Католичество и страх. Возникновение и успокоение страха.

Предварительная заметка. Возрастание проявлений страха.

Кто бы ни изучал следы страха в католическом благочестии, всех поражает их изобилие и разнообразие, особенно когда знания современной психологии страха и понимание того, как страх воздействует на личность и массы, открывают им новое, более глубокое видение. Католическая религия, как публичная, так и частная, настолько пронизана и страхом, и идеями, пронизанными страхом, и символическими действиями, возникшими из страха и призванными его успокоить. Эти явления столь повсеместны, что сначала возникает мысль, будто у католика нет других проблем, кроме страха. В том, что страх является главным мотивом, ошибиться невозможно; это справедливо не только для незначительных вопросов, но и для сокровенной сути католического благочестия и религиозных практик. Это видно в самых мелких деталях устройства и организации, в вершинных мгновениях церковного ритуала и в личных проявлениях католических убеждений. Но берегитесь преувеличений! Да, страх и его преодоление в католичестве, по сравнению с ранним христианством и протестантизмом, усилены в невероятной степени и способствуют образованию компульсивных форм коллективно-невротического характера. Но было бы неверно пытаться воспринимать войну со страхом как единственную нить к невероятным духовным богатствам католичества. В конце концов, страх является одной из движущих сил в каждом нашем жизненном проявлении. Но все же в жизни нет такой сферы, за исключением патологических, где страх господствовал бы столь радикально и, для знающих, столь явно, как католичество. У постороннего создается впечатление, что вся жизнь католиков – постоянная борьба со страхом, вошедшим в самый широкий спектр представлений, одобренных Церковью, и поражаемым всеми мыслимыми средства мышления и символических действий. Еще остается чувство того, что это происходит не только в примитивной, низкой, народной религии, столь настоятельно поощряемой Церковью, но и в самом сердце ритуальных практик. И меры, принимаемые для защиты от страха и составившие огромную часть религиозного благочестия, чаще всего носят чрезвычайно стереотипный характер, так что само собой возникает впечатление коллективного невроза навязчивых состояний.

Благочестие.

Католическая набожность формируется под сильнейшим влиянием пронизанных страхом идей, которыми католика фаршируют с детства. Учение, культ, обычаи, в той мере, в какой зависят от набожности, наполнены страхом и призваны его одолеть. Это не исключает возможности получить блага, способные стать достойной заменой пережитому страху. Решение вопроса, так это или нет, не входит в наши задачи.

Ребенка-католика как можно раньше знакомят со смертью, показывая ему в церквях кости и картины. Сама же смерть – предстающая на угрожающем фоне чистилища, которое рисуют в самых грубых чувственных тонах, и еще более отвратительного ада, – изображается столь ужасной, что ни один садист не сотворил бы подобного полотна. Страшный Суд – это жуткие врата, через которые должен пройти каждый.

Но и земная жизнь кишит пугающими силами. Дьявол и его посланцы, злые духи, повсюду творят свои бесчинства, и нужно все время от них защищаться. Отвратить беду призваны действия, предметы, обычаи. Им нет числа. Осенение себя крестным знамением, уже в IV веке прославляемое Кириллом Иерусалимским как средство отпугнуть демонов и описываемое Тертуллианом, родившимся в 160 году, как повсеместное явление[364]. Святая вода, которой и сегодня в католических странах окропляют жилища. И то и другое призвано изгнать злых духов. Это проходит не просто при толерантном попустительстве Церкви, как пишет Хайлер[365], но по ее прямому распоряжению и при участии священника. Мир примитивных религий с их магическими представлениями и обычаями возвращается – причем усилиями самой Церкви, с ее одобрения и частично ею перетолкованный. Можно вспомнить пасхальные свечи, повсеместную в Древнем мире алфавитную магию, экзорцизм, заговоры для изгнания бесов из «бесноватых» и для защиты от грозы; реликвии, в которых постоянно возвращается языческая вера в сверхъестественное; «частицы креста Христова» – нет, не из самого креста, но, по словам, они с ним соприкасались[366]; освященные церковные колокола; освященные облатки для борьбы с эпидемиями; святые картины и флаги, якобы способные сдержать даже поток лавы; гостии, которые только съешь, и исцелится любая болезнь…

Преодоление страха, очевидно, происходит не только в народной религии, столь заботливо вскормленной Церковью, но и на всех ступенях догматики и исполнения культа. Священника окружает ореол страха-табу[367], ведь у него есть власть своим словом превращать обычный хлеб в Святая святых, в Тело Христово, и с непогрешимой полнотой власти прощать людям грехи или лишать их прощения. Невероятный страх, трепет, болезненная дотошность – вот, по мнению Хайлера[368], признаки истинного католического благочестия. «Даже глубочайшее доверие к Богу должно стоять на фундаменте страха перед вечным божественным majestas» (Хайлер). Понятно, что высшее религиозное блаженство, которое испытывают благочестивые, можно истолковать только как освобождение от неизмеримого страха, что тянется сквозь беспредельно долгую вечность и господствует в ней. Я был аналитическим душепопечителем многих католиков и должен полностью согласиться с Хайлером: «Терзания совести в склонных к меланхолии душах перерастают в тяжелую болезнь, которая парализует все жизненные силы и радость жизни и иногда приводит к полному духовному краху, а иногда заканчивается тем, что человек отшвыривает любой закон как досадную помеху»[369]. Еще одно явление, ясно выдающее скрытое намерение одолеть страх, – это молитвенная практика, нацеленная на обретение благоволения Божия и заключенная в повторении формул, типичных для массового невроза навязчивых состояний. У очень многих католиков это завершается полным успехом.

Страх. Его вызов и устранение.

В стремлении в полной мере представить проявления страха в католичестве нам пришлось бы рассмотреть всю его догматику, литургику и даже историю. Но придется ограничиться лишь некоторыми деталями учения и ритуалов.

Бог в первую очередь – вовсе не любящий Небесный Отец, который милостив, добр и дарит людям прощение и спасение без их заслуг. Католическая догма очень сильно усложняет любовь к Нему, хотя Его любовь и милость совершенно не оспариваются и порой даже официально выводятся на первый план. Страх перед муками в чистилище и вечным наказанием в аду превращает Бога в источник страха – tremendum. Вера в дьявола и его бесчисленных духов, которым Бог отчасти передал владычество над миром, ставит под угрозу доверие к Богу, готовое все принять из руки Божией. Любовь к Богу усложняется и тем, что Он больше не Отец Небесный, как в проповедях Иисуса. Он состоит из трех лиц, пусть даже образующих единую сущность, в которой Бог Отец представляет собой только часть. Эта доктрина в еще большей степени усиливает страх перед этой непостижимой сущностью, которую теперь именуют не подчеркивающим личность именем Отца, а абстрактным словом «Троица».

Как и в иудаизме, в Католической Церкви между человечеством и Всемогущим Владыкой распростерлась пропасть – и в нее врываются посредники между Богом и людьми. На удивление детально структурированная иерархия, начиная от Троицы, охватывает все части неба и земли и находит свое несвятое продолжение в царстве ада, часто представляемом в виде подземного мира, или преисподней. У ада, в свою очередь, тоже есть свое устроение: нечто подобное представлено в учении Заратустры. Главные звенья небесной иерархии таковы: Троица (Бог Отец – Христос – Святой Дух), Дева Мария, архангелы, обычные ангелы, ангелы-хранители, святые, святые покровители, папа римский, архиепископы, епископы (аббаты), священники, таинства.

Одни посредники принадлежат к потустороннему миру, который снисходит на землю к людям; другие – к Церкви земной и нашему бренному миру, однако ссылаются на свое божественное происхождение и надежное влияние на потусторонний мир.

Христос – не Спаситель грешников, который призывает к себе всех труждающихся и обременных, желая их упокоить. Он – Второе Лицо Троицы, Судья мира. Да, догма декларирует совершенство Его человеческой природы; но того, что Христос обладает дуальной природой – божественной и человеческой, – достаточно, чтобы устранить Его схожесть с людьми в той степени, в какой это необходимо для практического благочестия. Это не касается только необразованного народа, который просто считает распятого Христа Господом Богом. Однажды крестьянка, у которой я спросил дорогу, сказала мне: «Это вам дотудова, где Бог у дороги висит!» Интерес к Иисусу слабеет, усиливается другой – к сакраментальному Христу[370] (как у Фомы Аквинского) – догматическому, предсуществующему и дающему искупление. В сакральной трапезе Он, как во многих примитивных религиях, воспринимается как божество и поглощается. Хайлер верно говорит: «Из Иисуса, прекрасного человека, который говорит с нами у евангелистов-синоптиков, получился холодный бескровный призрак, понятийное привидение, в котором подчас едва ли можно обнаружить человеческие черты»[371]. Учение о двух несмешанных волях Христа, диотелетизм, заставляет при каждом поступке и каждой фразе Христа задаваться вопросом, делает ли Он это как Бог или как человек. Превратив Иисуса в сверхчеловеческую сущность, которая в силу своей трансцендентной и божественной природы обладает нечеловеческими качествами, католическая догма не позволяет верующим, которым приходится бороться с грехом только своими силами, видеть в Иисусе пример и черпать силы из того, что Он просто человек. Так католическая догматика неизбежно отчуждает Иисуса Христа от человеческого понимания и любви верующих. Он перестает быть единственным путем к Отцу и спасению, и новые посредники должны преодолеть пропасть между Богом и людьми. Мистицизм, возведенный апостолом Павлом вокруг Христа, и теория искупительной жертвы рушатся, и если сравнить с Евангелиями, то явно слабеет власть Христа избавлять нас от страха.

В центре дела спасения стоит искупительная жертва Христа, символически повторяемая на мессе и Евхаристии. По учению Церкви, Бог прощает не из чистой милости и не в дар. Его справедливость требует искупления; долг нужно выплатить сполна. Людей ждала бы вечная погибель, если бы безгрешный богочеловек Иисус Христос из сострадания добровольно не претерпел бы смерть вместо грешного человечества. Это и стало расплатой, которую безоговорочно требовала божественная справедливость.

Но что остается от милости Божией? Там, где в полной мере произведена расплата, нет смысла говорить о добровольном прощении. Бог, а точнее говоря, Бог Отец принимает смертные муки невинного Бога Сына как компенсацию за подобающие грешным людям вечные мучения. Но наказание ничуть не ослабевает, и милость состоит лишь в перенесении. При этом Бог превращается в ужасного судью, который – и это противоречит нашему нравственному чувству – дает до смерти замучить невинного, усиливая страх и обращаясь в ужасающее божество, numen tremendum, в гораздо большей степени, нежели Яхве. Так разрушается главный аспект идеи Бога, Его милости и любви.

С другой стороны, эти основополагающие силы переходят на Иисуса. Спаситель становится милостивым божеством, к которому люди взывают в страданиях и в страхе, вызванном терзаниями совести. Но еще Он – строгий судья в день Страшного Суда, и Он приговорит неблагочестивых к вечным мучениям в аду. Так Он тоже становится зловещей сущностью и начинает порождать страх. Хотя к Нему все еще обращена надежда на спасение, как Судия мира Он повергает в ужас. Так Его изобразил Микеланджело.

Мостом через пропасть становится Пресвятая Дева. Да, в Евангелиях, когда она хочет вмешаться в планы Иисуса, Он обращается с ней явно неласково, – и люди, несведущие в психологии, воспринимают это как резкость (Мк. 3:21, Мк. 3:31, Ин. 2:4: «Что мне и тебе, Жено?»). Но она становится высшей заступницей и, наделенная добротой и милосердием, призвана побудить своего божественного Сына быть столь же добрым и милостивым к людям, когда молвит слово за них перед Ним[372].

Мария, по недвусмысленному свидетельству Нового Завета, была матерью как минимум семерых[373] и только с помощью насильственной экзегезы превратилась в мать одного Иисуса. Ее материнство завоевывает сердца верующих и тем самым изгоняет страх. Приснодева и Богородица являет два высших женских идеала; третий образ, идеал жены, отсутствует: эротическая сфера – табу.

Пропасть, которую католичество установило между Богом и людьми со дней проповеди Иисуса, заполняет легион прославляемых небесных посредников – архангелов и ангелов. Не будем вдаваться в религиозно-исторические источники этой веры (идеи парсов-зороастрийцев). Там, где слабела вера в Троицу или ее первую ипостась как в объект любви и доверия, религиозный страх могли унять ангелы, а именно ангелы-хранители. Впрочем, огромный механизм, воздвигнутый Римской Церковью для преодоления страха, показывает, что успех в этих делах невелик.

Святые также наделены значительной долей благих деяний, которые изначально в христианстве приписывались самому Небесному Отцу. Они также уменьшают страх, вызванный у благочестивых душ отдалением Бога, о котором возглашает догма. Это относится и к земным делам: потерянные вещи помогает отыскать святой Антоний; святой Венделин защищает скот – как, впрочем, и волхвы Каспар, Мельхиор и Бальтазар, и потому их инициалы порой вырезают на стойлах. Спасение от смертельной опасности приписывается не Богу, как в раннем христианстве, о чем свидетельствуют бесчисленные пожертвованные по обету плиты в церквях и капеллах, а тому или другому святому и, в частности, святому покровителю. В итоге на деле устанавливается некий политеизм. Карл Адам уверяет: «Бог не будет нам помогать без соучастия святых, ибо Его сущность и воля являются передаваемой любовью»[374]. Эти слова – иллюстрация страшной удаленности, которая начала препятствовать отношениям людей и любящего Бога Отца. Кроме того, они показывают огромную пропасть между благочестием Иисуса и набожностью католичества. Бог, который проявляет милость только по просьбам других инстанций, а без них обращается со своими собственными детьми менее милостиво, имеет мало общего с Небесным Отцом из учения Иисуса, и тем, что до него могут дойти лишь мольбы святых, только усиливается страх перед Богом, которому неведомы отеческие чувства.

Но даже бесчисленное множество небесных посредников не в силах изгнать страх, и требуется помощь земных. Церковь обладает этой беспредельной властью в высшей степени благодаря тому, что обещает победу над страхом и отчасти действительно добивается ее через действия своих инстанций. Тем не менее этот успех напоминает тот, что достигается формированием невротических симптомов, – их, как мы показали в теоретической части, нужно толковать как попытки исцелиться от страха. Они могут завершиться успехом, но эта победа лишь частичная и длится недолго, поэтому усилия приходится бесконечно возобновлять с помощью стереотипных действий, ибо этот символический метод не в силах по-настоящему разрешить конфликт и устранить блокировку, породившую страх. Благодаря сверхъестественным силам, которые им приписываются, духовные посредники, без сомнения, могут способствовать облегчению страха, особенно когда верующие под влиянием идеализации направляют на них свою любовь и считают их источниками любви. Так, например, можно сказать о папе римском. После того как мистицизм, выстроенный вокруг Христа апостолом Павлом, был утерян и Христос отдалился, папа римский, как представитель Христа на земле, может привлекать к себе любовь и доверие, пока верующие расценивают его как доброго управителя средствами милости, чье право подтверждено Богом, и как «святого Отца», который дарует верным благословение и заботится об их временном и вечном благополучии. Да, при таких раскладах папа римский и весь его клир действительно могут унять страх.

Но нельзя не принимать во внимание то, что многие римские папы этот страх усилили. Немалое их число поощряло бредовые верования в ведьм, предав сотни тысяч невинных женщин и девушек на пытки и костры. Они породили ужасы инквизиции и способствовали тому, что именем Христа творились бесчеловечные зверства. Они стали причиной религиозных войн, и всех, кто мыслил иначе, они клеймили еретиками и убивали – и поодиночке, и массово. Они содействовали грубейшей вере в дьявола и пользовались дикими суевериями, взращивая в верующих страх. Во имя Иисуса Христа они одобряли преследование иноверцев и требовали гонений, и в свирепой ярости и гневе они превзошли даже дикарей, не пощадив даже тех, кто любил Иисуса Христа всем сердцем и с радостью бы умер за Него. Некоторые из них своей порочностью и кровожадным коварством убивали во многих любовь, исполненную веры, – ту любовь, которая является главным условием преодоления страха. Но избегнем ложных обобщений. В целом можно сказать, что благодаря папству у верующих католиков страх все-таки снизился. Речь не о тех, у кого он возрос по каким-то иным причинам, например – из-за переноса на папу римского негативных представлений о собственном отце.

Папство сильно увеличивает страх для всех, чья совесть в понимании отдельных вопросов веры вступает в конфликт с папой римским и Церковью. Даже Фома Аквинский говорит: «Еретики заслуживают не только отлучения от Церкви, но и устранения из мира через смертную казнь. И если земные власти без колебаний предают на смерть фальшивомонетчиков и прочих нарушителей закона, то и еретиков можно с полным правом не только отлучать от Церкви, но и на основании закона казнить»[375]. При этом Фома и на сегодняшний день – один из величайших учителей Католической Церкви. Нетрудно понять, имеет ли его обращение с «еретиками» хоть какое-то отношение к Евангелию любви. Ведь в то, что их, как заверяет иезуит Беллармин, нужно убивать из любви и жалости[376], мог поверить только яростный фанатик. Непредвзятый психолог видит в таких убийствах только прорыв первобытного садизма и атавистическую регрессию к докультурному мышлению.

Благодаря власти прощать грехи священник способен ослабить или полностью устранить страх, рожденный виной, если невроз страха все еще в легкой форме. Этому очень способствует почтение к священнику, связанное со сверхъестественной силой, которую тому дает Церковь. То, сколь высоко над обычными людьми возносят священника его сакральные силы, показывает известное пасторское послание архиепископа и кардинала Качталера Зальцбургского от 1905 года, в котором он обращается к членам общины: «Вы знаете, возлюбленные, что католический священник имеет власть отпускать грехи… Бог как бы в этот момент передает для этой цели Свое всемогущество Своему представителю на земле, священнику в полноте его пастырской власти… Где и на самом небе такая власть?.. Возвышенные духи на небе… могут только просить Господа Всемогущего, чтобы он разрешил наши грехи, но сами они их не могут разрешить. И более того! Сама Мария, Богородица, Царица Небесная этого не может… она может только молиться за нас, чтобы мы получили прощение грехов, сама их отпустить она не может… Давным-давно Мария принесла на землю божественного Сына. И смотрите, священник делает это не однажды, а сотни и тысячи раз, так часто он совершает мессу… Католический священник может даже… ставшего человеком Сына Божия приносить как бескровную жертву за живых и мертвых. Христос, единородный Сын Бога Отца, создавшего небо и землю, который держит всю вселенную, в этом покорен воле католического священника»[377]. Хотя для протестантов такое восхваление может быть непонятным, а психиатру, если тот не католик, оно покажется параноидальным, оно точно соответствует католической догме и может освободить верующих от страха, разумеется, только ценой слепого подчинения догме и соответствующего ей толкования Библии.

Другие таинства, особенно крещение, месса и «последнее помазание» перед смертью, тоже часто снимают бремя с совести и усиливают мотивы, изгоняющие страх. Конечно, если страх засел глубоко, отпущение грехов теряет силу его изгнать, даже если разум верующего негодует на оставшееся чувство вины, считая его еретическим. То же относится и к церковному прощению, причем и тогда, когда оно понимается как снятие церковного наказания, – как, собственно, и должно пониматься при верном толковании церковного учения, – и тогда, когда в нем, согласно грубым народным представлениям, видят отпущение грехов.

Уже наш краткий обзор подтверждает, что католичество стоит на страхе, особенно на страхе, рожденном чувством вины. Но это еще ничего не говорит нам ни о материалах, ни о плане строительства. В высказываниях о дьяволе, о его армии, о злых духах можно легко опознать представления, рожденные страхом. Известно, что на основе легенд о частых битвах святых с дьяволом великие учителя Церкви развили подробнейшую демонологию. Доктор теологии Леонард Фендт, восторженный апологет католичества, справедливо замечает: «Так демонология стала истинной противоположностью теологии – пространной систематизированной псевдорелигией страха (sic!)»[378]. Альберт Великий, Фома Аквинский и Бонавентура уверены в реальности соития с дьяволом. Святой Фома верит даже в то, что от черта можно забеременеть, и создает теорию о происхождении используемого при этом семени[379]. Хотя еще язычники-саксы карали ведьм смертью[380], именно католицизм превратил веру в ведьм в ортодоксальную доктрину и одобрял убийства ведьм до тех пор, пока те не превратились в психическую эпидемию, которая длилась веками, и продвигал их всеми средствами, пока просвещенное государство не положило конец этим ужасным деяниям. Если все папские буллы, как провозгласил Лев X[381], безгрешны, то вера в ведьм – неотъемлемое вероучительное наследие Католической Церкви, а пытки ведьм – ее вечный долг. Папа Иннокентий VIII в 1484 году, в своей булле Summis desiderantes affectibus («Всеми силами души»), подтверждает учение о том, что люди могут впасть в плотский грех с инкубами и суккубами и о том, что демоны лишают мужей и жен способности исполнять супружеский долг. Он поручил Генриху Инститору и Якову Шпренгеру составить одну из наиболее злых и убийственных книг в мировой литературе, садистский до последней строчки «Молот ведьм», и приказал епископу Страсбурга оказывать содействие инквизиторам и всемерно уничтожать ведьм и содействовать пыткам. Александр VI, Юлий II, Лев X, Адриан VI и Климент VII санкционировали преследования ведьм и во всей остальной Европе. Мысль, будто веру в дьявола и демонов можно отделить от католичества, – большая ошибка. В лучшем случае она отступает под сильным влиянием просвещенной цивилизации; и это справедливо даже для образованных католиков, которым, однако, приходится из послушания ей подчиняться. А вера в вечные адские мучения тех, кто «умер в тяжком грехе без покаяния и исповеди или, по меньшей мере, без желания покаяться и исповедоваться»[382], может легко вызвать страх, особенно когда возникает вопрос, искренне ли покаяние, достаточно ли оно глубоко и получится ли исповедоваться перед смертью.

Усиливает страх учение о первородном грехе, согласно которому каждый человек разделяет грех Адама и Евы. Согласно католическому учению, спасение недоступно тому, кто умер некрещеным, – такие люди несут бремя первородного греха и не имеют доли во спасении, дарованном смертью Иисуса[383]. Церковного учения о судьбе младенцев, умерших некрещеными, пока не существует. Некоторые мыслители верят, что души таких детей отправляются в ад, однако, например, Игнац Клуг не в силах приписать подобное деяние милосердному Богу; другие считают, что такие младенцы сразу достигают блаженного созерцания Бога, что Клуг находит слишком мягким и поэтому безосновательным; а третьи присуждают им в потустороннем мире чисто естественное блаженство, и это Клуг считает справедливым, ибо Спаситель во время своего земного пути проявлял добросердечие по отношению к детям. Противоположность этому – учение Августина о первородном грехе, согласно которому через грехопадение Адама человек стал неспособен к добру и потому обречен на смерть[384].

Усиливает страх и представление о смертном грехе, под которым понимается любое нарушение важных нравственных и культовых требований[385], то есть любой грех блуда; любой пропуск воскресного богослужения без уважительной причины; чтение книг, запрещенных Церковью. Такие деяния влекут за собой вечное проклятие, если божественная заповедь была нарушена осознанно и с четкой решимостью[386]. Но в таинстве исповеди можно получить отпущение даже смертного греха[387].