Благочестие.

Католическая набожность формируется под сильнейшим влиянием пронизанных страхом идей, которыми католика фаршируют с детства. Учение, культ, обычаи, в той мере, в какой зависят от набожности, наполнены страхом и призваны его одолеть. Это не исключает возможности получить блага, способные стать достойной заменой пережитому страху. Решение вопроса, так это или нет, не входит в наши задачи.

Ребенка-католика как можно раньше знакомят со смертью, показывая ему в церквях кости и картины. Сама же смерть – предстающая на угрожающем фоне чистилища, которое рисуют в самых грубых чувственных тонах, и еще более отвратительного ада, – изображается столь ужасной, что ни один садист не сотворил бы подобного полотна. Страшный Суд – это жуткие врата, через которые должен пройти каждый.

Но и земная жизнь кишит пугающими силами. Дьявол и его посланцы, злые духи, повсюду творят свои бесчинства, и нужно все время от них защищаться. Отвратить беду призваны действия, предметы, обычаи. Им нет числа. Осенение себя крестным знамением, уже в IV веке прославляемое Кириллом Иерусалимским как средство отпугнуть демонов и описываемое Тертуллианом, родившимся в 160 году, как повсеместное явление[364]. Святая вода, которой и сегодня в католических странах окропляют жилища. И то и другое призвано изгнать злых духов. Это проходит не просто при толерантном попустительстве Церкви, как пишет Хайлер[365], но по ее прямому распоряжению и при участии священника. Мир примитивных религий с их магическими представлениями и обычаями возвращается – причем усилиями самой Церкви, с ее одобрения и частично ею перетолкованный. Можно вспомнить пасхальные свечи, повсеместную в Древнем мире алфавитную магию, экзорцизм, заговоры для изгнания бесов из «бесноватых» и для защиты от грозы; реликвии, в которых постоянно возвращается языческая вера в сверхъестественное; «частицы креста Христова» – нет, не из самого креста, но, по словам, они с ним соприкасались[366]; освященные церковные колокола; освященные облатки для борьбы с эпидемиями; святые картины и флаги, якобы способные сдержать даже поток лавы; гостии, которые только съешь, и исцелится любая болезнь…

Преодоление страха, очевидно, происходит не только в народной религии, столь заботливо вскормленной Церковью, но и на всех ступенях догматики и исполнения культа. Священника окружает ореол страха-табу[367], ведь у него есть власть своим словом превращать обычный хлеб в Святая святых, в Тело Христово, и с непогрешимой полнотой власти прощать людям грехи или лишать их прощения. Невероятный страх, трепет, болезненная дотошность – вот, по мнению Хайлера[368], признаки истинного католического благочестия. «Даже глубочайшее доверие к Богу должно стоять на фундаменте страха перед вечным божественным majestas» (Хайлер). Понятно, что высшее религиозное блаженство, которое испытывают благочестивые, можно истолковать только как освобождение от неизмеримого страха, что тянется сквозь беспредельно долгую вечность и господствует в ней. Я был аналитическим душепопечителем многих католиков и должен полностью согласиться с Хайлером: «Терзания совести в склонных к меланхолии душах перерастают в тяжелую болезнь, которая парализует все жизненные силы и радость жизни и иногда приводит к полному духовному краху, а иногда заканчивается тем, что человек отшвыривает любой закон как досадную помеху»[369]. Еще одно явление, ясно выдающее скрытое намерение одолеть страх, – это молитвенная практика, нацеленная на обретение благоволения Божия и заключенная в повторении формул, типичных для массового невроза навязчивых состояний. У очень многих католиков это завершается полным успехом.