ИМЕНИ АВТОРА НЕТ.

ЗАПРЕЩЕННАЯ КНИГА.

В 1795 году в Петербурге была издана книга под длиннейшим по тогдашнему обычаю названием: «Новейшее повествовательное землеописание всех четырех частей света, с присовокуплением самого древнего учения о сфере, а также и начального для малолетних детей учения о землеописании. Российская империя описана статистически, как никогда еще не бывало. Сочинено и почерпнуто из вернейших източников, новейших лучших писателей, учеными Россианами. Иждивением книгопродавца Ивана Глазунова. В Санктпетербурге, при Императорской Академии Наук».

Это был трехтомный труд по географии и истории, которые были взаимоувязаны. В «Предуведомлении» говорилось, что «в опровержение тех обидных для Российского Народа мнений, якобы оный больше влечения имеет к чтению разтлевающих книг, каковы Фоблазы, Кандиды, Вертеры, Новые Елоизы, Совестьдралы, глупые и невкусные сказки о Бовах, Ерусланах и сим подобных —сей народ наиглавнейшее имеет устремление к чтению отечественного, а купно и других народов Землеописания и Истории, яко первоначального източника просвещения».

Далее в «Предуведомлении» было сказано, что составители использовали «самые верные източники домашних и чужестранных писателей, как изданные уже частию в свет, так и поныне еще остававшиеся без обнародования».

В первой части сведения по географии излагались в форме вопросов и ответов, например:

«В. Как земля вообще разделяется?

О. На известный и неизвестный мир.

В. Какие малоизвестные земли лежат к югу?

О. Оных число велико, и потому новейшие землеописатели побуждены были сделать из оных пятую часть света — Австралию».

Вторая часть содержала «Статистическое землеописание Европейской России», весьма полное и интересное, соединенное со сведениями по истории. Вот тут-то авторов — «ученых Россиан» — а с ними и книгопродавца ждали крупные неприятности.

Через несколько месяцев до сведения Екатерины II было доведено, что это сочинение, несмотря на отрицательный отзыв в предисловии о произведениях Вольтера, Руссо и Гете, содержит вольные мысли.

За шесть лет до того Екатерина запретила «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, как «книгу, полную самыми вредными умствованиями, разрушающими покой общественный». Эти «вредные умствования» виделись ей теперь всюду.

В первую очередь ее возмутило то, что здесь была, хоть и робко, приоткрыта завеса над некоторыми страницами русской истории. Так, сообщалось, что царь Федор Алексеевич назначил наследником младшего своего брата, Петра, в обход другого брата, Ивана, «в рассуждении неспособности оного к правлению по болезни и слабодушию».

Далее говорилось, что Петр I «сам, умирая, не нарек себе наследника. Оставалось неизвестным, кому по нем царствовать; большая часть народа желала иметь государем своим принца Петра, сына несчастного Алексея, но сильнейшая сторона употребила все меры к возведению на престол Екатерины, супруги Петра».

В главе, посвященной Франции, о ее королях говорилось без всякого почтения. Читателям сообщалось, что там царствовал Людовик XIV, «коего честолюбие привело в великое изтощение доходы государственные, и коего пустосвятство лишило государство трудолюбивейших жителей. В правление его, по низости его ласкателей, деспотизм взошел на высочайшую степень, путем уничтожения вольности и священных прав народа».

Как тут было не вспомнить о Радищеве?

«Лудовик XV предавался величайшим распутствам, оставляя правление своим Министрам и Любовницам, и подданные его начали скучать таковым поносным игом, которое частию сами на себя возложили».

Какие аналогии тут напрашивались! Можно ли было допускать столь крамольные высказывания? Императрица велела запретить продажу «Новейшего землеописания» и отобрать у книгопродавцев все выпущенные экземпляры. Они были отправлены в типографию Академии наук, где печатались, с предписанием «вынув артикул о Франции, прочее точнейшим образом просмотреть и ничего не оставить такого, что противно законному и самодержавному правлению».

Так и было сделано: места, послужившие причиной запрета книги, значительно смягчили. В них уже не упоминается ни о слабоумии Ивана V, ни о «несчастном Алексее». О Людовике XVI уже не сказано, что «он согласился на перемену в прежнем образе правления» — как можно! Вместо этого: «Лудовик XVI происками беззаконнейшего сборища Якобинцев сужден был и бесчеловечно торговою смертию казнен в Париже (т. е. публично: казни производились на Гревской торговой площади).

Этим дело не ограничилось: было повелено допросить цензора Князева, «почему он сию книгу с таковыми выражениями пропустил для печатания». Князев очень испугался и в пространном ответе оправдывался: «Ежели подлинно статьи сии напечатанными оказались, то сие последовало не от умышленности моей, но, может статься, были мною вымараны, а после сочинителями поновлены и прибавлены после моего подписания. Должность свою исправлял я рачительно и книги рассматривал со всей осторожностию».

На сей раз Екатерина проявила либерализм и не сослала в Сибирь авторов трехтомного сочинения. Ими были «ученые Россияне» — члены «Общества друзей словесных наук» (где Радищев играл заметную роль) М. Антоновский и М. Жулковский.

ПУТЕШЕСТВИЕ N. N.

Друзья! Сестрицы! Я —в Париже! Я начал жить, а не дышать! Садитесь вы друг к другу ближе Мой маленький журнал[5] читать! Я был в Лицее, в Пантеоне, У Бонапарта на поклоне, Стоял близехонько к нему, Не веря счастью моему...

Так начинается книжка «Путешествие N. N. в Париж и Лондон, писанное за три дни до путешествия, в трех частях», изданная в Петербурге в 1808 году. Она очень маленького формата (в 32-ю долю листа, т. е. 11 x 8 см), в ней всего 20 страничек, и содержит она лишь одно стихотворение в 102 строчки, представляющее собою монолог, где N. N. весьма приподнятым тоном описывает все, что он повидал в двух европейских столицах.

На заглавном листе — рисунок, изображающий двух мужчин во фраках: один декламирует, держа в поднятой руке книгу, а второй, сидя на краешке кресла, слушает чтение; у ног его лежит шляпа. На третьей странице напечатано: «Изъяснение фронтисписа: славный парижский актер Тальма наставляет путешественника в искусстве театральной игры».

Кто же этот путешественник? И кто анонимный автор?

Шуточное стихотворение это написано известным русским поэтом Иваном Ивановичем Дмитриевым (1760— 1837), по случаю поездки за границу Василия Львовича Пушкина (1770—1830), дяди нашего великого поэта.

Поездка состоялась в 1803 году, и, конечно, «писанное за три дни до путешествия» — придумка автора: не мог же он заранее знать, что В. Л. Пушкин будет представлен Наполеону (в 1803 г. носившему титул первого консула, отчего он и назван Бонапартом). В «Вестнике Европы» за 1803 год, № 20, напечатано письмо В. Л. Пушкина из Парижа, где рассказано об этом визите.

Книжка эта — большая библиографическая редкость, ибо была издана тиражом всего 50 экземпляров, для узкого круга друзей и знакомых. Вдобавок В. Л. Пушкин уничтожил часть тиража: ведь он был выведен легкомысленным щеголем (каким и являлся на самом деле), который «все тропки знает булевара, все магазины новых мод»:

Я вне себя от восхищенья: В каких явлюсь вам сапогах! Какие фраки, панталоны, Всему новейшие фасоны!

Высмеивает автор и склонность В. Л. Пушкина к сочинению довольно посредственных стихов:

Я сам готов, когда хотите, Признаться в слабостях моих: Я, например, люблю, конечно, Читать мои куплеты вечно, Хоть слушай, хоть не слушай их.

Эта написанная живым и легким стихом сатира была хорошо известна А. С. Пушкину, который посвятил ей заметку (опубликованную лишь в 1855 г.). Там говорится:

«Эта книжка никогда не была в продаже. Несколько экземпляров розданы были приятелям автора, от которого имел я счастье получить и свой (чуть ли не последний). Я храню его, как памятник благосклонности, для меня драгоценной... «Пут[ешествие] есть веселая, незлобная шутка над одним из приятелей автора: покойный В. Л. П[ушкин] отправлялся в Париж, и его младенческий восторг подал повод к сочинению маленькой поэмы, в которой с удивительной точностью изображен весь В. Л. Это образец игривой легкости и шутки живой и незлобной. <...> Я бы отдал все, что было писано у нас в подражание лорду Байрону за следующие незадумчивые и невосторженные стихи, в которых поэт заставляет героя своего восклицать: «Друзья! Сестрицы! Я — в Париже!».

Добавим, что И. И. Дмитриев был не только поэтом, но и министром юстиции, обер-прокурором Сената, и престиж не позволял ему подписать это шутливое стихотворение своей фамилией.

«РУССКИЕ СКАЗКИ» КАЗАКА ЛУГАНСКОГО.

В дореволюционной России немало книг, уже вышедших в свет с разрешения предварительной цензуры, было запрещено при рассмотрении «обязательных экземпляров» в Цензурном комитете. В таких случаях тираж арестовывали в типографии и уничтожали; если же книга успела поступить в продажу, то полиция отбирала ее у владельцев книжных лавок. Но все же некоторое количество запрещенных книг сохранилось и дошло до нашего времени.

Литературовед М. Лемке пишет об этом: «Полиция всегда видела в актах уничтожения книг свою верную доходную статью: полицмейстер или пристав составляли акт об уничтожении всего «завода», на самом же деле откладывали в укромное место иногда до 50 экземпляров, которые и сбывали за хорошие деньги при помощи своих постоянных покупателей и букинистов».

К числу таких частично уцелевших запрещенных книг принадлежит и первая книжка В. И. Даля (1801— 1872), который еще в юности начал собирать народные сказки, песни и поговорки. В 1832 году он издал «Русские сказки, из предания изустного на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому принаровленные и поговорками ходячими изукрашенные казаком Владимиром Луганским. Пяток первый» (будучи родом из Луганска, он принял такой псевдоним).

В этом сборнике пять сказок: «Об Иване — молодом сержанте», «О Шемякином суде», «О Рогволоде и Могучане-царевичах», «Новинка-диковинка» и «О похождениях черта-послушника».

По поводу этой книги директор канцелярии III отделения департамента полиции Мордвинов сообщил 7 декабря 1832 года шефу жандармов Бенкендорфу: «Наделала у нас шума книжка, пропущенная цензурой, напечатанная и поступившая в продажу. Заглавие ее — «Русские сказки Казака Луганского». Книжка написана самым простым слогом, вполне приспособлена для низших классов, для купечества, солдат и прислуги. В ней содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдат, и проч. Я принял смелость поднести ее его величеству, который приказал арестовать сочинителя и взять его бумаги для рассмотрения».

Все экземпляры «Русских сказок», оставшиеся у книгопродавцев в Москве и Петербурге, были конфискованы.

Нет ничего удивительного в том, что эта книжка, безобидная на вид, привела Николая в раздражение. В первой же сказке автор издевался над царем Дадоном, который царствовал, «как медведь в лесу дуги гнет», и чьи придворные были «взяты из грязи да посажены в князи», будучи «велики телом, да малы делом, а кто посмышленее — все плуты». Герой этой сказки, Иван-сержант, выполнив все непомерные требования коварного Дадона, расправился с ним, и сам был провозглашен царем, хоть был «без роду, без племени».

В сказке о Шемякином суде речь шла о воеводе, чье имя в фольклоре стало символом несправедливости.

Здесь был усмотрен намек на николаевские суды с их взяточничеством.

От полицейской расправы уцелело всего несколько экземпляров книги.

Автор «Русских сказок» познакомился с Пушкиным, стал его другом, был вызван к его смертному одру (по образованию Даль был врачом). Надолго пережив поэта, он сделался выдающимся лексикографом и этнографом, составил сборник «Пословицы русского народа» и «Толковый словарь живого великорусского языка» в четырех томах, работе над которым посвятил свыше 50 лет и который до сих пор не утратил научной ценности.

РУКОВОДСТВО ДЛЯ ВЗЯТОЧНИКОВ.

15 июня 1830 года друг Пушкина князь П. А. Вяземский сделал такую запись в дневнике:

«Был у меня поэт-литератор, молодой Перец или Перцов, принес свою книжку «Искусство брать взятки».

В шутке его мало перцу, но в стихах его шаловливых, которые Александр Пушкин читал мне наизусть, много перца, соли и веселости. Он теперь, говорят, служит при «Северной пчеле».

Речь в этой записи шла об Эрасте Петровиче Перцове (1804—1873), а полное название книжки: «Искусство брать взятки. Рукопись, найденная в бумагах Тяжалкина, умершего титулярного советника». Она состоит из пяти лекций, где с большим знанием дела описываются различные виды мздоимства, а также способы вымогательства и вручения взяток.

Книжка была издана от имени некоего Тяжалкина.

Фамилия мнимого автора явно перекликалась со словом «тяжба», т. е. гражданское судебное дело. Прямая связь тут была и со словами «сутяга», «сутяжничать».

В начале книжки от лица ее издателя, подписавшегося «-ъ -ь», сообщалось, что «когда покойный Тяжалкин в последнее время жизни своей оказался под следствием, то не придумал лучшего средства расположить к себе людей, от коих зависела его участь, как вызовом читать их детям лекции об искусстве брать взятки; долговременная практика ручалась за его теоретические познания».

Во вступительной лекции утверждалось, что «искусство брать взятки открывает нам прямой путь к счастию». В следующей лекции давалась классификация взяток: во-первых — натурою: подарки, сюрпризы, обеды, вещи, словно нечаянно забытые. Второго рода взятки дают «ходячей монетой по курсу, предпочтительно ассигнациями, потому что они переходят из рук в руки без стука и шума». При этом пояснялось, что пятирублевая ассигнация называется у взяточников синицей, десятирублевая — снегирем, двадцатипяти- и пятидесятирублевые — белыми голубями, сторублевая — щеголем, двухсотрублевая — пеструшкой. Наконец, взятки третьего рода — это всякие попущения и одолжения.

В третьей лекции автор поучает, как взяточнику следует держать себя с просителем: «Слушайте рассеянно, отвечайте нехотя, до той самой минуты, пока он прошепчет, что будет вам благодарен». Тут автор пускается в филологические рассуждения: благодарить — значит дарить благо, но высшее благо — это, конечно, деньги; поэтому «благодарить» означает дарить деньги. «Тогда да оживятся вдруг все черты лица вашего, да просветлеет взор, и грубый голос да смягчится».

А как вести себя, если в деле участвует несколько сторон? «Возьмите от того, кто дает больше, а прочих с гневом и шумом проводите за дверь». Впрочем, автор не исключает получения взяток и от истца, и от ответчика, но тогда «дело надобно кончать так, чтобы они остались равно удовлетворенными, хотя бы через то между ними возникла новая тяжба».

Не забыты и слова евангелия: «Всякое даяние есть благо», «Дающему да воздастся»...

Словом, перед нами — острая сатира на нравы николаевского времени, когда взяточничество цвело пышным цветом, особенно в судах. Как могла царская цензура поставить на такой книжке гриф: «Печатать дозволяется»? И как мог издать ее такой реакционный литератор, как Н. Греч, в чьей типографии, как указано на обложке, она была напечатана?

Решить эти вопросы до некоторой степени помогает «Ответ издателю», помещенный после «Письма издателя». Некий -ий -ий, которого «издатель» якобы попросил сообщить мнение о рукописи Тяжалкина, пишет, что «скорее надлежит признать ее юмористической шуткой над взяточниками, написанной для того, чтобы стать на ту точку, с которой сей предмет может быть осмеян удовлетворительнейшим способом. Ирония одна способна произвести сильное действие. По мнению моему, ваша рукопись обрадует добрых людей и огорчит тех, в чье будто бы наставление она писана».

Это объяснение, по-видимому, предназначалось для цензуры и удовлетворило ее. В нем подчеркивалось, что автор написал руководство по взиманию взяток с целью высмеять взяточников, подобно тому как Сервантес, чтобы осмеять рыцарские романы, написал «Дон Кихота» — пародию на них.

Как бы то ни было, эта очень смелая для своего времени попытка бороться со взяточничеством пером сатирика удалась: книжка репрессиям не подверглась.

Стихи же Эраста Перцова до нас не дошли; возможно, что они и не публиковались, недаром Пушкин читал их Вяземскому наизусть. Это говорит о том, что они заслужили внимание великого нашего поэта.

Почти никаких сведений о дальнейшей литературной деятельности и жизни автора «Искусства брать взятки» до нас не дошло, его имени в энциклопедиях нет. Известно лишь, что в конце 50-х годов он редактировал «Журнал общеполезных сведений», а в 1861 году был арестован в связи с делом о тайных типографиях и выслан из Петербурга. Об этом упоминает Герцен в «Былом и думах».

ДВЕНАДЦАТЬ СПЯЩИХ БУДОЧНИКОВ.

В начале прошлого века большой популярностью пользовалась поэма В. А. Жуковского «Двенадцать спящих дев», состоявшая из двух баллад: «Громобой» и «Вадим». Это была сентиментальная история в духе раннего романтизма; ее содержание кратко пересказал Пушкин в начале четвертой песни «Руслана и Людмилы».

Поэма Жуковского была весьма подходящим объектом для подражаний, и они не замедлили появиться. Автором одного из них был родственник Жуковского В. А. Проташинский. Одно время он служил в московской полиции, хорошо знал ее нравы, и поэма дяди вдохновила его на острую, злую сатиру. Спародировав заглавие, он назвал ее «Двенадцать спящих будочников».

Так назывались в николаевские времена полицейские нижние чины, жившие в крохотных отапливаемых будках и надзиравшие за порядком на улицах и площадях.

Пьянство, взяточничество и рукоприкладство московских будочников были притчей во языцех. Впоследствии эти будки были снесены, а полицейские, в чьи обязанности входило дежурство на улицах, получили наименование городовых, снискавшее не менее печальную известность.

Свое имя на обложке Проташинский заменил шутливым псевдонимом «Елистрат Фитюлькин» и рискнул в 1832 году представить свое сочинение в цензуру. Предвидя возможный запрет, он начал книжку с обращения в шутливой форме: «Цензурушка, голубушка, нельзя ли пропустить?».

Предисловие заменял диалог автора и читательницы.

Последняя спрашивала: «Не стыдно ли вам было написать такую гадость? Неужели вы только и нашли в полицейских достойного описания, что одну их склонность к развеселительным напиткам?» Автор отвечал, что у него были самые лучшие намерения: он-де только стремился «доказать, что противу благоустроенной Полиции и нечистые духи устоять не могут». В качестве другой причины, побудившей его написать эту «поучительную балладу» он выставлял свою нужду. В ответ на предупреждение, что балладу разбранят все журналы, автор пригрозил написать «Двенадцать спящих журналистов», и они у меня выйдут еще хуже будочников».

При переиздании книжки в 1862 и 1909 годах и этот диалог, и обращение к цензуре были сняты; псевдоним «Елистрат Фитюлькин» заменен на «К. Ф.».

Действие происходит в Москве, а героем баллады является трубочист Фаддей, который, подобно герою Жуковского, продал свою душу черту Асмодею за то, чтобы стать богачом и красавцем; потом продал ему и души своих 12 сыновей, чтобы получить отсрочку. Но большая часть баллады посвящена московским «подьячим-крючкам», т. е. чиновникам и полицейским, которые озлобились на Фаддея за то, что тот не давал им взяток и не угощал обедами. Но потом Фаддей образумился, стал их задабривать и с их помощью, когда Асмодей пришел за его душою, отбился и от него, и от самого Сатаны.

Полицейские восклицают:

Никак его не отдадим! Когда нам с ним проститься — То где ж тогда мы поедим И где нам так напиться?

Сверх ожиданий, цензор отнесся к поэме снисходительно и, не усмотрев в ней ничего, кроме шутки, поставил гриф: «Печатать разрешается». Этим цензором был С. Т. Аксаков, будущий автор книг, вошедших в золотой фонд русской классики. «Двенадцать спящих будочников» были напечатаны в типографии Московского университета и поступили в продажу.

Но вскоре обер-полицеймейстер Муханов подал рапорт на имя генерал-губернатора князя Голицына, где было сказано: «Цель как сочинителя, так и г. цензора — очернить полицию в глазах непонимающей черни и поселить, может быть, чувство пренебрежения, а потом и неповиновения, вредное во всяком случае».

Дело дошло до царя. Николай I, как сообщил шеф жандармов граф Бенкендорф министру народного просвещения князю Ливену, «прочитав сию книжку, изволил найти, что она заключает в себе описания действий московской полиции в самых дерзких и неприличных выражениях; что, будучи написана самым простонародным, площадным языком, она приноровлена к грубым понятиям низшего класса людей, из чего обнаруживается цель распространить ее чтение в простом народе и внушить ему неуважение к полиции. Наконец, предисловие сей книги, равно как и следующее за оным обращение к цензуре, писаны с явным нарушением всякого приличия и благопристойности».

Продажа книжки была запрещена, а разрешивший ее к печати цензор Аксаков был по распоряжению царя уволен со службы «как вовсе не имеющий для звания сего способностей».

ДИСПУТ О ЦАРЕ ГОРОХЕ.

«Давно, когда царь Горох с грибами воевал» — такое присловье для обозначения стародавних времен записал В. И. Даль в своем «Толковом словаре живого великорусского языка». М. Е. Салтыков-Щедрин пишет о «лизоблюдах, которые еще при царе Горохе тарелки лизали».

При царе Горохе — т. е. очень давно, в незапамятные времена — объясняет и современный «Словарь русского литературного языка».

Эта шутливая поговорка легла в основу любопытной книжки под названием: «Подарок ученым на 1834 год.

О царе Горохе: когда царствовал государь царь Горох, где он царствовал, и как государь царь Горох перешел в преданиях народов до отдаленного потомства».

Это сатира на профессоров Московского университета 1830-х годов. Под видом «Протокола чрезвычайного заседания Философов, Историков и Естетиков» с серьезнейшим видом изложены смехотворные рассуждения десяти членов ученого совета на смехотворную же тему.

Ораторы обозначены буквами греческого алфавита, под которыми автор вывел М. Каченовского, Ф. Булгарина, О. Сенковского, М. Павлова, Н. Надеждина, П. Вяземского, Н. Полевого, М. Погодина и других, искусно пародируя свойственный каждому из них слог.

Некоторые из этих профессоров придерживались реакционного направления в науке и литературе, чурались как огня, всего нового и не пользовались симпатиями студентов. Отвлеченные разглагольствования одних, плохой русский язык других, педантизм и напыщенное пустословие третьих — ничто не ускользнуло от наблюдательного и насмешливого составителя «Протокола».

Например, Каченовский (на которого Пушкин написал несколько убийственных эпиграмм) изрекает здесь такие благоглупости: «Если царь Горох царствовал, то в Англии. Не однозначно ли слово «горох» с английским «грог» или с немецким «гросс»? Царь Горох столь же достоверен, как и царица Чечевица».

А вот глубокомысленное рассуждение профессора физики Павлова. «Атомистики предполагают всю вселенную в виде шариков; совершенно ложно! Сии шарики есть горох в объективности или в осуществлении. Итак, «царь Горох» есть понятие атомистическое. Но атомистический царь Горох по динамической системе совершенно невозможен и должен преобразоваться в царь Боб или царь Стручок».

Некоторые из выступавших на ученом совете использовали тему как удобный предлог для похвальбы и выпячивания своих заслуг. «Занимаясь историей, преимущественно русской, смеем ласкать себя, что заслуживаем внимания публики!» — восклицает Булгарин. А Полевой хвастается: «Я знаю Русь, и Русь знает меня!

<...> Отсылаю к моим созданиям, в них дышит народность русская. И кто же творец сих созданий? Я, ничему и нигде не учившийся!».

Давыдов утверждает: «Я все знаю, все постиг, все объял!» А Вяземский: «Я до сих пор много, очень много писал, но ничего не написал».

Надеждин в витиеватой речи умудрился полностью обойти тему и говорить не о царе Горохе, а о «взаимопроникновении духовного и вещественного». Славянофил Погодин воспользовался удобным случаем, чтобы заявить: «Мы, русские, всю Европу можем обстроить, отопить, завалить своим лесом, своим хлебом».

В речи Сенковского предлагается рассматривать царя Гороха «по воззрению вверх ногами» (намек на выпущенные Сенковским «Фантастические путешествия барона Брамбеуса», герой которых попал в подземный мир, где все ходили вниз головой).

В конце протокола секретарь сообщает, что когда члены ученого совета высказали свои мнения, «поднялись крик, гам, безалаберщина, стукотня. <...> Не расслышишь начало, середину, конец доводов и следствий».

Из-за этого резолюция осталась непринятой, а протокол был «в силу публицитета» (т. е. гласности) напечатан «на оберточной, как водится, бумаге, разослан по всем Академиям и расхвален во всех журналах».

«Подарок ученым» был разрешен к печати цензором И. М. Снегиревым, профессором латинской словесности этого же университета, и напечатан в университетской типографии, без указания имени автора. Им был, по-видимому, студент того же университета А. Д. Закревский.

И. А. Гончаров пишет в воспоминаниях о своих студенческих годах:

«Некто студент 3. написал какую-то брошюру о царе Горохе. <...> Помню, что там изображались в карикатуре некоторые профессора университета, <...> описывалась их наружность, манера читать. Снегирев был цензором и пропустил брошюру, зная, конечно, очень хорошо, в чем дело, и заранее наслаждаясь про себя эффектом брошюры. Она действительно произвела эффект и смех, ходила по рукам. Профессора вознегодовали. Потерпел не автор-шалун, а цензор: с ним не говорили, отворачивались от него... Мы видели все это и наслаждались профессорскою комедиею».

По другим данным, автором «Подарка ученым» был товарищ Закревского по университету Кастор Лебедев (1812—1876). Об этом говорится в посвященной ему статье «Русского биографического словаря» (1914). Однако это маловероятно, так как Лебедев был студентом Московского университета лишь до 1832 года, а затем его сослали в Пензу под секретный надзор полиции за участие в одном революционном кружке; брошюра же о царе Горохе вышла в 1834 году.

ПЬЕСА О НЕЗАКОННОРОЖДЕННОМ.

У А. С. Пушкина был знакомый — партнер по картам и весьма посредственный поэт Иван Ермолаевич Великопольский (1797—1866). В одной эпиграмме Пушкин дает его творчеству безжалостную характеристику:

Поэт-игрок, о Беверлей-Гораций, Проигрывал ты кучи ассигнаций... ...И с радостью на карту б, на злодейку, Поставил бы тетрадь своих стихов, Когда б твой стих ходил хотя в копейку.

Великопольский подписывался псевдонимом «Ивельев», образованным из его имени и фамилии. Его перу принадлежало несколько драм в стихах: «Владимир Влонской», «Любовь и честь». А в 1841 году была напечатана его трагедия в пяти действиях под названием «Янетерской».

Зашифрованное это заглавие следовало читать:

«Я — не Терской», что намекало на незаконное происхождение героя (первоначально пьеса так и называлась: «Незаконнорожденный»). Герой, не знающий, чей он сын, становится соперником своего отца и убивает его на дуэли, а потом узнает, кем ему приходился убитый. Драматизма в сюжете хватало, но с литературной точки зрения пьеса была очень слаба.

Хотя цензор Ольдекоп и разрешил ее напечатать, она привела в возмущение министра народного просвещения Уварова, который написал председателю Петербургского цензурного комитета:

«Рассмотрев с особым вниманием драматическое сочинение под названием «Янетерской», я убедился, что ничего предосудительнее в печати не могло быть допущено оплошностью цензора и что предлагаемые изменения нимало не изменят ряда безнравственных картин, коими наполнена вся вообще трагедия. Предлагаю уволить немедленно Ольдекопа от должности цензора, принять неотложные меры к истреблению всех имеющихся экземпляров трагедии «Янетерской» и к возвращению через посредство автора тех из них, которые были розданы разным лицам».

Во исполнение этого предписания в Цензурном комитете 5 марта 1841 года было сожжено 628 экземпляров из 720 вышедших.

В 1857 году Великопольский вновь сделал попытку издать эту пьесу, но Главное управление цензуры подтвердило запрет и распорядилось не допускать в печать даже отрывки из трагедии. Впрочем, читатели потеряли от этого очень мало...

ДВОРЯНИН КУКАРИКУ.

А. В. Никитенко, много лет служивший цензором, 31 января 1843 года записал в своем дневнике:

«Некто Машков еще в прошлом году начал издавать нечто вроде журнала под названием «Сплетни». И вот из-за этих-то «Сплетен» — новые сплетни. Министр сделал мне выговор, зачем я позволил Машкову называться «Кукарику»... Странное дело: как будто существует закон, налагающий запрещение на то или иное имя...

Можно ли оставаться Цензором при таких понятиях наших властей?».

Запись эта относится к выходившему в 1842 году отдельными выпусками сборнику «Сплетни. Переписка жителя Луны с жителем Земли, издаваемая дворянином Кукарику». Это действительно было «нечто вроде журнала», где помимо писем на Луну и с Луны помещались очерки петербургских нравов, известия, анекдоты и остроты, довольно пошлые. О первых двух выпусках Белинский писал в «Отечественных записках»: «Мысль этой брошюры весьма остроумна, но выполнение—ни то, ни се. Если следующие тетради будут лучше — мы готовы сказать о них доброе слово; а пока русская литература от них ровно ничего не выигрывает».

Хотя «Сплетни» были дозволены цензурой к печати, но после выхода пятого их выпуска шеф жандармов Бенкендорф уведомил министра народного просвещения Уварова, в чьем ведении находилась цензура, что великий князь Михаил Павлович сообщил царю «о неприличии статей, помещенных в сборнике «Сплетни», издаваемом Машковым». Николай I приказал издание сборника запретить, а цензору Очкину, разрешившему его к печати, объявить выговор.

Что же возбудило неудовольствие царского брата, что он счел неприличным? В последнем «Письме с Луны» был выведен начальник одной лунной области, по имени Недреманное Око. Несмотря на такое имя, он при разборе дел спал, а остальное время занимался уничтожением мух хлопушкой и подсчетом убитых мух; бумаг, подсовываемых секретарем на подпись, не читал, что привело его к великому конфузу... В этой фигуре, несмотря на ее анекдотичность, можно было узнать одного из царских сатрапов, генерал-губернатора Эссена.

Законы на Луне, как сообщалось, исполняются без малейших отступлений. Среди них имелся и такой закон: по получении доноса, прежде чем принять какие-либо меры, надлежало посвятить четверть часа размышлениям: не ложен ли донос? Это метило не в бровь, а в глаз николаевскому режиму, в котором доносы играли не последнюю роль.

После запрещения «Сплетен» Машков решил обойти цензуру и в 1843 году возобновил свое издание под другим названием: «Сны, или Повести и рассказы дворянина Кукарику». Но, хотя содержание «Снов» было самое безобидное, Уваров отдал распоряжение прекратить их продажу, «находя совершенно неприличным издателю печатать свои повести отдельными выпусками после того, как подобное сочинение под названием «Сплетни» и от имени того же псевдонима подверглось запрещению по высочайшему повелению». Петербургскому цензурному комитету было приказано «прекратить дальнейшее печатание «Снов» и отнюдь не дозволять никаких сочинений под вымышленными псевдонимами». Об этом-то запрете и говорится в дневнике Никитенко.

Поэтому в 1844 году Машкову пришлось и «Литературный калейдоскоп», и «Юмористический альбом, содержащий разные любопытные сведения, собранные в 2182 году в Якутске студентами тамошнего университета» выпускать уже от своего имени. В Якутске — университет! Как это тогда казалось смешно! И уж, конечно, не ранее чем через триста с лишним лет!

В 1846 году Машков, надеясь на забывчивость цензуры, снова прибегнул к псевдониму и начал издавать за подписью «Абракадабра» «Юмористические рассказы нашего времени». Выпускал он и другие книжки того же излюбленного им жанра, а Белинский их критиковал каждый раз все резче, обвиняя автора в пошлости и отсутствии вкуса. «Мы думали доселе,— писал он,— что г. Машков принадлежит к числу сочинителей средней руки, пишущих, при небольшом даровании, себе в удовольствие и своей публике в утешение, разные мелочи, в которых изо всех сил старается насмешить своих читателей». Легко догадаться, что Белинский, выделяя курсивом «своей», «своих», подразумевал обывателей.

На склоне лет Машков вернулся к псевдониму, когда-то запрещенному цензурой: в 1869 году он издал от имени монсьера Кукарику брошюрку «Петербургский базар и Шато де флер», а в 1874 году — «На забаву.

Юмористические повести и рассказы барона фон Ку-каре-ку». Все это было рассчитано на тех же «своих» читателей; здесь не было и тени той сатиры, которою автору удалось блеснуть лишь однажды, в «Переписке жителя Луны с жителем Земли».

КОНЕК-СКАКУНОК.

Знаменитая сказка П. П. Ершова «Конек-Горбунок», первые строки которой, по преданию, подсказал автору А. С. Пушкин, появилась в 1834 году и по праву снискала огромную популярность. Переиздавалась она бессчетное количество раз и с точки зрения «властей предержащих» была вполне безобидной.

Поэтому, когда в 1906 году появилась написанная тем же стихотворным размером сказка С. Верхоянцева «Конек-Скакунок», полиция сначала не обратила на нее внимания, решив, что это пересказ всем известного «Конька-Горбунка». На самом же деле тут под видом царя Берендея фигурировал Николай II, описывалось, как народ восстал, выгнал царя, отобрал землю у помещиков... Можно себе представить, как всполошились власти, когда уразумели, в чем тут дело.

Автор этой сказки, Сергей Александрович Басов (1869—1952), был родом из дворян, но стал профессиональным революционером, близким к народникам.

В 1895 году его сослали на 8 лет в один из самых глухих уголков Сибири — Верхоянск, и он принял псевдоним «Верхоянцев».

Его «Конек-Скакунок» написан в форме народного лубка, звучными стихами, не уступающими ершовским.

Как и в «Коньке-Горбунке», главным действующим лицом является младший из трех сыновей старика Данилы— Иван, которому помогает Конек-Скакунок. Однако сходство обеих сказок этим ограничивается: сюжет социально заострен, дана яркая характеристика жизни крестьян в царской России: «Урожай, неурожай — царю подати подай!» Отец велит Ивану идти к царю Берендею и «подать ему прошенье: мол, большое утесненье от царевых воевод в деревнях мужик несет».

Во второй части описаны события, свидетелем которых стал Иван, придя в столицу; они в точности соответствуют тем, что произошли в 1905 году в России.

Царь велел казакам разогнать народ, пришедший просить правды. «Порешили в тот же час забастовку сделать враз». Берендей испугался, издал манифест, «объявив всему народу, что дает ему свободу», и велел собрать Думу. Но хитрые воеводы дали совет: «Все назад ты можешь взять, что ему изволил дать. Государственную Думу мы разгоним, брат, без шуму». И Берендей велел:

Войску выступить в поход, Усмирить везде народ, Крикунам плетей отвесить, Всех ораторов повесить, Депутатов их схватить, По острогам рассадить.

Попадает в острог и Иван, а отец его убит во время усмирения крестьянского бунта.

В третьей части Иван бежит из острога с помощью Конька-Скакунка, пробирается к царю и обличает его.

Царь зовет стражу и велит Ивана повесить, но тот спасается с помощью шапки-невидимки. Конек дает ему совет: написать всем мужикам: «Полно, полно, други, спать! Время волю добывать!».

Конек развез письма по деревням и собрал войско крестьян и рабочих: «Оглашает чисто поле громкий клич: Земля и воля!».

Солдаты — заодно с ними: «Понял каждый, знать, солдат, что мужик — солдату брат».

Революция побеждает... «Бросив скипетр и венец, покидает царь дворец» и бежит за море...

И тогда пошло равненье: Отобрали все именья У дворян и у купцов, Мироедов-кулаков. Как покончили с равненьем. Разошлись все по селеньям И от радости такой Пир устроили горой.

Этот революционный лубок, открыто призывавший свергнуть царя, пользовался большим успехом в мрачные годы, последовавшие за поражением революции 1905 года, и стал одним из наиболее распространенных произведений нелегальной литературы. Сказка эта, как писал впоследствии ее автор, имела назначением «воздействовать на крестьянские массы, поднять их на новое восстание, на поддержку борьбы пролетариата против дворянско-буржуазного строя».

В «Правительственном вестнике» было объявлено, что «за указание автора возмутительной брошюры «Конек-Скакунок», скрывшего свое имя под псевдонимом Верхоянцев, назначается премия в 7.000 рублей». Однако полиции так и не удалось обнаружить автора, уже вернувшегося из ссылки, но жившего нелегально.

В Омске за чтение этой «крамольной» сказки нескольких солдат отдали под суд.

Через год С. Басов написал и напечатал в подпольной типографии еще две революционно-сатирические сказки: «Дедушка Тарас» и «Черная сотня».

«Конек-Скакунок» неоднократно переиздавался и после победы революции. В 1917 году вышло целых семь изданий, причем автор внес ряд изменений в соответствии с реальной политической обстановкой. Так, в первой части он описывал жизнь не только крестьян, но и рабочих: «Что ни фабрика — острог, всюду гнут в бараний рог». За шапкой-невидимкой Конек везет теперь Ивана в чужедальнюю страну.

Где всяк трудом своим живет, А кто трудится прилежно — Ото всех ему почет... ...Здесь не то, брат, что у нас: Правит тут рабочий класс.

В третьей части войско рабочих и крестьян ведет.

«седой Кулик, большевик», с кличем уже не про землю и волю, а иным:

Пролетарии всех стран, Собирайтесь в общий стан!

По-иному зазвучала и концовка: установили власть рабочих и крестьян.

Взяли в общее владенье Все заводы и именья, Отобрали и заводы У буржуйской у породы И порядок навели По лицу родной земли...

В последнем издании (1935) автор закончил сказку напоминанием о том, когда она была сложена:

А сложил я сказку эту И пустил ее по свету В девятьсот шестом году... Ай ду-ду!

ХИМИЯ В СТИХАХ.

Что может быть дальше друг от друга, чем органическая химия и рифмованные строки? Что общего между сухим, схематическим языком химических формул и мелодичным языком поэзии?

Однако некоторые русские химики заглядывали в волшебный мир искусства. Так, А. П. Бородин (1833— 1887), выдающийся ученый, автор более сорока важных работ по химии, был в то же время выдающимся композитором, мастером вокальной лирики и одним из создателей русской классической симфонии. Его имя стоит в одном ряду с именами других членов так называемой «Могучей кучки»: Балакарева, Мусоргского, Римского-Корсакова.

Наука тесно сплелась с поэзией и в жизни Николая Михайловича Славского. Он окончил университет в 1909 году и стал лаборантом, а впоследствии — профессором химии. Его хобби было писание стихов. Торжественно-приподнятый стиль Гомера, так хорошо переданный на русский язык переводчиками: «Одиссеи» — Жуковским и «Илиады» — Гнедичем, Славский счел подходящим для того, чтобы рассказать о многочисленных превращениях углерода, лежащего в основе всех органических соединений.

В 1911 году, к открытию второго Менделеевского съезда русских физиков и химиков, вышла, без имени автора на обложке, отдельным изданием написанная Славским поэма «Карбониада» (углерод по-латыни — Carboneum), где в 12 песнях безукоризненным античным гекзаметром излагались основы органической химии.

В 1913 году эта брошюра вышла вторично, но столь ограниченным тиражом, что ныне является большой библиографической редкостью. Ее нет даже в отделе редких книг Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина. Все же ее удалось отыскать в фондах Научной библиотеки имени А. М. Горького при Московском университете.

Эта поэма интересна тем, что в ней помимо чисто научного материала есть исторические реалии тогдашней русской жизни: упоминания о политических событиях, недавних войнах — англо-бурской и русско-японской, о студентах, эсерах, жандармах.

В первой песне рассказано о том, что свободный углерод встречается в природе в трех формах: алмаз, графит, уголь.

Вечной Энергии-матери сын, Углерод полимерный.

Прежде Крониона Зевса, и Геры, и прежде титанов.

Существовал на земле, и триморфным от века являлся.

Всем: и бессмертным богам, и простым коммерсантам известен.

Радужноцветный блестящий Алмаз, что в стране африканской.

Главной причиною был войны англо-бурской жестокой,

В виде Графита блестящего, стально-серого цвета,

Часто встречается он. Сибирский графит Алибера.

Славится свойством своим; он залегает великим.

Мощным пластом на горах туманновершинных Алтая.

В виде аморфного Угля известен он всем земнородным,

А не одним лишь бессмертным богам и ученым великим.

Так Углерод полимерный в трех проявляется формах.

Разных физических свойств, но с единой химической сутью.

Самое главное свойство его — то четырехвалентность.

Ссылками на гомеровские поэмы автор подчеркивает многочисленность соединений, где углерод встречается в связанном виде:

Если бы старец Гомер, который Ахеян исчислил:

Сколько вождей, на каких кораблях, и с какою дружиной.

Сердцу родную Элладу покинув, приплыли к Пергаму —

Если бы сто уст имел он, и сто суток подряд говорил он —

Он и тогда бы детей Углерода не смог перечислить!

А вот другой отрывок, связанный с университетской жизнью:

Словно суда быстроходные пышнопоножных Ахеян.

Длинной чредою стояли, кормой обращенные к Трое,—

Так и Кислот Органических ряд чередой беспредельной.

Тянется, души смущая студентов, держащих экзамен.

Они обращаются с мольбой к Зевсу:

Дай мне запомнить сии превращенья детей Углерода!

Дай, чтобы все я познал и «весьма» получил по заслугам!

Отдельные песни посвящены спиртам, альдегидам, глюкозам, кислотам. И везде автор прибегает к поэтическим сравнениям:

Как саранчу, что несметною тучей над нивой пасется,

Солнечный свет затмевая — счесть невозможно для смертных,

Так и спиртов многоатомных дивных число бесконечно...

Поэтическим языком изложены здесь и химические формулы:

Если же три Гидроксила три Водорода заменят,

То от Метана-отца переход к Кислоте Муравьиной.

Быстро идет, с выделеньем воды, потому что бессилен.

Атом один Углерода несколько Водных Остатков.

Прочно держать при себе, подобно тому, как Россия.

Хоть захватила Манчжурию, но удержать не сумела.

Опять историческая реалия — ведь не так давно закончилась русско-японская война...

Если же весь Водород Гидроксильные группы заменит —

Произойдет Углерода Двуокись. Газ то тяжелый,

Смерть причиняющий людям, а также животным и птицам,

В нем и свеча не горит, но растенья его разлагают.

Ну а как получаются кислоты?

Много Кислот, как песчинок на бреге пустынного моря.

Все происходят они, когда Карбоксил знаменитый.

Атом один за другим Водорода заменит в потомках.

Славного газа Метана, который горит и не пахнет.

А вот какое определение в конце поэмы дается изомерии, опять с намеком на злобу дня:

Целая Группа порой перепрыгнет на место иное,

Словно как горный олень со скалы убегает от барса,

Иль быстроногий эсер от жандармов в окошко вагона.

Чудное свойство сие Изомерии носит названье.

Как происходит она — не всегда объясненью доступно,

Чаще же скрыто в тумане, там, где Катализ таится,

Где превращенья свои совершает таинственный Радий...

Такова эта любопытная книжка, написанная будущим профессором химии Н. М. Славским.