Глава I. ЖАК И ФАННИ.

В сопровождении слуги, который нес за ним клюшки для игры в гольф, Жак Мунда де ла Боссьер победоносно вернулся в замок. Он, однако, не принимал участия в игре и в этот день не мог гордиться своей ловкостью. Но его новая площадка для гольфа имела громадный успех!

Правда, она и обошлась ему не дешево, так как он, не колеблясь, пожертвовал несколькими десятинами Сенарского леса, составлявшего часть его владений. И, право же, он обращался с этим имением, как будто бы оно принадлежало ему, и заботился о нем, как собственник, не отступая ни перед какими расходами, лишь бы приукрасить его.

Наскоро приласкав двух великолепных борзых, победителей в гонках, — псарь вел их на псарню, кончив тренировать, — Жак, подгоняемый молодостью, здоровьем и бодрым, веселым настроением, одним прыжком пересек вестибюль, взлетел по монументальной лестнице к комнатам второго этажа и постучался в дверь будуара, где «хозяйка» заперлась со своей горничной.

«Нельзя!» — запротестовал молодой и музыкальный голос — мелодичный, несмотря на явный английский акцент.

Но Жак сказал:

— Вы знаете, к нам приехали Сен-Фирмены!

— Не может быть! — заявил мелодичный голос. — Сам старикашка-нотариус!..

— Вместе с молодой женой, — продолжал Жак. — Она сильно изменилась, эта красавица Марта. Вот увидите, дорогая Фанни!.. Сегодня они у нас обедают!..

Известие о том, что скромный нотариус и его жена оказались среди вполне светских людей, составлявших большую часть гостей Ла-Розере, заставило дверь открыться без промедления.

— В чем дело, дорогой? — спросила Фанни, привлекая к себе мужа.

Она была прелестным, красивым и обаятельным существом, эта рыжеволосая Фанни, жена Жака, и она была так забавна в это мгновение с пламенной прядью волос, закрывающей левый глаз, бесконечным удивлением в правом глазу и на всей ее молочно-белой мордочке и лебединой шеей, видневшейся из-под наскоро накинутого пеньюара…

— О! my dear!.. my dear!..[1].

Она вовсе не была англичанкой, но хотела походить и походила на дочь Альбиона, и это как нельзя лучше шло к ней.

Она опустилась на стул и попросила Катерину, возившуюся у шкафов рядом, в гардеробной, оставить их на минутку. Прелестная горничная, самая настоящая англичанка, в коротком черном платье, строгость которого нарушал только белый кружевной передник, легко ступая, прошла через комнату.

Оставшись одни, супруги некоторое время помолчали, глядя друг на друга. Судя по всему, зрелище это тешило их взоры.

Они были превосходной парой: высокие, стройные, почти одинакового роста. Фигура Фанни казалась специально созданной, чтобы танцевать танго, а когда Жак обнимал ее, словно сентиментальный любовник, каким он продолжал оставаться, супруги могли бы вдохновить скульптора, который ищет мотив для украшения каминных часов.

Они и не скрывали ни от кого удовольствия, что доставляла им взаимная любовь, в особенности в чудесном обрамлении Ла-Розере, точно созданного специально для них.

— Сен-Фирмены! Но каким образом? — спросила молодая женщина.

— В самом деле! — заявил Жак с улыбкой, — уж не приписать ли их посещение моим «успехам»?

Он намекал на заново отделанную площадку для гольфа.

— Марта не пропускала ни одной партии времена Андре, — заметила Фанни своим звонким и ясным голосом.

— Да, они были добрыми друзьями, — отвечал Жак, не переставая смотреть на жену, казавшуюся чрезвычайно озабоченной.

— Она упоминала о нем?..

— Ни слова! Но зато старик, одобрив все перестройки и переделки в замке и службах — хотя я и не думал его спрашивать — ухитрился заявить мне с этой усмешкой, которую ты сама хорошо знаешь: «Ваш брат Андре не узнает свой замок, когда вернется!».

Услышав эти слова, Фанни вздрогнула.

— Проклятый нотариус! — воскликнула она и продолжала с прелестным, но искренним гневом:

— Они все готовы лопнуть от зависти, дорогой! Говорю вам, они все готовы лопнуть от зависти, слышите ли? — все, все! Indeed!..[2] О, как им бы хотелось, чтобы Андре вернулся завтра!.. Как они обрадовались бы, увидев, что мы возвращаемся в Герон!.. Ну и что! Мы вернули бы ему замок, вернули бы!.. Нам было бы очень тяжело сделать это, дорогой малыш! очень тяжело… такой красивый замок, такой комфортабельный… Но ведь вы были бы так счастливы снова увидеть брата, Жак!

— Да, — отвечал Жак серьезно, — я был бы очень счастлив, Фанни!

— И все же вы должны свыкнуться с мыслью о его смерти, дорогой малыш, если только вы рассудительный мальчик…

Она сказала эти слова почти жестко, с такой враждебностью, что Жак даже изумился.

— Что с вами? — спросил он. — Отчего вы настаиваете на… гипотезе, которую я всегда с ужасом отвергал?

— Вы, дорогой друг, сентиментальный good fellow[3], — сейчас же заговорила она снова ласковым тоном, — и я вас очень люблю таким, какой вы есть… Но разве я виновата, darling[4], в том, что ваш брат целых пять лет не подает признаков жизни, не пишет ни слова? А он очень любил своих детей. Бедная маленькая Жермена, бедный маленький Франсуа… Место папы для них занимаете вы, my love[5], а я оказалась для них скверной мамочкой… Вы очень любите всю вашу семейку, как и вашего сына Жако, darling, но вы не слишком любите вашу женушку, если вам хочется, чтобы она лишилась всех этих красивых вещей, которые ей так к лицу, покинула этот чудесный замок, парк, комнаты, эту прекрасную ванную, этот прекрасный будуар…

Она говорила тоном маленького ребенка… Легко поднявшись с места, она ловко пристроилась у него на коленях и уже опьяняла его своим запахом и быстрыми прикосновениями пальцев, гладя его тонкие и густые волосы за ухом.

— Мы теперь больше не бедны, Фанни. Вы будете красивы всегда, и всегда будете счастливы… даже если нам придется покинуть Ла-Розере.

— Но мне нужен Ла-Розере! Именно из-за него все нам завидуют! Это королевское имение, darling. Что же вы ответили старому Сен-Фирмену, когда он заговорил с вами о возвращении брата?

— Я сказал ему: «Я убежден, что Андре, когда я наконец увижу его вновь, будет так же доволен моими улучшениями в имении, как и процветанием своего завода в Героне!».

— Вот что называется — отшил!.. — воскликнула она. — В самом деле, на что может пожаловаться Андре? После его отъезда вы сумели добиться максимума света от окиси тория. Я не знаю ничего более прекрасного, чем замок Ла-Розере, и ничего более практичного, чем газовые горелки «Герон», единственные, милостивые государыни и милостивые государи, что в состоянии конкурировать с солнцем… и луной, любовь моя!..

И она, смеясь, обняла Жака и потихоньку увлекла его к окну.

Окно было расположено в выступе правого крыла здания, и из него открывался вид на пышный и великолепный силуэт замка в стиле Людовика XIV, на стены со множеством переплетчатых окон, украшенные мифологическими скульптурами, львиными головами и барельефами из потемневшего от времени мрамора. По четырем углам возвышались огромные башни, придававшие замку несравненное величие.

У их ног расстилались рвы, каменные мосты выходили на лужайки, прорезанные дорожками, которые, в свой черед, вели к изумительным кустам роз, в парк, в громадный лес, уже позолоченный осенью и дремавший в лучах заходящего солнца.

— Мне кажется, дорогой, что все это уже принадлежит нам! И что я никогда не смогу расстаться со всем этим!..

Жак обнял свою жену.

— Какое вы еще дитя!

— Я не могу представить, что вернулась в нашу квартиру в Героне, — продолжала она, потряхивая рыжими кудрями…

— И все же мы были там счастливы, — сказал Жак. — Мы были очень счастливы, что Андре приютил нас, когда мы приехали из Сайгона!

— Не понимаю, как можно быть счастливым, принимая милостыню! — вскричала она, подойдя к туалету и нервно теребя хрупкие безделушки, оттенявшие ее красоту.

Он побранил ее и напомнил, в какой нужде они прежде жили. Они познакомились в Тонкине и там же поженились. Она была дочерью плантатора, чьи дела шли отнюдь не блестяще. Ее воспитание было достаточно свободным, и она ежедневно посещала чрезвычайно состоятельных молодых мисс, богатство которых возбуждало в ней страстную жажду. Жака считали таким же богатым, как Андре, но в действительности он потерял все доставшееся по наследству состояние на спекуляциях с каучуком; его в буквальном смысле слова ограбили пираты Берега Слоновой Кости, а помогали им деловые парижские ловкачи. Он приехал в Тонкин, надеясь поправить свои дела, приехал с солидными рекомендациями и тотчас влюбился в прелестную Фанни; та отдала ему руку и сердце, уверенная, что сделка для нее выгодна.

Он так сильно любил ее и так боялся потерять, что не колеблясь обманул, солгал ей. Когда она узнала правду — было немало шума; но она уже принадлежала ему. У них родился ребенок — маленький Жако — и оба они были очень молоды. К тому же, они достаточно любили друг друга и не слишком отчаивались в будущем.

Тем временем, нужно было как-то искать средства к существованию. Андре, который овдовел и остался с двумя детьми, написал: «Приезжай вместе с женой, в Героне есть для вас место, и ты можешь мне пригодиться». И они приехали.

Семья Мунда де ла Боссьер подарила Франции немало честных судей и доблестных воинов, но в наш трудный век — когда человек считается бедным, если не обладает доходами в несколько миллионов — не стеснялась заниматься торговлей и частным производством. В конце концов, это не менее почетно, чем продавать свое имя в Америке, тем более, когда относишься всего только к малоизвестному, хотя и добропорядочному беарнскому семейству.

Андре был на десять лет старше Жака. Он с отличием окончил политехникум и немедленно ринулся в промышленность. Ему повезло: он встретил на своем пути бедного изобретателя, которого превосходнейшим образом надул, купив у него секрет знаменитых «газовых горелок Герон». Все произошло, как водится: небольшой капитал умножается до бесконечности, а изобретатель и его семья чуть ли не умирают с голоду.

Андре не был злым человеком, но дело есть дело.

Пожалуй, он был неплохим человеком — ведь дети обожали его и он, не колеблясь, протянул руку помощи брату.

Ему не пришлось сожалеть об этом. Желая быть полезным, Жак душой и телом предался «горелкам Герон», так что его жалованье, не превышавшее в первый год шести тысяч франков, на втором году достигло двенадцати тысяч. Но на третий год оно ничуть не увеличилось, и вполне вероятно, что молодым супругам долго еще пришлось бы довольствоваться жалкими пятьюдесятью луидорами в месяц, не будь неожиданных событий, перевернувших жизнь всех на заводе и в замке.