ГЛАВА ВТОРАЯ.

Труп пятнадцатилетней Оли Останской был тщательно сфотографирован и увезен в судебно-экспертный морг. Игорь Барка-лов находился в полнейшем недоумении и пытался привлечь к нему Степу Басенка, который выглядел раздраженным. На самом деле все эти чувства были побочными, за ними прятался самый настоящий страх. Нет, не тот унизительный, вызывающий жалость, а иногда и презрение страх, а четкий и хладнокровный страх профессионалов. Маньяк! Вздрогнет любой профессионал сыска. Это значит, что весь профессиональный опыт можно бросить псу под хвост. Никакие разработки и логические версии не пройдут. Самый лучший метод против маньяка — это стать самому маньяком. У привернутого дилетанта гораздо больше шансов обезвредить привернутого преступника, чем у закоснелого в жестком профессионализме сыщика.

Труп пятнадцатилетней Ольги Останской тому доказательство. Дело в том, что она уже была оплакана и похоронена сутки назад. Оля утонула в бассейне Дворца спорта завода «Прибой». Оля плавала, одноклассник случайно вынырнул и ударил ее головой в живот. Девушка вскрикнула, наглоталась воды; легкий переполох и несообразительность взрослых. Когда ее извлекли из воды, она была уже мертвой, сердце оказалось слабым…

— Что за этим стоит? — недоумевал Игорь.

— Сумасшествие! — категорично заявил Степан.

Сумасшедшие ритмы современности. Глория Ренатовна Выщух сидела за столиком ресторана «Морская гладь», спрятавшись в уютной полутьме углового столика, и поедала экзотическое блюдо «Эскимос в Африке»; официант прямо из кухни мчался к столику Глории Ренатовны и ставил перед ней блюдо с пышущими жаром блинами. Глория Ренатовна сразу же накалывала блин двумя остро заточенными ореховыми палочками и отправляла в рот, вздрагивая нёбом от намека ожога и тотчас же погружаясь в сладостную прохладу двух шариков клубнично-сливочного мороженого. Шарики как бы взрывались внутри раскаленного блина, в котором пробегали не до конца объяснимые мурашки кулинарного риска и в котором угадывался косвенный экстаз повара Самвела Тер-Огонесяна, намертво, навечно, до дрожи в коленях влюбленного в Глорию Ренатовну Выщух.

Когда Глория Ренатовна шла по улице, то в ней как бы действовали тысячи тысяч микроскопических пружинок, отчего из двадцати проходивших мимо мужчин лишь один не обратил на нее внимания, сорокалетний художник Леня Светлогоров, хронический алкоголик с антиженскими наклонностями. Не выдержав выпитой дозы, Леня Светлогоров упал при входе на лестницу ресторана «Морская гладь» и не сразу поднялся, его внимание было сосредоточено на нижней ступеньке лестницы и на окурке сигареты «Столичной», прилипшей к ней. Глория Ренатовна нечаянно привлекла внимание Лени к себе тем, что наступила на него. На ее «ой!» Светлогоров мягко отреагировал:

— Под ноги, жаба, смотри.

— Сволочь! — осталась недовольной вниманием Лени Глория Ренатовна.

Город, в котором происходили вышеописанные события, был удивительным, южным, приморским и русским в той части, которая свойственна вообще южнорусскому городу на берегу далеко не Черного моря. Во-первых, как нигде, в нем чувствовалось присутствие столицы с нагловатым именем Москва, а во-вторых, в этом городе было нечто такое, от чего на его улицах редко слышалась матерщина, а если она и возникала в подходящей для этого ситуации, то несла в себе элементы высокохудожественного анализа.

Город необыкновенный, это неоспоримо. В нем хватает всего, но основные, вернее, самые живописные, события происходят вокруг уголовного розыска. Но это, как говорится, национальная особенность русских городов, а южнорусских тем более…

— Интересно, — проговорил начальник городского уголовного розыска полковник Самсонов и, печально взглянув на сидящих в его кабинете Степана Басенка, Игоря Баркалова и Славу Савоева, уточнил: — Впервые встречаюсь с таким паскудством.

— Да, — невнятно поддержал его Басенок и неожиданно предложил: — А давайте всех кришнаитов в городе разгоним, труханем их как следует?

— Что с тобой, старший инспектор? — вяло поинтересовался Самсонов. — Они тебя во время обеда обидели или что?

— Да нет, — смутился Басенок. — У них хари благостные, к тому же лысые, и рожи цэрэушные вдобавок. Уверен, среди них пару-другую трупопоклонников запросто найти можно.

— Я поддерживаю, — вставил свое слово Слава Савоев и снова впал в дрему. Он был после ночного дежурства.

Городская община кришнаитов уже целых полгода писала на Басенка и Савоева жалобы во все мыслимые инстанции и даже далай-ламе в Индию. Они обвиняли их в беспредельщине по отношению к верующим, а всего-то и делов, что двух кришнаитов Басенок и Савоев задержали за незаконные валютные операции с применением фальшивых долларов и они отправились в зону с законным трешником.

— Не мути, Степа, — отмахнулся от предложения Басенка Самсонов. — Не нравятся тебе кришнаиты — это ясно, но к данному делу ты их не пристегивай, не выйдет.

— Да, — уточнил на секунду проснувшийся Савоев. — Не выйдет.

— Итак, Ольга Останская! — провозгласил Самсонов и с интересом посмотрел на Игоря Баркалова.

Игорь раскрыл папку и стал докладывать:

— Ольга Останская училась в девятом классе тридцать второй школы. По словам классного руководителя, учителя физики Шаповаленко Анатолия Григорьевича, и других педагогов, она была дисциплинированной и прилежной ученицей, хорошо одевалась, нравилась мальчикам, занималась общественной работой и была старостой класса… — Игорь перевел дыхание и вновь скучным голосом забубнил: — По словам родителей, была послушной, веселой, ласковой, доброй и умной дочерью. Это по словам родителей, — как бы отмахнулся от характеристики Игорь Баркалов. — По словам соседей, обыкновенная, хотя и красивая, девочка, вежливая и отзывчивая, никогда позже часу ночи домой не возвращалась…

— Ничего себе девочка! — восхитился сразу же проснувшийся Савоев. — И где же она до часу, интересно, шлялась?

— Слава! — стукнул ладонью по столу Самсонов и, кивнув, инспектору, сказал: — Продолжай, Баркалов.

— Так, значит… — откашлялся и воодушевился Игорь. — Эта хорошая, ласковая и дисциплинированная девочка за два дня до своей случайной гибели в бассейне завода «Прибой» попала в поле зрения оперативников из первого отделения, курирующих гостиничный комплекс «Темеринда». Они обратили внимание на новую девочку под кличкой Школьница, которая обслуживала шведов и контролировалась братьями Рогонян. Только они хотели взять ее и братьев в оборот (ее — как несовершеннолетнюю потерпевшую, а братьев — за растление несовершеннолетней), как она исчезла из поля их зрения. Оперативники успели ее сфотографировать, и я по фотографии опознал Школьницу. Это была Ольга Останская.

— Ни хрена себе! — возмущенно вскрикнул Басенок. — Ты почему мне не сказал об этом? Друг называется!

— Ренегат, — подтвердил перевозбужденный Савоев.

— Вы меня сегодня до доклада видели? — спросил у друзей Игорь.

— Нет, — успокоился Степа Басенок.

— Так, издалека, — неопределенно помахал рукой в воздухе Савоев.

— А вчера я сам этого не знал, ясно?

— Понятно, — поставил точку Степан и тут же, потеряв интерес к кришнаитам, предложил: — А что, если братьев Рогонян втихаря свинтить и утопить в канализации где-нибудь? Я думаю, нормально может получиться, и вообще…

— Степан! — стукнул ладонью по столу Самсонов и резюмировал: — К следующему понедельнику жду конкретных результатов. Можете идти.

Три оперативника уныло покинули кабинет начальника.

Луна была похожа на яблоко, выращенное в саду у Бога, и, несмотря на вопиющую банальность такого сравнения, это действительно так. Она по-прежнему напоминала яблоко, имеющее непосредственное отношение к разбросанным по всей территории бесконечности яблоням.

За шесть лет работы в уголовном розыске стало совершенно понятно, что со временем Игорь Баркалов станет классным сыщиком. А Слава Савоев, как бы так помягче выразиться, был в принципе талантливым и нестандартным молодым человеком с элементами живописного разгильдяйства, которое, как это ни странно, помогало ему в работе…

Луна — таинственное яблоко, выращенное в садах бесконечности, и южнорусский город на берегу древнего моря были если и не прямыми, то, без сомнения, косвенными творцами судьбы Игоря, Степана и Славы. Впрочем, как и всех остальных жителей этого удивительного города.

«Братья» Рогонян на самом деле не братья, а однофамильцы, занимающиеся общим криминальным бизнесом — сутенерством. Сама идея этого бизнеса, напоминавшего профессию, неизбывна, как дыхание живого человека, и безнравственна, как сам человек. Сутенер — нечто среднее между Пигмалионом, Нарциссом, властелином гарема и Гобсеком, которые затерялись в современности и получили образование по порножурналам. Если еще проще, сутенер — это политик с нездоровой тягой к гипертрофированной эстетике. Но «братья» Рогонян, однофамильцы неопределенной национальности, под это определение не попадали. Как не попадали под него и все остальные сутенеры советского розлива, потому что специфика наших бывших имперских просторов не позволяла стать сутенерам на путь сутенерствующего Запада в силу не до конца осознанных, но конкретно болезненных возмездий со стороны не совсем цивилизованного населения южнороссийского воспитания.

Отдельная и совершенно невменяемая субстанция мистической части бесконечности, женщина несет в себе частицы бликующей насмешки. Насмешка, без сомнения, принадлежит Дьяволу, но вот ее бликование имеет прямое отношение к Богу, и поэтому чародейское пророчество о том, что Бог, Дьявол и женщина состоят в сговоре, отрицающем сообщничество, вполне обоснованно.

Оля Останская попала под опеку «братьев» Рогонян неисповедимыми путями эмоционального характера. Уже в десять лет в Оле было нечто такое, что смущало мужчин. Это нечто было хорошо знакомо мужчинам, и от этого их смущение было сродни панике. Им казалось, что в них заложен безобразный порок.

Тридцать вторая школа, где училась в девятом классе Ольга, находилась в Октябрьском районе, который в городе был известен под более старинным названием Собачеевка…

Города, в которых нет обширного частного сектора, — ущербные города. Люди, выращенные в многоэтажных коробках, — это люди, склонные к сообществу на основе «сиамственности». Они так зациклены на привычках и повторении друг друга, что все остальное многообразие снующих вокруг них миров видят лишь в форме предположений, а невозможность совокупляться в этих мирах вызывает у них насмешку и вполне обоснованное чувство враждебности.

Огромный, портовый, классически южнорусский город был наполнен частным жилым сектором под самую завязку. В эту наполненность попадал и Октябрьский район, внутри которого находилась тридцать вторая школа, где некогда в девятом классе училась Оля Останская.

Когда в гости к Останским приходили друзья родителей и десятилетняя Ольга, по-детски непосредственно вскрикнув, радостно бросалась к ним на шею, гости мужского пола чувствовали, как от этого объятия их консервативная, здоровая нравственность дрожала, пятилась и воровато оглядывалась, а их жены как-то странно косились на ребенка и поспешно отводили мужей подальше от нее. Женский инстинкт предупреждал их, что детство Ольги приняло опасные таинственно-чувственные формы.

В девятом классе сексуальность Ольги достигла такого высокого градуса, что она действовала на пожилых мужчин как совершенное лекарство от импотенции, а на молодых — как красная тряпка на быка. Эту неправомочную зрелость заметил в Ольге классный руководитель Анатолий Григорьевич Шаповаленко, учитель физики. Однажды, вызвав ученицу Останскую к доске, он почувствовал в себе непонятное волнение и напрягся всей силой воли. После осознания этого волнения паника педагога достигла предела, когда он поймал себя на мысли, что готов пойти на все, вплоть до насилия, дабы потискать и углубиться в это объятое Дьяволом детское и вызывающе чувственное тело. Впрочем, через две недели Анатолий Григорьевич был хладнокровно спокоен и педагогически строг к Ольге Останской. Никто, включая самых близких родственников Анатолия Григорьевича, так и не узнал, что он совершил педагогический подвиг. Поймав себя на преступной, с элементами маниакальности, мысли, что он желает свою ученицу, Анатолий Григорьевич сразу же жестко наказал себя. Этим же вечером он стал принимать препарат «Ф», которым стерилизуют психически больных в спецбольницах. По его просьбе этот препарат ему привезла родная сестра, главврач спецбольницы, еще два месяца назад.

— Зачем тебе стерилизатор? — задала главврач вопрос брату.

— Хочу кошку бесплодной сделать, — сообщил Анатолий Григорьевич.

— Дурак, — объяснила ему сестра. — Он на кошек не действует.

На Анатолия Григорьевича препарат подействовал, ибо он принимал его три раза в день и в три раза выше нормы. Именно поэтому через две недели он стал пренебрежительно-брезглив к женщинам и устало-равнодушен к жизни…

О подвиге педагога так бы никто и не узнал, если бы не вездесущий уголовный розыск, который собирал сведения об Ольге Останской. Именно Игорю Баркалову все как на духу рассказал Анатолий Григорьевич, по-прежнему считая, что во всех без исключения поступках надо быть искренним до конца. После того как об этом узнала оперативная группа, занимающаяся расследованием нестандартного выкапывания трупов из могил, наступило короткое шоковое молчание.

— Лучше бы он ее зарезал, — первым прервал молчание Савоев и признался: — Если бы где-то поблизости строчил пулемет, я бы после этого сообщения бросился на него грудью…

Но родные и близкие о подвиге Анатолия Григорьевича так и не узнали. Лишь жена Анатолия Григорьевича смутно о чем-то таком догадывалась, но в силу обыкновенной житейской озабоченности не углублялась в эти догадки и как-то незаметно для Анатолия Григорьевича, да и для себя самой, ушла от него, оказавшись женой Василия Сергеевича, учителя производственного обучения школы № 32, а тот, столкнувшись с этим неожиданным для него фактом, сразу же погрузился в мрачную депрессию, запил и через четыре года от этого умер.