ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

Стечение обстоятельств выложилось так, что сочинский подполковник Абрамкин с сильным сотрясением мозга оказался в одной двухместной палате с рецидивистом и вором в законе Геннадием Кнышем по кличке Италия, у которого, кроме сильного сотрясения мозга, была сломана ключица. «Два лоботряса», — пошутил Самсонов, навещая по знакомству Абрамкина и с оперативной целью Италию. Но с Италией ничего не получилось, он беспробудно спал чуть ли не круглыми сутками, а подполковник Абрамкин шепотом сказал Самсонову, кивая на постового милиционера в палате:

— Прошу тебя, Иосифович, убери ты его из палаты, пусть в коридоре сидит. Я прикинусь тоже рецидивистом и задружу с Италией, когда он очнется, может, удастся что-либо выведать, а ты проинструктируй постового, чтобы он вел себя со мной соответственно легенде.

— Давай тебя еще и наручниками за одну руку к кровати пристегнем, — воодушевился Самсонов, — и не брейся.

— Давай, — покорно согласился Абрамкин, — пристегивай.

Вид у Абрамкина был еще тот: щетина, перевязанная «корзинкой» голова, одержимый огонь в глазах.

— Тогда надо делать все по уму, — принял решение Самсонов. — Театр требует жертв.

Последней фразой Самсонов даже слегка испугал Абрамкина, правда, ненадолго. Подполковник был не из пугливых.

— Ты прав, начальник, — мгновенно вошел в роль сочинский подполковник. — Театр начинается с вешалки, — обескуражил он цитатой Самсонова, — гадом буду.

Служба есть служба. Пока Италия, потрясенный ударом камерного «телевизора» и снотворными препаратами, спал, у подполковника Абрамкина отобрали хорошую домашнюю пижаму и одели в кальсоны и майку с больничными штемпелями, отобрали сигареты «Винстон» и выдали «Приму», забрали продукты домашнего приготовления, принесенные ему Аллой Вострецовой, владелицей ателье «Мечта», у которой на время командировки поселился Абрамкин, и он стал хлебать больничный суп. Вдобавок ко всему сменили патрульного милиционера и поставили в коридоре двух новеньких, которые были абсолютно уверены, что охраняют двух закоренелых преступников, одного хорошего, местного, которого они знали (Италию в городе знали все), а второго гада, залетного гастролера. Аллу Вострецову перехватил возле больницы Савоев, когда она вытаскивала сумки с провизией из своей «тойоты».

— Алла Юрьевна, бросьте переводить продукты, вот посмотрите. — Савоев протянул ей брачное свидетельств, паспорт и фотографию семьи Абрамкина вместе с самим Абрамкиным в центре, которые он, неизвестно зачем таскающий с собой и брачное свидетельство, хранил в сейфе управления. — Он морально неустойчивый. Мы его после выписки привлечем к дисциплинарной ответственности за разврат.

— Какой разврат, с кем? — удивилась Алла Юрьевна, с умирающей в глазах надеждой глядя на фотографию, где Абрамкин, обнимая необъятных размеров супругу, стоял в окружении своих детей, четырех мальчиков и двух девочек. — С кем разврат, Савоев?

— Не с вами, конечно же, — успокоил ее Савоев, с интересом разглядывая аппетитную во многих местах фигуру Аллы Юрьевны, — честное слово.

Алла Юрьевна бросила на Савоева заинтересованный взгляд, аккуратно сложила пакеты с продуктами на заднее сиденье «тойоты» и смущенно обратилась к оперативнику:

— А ведь со мной, Слава, заниматься развратом даже очень интересно. — Она села в автомобиль, включила зажигание и, прежде чем тронуться, предложила Славе: — Заходи ко мне в ателье, я с тебя мерку сниму.

— Что ты? — подошел к Савоеву Степа. — У тебя вид кастрированного плейбоя.

Сообщив Хромову в Москву, что он еще задержится в Таганроге для «выяснения некоторых странных обстоятельств, напрямую касающихся Москвы», Саша Стариков еще толком не понимал суть и форму этих обстоятельств, но чувствовал их едва уловимую неординарность.

— Как ты думаешь, что за тайна спрятана в этом взлохмаченном южнорусском городе? — спрашивал Саша у Пуаро, запуская пальцы в его густую шерсть.

Все дело было в Клунсе. Саша внимательно осмотрел квартиру Клунса, старинные предметы неизвестного культа, похищенные из нее и изъятые во время обысков в доме Италии и Комбата. Допросы членов воровской группы шниферов принесли мало информации по этому поводу…

— Он попросил отдать ему эту штуковину, — рассказывал Саше Старикову один из подследственных воров по кличке Паскуда, — и тогда обещал отказаться от доли. Комбат ему еще говорил, ты дурной китаеза, бери эту штуку и долю получай, нам эти свитки до лампочки, даже если они миллионы стоят. Мы их продать не сможем, низко летаем. Но узкоглазый только эту штуковину взял и все, больше его не видели, ну да это его дело.

Паскуда курил сигареты и чувствовал себя вполне хорошо в кабинете оперативников, где, кроме Саши Старикова, был еще и Степа Басенок, не вмешивающийся в ход допроса. Он сидел за своим столом и заполнял бумаги, писал отчеты, то есть нес самое тяжкое бремя оперативной работы.

— Да объясни ты толком, что это за штуковина. И что в ней хотя бы приблизительно находилось?

— Круглый стаканчик, из бронзы, по-моему, — охотно делился знанием Паскуда. — Сверху закручивался крышкой, внутри какие-то плотные листы, свитки, одним словом, фигня. Я спросил у китаезы, что это такое, а он говорит: «Некрономник», короче, фигня на постном масле…

«Некрономник» — книга мертвых. При упоминании об этой книге вздрагивают бледные демиурги и становятся тоскливыми глаза «спустившихся с неба» элохимов, бледнеют лица священников, посвященных в тайные знания вечного движения, усмехаются тибетские отшельники и впадают в транс шаманы тувинского племени эглс, еще тысячи лет назад покинувшие Туву и осевшие в непроходимых дебрях амазонских джунглей. В свитках «Некрономника» было нечто, ставившее под сомнение все, включая клио-вселенные, откуда пришли демиурги, создатели Ада, и высшее знание элохимов, опустившихся на землю из пространственно-глубинной, собирательно-планетарной облачности, которую они называли гортанно-мягким именем «Рааай». «Некрономник» нес в себе закодированное имя создателя начала бесконечности. Но даже не это напрягало и смущало нелюдь и нежить Земли, а то, что «Некрономник» предназначался не хозяевам, а рабам-людям. На заглавном свитке «Некрономника» была начертана штриховой письменностью истина: «Познавший суть мертвого с ужасом взирает на живущего».

…Саша Стариков ничего этого не знал, да и не хотел знать. Он хотел лишь поймать преступника, вешающего людей, и отправить его в тюрьму, по возможности навсегда. Узнав об убийстве Хонды, он сразу же подумал, что его убийца и убийца Клунса — одно и то же лицо.

Пока Саша Стариков пытался выяснить, почему агент ФСБ и вьетнамский авторитет Хонда оказался в Таганроге в роли квартирного вора, интересующегося культовым антиквариатом в виде свитков некоего «Некрономника», полковник Хромов, в свою очередь, пытался выяснить по телефону у Самсонова следующее:

— Как там дела у вашего городского прокурора?

— Миронова, что ли? — удивленно переспросил у него Самсонов.

— Да, — удивился удивлению Самсонова Хромов. — Он хороший парень.

— Ладно, — неожиданно воодушевился Самсонов, — я выясню, позвони попозже, Леонид Максимович. А сам почему ему не позвонишь?

— Уже четыре раза звонил, но его то дома нет, на работу ушел, то на работе нет, еще из дома не вышел.

— Понятно, — усмехнулся Самсонов и добавил: — Он у нас такой, встретишь один раз на улице, и потом всю жизнь по ночам сниться будет.

— Миронов, что ли? — пришла очередь удивляться полковнику Хромову, но, вспомнив Миронова, идущего под московским апрельским снегом в шортах, он согласился с коллегой: — Да, конечно. Яркая личность.

— Ходячая фотовспышка, — рассмеялся Самсонов и ни к селу ни городу пояснил: — В смысле фотографироваться любит. — И тут же без всякого перехода спросил: — Ну и что вы думаете насчет Хонды? Ваш человек по-прежнему у нас что-то обнаружить пытается.

— Где он, кстати? — живо заинтересовался Хромов. — И как он вам?

— Хороший парень, копия моих разгильдяев. Они уже сдружились и сейчас гуляют с Пуаро, в смысле с собакой, ушами груши околачивают.

— Понятно, — расхохотался Хромов. — Работает, ну и добро. Значит, узнаешь, Иосифович, как дела у фотовспышки?

— Хорошо, — согласился Самсонов, — узнаю. А как там мой парень?

— Молодец, парень талантливый, — похвалил Игоря Хромов. — Я его у себя оставлю.

— Ну уж нет, — возмутился Самсонов. — Я тогда с тобой разговаривать не буду и руки на банкете каком-нибудь не подам демонстративно.

— Шучу.

— Да я знаю.

С некоторых пор город и управляющее им начальство обратили внимание на то, что в Миронове появились признаки какой-то одержимости, напоминающей осатанелость. Он стал жестким, несговорчивым и неприятно честолюбивым, то есть говнистым. Миронов вдруг начал следовать букве закона настолько, что даже перестал брать взятки, что до глубины души возмутило всех, даже областного прокурора, который поспешил отписать в Генеральную прокуратуру представление о «бескомпромиссной работе прокурора города Таганрога Миронова С. А. на ниве закона» и о том, что «служение закону вызвало ряд угроз в адрес нашего коллеги, и областная прокуратура всерьез опасается за его. жизнь». В Генпрокуратуре, ознакомившись с этим представлением, стали чесать затылки, ибо понимали, что есть всего два способа официально избавиться от неугодного чиновника — смешать его с грязью или протолкнуть на удаленное от занимаемой должности повышение.

— Видимо, взяток не берет? — поинтересовался Генпрокурор у куратора по Ростовской области, занося руку для подписи под приказом о повышении в должности Миронова. — Или как?

— В нашем ведомстве факты получения взяток чрезвычайно редки, — ответил Генеральному куратор, — а Миронова я хорошо знаю. Добродушный, огромного роста увалень, мягкий, интеллигентный человек. Не предполагал, что он настолько достанет область, что они его даже на повышение начнут толкать.

— Ага, как же, — злорадно усмехнулся Генпрокурор, — нашли где искать дураков. — Он ткнул пальцем в куратора, государственного советника юстиции первого класса. — Возьмешь весь Уральский регион, а Миронова сюда, пусть теперь из Москвы за своими земляками наблюдает.

— Потрясающе! — воскликнул довольный куратор, получивший в виде Уральского региона значительное «трамплинное» повышение, и от избытка чувств добавил неизбежное восклицание: — Вы гений!

После операции по удалению внутричерепной опухоли Миронов вдруг четко осознал, что он не такой, как все, а гораздо умнее, достойнее и благороднее.

— У нас в роду дворяне есть? — как-то спросил он у своей семидесятидвухлетней матери. — Или что-то наподобие?

— Конечно, есть, — с удивлением посмотрела на него старушка. — Твой отец директором Дворца культуры завода «Красный котельщик» был, а дед так вообще буфетчиком в обкоме партии служил.

— Ну да, — разочарованно покивал головой Миронов, — конечно, конечно, мама.

Родословная не смутила Миронова. Он чувствовал в себе хлесткую и упругую энергию холодного интеллигента. Он не знал, что вживленный ему в мозг биочип «Самурай» увеличил его интеллектуальные и психические возможности в три раза. Миронов стал замечать, что ему достаточно один раз бросить взгляд на страницы записной книжки, чтобы уже никогда не пользоваться ею. Память отщелкивала все записи, и надобность что-либо записывать у Миронова отпала навсегда. У него вдруг появились способности к языкам, и в течение двух недель он уже вполне сносно владел английским и приступил к изучению японского. Ему стали понятны человеческие лица — взглянув на лицо собеседника, он сразу проникал в глубины его характера и психологии, знал, когда тот говорит правду, когда лжет. Одним словом, Миронов стал опасным конкурентом для всех, кто делал карьеру на ниве правосудия, которого, как известно, нет, не было и никогда не будет ни в одном государстве мира. Но Миронов не знал, что в нужный час и в нужном месте он перестанет быть самостоятельным человеком и превратится в ОРУЖИЕ.

Странная, мощная и клочковатая сила шизофрении, периодически овладевающая Леней Светлогоровым, делала его похожим на врожденного дебила, который неожиданно для себя и окружающих защитил докторскую диссертацию по хронологическому времени и был внесен в шорт-лист на соискание Нобелевской премии.

— Вы, Светлогоров, — говорил ему Мурад Версалиевич, — невменяемы по сути, маньяк-гуманист.

— Я знаю, — благодушно кивал в ответ Леня. А вы в принципе дурак по форме.

— Это еще почему? — сбился с мысли Мурад Версалиевич и, бросая в урну под столом извлеченную из кармана халата кожуру банана, добавил: — Попрошу не переходить на личности.

— Хорошо, — легко согласился Леня Светлогоров. — А в город меня по выходным выпускать будете?

— Нужно разрешение комиссии, а затем решение суда о том, что тебе можно покидать больницу по ходатайству родственников или тех, кто готов внести за тебя залог, я имею в виду Самвела Тер-Огонесяна.

— А как насчет самоволки? — поинтересовался Леня. — в смысле в пятницу ушел, а в воскресенье вечером пришел?

— Ну да, — усмехнулся Мурад Версалиевич. — И за это время ты все кладбища в городе квадратно-гнездовым способом перекопаешь.

— Я два раза в одну реку не вхожу, — сморозил чушь Леня Светлогоров. — Я просто хочу по городу осеннему походить, а ты мне, Мурад, прошлое поминаешь. Сволочь психиатрическая.

— Ну-ну, — всполошился Мурад Версалиевич, — успокойся. Самоволка предполагает, что тебя никто не увидит. Я закрою глаза, а ты их пошире раскрой, особенно в пятницу, когда уходить будешь, и в воскресенье, когда приходить станешь, тем более что у меня в это время выходной, так что тебе не со мной, а с Екатериной Семеновной договариваться надо.

— А ты не дурак, доктор, — похвалил Мурада Версалиевича Леня, — но и я не придурок. Напиши ориентировку.

— Что за ориентировку? — перепугался Мурад Версалиевич. — У тебя что, Светлогоров, волна пошла?

— Обыкновенную, — спокойно развивал свою мысль Леня. — Чтобы она во время обхода думала, что я выгляжу как застеленная постель со спящей на ней подушкой, и делала в своем журнале пометку: «Светлогоров в субботу вел себя хорошо, читал книги, спал и писал картины».

— Ну уж нет, — обреченно махнул рукой Мурад Версалиевич. — По выходным лучше я буду дежурить. Но, — он строго взглянул на Леню, — через раз.

«Хватит тебе дрыхнуть, — мысленно возмущался подполковник Абрамкин, поглядывая на похрапывающего Италию, — сколько можно?».

Подполковник подготовился к работе подсадной уткой по полной программе, но уже начинал тяготиться ожиданием. Италия спал и, судя по глубине и продолжительности сна, собирался это делать долго.

— Хватит колоть человеку снотворное, — обратился Абрамкин к процедурной сестре, пришедшей делать уколы в сопровождении милиционера. — Совсем замучили парня.

Медсестра промолчала, а сопровождающий ее охранник бросил зло:

— Молчи лучше, а то вторую руку наручником пристегну.

— Молчу, молчу, начальник, — успокаивающе поднял свободную руку Абрамкин.

Прошло уже три дня, как подполковник надел на себя шкуру залетного гастролера-уголовника, и за это время он здорово преобразился. Трехдневная щетина, питание синим больничным супом и прохлорированной мороженой рыбой сделали его похожим на рецидивиста, ветерана тюрем, после десятидневной голодовки. Во всяком случае, дежурившие в коридоре милиционеры считали его куда как более опасным преступником, чем мирно спящего и хорошо знакомого им Италию. По ночам Абрамкин мерз, больничное одеяло было коротким и прозрачным от времени. Он с завистью поглядывал на вора в законе, которому уже передали огромное и толстое одеяло с изображением медведя панду. Еще Абрамкину не нравилось ходить в туалет. Ему защелкивали на запястьях наручники, и он в пятнистых от штампов «Горбольница» кальсонах с волочащимися по полу завязками и такой же майке шел под охраной в другой конец больничного коридора под испуганно-недоброжелательными взглядами пациентов больницы. «Ничего, — думал прохладно-осенними ночами принявший позу эмбриона под одеялом подполковник Абрамкин. — Вот раскручу эту скотину, — он с ненавистью посмотрел сквозь прореху в одеяле на Италию, — и тогда поглядим, кто лучше, сочинские или таганрогские».

На четвертый день утром Италия открыл глаза, сладко зевнул, повернул голову в сторону Абрамкина, несколько мгновений недоуменно смотрел на него и сказал:

— Привет, майор. Это тебя из Сочи меня охранять прислали?

— Не майор, а подполковник… — начал было Абрамкин, но осекся и со злостью посмотрел на Италию.

Тихими, оглядчивыми шагами в город вступала южная осень. Первой ее присутствие почувствовала акация и до того изумилась, что сразу же уронила на землю свои округлые листья-монетки, тем самым существенно повысив массу бутафорского золота в мире. Дубы рощи Дубки проигнорировали вступление в город осени и всем своим видом пытались доказать, что лето непреложно и вечно, как уголовное преследование на карманные и квартирные кражи. Но нервные окончания дубов, дубовые листья, каждое утро понемногу уступали позиции, краснея, а то и желтея от негодования. Было по-прежнему тепло и сухо, но чуткое небо стало выше и прозрачнее, и ранними гулкими утрами можно было услышать всхлип растворяющегося в этой гулкости лета. Осень только на первый взгляд кажется на юге бесправной, на самом деле она, как и везде в России, неумолима, хотя и маскирует эту неумолимость деликатностью.

Глория Ренатовна Выщух готовилась к свадьбе. Несмотря на то что это противоречило всем традициям и условностям, Самвел Тер-Огонесян настаивал на белом платье, кортеже, многолюдном пиршестве и прочих атрибутах, включая венчание в церкви и регистрацию в загсе.

— Это же смешно, Тери, — увещевала его Глория Ренатовна. — У меня же есть ребенок и напрочь отсутствует девственность. Зачем так много шума, да еще белое платье с фатой?

Самвел, с легкой подачи Глории Ренатовны награжденный новым внутрисемейным именем Тери, лишь непокорно вскидывал голову и заявлял:

— Дорогая, если у человека есть возможность устроить праздник, он не должен отказываться от этого. Нельзя отнимать у людей возможность позлословить и похихикать.

За спиной, слишком жестоко, люди этого не прощают, особенно тем, у кого есть деньги. Удачливые и счастливые ничего, кроме ненависти, у окружающих не вызывают.

— Что ты этим хочешь сказать, любимый?

Глория Ренатовна настолько заинтересовалась мыслью Самвела, что даже прекратила разглядывать подаренные им спиралеобразные золотые серьги с капельками бриллиантов на концах.

— Мы организуем свадьбу по всем канонам. Я выставлю стол на всю длину улицы. Пусть люди как следует поедят и выпьют, пусть переберут за столом наши косточки и подвергнут осуждению за размах и демонстративность, а затем снова поедят и выпьют. Тогда они нам многое простят, и зависть их будет не так разрушительна для нас, да и для них тоже.

— На всю длину улицы? — переспросила Глория Ренатовна, начиная вживаться в роль жены. — Лучше на всю ширину, да и то слишком жирно будет.

— Ну что ты, дорогая, — усмехнулся Самвел. — Улица не городская, а та, где наш загородный дом в дачном поселке, всего-то двадцать метров, и живут на ней в основном мои родственники.