ГЛАВА 43.

В этом мире никогда не бывает ветра.

– Милая... вот мы и вместе... я здесь...

– Не подходи ко мне.

В этом мире никогда не бывает тепла.

– Что?.. Почему?! Я сделал это... ты знаешь? Ласкания, я сделал, как ты хотела!

– Что ты сделал? Убил этих несчастных детей? Ты думаешь, что это надо было сделать ТАК?

В этом мире никогда не бывает лета.

– А как?! Я сомневался, но.... когда увидел их, заговорил с ними... и потом... УВИДЕЛ их... Я понял, что ты права, ты всегда была права. Им нельзя соединиться в Демоне, ты же сама мне сказала! Ты столько раз мне говорила!

– И ты решил, что, если убить их, они не смогут соединиться?

В этом мире никогда не бывает правды.

– Я...

– Ристан, я всего лишь мертворожденный оракул. Я знаю только то, что мне положено знать. Я знаю, что из двух демонов, которые создали что-то третье, нельзя создать еще одного демона. Нельзя не потому, что тогда закончится мир. А потому что это НЕВОЗМОЖНО. Нельзя – и невозможно, понимаешь? Безымянный Демон не освободится, он просто умрет. И бедные дети умрут тоже, но не тогда и не так, как ты захотел. Просто умрут все. И будет одна только боль. А в этом мире не бывает боли.

– Ласкания...

– Почему ты так привязался к своей игре? Они бедные, слабые дети, и они сумели понять, что игр не бывает. А ты... ты убеленный сединами старец, Ристан, и что же? Разве так можно...

– Ласкания...

– А я ведь любила тебя... В этом мире нет любви. Вся любовь осталась там, вовне.

Дождь лил непрерывно, как будто в этом мире больше никогда не будет солнца. Впрочем, если и будет, я всё равно его не увижу.

Мы с Йевелин зря посмотрели в их лица. Это стало роковой ошибкой. После этого мы уже не могли сказать «нет». Просто не могли... хотели бы, да не могли. От себя не убежишь. Можно долго пытаться, но рано или поздно придется признать поражение.

Мы признали поражение.

Неправда. Не говори так. Это не поражение, это то, чего нельзя избежать.

Боги! Йев, перестань. Некоторые мои мысли предназначаются не тебе. Их не так много, в конце-то концов.

Я не видел ее с тех пор, как мы, нещадно поливаемые дождем, ступили в крытый храмовый двор. Ее увели в одну сторону, меня – в другую. Можно было сопротивляться и попытаться бежать, но зачем? Чего нам бояться? Мы уже и так мертвы: нас оживили только для того, чтобы были живы наши сердца. Потому что мертвое сердце не способно создать что-то большее.

И куда бы мы отправились, если бы снова сумели освободиться? В твой Шангриер, Йев? Может быть. Но нам было бы страшно. Сейчас не страшно, а там... Там снова пришлось бы играть. Когда заканчиваешь одну игру, так не хочется снова ввязываться в новую. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. Нет уж, я предпочитаю закончить эту игру по всем правилам. Да, это подлые правила, но я все равно не стану их нарушать. Потому что они мои. Они – это я.

Моя игра – это я.

И я думаю теперь... разве это так плохо, Йев? Посуди сама. Когда я ехал в Даллант, потом о Мелодию – это было моей игрой. В столице и потом, в Билберге – твоей... Потом, снова в лесах – кажется, нашей общей?.. Жаль только я не уловил момент, когда игра перестала быть игрой. А раз так, то какая разница? Между играми каждого из нас, и общими играми, и даже неиграми? Ведь по большому счету, это все просто слова. А каждое слово... ты помнишь?

...Значит лишь то, что подразумевал сказавший его первым.

Да. Кто первый назвал это игрой? И не всё ли равно, что он хотел сказать, если мы знаем, что это просто жизнь? Просто вот такая жизнь. Какая-никакая... но жизнь.

Она заканчивается, Йев, или только началась?

На этот раз меня заперли в подземелье. Не знаю, где поместили Йевелин – может быть, в той самой комнате, из которой я сбежал несколько месяцев назад. Тут было сыро и очень холодно. Может, оттого, что снаружи осень, а может, тут всегда так. Я надеялся, что мне не придется сидеть здесь слишком долго. Помнится, Миранду подвергли какой-то «подготовке», занявшей несколько лет. Да я тут раньше сдохну, это точно. Факел с внешней стороны двери сменили всего два раза, а у меня уже ныли почки. Миранду, я полагаю, два года держали в более комфортных условиях, и то она поседела...

Кстати, Йев, всё забывал спросить. Какого цвета были ее волосы?

Черные.

Черные. Они быстрее седеют, говорят. Я быстро поседею.

Ко мне никто не приходил. А мне хотелось увидеть мальчишку, который уже спас меня однажды, но вряд ли был способен спасти меня опять. Один раз я просто извел стражника у двери требованиями принести мне пергамент. В тот момент это казалось мне очень удачной шуткой.

Алоиз пришел нескоро. Я знал, что он придет, и не понимал, зачем так тянуть. Кажется, наличие полноценной информации – самое малое, чего я заслуживаю.

Он как будто постарел, хотя его атласное алое одеяние в свете факела смотрелось по-прежнему эффектно. На сей раз он пришел без своих эфемерных сопровождающих. Но это и правильно – мое время еще не пришло. Они появятся, как только оно придет, но не раньше.

– Только давайте без всяких «Ты снова здесь», «Это должно было случиться» и «От судьбы не убежишь», – бодро попросил я, не вставая, когда за ним закрылась дверь. В камере стояла вполне пристойная кровать, и я валялся на ней, вытянув ноги и заложив руки за голову, не оставляя Алоизу ни клочка, где бы он мог присесть. А впрочем, садиться он не собирался..

– Вас придется подготовить, – сказал он. И, надо сказать, это меня не слишком обрадовало, хотя я услышал именно то, что и ожидал..

– Да? И как вы собираетесь это делать? – поинтересовался я.

– Узнаете по ходу. Я пришел предупредить тебя, чтобы ты не выкидывал таких фортелей, как в прошлый раз.

– А если всё-таки выкину?

– Тогда подготовка будет долгой.

Он рассчитывал, что мне не понравится, как он это сказал, и оказался прав.

– Где Йевелин?

– С женщиной-Проводником всё в порядке.

– Да? И вы думаете, в таком месте, как это, человек будет себя чувствовать нормально?

– Каждому свое, – буркнул Алоиз, – тебе – яма. А ей... Она ничего не сделала, чтобы вызвать подобное обращение.

– А я, значит, сделал.

– Конечно.

– Ясно.

Мы помолчали. Я не мог понять, зачем он пришел, и почему-то думал, что на самом деле он просто предоставляет мне возможность выговориться. Глупо – мне нечего было ему сказать.

– Этот человек... Ристан... где он теперь?

– Мертв, – жестко сказал Алоиз, хотя что-то дрогнуло в его глазах. – Его убила Стальная Дева.

В самом деле? А мне ведь так и не довелось узнать, как эта малышка убивает. Йевелин говорила, что она ранила Дарлу мечом, но что-то я не видел при ней меча...

– И как же она это делает?

– Не знал, что ты так кровожаден, – усмехнулся Алоиз.

– Как, Жнец дери?

– Она разрывает на куски. Руками, – спокойно сказал он.

Боги... ну, этого следовало ожидать, зная мою Йев. Только...

Йевелин! Ты же сказала... про Дарлу... откуда резаная рана?! Йев! Проклятье, ты слышишь меня или нет?!

Эван... я...

Она разрывает на куски! Эти ребята на редкость привязчивы к методу убийств. И у Стальной Девы, похоже, сроду не было меча. И откуда бы, ведь на то она и дева! Йевелин! Ты... ты всё-таки солгала?..

Ну да...

Ох, Йев. Ты такая...

– Чему ты улыбаешься? – резко спросил Алоиз. Я перевел на него взгляд.

– Вы бы предпочли, чтобы я с воплями бился головой о стену? Еще успею, не переживайте. Я вижу, преждевременная кончина летописца Безымянного Демона не слишком опечалила верховного жреца?

– От Ристана всегда было больше хлопот, чем пользы, – слегка нахмурился тот.

– Почему же вы его просто не убили?

– Слуги Демона не могут поднимать руку друг на друга! – резко бросил Алоиз. Кажется, мне удалось вывести его из себя. Одно загляденье.

– А-а, – протянул я, – Так надо было раньше напустить на него Стальную Деву. Или Рыцаря. Или... А принеси-ка мне пергамент. И мальчика пришлите... я надеюсь, он в добром здравии?

Лицо Алоиза окаменело. Я немного смягчился.

– Что вы делать-то станете с этим Демоном? Неужели, правда, думаете, что сможете его... подчинить?

Алоиз развернулся и вышел вон. Я потянулся и стал разглядывать потолок. Совсем не такой живописный, как потолок моих прежних апартаментов в этой гостинице, зато тут был настоящий грибок. Зеленовато-серый и мерзко пахнущий. Хорошо хоть не над кроватью – не хотел бы я, чтобы эта дрянь как-нибудь рухнула мне на лицо.

Мне показалось, или при моем последнем вопросе Алоиз испугался?

Они считают, что просто воспользуются энергией наших сердец. Энергией нашей крови, которая была когда-то пролита... здесь. Ристан считал иначе. Он думал, что крови мало. Что нужны души... обязательно две. И только две, никак не больше. Ничего лишнего. Ничего третьего. Никакой любви, даже черной.

Особенно черной.

Йев?

Я не хотела...

Я так тебя и не спросил: а что ты всё-таки натворила в столице?

Ничего.

Ничего? Да брось. Столько было туманных намеков. У всех просто язык к гортани присыхал, когда об этом заговаривали, никто толком и ответить не мог. Так как? Кого ты там убила?

Никого. Правда, я ничего там не сделала.

Почему я должен тебе верить?

Не знаю. Наверное, не должен.

Ты действительно любишь меня?

Ты... правду тогда сказала?

И, ну-ка, самый сложный вопрос: что это меняет?

Я вел тебя, пока ты тащила меня за собой, мы перепробовали столько разных игр, мы так изменились, мы так устали, мы решили не убегать... Из твоих глаз исчезла Флейм, и что-то, я знаю, исчезло из моих, раз я спокойно это пережил. И это, и то, что я больше никого никуда не веду. А ты никого никуда не тащишь.

Вот это и есть любовь?.. Когда просто не надо правил?

Проклятье, что мы тут в таком случае делаем, а?! Я вскочил, лихорадочно потирая взмокшие ладони и оглядывая камеру. Пять на пять шагов, голые каменные стены, дверь из цельного дерева, запираемая снаружи на засов. Положение тяжелое. Можно сказать, безвыходное. Рыть подкоп? Глупо, сразу заметят. Да и нечем. И дверь не высадишь.

Вот если бы нарисовать другую дверь... и кто-нибудь ее вытащил... сделал настоящей, живой... А мы бы в нее просто взяли да и прошли. Но кому это под силу? Только прыщавому лопоухому мальчишке, который ни за что не захочет нам помочь. Крайне обидно, что на подобные фокусы способен он один. Оживлять почти живое...

Оживлять почти живое?

Я так и не понял, ей или мне принадлежала эта мысль, да и какая разница? Достаточно было вспомнить горький вкус ржавой воды в перерезанном горле, и запах земли, и сильные жестокие руки, которые оживили почти мертвое... почти живое?.. почти мертвое...

И вспомнить лицо того, кто это сделал.

– Проклятье, Йев, что же ты раньше мне не сказала! – закричал я.

Проклятье, проклятье, почему до меня так поздно доходит?! Надо просто сказать «стой», надо просто поднять его забрало, надо просто попробовать самому! Не бежать и не насиловать – просто самому!

Я ведь могу!

Я почти демон.

Я быстро окинул камеру взглядом. Потом начал ощупывать стены. В одном месте нашлась небольшая неровность. Я несколько раз с силой провел по ней внутренней стороной запястья, сдирая кожу. Когда потекла сукровица, сцепил зубы, но довел дело до конца.

Их ошибкой было то, что они дали мне простыню. Красное на белом видно даже в темноте.

Я рисовал ворота. Не храмовые – их я слишком плохо помнил. Просто другие. Ворота наружу. Туда, где я никогда не был. Где никогда не был никто, это наше место, наш мир, мы пойдем в него вместе.

Йев, ты поняла? Давай, как я. У тебя, наверное, есть там свечи. Рисуй пеплом. Пожалей свои бедные тонкие ручки. Но рисуй, рисуй скорее, у тебя тоже получится. Ты ведь здорово рисуешь, просто отлично. Нарисуй то, чего ты не будешь бояться.

А потом знаешь, что делать, да?

Да.

Ворота получились неровными, с косыми, плохо подогнанными друг к другу створками. Я нарисовал их приоткрытыми и, еще только заканчивая, услышал тихий отдаленный скрип. Мерный и умиротворяющий. И стук – легкий быстрый стук капель о сталь. Там идет дождь, Йев. Там всё еще идет дождь.

Я выпрямился, не глядя, стряхнул кровь с запястья, хотя знал, что так просто оно кровоточить не перестанет. Стало очень холодно – боги, еще холоднее, чем было. Да что же это такое?

Капли барабанили громче.

Я стоял, не дыша, перед растянутой на полу простыней, вымазанной моей кровью. Это не было рисунком, даже схемой – просто нелепые кривые линии, начерченные кровью на простыне, ну и что? Для меня эти каракули были почти живыми. Оставалось только убрать глупое «почти».

Теперь я знал, что умею это делать.

И поэтому шагнул.

Железная створка больно ударила меня сзади по плечу. Я подался вперед, едва не поскользнувшись в мокрой траве. Стояла ночь. Хлестал косой ливень, дорогу преграждали широкие темные лужи, а лес вдалеке был почти неразличим сквозь завесу воды. Я мгновенно промок до нитки и не сразу расслышал сквозь шум воды крик Йевелин. Почему-то в моей голове ее больше не было.

– Эван!

Проклятье, это всё-таки были замковые ворота. Ничего оригинального, банальное бытовое чудо. Вот что называется поверить в себя. Вот только Йевелин оказалась по ту сторону: я вышел за ворота сразу, а ей, похоже, удалось выйти только к ним. К счастью, ворота были открыты. Ведь мы оба так этого хотели. Оба! Было приятно обнаружить, что наши желания совпадают.

– Бежим! – закричала она, и я увидел крохотные беспокойные огоньки там, где осталась сизая громада храма.

Бежим?..

Йев, но мы ведь решили... решили... не бежать... никогда больше...

Плевать, что ты решил, идиот! Это больше не гребаная игра, в которой всё так, как ты решил! Это хреновая жизнь, в которой вас обоих хотят убить, и если вы сейчас не броситесь спасать свои шкуры, банальных бытовых чудес больше не будет!

Можно не убегать и открывать нарисованные кровью ворота в игре, если таковы правила, но в жизни ты всё равно будешь бежать. Просто потому, что жизнь – это один большой побег.

Йевелин поравнялась со мной, протягивая ко мне руку, и я вцепился в ее запястье. Мы сорвались с места и понеслись к лесу, почти сливающемуся с ночным небом. Почему-то мы знали, что если пройдем этот лес, то дальше всё будет хорошо.

Лес выл. Вопил, стонал, трещал, избивая нас мокрыми ветками, подставляя под ноги коварные невидимые корни; лил дождь, шныряли тени, а мы мчались, сцепившись руками с такой силой, что кровь сочилась из-под ногтей, впившихся в чужую ладонь. Иногда мы падали, но всегда поднимались и бежали дальше. Свирепая лавина далекого гула накатывала, приближаясь, и мелькали факелы, похожие на болотные огоньки, от которых надо бежать, бежать, бежать... И мы бежали, мы хотели уйти. Но небо оставалось таким черным, таким неумолимо черным, и дождю не было конца.

Когда мне начало казаться, что далекий гул чуточку отдалился, Йевелин вдруг захрипела и рухнула на колени в вязкую грязь. Я не отпустил ее руку и чуть не упал вместе с ней.

– Не... уйдем... – хрипло выдохнула она.

– Нет! – закричал я, стараясь перекричать дождь. Волосы облепили ее лицо, я его не видел, я видел только, что она дрожит, что она устала, я так устал... – Нет! Мы ведь уже почти выбрались!

– Не уйдем, – отрешенно повторила она и опустила голову. Я рванул ее руку вверх с такой силой, что, кажется, едва не вывихнул ей плечо. Йевелин взвыла и вскинула мокрое лицо.

– Идем!

Она содрогнулась, мучительно всхлипнула, и я, не споря больше, схватил ее на руки. И почти сразу испытал чувство вины от того, какой она вдруг показалась тяжелой.

Но я всё равно побежал, не сбавляя скорости, не прилагая усилий, чтобы передвигать ноги – они несли меня сами, а Йевелин жарко дышала мне в шею, и я думал, что мы с ней сможем всё. Мы всё смогли и сможем еще больше. Всё. Всё, что захотим.

И когда под моей ногой вдруг исчезла опора, я успел подумать только одно: это нечестно. Нет, ну как же так, мы ведь уже почти выбрались...

Глупое такое, нелепое «почти». А я-то думал, что научился его убирать.

Я очнулся, лежа на спине. Позвоночник болел просто невыносимо, но боль в щиколотке была сильнее. Я не почувствовал, как сломал ее, и сейчас она будто мстила мне за это, заполнив весь мой мозг дергающей болью. Я поднял голову, смаргивая всё так же бьющий по лицу дождь. Склон был покатым, мне стоило всего лишь смотреть под ноги, чтобы заметить его. Надо же... так глупо.

– Беги, – сказал я.

Рука Йевелин нащупала и стиснула мое запястье, тут же отдернулась, будто испугавшись, почти с омерзением, перехватила мои пальцы.

– Что? Что такое? Ты сможешь идти? Что?..

– Беги... одна иди дальше...

– Что ты говоришь? Я не слышу!

Другая ее рука шарила по моему лицу, будто Йевелин не видела его – странно, я ведь ее видел.

И вдруг подумал: удивительно, отчего это она раньше казалась мне красивой. И совсем она не красивая. Слишком длинный нос, и скулы торчат, и рот чересчур широкий. А я считал ее неземной красавицей. Куда же я смотрел-то? Удивительно... просто какие-то... чудеса.

Что ж ты раньше такой мне не показалась, Йев, такую тебя совсем просто любить.

– Беги одна. Уходи одна! – приподнявшись, закричал я. – Уходи! Немедленно!

– Я не могу! Я не смогу без тебя!

– Сможешь! Иди! Сейчас же!

– Нет!

Я уже видел огни факелов – желтые и красные, как листья, облепившие мои сбитые ладони. Кровь из ободранного запястья текла по ним и уходила в землю, смешиваясь с дождем.

Боги, я просто хочу, чтобы закончился этот дождь.

– Йев, уходи.

– Нет.

– Ну что же ты так...

Она приложила ладонь к моему рту. Ее пальцы так сильно дрожали, что почти били меня по губам. И от этих мелких почти ударов было хуже, чем от боли в сломанной ноге.

Уходи. Йев, ну... ну пожалуйста.

Она не ушла.

Она просто сидела на земле возле меня, пока мутные черные тени ползли вниз по склону, и мне казалось, что это длилось тысячу лет. Поэтому ничего удивительного, что к тому времени, когда они наконец спустились, дождь перестал и начало светать. Я увидел розовые блики в спутанных волосах Йевелин – последний свет в ее волосах. В них так часто бывал свет, столько света... но ведь никогда не помешает еще немного.

Всходило солнце, капли дождя дрожали на желтых листьях, тени скользили по склону, а Йевелин осталась и держала мои пальцы в своих.

И мы ничего не сказали друг другу, потому что каждое слово имеет только один смысл, но нам никогда не узнать какой.