«КАВКАЗ ПОДО МНОЮ…».

Необычайно красивый вид открывался со склонов Дали-дага, обращенных к северу. Это был совершенно новый, незнакомый ребятам до сих пор мир высоких, покрытых густыми лесами вершин и ущелий. Многочисленные отроги Малого Кавказского хребта спускались параллельными рядами к долине реки Куры и там обрывались. У самой границы Ирана, у реки Аракс, где кончается Малый Кавказ, высокие горы снова сходились, сталкивались, взбирались одна на другую, росли, словно стараясь дотянуться до неба, и опять расходились лабиринтом морщинистых кряжей. Дремучий, девственный лес покрывал склоны и подножия гор, оставляя открытыми только их вершины. Но и они не были обнажены – по ним стлались сочные горные луга с ярко-изумрудной травой и пестрыми цветами. То тут, то там в глубине лесных чащ высоко над деревьями поднимались одиночные скалы, тоже зеленые. Нашедшая приют в расщелинах камней ползучая поросль прикрывала их наготу.

Воздух был чист и прозрачен. Пышный зеленый мир расстилался вокруг: серебряные ленты рек, плодородные долины, поселки в изумрудной рамке садов и полей.

В лесистом ущелье длинной волнистой струйкой вился дымок: это шел поезд. Взбираясь на Армянское нагорье, он должен был пробежать через многочисленные пробитые в скалах тоннели.

Далеко-далеко впереди, на горизонте, похожие на мулл в белоснежных чалмах, стояли горы, покрытые облаками.

На севере исполинской стеной поднимались хребты Большого Кавказа. На востоке темной чертой – тучами в лазури неба – тянулись к Каспийскому морю цепи гор, поросшие лесами. На юге вытянулись в ряд иранские карадагские кряжи, на юго-западе – мрачные турецкие хребты. На западе поднялись высоко в небо величественные вершины Грузии, вечно зеленые, вечно молодые, вечно радостные, как и обитатели их подножий… Совсем же рядом с Дали-дагом дымились покрытые фиолетовой фатой горы Казаха.

Силуэтами фантастических храмов, замков, башен вырисовывались каменистые гребни гор на светлом фоне небосклона.

Всюду, куда ни падал взор, – потухшие вулканы, кряжи, хребты, лабиринты ущелий и теснин. Словно весь край здесь был сложен из фантастических громад и глубоких пропастей.

Внизу, в ущельях, неожиданно возникли какие-то белые клубы, похожие на облака. Они росли, становились больше, тяжело и грузно поднимались вверх… Поднялись, расплылись, наполнили ущелья густым молочно-белым туманом. Лишь кое-где верхушки гор торчали из него, словно острова в море…

На такой вершине-острове, над белым морем тумана, стояли и наши юные герои. Они молчали, не находя слов для выражения своего восторга. Да и какими словами можно списать восхитительный горный мир Кавказа, с такой необычайной силой привлекающий к себе поэтов!..

С вершин повеял свежий ветер и взволновал молочное море тумана. Оно колыхнулось и стало спадать, один за другим обнажая потерявшиеся было хребты, скалы, холмы.

Все ниже и ниже опускался и редел туман. Вот он наконец и у берегов Куры и, рассеиваясь, уходит, открывая поросшее пышной зеленью Казахское ущелье с прорезающей его рекой Акстафой.

– А что это за гора? – спросил Армен, указывая на мерцавшую на севере серебряную вершину. – Какая высокая – выше облаков! По-моему, это Эльбрус… Сейчас проверю по карте.

– Или Казбек, – сказал Камо. – Они не так далеки друг от друга.

– Может быть, и Казбек. – Армен развернул небольшую карту и старался определить расположение гор. – Нет, это Эльбрус. А где же гора Двал, дедушка? – обратился он к старику.

– Вон она, та голая гора, а на ней рыжие полосы. Видите, идут завитками. Это дорога в Степанаван с ее поворотами.

Приложив ладонь козырьком ко лбу, дед внимательно разглядывал одну из многочисленных гор, скопившихся на северо-западе.

– Дорога в Степанаван? Бывший Джелал-оглы? Ведь по этой дороге сто двадцать лет назад проезжал Пушкин, – сказал Армен.

– Неужели та самая? – спросила Асмик. У нее разгорелись глаза. – Я ведь читала об этом. Не на этой ли дороге он встретил арбу с телом Грибоедова?

– Ну да, на этой… Там, на вершине, есть родник, у которого Пушкин останавливался и пил воду. При советской власти над родником воздвигли памятник. Молодой скульптор изобразил на камне Пушкина, верхом едущего в Арзрум, – сказал Ашот Степанович.

Армен мечтательно глядел на дальнюю гору, на дорогу, освященную стопами прошедшего по ней Пушкина. И мальчик неожиданно, с чувством продекламировал:

Кавказ подо мною. Один в вышине, Стою над снегами у края стремнины. Орел, с отдаленной поднявшись вершины, Парит неподвижно со мной наравне…

Словно завороженные, слушали его ребята. Слушал и Сэто, и глаза его светились мягким, добрым и печальным блеском.

Долго стояли так ребята, любуясь этим новым для них, прекрасным миром. Первым опомнился Камо.

– Поздно, идем, – поторопил он товарищей.

Они вернулись, взяли свои мешки и, перепрыгивая с камня на камень, спустились к озеру.

Геологи остались на вершине, продолжая свои записи. Их интересовала структура этих гор.

Зеленый луг, окружавший озеро, был, казалось, покрыт пышными, многокрасочными восточными коврами: так много было на нем цветов.

Сидя на берегу, ребята любовались плескавшимися в водах озера дикими утками. Непуганые птицы, казалось, и не замечали присутствия людей.

Солнце освещало глубины озера, выделяя каждый камешек, каждую песчинку на его дне. В ярких лучах, прорезавших воду, искрились серебряные бока рыбы краснушки.

Армен сидел поодаль над листком бумаги и сосредоточенно грыз карандаш.

Асмик заметила, что у него от волнения дрожит рука. Подмигнув товарищам, девочка шепнула:

– Тсс…

Но Камо, не церемонясь, потянул Армена за рукав:

– Ну-ка, что ты там написал? Прочитай-ка нам, Армен! Я уверен, у тебя получилось прекрасно. Ведь здесь все, что нужно поэту: озеро, цветы, горный ветерок и, наконец… – Камо лукаво поглядел в сторону Асмик и улыбнулся.

Армен покраснел и хотел спрятать свое произведение, но Грикор подскочил и быстро вырвал листок у него из рук:

– Ну, чего ты ломаешься? Давай почитаем!

Уморительно гримасничая, Грикор опустился на колени перед Асмик. Одну руку он крепко прижал к сердцу, а в другой были стихи Армена.

Листок со стихами Грикор держал вверх ногами, и то, что он начал «читать», он тут же и сочинял. Подражая народным певцам – ашугам, Грикор притворно жалобным голосом продекламировал нараспев:

О газель моя, фея! Ты – в сердце моем. Пусть зурна о твоей красоте говорит! Ты зажгла мою душу священным огнем, И с тех пор мое сердце, как факел, горит. Я бы выпил Севан, чтоб совсем не сгореть, Чтоб огонь в моем сердце пылать перестал… Брошусь в волны Севана и буду шипеть, Как в корыте с водой – раскаленный металл.

«Дочитав», Грикор отдал листок Асмик и, припрыгивая на одной ноге, сбежал к озеру. Тут он, как был в одежде, бросился в воду.

Ребята смеялись до упаду.

Грикор вылез из воды и, выжимая мокрую одежду, сказал:

– Вот теперь я понимаю, почему мать обливает клушек холодной водой, – у меня сразу весь пыл прошёл.

С веселыми возгласами ребята окружили Асмик. А Камо выхватил из ее рук листок со стихотворением и с пафосом прочел:

Озеро плещет водой голубой, Волнами брызжет от края до края. Слышится мне в твоем шуме, прибой, Звонкая песня, душа молодая!

– Браво, браво! – закричали все и побежали разыскивать Армена, в смущении спрятавшегося где-то за камнями.

А не спрятаться он не мог, потому что и на другой стороне листка было несколько строк, которые Камо, не пожалев товарища, прочитал тоже вслух:

Как ты прекрасна, как нежна! Словно лилия, хороша и чиста. Кто ты? Видение чудного сна Или весны золотая мечта?..

– Кому посвящены эти строки? – спросил, улыбаясь, Камо и погрозил пальцем Армену.

Все, точно сговорившись, посмотрели на Асмик. Девочка до кончиков ушей залилась румянцем и, отняв у Камо листок со стихами, убежала.