защитников перевала осложнилась. Ночью выпал глубокий снег — местами до нескольких метров. Он засыпал жилища вместе с трубами, которые до этого дымили в ночное время и создавали почти домашний уют. Разыгралась вьюга, да так сильно, что всякое передвижение по перевалу стало невозможным, и посты подолгу не менялись. Ветер мешал дышать, казалось, он совсем уносил и без того малое количество кислорода. К этому, правда, сумели приспособиться: отвинчивали противогазную банку, надевали маску, а гофрированную трубку совали в одежду. Но стихию одолеть было невозможно. Двое смельчаков решили все же пройти от седловины до своего жилья — расстояние метров в семьдесят пять. Несмотря на то что оба они были физически развитыми ребятами, ветер сбросил их в озеро, и они потонули.

Немного поутихла буря только часам к десяти следующего утра. Немедленно были созданы специальные команды по раскопке людей на постах и жилья. Дрова достать теперь можно было чуть ли не ценой жизни, но доставать надо обязательно, потому что они необходимы для раненых и больных. Вдобавок ко всему, вьюки с продовольствием и боеприпасами, продвигавшиеся от Сухуми, попали на перевале Химса в заносы. Зима отрезала защитников трех соседствующих перевалов от баз и вызвала голод. Не было огня и соли, бойцы ели сырое мясо, и это все увеличивало число больных. Военфельдшер Егоров едва успевал спасать их.

Немцы, помимо обычных вылазок, «обрабатывали» людей 3-го батальона листовками, в которых, как сказал Расторгуев, «применяли грубую брехню» о том, что якобы побережье Черного моря, в том числе и Сухуми, уже заняты гитлеровцами и они продвигаются дальше, к Тбилиси. Листовки сбрасывали над позициями самолеты, обращались в них к командному составу, которому предлагалось сдаться без кровопролития. Немцы не знали, что агитацию свою они проводят впустую и даже наоборот — еще больше против себя, ибо каждая бомба, сброшенная над Сухуми, в горах отдавалась долгим эхом.. Она звучала эхом и в сердцах воинов, потому что они понимали — там гибнут сейчас наши люди, мирные труженики, разрушается красивый приморский город. Но это значит вместе с тем, что город не сдался и, видимо, фашистам не видеть его, как своих собственных ушей.

И еще одно мешало немцам в их агитации — это слова Максима Горького, в которых он отдавал предпочтение тифозной вше перед предателем. Эти слова повторялись в те дни в любом подразделении и вызывали всегда веселый смех. Несмотря на голод и холод, люди не разучились шутить и смеяться, а часто и песни пели — о Сулико или что-либо другое…

Вспоминает Константин Семенович и такой случай. Однажды группу людей, поднимавшихся к седловине, смела снежная лавина. Она пронесла их метров четыреста, и, когда подоспели товарищи, они смогли спасти только одного — худенького азербайджанца. Дней через шесть после этого Расторгуев встретил спасенного на базе.

— Как дела, дорогой? — спросил он.

— Ничего, товарищ комиссар. После такого падения и семью не мешало бы повидать. Может, отпуск дадите?

— Не время сейчас вроде бы, а? — сказал Расторгуев.

— Это так, — горестно разводя руками, сказал боец, а сам улыбнулся. — Только если бы с вами такое случилось, я бы отпустил вас.

Они еще немного пошутили на тему отпусков и разошлись. Боец этот еще долго и хорошо воевал…

Защитников перевала подстерегала и еще одна беда с наступлением зимы — яркое солнце. Оно слепило глаза, через некоторое время они начинали слезиться, потом все пестрело впереди и начинались сильные головные боли. Темных очков было маловато, да и те отбирались у фрицев, которым уже не до очков. В один из таких трудных дней привалила к бойцам большая радость: самолеты «У-2» и «Р-5», покружившись над позициями, сбросили вниз сухари, консервы, колбасные изделия, сгущенное молоко, соль, посылки, а также газеты и письма. Те, кто были возле урочища, собирали в глубоком снегу мешки и ящики, а с перевала за ними следили сотни обрадованных глаз. Надежды воинов оправдались: о них не забыли, им не дадут погибнуть с голоду. Вылазки фашистов теперь глушились еще успешнее, а письма домой писались всеми с чувством достоинства бойца, побывавшего в делах.

* * *

Маленький отряд 3-го батальона продвигался медленно, хотя дорога была каждая минута. Река Бзыбь, которая только что родилась под перевалом Аданге, бурлит так, что ступить в нее опасно, хотя здесь она еще не глубока. Ближайшее к реке дерево становится мостом через нее. И снова впереди россыпи огромных камней, и снег, и возможность обвалов в лавиноопасных местах. Там старший подает тихую команду, и люди прекращают разговоры между собой даже вполголоса: любой звук может вызвать смертоносный обвал. Тропы над обрывами тоже требуют сноровки и мужества, ибо малейшая неосторожность грозит падением в пропасть.

Нахождение в горах всегда требует от человека выполнения законов, выработанных трудными условиями местной жизни. Впервые об этих законах бойцы батальона услышали от проводника дяди Яши, но не слишком тогда прислушались к его советам, и впоследствии многие жестоко поплатились за это. Здесь очень важно вовремя помочь товарищу и любую трудность делить поровну, на всех.

Батальон, когда двигался к Науру, проходил через перевал Химса. Он и высотой не особенно взял, да и ледниками загроможден поменьше, чем его братья на Главном Кавказском хребте. Есть в Абхазии легенда, и дядя Яша рассказывал ее бойцам батальона. Много лет назад жил в горах разбойник Химс. Убивал он только богатых. И вот однажды он был прижат вместе со своим верным товарищем к скалам. Отряд полиции, поддержанный воинским подразделением царской армии, гнал их все выше, пока они не поднялись на самый Абхазский хребет и не спрятались там среди льдов и снегов. Так они первые зимовали на хребте и остались живыми.

Как уверял дядя Яша, именно от Химса впервые стало известно о коварстве природы в горах. Вот что якобы он рассказал, пока товарищ поддакивал ему.

Летом во время грозы горы пляшут, а над ними летают огненные шары. Дождь идет не так, как мы привыкли видеть на равнине. Здесь на человека обрушивается море воды, и шум в это время стоит такой, что собственного голоса не услышишь.

Зимой снег выпадает толщиной в 10 метров. Ветры дуют с такой силой, что человека подхватывает, словно щепку, и сбрасывает в пропасть. Но их, беглецов, бог помиловал, и только потому, что они берегли друг друга.

Легенда легендой, но красноармейцы многое потеряли, когда недоверчиво отнеслись к словам дяди Яши о коварстве природы в горах. Ведь главной в этой легенде является мысль о необходимости взаимовыручки — того самого качества, которое позже стало принадлежностью каждого защитника кавказских перевалов.

— Выполнять приказ о защите Главного Кавказского хребта, — говорит Константин Семенович, — являлось долгом каждого из нас. Но если бы мы, строя землянки летом 1942 года, знали особенности горной зимы, мы во многом облегчили бы свое будущее. Мы рыли их у подножия ледника, под большой скалой, и первый же снег засыпал их с трубами. Нам пришлось рыть туннели к ним, которые называли «Наурским метро». Это случилось еще ранней осенью, а ведь нам предстояло зимовать. Не было у нас существенных поправок к легенде о Химсе…

Каким бы тяжелым ни был путь, но вскоре хорошо стали видны складки горы Псыж. Скоро отряд достигнет Наурского перевала, куда несет тяжелую весть: на перевале Нарзан немцы заняли высоту «Н», которая нависает над перевалом и, значит, контролирует его. Таким образом, в обороне 3-го батальона появилась трещина и исключительно по вине защитников перевала Нарзан. Что же там произошло?

Отделение, которому была поручена оборона высоты, на короткий момент забыло, что враг очень близко и что он только и ждет случая, когда советские воины потеряют частицу своей бдительности. Немцы давно уже нацеливались на эту высоту, потому что, кто владел ею, тот владел перевалом. И они дождались своего часа.

Из-за выпавшего снега смена боевого охранения на высоте «Н» опаздывала, и когда наконец она показалась вдали, командир отделения решил начать спуск с высоты, чтобы, во-первых, не терять время отдыха, а, во-вторых, проложить смене тропу, по которой ей легче подняться.

Голодные и продрогшие, бойцы отделения торопились на перевал, чтобы отогреться в землянках, просушить обмундирование и получить свои двадцать граммов сухарей.

Высота «Н» повернута крутой частью своей к перевалу, а более пологой, по которой единственно возможен был спуск и подъем, к противнику. Отделение, нарушившее армейский закон, спустилось вниз и зашло за скалу, тем самым сдало высоту немцам, которые не замедлили занять ее и открыть, уже сверху, губительный огонь.

Вот почему торопились ходоки к Наурскому перевалу, а отсюда, немного погодя, на Марухский с докладом штабу полка о чрезвычайном происшествии. Ведь если бы немцам удалось занять хотя бы один из перевалов, доверенных 3-му батальону, они могли бы просочиться на южные склоны хребта и ударить по главным силам 810-го полка в спину. Трудно даже представить, чем это могло бы окончиться.

Потому-то, не дожидаясь связных обратно, командование батальона решило во что бы то ни стало выбить немцев с высоты и вернуть себе контроль над перевалом Нарзан.

Воинский Устав говорит о том, что пост есть святая святых, и тот, кто его защищает, не должен обращать внимание на холод, голод и ни на что другое, потому что самое маленькое отступление от правил может обойтись большой кровью. Отделение с высоты «Н» вспомнило об этом, к сожалению, слишком поздно, однако и ему этот случай мог пригодиться в будущем — ведь война еще шла. Впрочем и теперь оно еще имело возможность вернуть доверие товарищей. Во всяком случае, когда командование батальона решило взять высоту малой группой добровольцев, среди последних оказалось несколько человек и из этого отделения. Надо было сблизиться с противником до рукопашной, а для нее следовало подняться к нему со стороны, которая считается неприступной.

Двадцати добровольцам объяснили задачу и условия ее выполнения. Среди условий было, в частности, и такое: если сорвешься в пропасть, падай, не проронив ни звука, ибо человеческий голос тотчас привлечет внимание врага и тогда погибнут все. Потом их покормили, как могли лучше, причем остающиеся делились с уходящими, чем могли: сухарями, обмундированием и обувью. Кто-то дал даже свой кинжал, которым брился: «Очень острый, тебе пригодится…».

С наступлением темноты подошли к высоте. Немцы молчали, стало быть, не заметили. Одежда на бойцах уже обледенела на ветру, но всем было тепло — вероятно, от волнения. У крутого подножия высоты сделали тихий и продолжительный привал. Когда стрелки часов показали полночь, командир группы жестом показал, что операция началась. Попрощавшись друг с другом, бойцы разделились на две группы. Одна из них стала подниматься там, где еще недавно сделать это считалось немыслимым. Ползти, держась за камни, почти по отвесной скале в рукавицах было рискованно: легко можно сорваться. А без рукавиц на холоде закоченеют руки, и результат будет таким же.

Ползли с передышками, подолгу отогревая руки в рукавах, прижимаясь в это же время всем телом к скале. Вскоре ссадины и царапины покрыли ладони и пальцы, там, где они прикладывались, на снегу оставались темные пятна.

Предшествовавшие тренировки в горах, хотя и проходили без квалифицированного надзора, все же пригодились теперь. Ведь спуск с ледника и подъем на него без специального снаряжения, единственно с двумя ледорубами, которые немцы не прихватили с собой на тот свет, — дело настолько трудное и опасное, что приучило бойцов к особой осторожности и осмотрительности. Воля, выносливость, дружба и, главное, уверенность в товарище помогали нашим бойцам этой страшной ночью на отвесных скалах высоты «Н». Константин Семенович не шутя говорит, что у защитников Главного Кавказского хребта были сосредоточены все лучшие традиции моряков, артиллеристов, летчиков — ведущего и ведомого — танкистов и всех русских землепроходцев, которые могли умирать во имя достижения цели…

Во втором часу полуночи, когда фашисты на высоте «Н» спали сладким сном в своих теплых спальных мешках, со стороны обрыва загремели автоматные и пистолетные выстрелы, полетели гранаты. Все это немедленно раскатилось эхом в горах, там и тут прошумели лавины. Усердно дремавшие дневальные и те, кто успели выскочить из мешков, кинулись к пологому склону, обрадовавшись, что им оставили проход, а не сбросили в пропасть. Гитлеровские альпинисты последний раз в жизни поспешно спускались с высоты, посередине которой их ожидала вторая группа автоматчиков. Эта группа аккуратно добила фашистов. Высота «Н» снова вошла в цепочку обороны Главного Кавказского хребта, причем в этой операции наши потеряли двух человек, тогда как гитлеровцы — целый взвод. Их снаряжение и продовольствие стали трофеями автоматчиков.

Немцы попытались было помочь своим, но слишком поздно. Их атака разбилась об автоматные очереди наших бойцов, прочно закрепившихся на высоте. К радости храбрецов примешивалась и горечь: все-таки потеряли двух прекрасных товарищей, выполнивших условие, поставленное командованием. Они сорвались со скал, но не проронили ни звука, пока падали со страшной высоты. И сознание того, что погибли они, как герои, было единственным утешением для тех, кто остался жить…

Так была исправлена ошибка боевого охранения на высоте «Н». Это могли сделать люди, воспитанные партией и ленинским комсомолом. Они знали, за что отдавали жизнь. Через несколько дней ударили эдельвейсовцев так сильно, что те уже не могли удержаться на хребтах и покатились к верховым станицам и аулам Карачаево-Черкесии, а оттуда еще ниже, к Кубани, и еще ниже, и еще дальше…

* * *

Письмо первое. «…Дорогой Владимир Александрович! Я рад, что Вы из войны вышли живым. Это пишет Вам Расторгуев Константин Семенович, тот, кто был в 3-м батальоне Вашего полка комиссаром… Свистильниченко убит на Кубани. В госпиталь мне писал командир взвода о гибели начальника штаба батальона Рокшева. Военфельдшер Егоров был вскоре после меня ранен, и в последний раз мы виделись с ним в каком-то сарае, где нас оперировали. Младший лейтенант Винокуров оказался жив, хотя в 44-м году, когда я его разыскивал, мне сообщили, что он погиб. А он жив и здравствует! Мне сообщили его адрес из газеты, которая и Ваш адрес мне дала… Работаю я там же, где и до войны работал, — на Куйбышевском ликеро-водочном заводе. Семья у меня из четырех поколений состоит. Имею двух внуков — настоящие мудрецы… Владимир Александрович! Напишите о своем житье-бытье, ведь все мы в свое время беспокоились, когда Ваша дочь осталась у соседей в Тбилиси. Моя хата, Владимир Александрович, всегда к Вашим услугам. Жив ли Кириленко, Ваш заместитель?..». Письмо второе. «Здравствуйте, дорогие Владимир Александрович и Нина Константиновна! Боюсь, что надоем Вам своими посланиями, но у меня еще не улеглась радость за то, что Вы живы и здоровы — на это, как видно, время нужно. Кроме того, получил письмо от Бориса Винокурова, который сохранил Вас в памяти, как образец полководца. Владимир Александрович! Как видно, только от радости не сообщил, что отпуск этого года мы с Винокуровым решили провести на перевалах Марухском, Аданге, Нарзан и Наурском. Когда-то беспротокольно было решено, что оставшиеся в живых после войны придут на перевалы. От такого решения становилось как-то легче. Если раньше не с кем было осуществить такую мечту, кроме сыновей, то теперь есть налицо бывший науровский житель. Проводник нам не нужен, и мне кажется, легче всего это осуществить через туристскую базу со стороны Северного Кавказа, так будет дешевле, чем ринуться напрямик. Заболел этой старой мечтой основательно и не успокоюсь, пока побитые ноги не побывают на тех местах, где было тяжело. Если не побывать там сейчас, то позже будет поздно: ведь за полсотню уже перевалило! Прошу Вашего благословения на этот маршрут двум непутевым однополчанам. Я Вам очень благодарен, Владимир Александрович, за письмо и фотографию. Это самая лучшая память не только на мою жизнь, но и внуков моих… Как хорошо, что и грудь в крестах, и голова на месте! Мне кажется, что тактикой Вы и сейчас ведаете — она была любимым Вашим делом, которое Вы хотели передать нам на командирской учебе. До сих пор хорошо помню, как на одном из занятий Вы мне сказали: — Решение правильное, а разговаривать учитесь уставным языком… Где бы я мог раньше учиться уставному языку и военному делу вообще! Разве что в детдоме до 1924 года, где играл с большим азартом в «казаки-разбойники» — не совсем бескровно, правда. А потом совсем короткий период в Телави и Сухуми, после чего всегда думалось: «А как бы поступил тут командир полка майор Смирнов?» Мне это помогало, когда я оставался командиром батальона после гибели Дмитрия Свистильниченко. Это, как видно, было причиной того, что командир полка майор Титов представил меня к награде, о чем я совершенно не знал в то время и получил ордена только в 1952 году. Итак, утвердите, Владимир Александрович, наш маршрут. Привет от всей нашей семьи. Ваш Костя Расторгуев».

Бой в горах, 1942 год.

Кадр из документальной кинохроники.

Командующий Закавказским фронтом генерал Тюленев И. В. (в центре) ставит боевую задачу командиру дивизии. 1942 год.

Вражеские солдаты дивизии «Эдельвейс» устремились к перевалу.

Кадр из трофейной немецкой кинохроники, 1942 г.

Вот они, «эдельвейсовцы», наблюдают за высотой, которую им так и не удалось взять.

Кадр из трофейной немецкой кинохроники, 1942 г.