ГЛАВА 15.

Легкие прозрачные занавеси вздуваются мягкими пузырями над подоконником, лениво колышутся в прохладном ночном воздухе. Чья-то душа запуталась в легкой искристой ткани, бьется в силках, вскрикивает, плачет – хочет вырваться, предупредить. Тщетно, мамочка, тщетно, тщетно...

– Ох!.. Я!.. Я!.. ТЕБЯ!..

– Я тебя люблю, малышка...

– И я... ТЕБЯ! Давай, о боги, ну ДАВАЙ, так, так! – Сдвоенный вздох перекрывает тоненький крик мятущейся души, запутавшейся в сети тонкой занавеси. Бесполезно. Он не услышит.

– Ты великолепна... Ты лучше всех...

– ТЫ лучше всех, мой господин.

Звук поцелуя, оглушительно громкий, наглый, бесстыжий, хищный, смертоносный... Долгий. Душа в силках успевает окончательно выбиться из сил.

– Я самый счастливый человек в мире. Теперь, когда нашлась Дарла...

– Мне ее исчезновение кажется подозрительным, Ангус. Она же ничего не рассказала. Ни слова. Думаю, стоит получше за ней присматривать...

– На что ты намекаешь?

– Милый, открой глаза! Ей двадцать лет! Она уже вполне зрелая девица, и я не удивлюсь, если окажется...

– Йевелин!

– Прости, любовь моя. Но ей пора замуж. Давно пора. Эти люди, которые ее привели...

– Что такое? Они тебе подозрительны?

– Я не знаю. Она так смотрит на этого... этого виконта...

– Ты хочешь сказать, что моя дочь...

– Я ничего не хочу сказать, мой господин. Прости, что потревожила тебя глупыми домыслами.

– Ну ладно... Ну не дуйся... слышишь?.. Куда ты?

– Я забыла. Мне надо написать письмо.

Обнаженное бедро задевает тонкую ткань; обжигающая прохлада царапает гладкую кожу. Пузырь лопается: беззвучный хлопок, брызги невидимой крови на полу. Душа вздыхает и умирает, не докричавшись, не достигнув цели.

Босые ноги вминают ее в ледяной пол.

Утро застало Ларса за игральным столом, Флейм – в жутком похмелье, а меня – в самом благодушном настроении за последние дни. Вынужден признать, в пуховых подушках и шелковых простынях все же что-то есть. Например, последние приятно холодят тело, разгоряченное после выпитого. Хотелось бы добавить – и после секса, но в тот раз ничего не вышло: Флейм определенно хватила лишнего, мне стало ее просто жаль. Да и сам я был не в лучшей форме. Флейм ворочалась, будто на углях, и вскоре я неохотно поплелся в отведенную мне комнату. В коридоре столкнулся с горничной, посмотревшей на меня очень странно. Впрочем, насколько я знал, в этой части королевства инцест не считался чем-то особенно предосудительным.

Я более-менее благополучно добрался до своих апартаментов и проспал как убитый до полудня. Разбудил меня Ларс. Он был непривычно взъерошен, темные круги залегли под воспаленными глазами. Смотрел он на меня строго и неодобрительно, словно отец, заставший несовершеннолетнего сына за рукоблудием.

– Проклятье, ты ужасно выглядишь, – вырвалось у меня. – Много проиграл?

– Пустяки, – отмахнулся Ларс. В самом деле пустяки, – проиграть много он не мог, потому что денег у него попросту не было. Что же до выигрыша, то на это рассчитывать не приходилось. Ларс не выигрывал никогда: если на руках у него был козырный туз, у противника непременно оказывался джокер. Ларс отличался почти патологической неудачливостью в картах, что, кажется, лишь увеличивало его страсть к ним.

– Ты что, играл всю ночь? – недоверчиво поинтересовался я, не изъявляя ни малейшего желания вылезать из постели.

– Ну, почти. У меня времени немного, так что...

– Почему немного? Ты что, собираешься опять...

– Не заговаривай мне зубы, – процедил он, срывая с меня стеганое шелковое одеяло. Эх, сколько сладких снов я сегодня под ним увидел... – Надо поговорить. Вылезай.

– Может, присядешь? – кисло предложил я, надеясь отвязаться от него побыстрее и вздремнуть еще пару часиков: пир должен был продолжиться вечером, и я пока не чувствовал в себе готовности к такому испытанию.

– Эван!

Я вылез, ругаясь, стал натягивать штаны.

– Ну? Чего ради ты оторвался от преферанса?

– Чтобы спросить, чем ты думаешь, соблазняя эту холеную сучку?

– Во-первых, я никого не соблазняю, – яростно огрызнулся я. – Скорее наоборот, это она мне проходу не давала весь вечер. А во-вторых, ты не забыл еще, какого хрена мы сюда притащились? Если она и есть Проводник, мне...

– Я не о Дарле говорю, дурак!

– А... о ком?

– О Йевелин!

– Йевелин?! – я перестал возиться со штанами маркиза Аннервиля, милостиво ссуженными мне на время официальных торжеств, и изумленно воззрился на Ларса. – Она-то здесь при чем?

– Та-ак, – протянул Ларс, скептически оглядывая мою весьма нелепо застывшую фигуру – Ну всё, парень. Если ты уж и сам не замечаешь, что она с тобой творит, значит, дела совсем плохи. Да ты же всю ночь проходил, уцепившись за ее юбку.

– Ларс, – я выпрямился, нахмурившись, – на твоем месте я бы подбирал выражения.

– Ах, прости, не хотел оскорбить твою гордость. Право слово, будь дело только в том, что смотреть противно, я бы смолчал, не привыкать. Но в нашем положении это просто опасно, понимаешь?

Я отвернулся, молча закончил одеваться. О прошедшей ночи у меня остались довольно смутные воспоминания. Леди Йевелин уделялось в них весьма заметное, но всё же не основное место. Гораздо четче в моей памяти отпечатался низкий гортанный голос Куэйда Аннервиля, его почти сросшиеся мохнатые брови, алый блеск брошенных на пол клинков. Я не помнил дословно, что он говорил, но во мне жило ощущение нереальности, абсурдности происходившего между нами в оружейной: словно мы были дерзкими, почти безумными в своей смелости заговорщиками, осмелившимися посягнуть на божество. Само же божество в этих мыслях оказалось далеким, невидимым – и безнадежно, невыносимо холодным.

– Она шикарная женщина, – мрачно сказал я, не глядя на Ларса. – Из тех, от которых мужики сходят с ума.

– Вот и я о том же. Ты, я вижу, уже сошел, – сурово ответил Ларс. Он стоял, оперевшись плечом о столбик кровати, и непринужденность его позы шла вразрез с твердостью тона. – Очнись, Эван. Она дворянка, аристократка, высокородная бездушная тварь. Ты что, мало на таких насмотрелся? Плюнь в ее смазливую рожу и подумай о том, какого хрена мы дрыхнем на дворянских простынях и жрем дворянский харч, вместо того чтобы спалить весь этот хлев.

Его слова меня немного отрезвили. Я вдруг понял, что непозволительно размяк за эти два дня – то ли стараниями круглолицей дурочки Дарлы, то ли под влиянием чар ее сногсшибательной мачехи.

– Дарла – Проводник, – уверенно сказал я, глядя в окно. Моя комната находилась на втором этаже, окна выходили на оранжерею в противоположном крыле, и издалека я видел садовника, кропотливо подвязывавшего огромные листья какого-то растения.

– Возможно, – мрачно кивнул Ларс. – А может, и нет. В Далланте еще как минимум три династии и не меньше десятка девиц на выданье. Но в данный момент меня заботит не это, а твоя одержимость прекрасной маркизой.

– Ларс, какого хрена! Ты говоришь ерунду!

– Надеюсь, – Ларс выпрямился, сунул руки в карманы. – Ладно, меня ждут. Ты понял, да? Я не собираюсь торчать в этом гнездышке неделю. Затащи в постель малышку и поговори с ней по душам. Если это она, зарежь ее, и сваливаем отсюда.

– Ларс! Мы же договаривались!..

– Сопляк, – поморщился Ларс. – Ладно, я сам ее зарежу. В любом случае. Для верности. Как бы то ни было, не тяни с этим. Или ты ждешь, пока твой Ржавый Рыцарь заявится сюда и самостоятельно вырежет всё местное население? К тому же не забывай, что в Восточных Лесах у нас стались дела. Я бы не стал слишком рассчитывать на Грея.

Он вышел, сохраняя внешнюю невозмутимость, но я видел, что он раздражен. Если уж даже наличие неутомимых партнеров по преферансу не способно удержать Ларса в этом месте, значит, и впрямь стоит положиться на его интуицию. К тому же оброненные им слова о Ржавом Рыцаре меня обеспокоили. Я не мог предугадать темпов, с которыми мой новый друг пересекает пространство, но знал, что с каждым днем вероятность встречи с ним растет. Мне не хотелось сидеть на месте и дожидаться этой встречи. Проводник Проводником, но даже убийство Дарлы (которого я всё еще не хотел) не избавит меня от необходимости выяснять отношения с моим преследователем. Я знал, что рано или поздно их придется выяснить. Но всё еще полагал, что лучше поздно, чем рано.

Я превозмог головную боль, закончил приводить себя в порядок (виконт, парень, ты теперь виконт, не забывай), заскочил к Флейм, застал ее на коленях, согнувшейся над медным тазом для умывания, и деликатно вышел, ничем не выдав своего недолгого присутствия. Затем спустился вниз, прошел через комнату, где Ларс вместе с тремя такими же взлохмаченными и помятыми господами возбужденно резался в карты, вышел во двор и сладко, с упоением потянулся, запрокинув лицо к ясному голубому небу. Неподалеку домоправитель громогласно отчитывал слугу. Чуть поодаль широкоплечий рыцарь с помощью щуплого оруженосца примерял доспехи, явно снятые с чужого плеча. Мимо меня с кудахтаньем пропрыгала курица, за ней мчался, спотыкаясь, толстый поваренок в сдвинутом набекрень колпаке. Где-то вверху шумно выбивали подушки, пух и перья летели вниз, словно снег или вишневый цвет.

О, эти прелести деревенской жизни. Эта восхитительная напыщенность в сочетании с не менее восхитительной простотой. Не понять вас мне, урожденному горожанину, насильно переселенному в леса. Город слишком великолепен и холоден, а леса слишком свободны и просторны, чтобы вы могли сравниться с их столь разной по характеру и столь схожей по силе мощью. Я подумал, что Ларс прав: мне хочется домой. Домой, домой... туда, где много зелени – мой дом зеленого цвета.

– Виконт! – пыхтя, прокричал рыцарь. Я не сразу понял, что он обращается ко мне, и сообразил откликнуться, лишь когда он настойчиво поманил меня рукой. – Вы не поможете мне? Этот недотепа меня со свету сживет, чтоб ему... – он употребил то смачное крепкое словцо, которое я особенно ценю в устах высокородных дворян.

– Да, сударь? – вежливо осведомился я, пытаясь понять, чего он от меня хочет.

– Этот холоп ничего не смыслит... Скажите вы, кираса надета правильно?

Я имею весьма смутное представление о кирасах как таковых; всё, что мне известно, это что они пробиваются фактически любым болтом из любого арбалета, и поэтому кирасы мне очень нравятся. В ту минуту мои чувства к ним несколько охладели.

– Что вы имеете в виду? – осторожно осведомился я. Рыцарь поморщился, дернул плечами, загремев незакрепленным железом. Бедный оруженосец прыгал вокруг него, как цыпленок вокруг бойцового петуха, не смея подступиться к сиятельной особе.

– Видите, она мне немного велика... Пояс ниже талии... Я слышал, так сейчас и носят в столице, да?

Мысль о том, что, оказывается, существует определенная мода на манеру ношения доспехов, была столь удивительной, что я едва не расхохотался. Предельно серьезное выражение обрюзгшего лица рыцаря и неподдельное беспокойство оруженосца удержали меня.

– Не могу знать, сэр, – с сожалением сказал я. – Давненько не бывал в столице.

Это была чистая правда. В столице я не появлялся лет десять.

– Ну, а у вас... откуда вы там...

– Хольстерм, – наобум ляпнул я; надо будет сказать Ларсу и Флейм, не забыть бы только...

– У вас в Хольстерме как носят?

– У нас в Хольстерме, сударь, – не удержался я, – кирасы, наручи и поножи носят в бою с целью продления своей жизни. Удобство при этом ставится па первое место, сэр.

Рыцарь нахмурился, машинально подтянул кирасу, сплюнул.

– Правду говорят, что Хольстерм захолустье, – небрежно бросил он и так же небрежно добавил: – Прошу прощения, сэр.

– Правду, – смиренно согласился я. – Мы паломники, сударь, а не воины. Вероятно, вам стоит спросить мнение других досточтимых гостей лорда Аннервиля.

– Вероятно, – презрительно кивнул рыцарь и повернулся к оруженосцу, демонстрируя этим крайнюю степень пренебрежения. Благородному сэру полагалось бы смертельно обидеться, но я решил, что разумнее придерживаться избранной роли скромного деревенщины. В конце концов, играть такую роль намного проще.

Этот короткий разговор по-своему восхитил меня. Я решил непременно выяснить, в самом ли деле рыцари короля Гийома таскают доспехи на два размера больше, чем им требуется, отдавая дань совершенно нелепой моде. Это можно прекрасно использовать при атаке: в слишком больших доспехах горловина находится ниже, шея более уязвима... Думаю, Паулина без труда выяснит это. Паулина... Интересно, заехал ли Грей в Лемминувер? Я почему-то был в этом уверен. Проклятье, не выйди всё так, как вышло, мы сейчас снова были бы вместе... снова надирали бы задницы Зеленым. Ларс прав, Жнец всё побери. Надо заканчивать это дело поскорее.

До вечера я бесцельно шлялся по замку, вяло переговариваясь со встречными. Большинство господ отсыпались после прошедшей и перед грядущей пьянкой. Даже Ларс и его партнеры в конце концов сдались во власть короткого беспокойного сна. Один раз я столкнулся с Аннервилем, по-прежнему безупречно аккуратным, искренним и дружелюбным. Он любезно поинтересовался, как мне спалось и всем ли я доволен, а также изъявил надежду, что этот вечер будет мне приятен. Я подумал, что интересно было бы знать, как долго он намерен терпеть нас под своей крышей, но, разумеется, смолчал. Маркизу я не видел, наследника тоже, и был рад этому: мне не хотелось ни думать, ни говорить о леди Йевелин.

Ближе к вечеру замок наполнился подобием оживления. По лестницам забегали горничные и камергеры, захлопали двери, помещение наполнилось гневными (в основном женскими) окриками, преимущественно представлявшими собой различные вариации фразы: «Ну что ты там возишься, скотина!» Людская тоже пришла в необычайное движение, из кухни потянуло сладким дымком свежеприготовленного ужина. Я с тоской вздохнул, поняв, что всё начинается заново. Через два часа гости снова соберутся в зале, начнут пить, орать и швырять костями в музыкантов. Подумать только, как однообразна жизнь провинциального дворянства.

За поднявшейся суматохой на меня перестали обращать внимание (в течение дня я то и дело ловил на себе заинтересованные взгляды слуг, а особенно служанок, шнырявших по замку и двору). Я совсем заскучал, поднялся наверх, заглянул к Флейм, потом к Ларсу. Оба спали, я сжалился над ними. Какое-то время я слонялся по замку, пока не оказался во всё той же оружейной. Еще только начинало темнеть, факелы пока не зажгли, и комната была окутана полумраком, благо узкие витражные стекла почти полностью поглощали скупой солнечный свет, с трудом пробивавшийся в эту часть замка из-за высоких крепостных стен.

Я взглянул на двуручники, которыми вчера размахивал Куэйд. Они висели на ковре, друг над другом, и казались столь огромными, что я не понимал, как мог сын маркиза орудовать ими с такой легкостью. Я в который раз подумал, что кое-что упустил в этой жизни, и, не удержавшись, вздохнул.

– Красивые они... красивые, правда?

Я чуть не вскрикнул от неожиданности, когда чьи-то руки живо стиснули мои плечи сзади, но тут же успокоился, услышав взволнованный шепот Дарлы. Маленькая мерзавка подкралась незаметно, и я невольно нахмурился, поняв, до какой степени утратил бдительность. Будь на ее месте Ржавый Рыцарь или кто-нибудь из людей Шерваля, я бы уже валялся на полу с проломленной головой.

– Кто? – спросил я, обернувшись. В полумраке ее круглое лицо казалось совсем темным, как у женщин из далеких восточных земель, которых я видел в столице, когда был ребенком. Отец говорил, что это странные люди, совсем не похожие на нас.

– Не кто, а что, – с легким удивлением ответила Дарла. Она была во всё том же кошмарном платье – синий лиф, желтая юбка и алые ленточки в волосах. – Мечи. Разве они не прекрасны?

– Предпочитаю арбалеты, – машинально ответил я и, тут же спохватившись, льстиво добавил: – А впрочем, разве может красота мертвой стали, пусть и обработанной столь искусно, сравниться с красотой, созданной богами?

– О чем вы? – зарделась она. В самом деле зарделась, и сильно, – это было заметно даже в подступающей темноте.

– О красоте цветка... водяной линии, плавающей по застывшей воде... о красоте восхода солнца, золотящего кроны деревьев... о красоте зеленых листьев... зеленых, пьяно пахнущих... о красоте их прожилок, тонких, прозрачных, как... как гусеницы шелкопряда, как...

– Как гусеницы кого? – пискнула Дарла, и я понял, что меня занесло немного в сторону от темы. Давно я не был в лесах... Боги, как же я хочу вернуться!

– Я говорю о вашей красоте, сударыня, – прошептал я, ненавидя себя до глубины души. – Простите мой неуклюжий язык. Нет в мире слов, способных выразить мои чувства.

– Нет? – она явно была разочарована. Я вдруг понял, что она фактически приперла меня к стене и теперь не просто держит руки на моих плечах, а навалилась мне на грудь всем телом, прямо-таки прильнула – какая непристойность. До сих пор не могу понять, почему я именно в ту минуту заговорил с ней о настоящей цели своего приезда – худший момент трудно было подобрать. Должно быть, это спертый воздух на меня так подействовал: помещение, судя по всему, проветривалось раз в несколько лет, по большим государственным праздникам, а от моей деревенской красотки сильно несло потом.

– Сударыня, – серьезно проговорил я, – мне нужно сказать вам нечто важное.

Она затрепетала и сказала только «О!», и было довольно трудно понять, что именно она имела в виду. Я продолжал, зная, что вынужден буду разочаровать ее:

– Я... мы приехали в Даллант не просто так. Мы ищем одного человека... одну женщину. У меня есть некоторые основания полагать, что вас.

– Ну надо же! – простодушно воскликнула эта дивная нимфа и потянула меня куда-то вниз. Только оказавшись сидящим в самом углу на обитой сафьяном скамье, я понял, что в оружейной, помимо стола с парой стульев, имелась еще кое-какая утварь. Это сухое бытовое замечание вовсе не гармонировало с бурей страстей, которую на меня тут же обрушила Дарла. Едва только мы приняли сидячее положение, ее губы требовательно потянулись к моим. Я непроизвольно отпрянул, всё еще полный решимости довести начатый разговор до конца.

– Вы не понимаете! Это... это очень важно, Дарла! От этого зависит ваша жизнь и моя тоже!

– Ну на-адо же, – снова протянула она и вдруг положила руку туда, где ей, по моему глубокому убеждению, было совсем не место.

– Дарла! – закричал я.

– Тише, – шикнула она. – Давай... быстро...

– Что... что вы делаете?! Нас могут застать!

– Я заперла дверь, – доверительно сообщила пронырливая девчонка, деловито расшнуровывая завязки на моих штанах. Однако я не собирался сдаваться так легко.

– Но как же ваша честь?! Я не могу...

– Пустяки, – фыркнула она. – Потом ты на мне женишься. Я откроюсь отцу, он нас простит.

– Нет! – выдохнул я, придя в настоящий ужас от ее простодушной целеустремленности.

– Как это – нет? – обиженно отстранилась та, подозрительно поглядывая на меня. За окнами быстро темнело, и лицо Дарлы уже было совсем черным, я едва различал ее черты и радовался тому, что она, вероятно, едва различает мои. Вовремя вспомнив мудрые наставления Ларса, я быстро сказал:

– Я дал обет. И я, и Ларс... и Флейм...

– Целомудрия?

– Безбрачия...

– Ну что ж, – огорченно вздохнула Дарла. – Жаль... Очень жаль... Ты мне так нравишься, Эван... Ну да ладно, – ее шаловливая ладошка снова принялась терзать мою плоть, причем, надо признать, весьма и весьма умело. Я понял, что пропал, и стиснул ее талию.

– Постой... ну всё-таки... а как же тогда... твоя... девственность? – предпринял я последнюю отчаянную попытку, лежа на спине и будучи уже за шаг до рокового поступка.

Дарла, успевшая оседлать меня и задрать свою жуткую желтую юбку, изумленно вскинула голову, и развязавшаяся алая ленточка, выскользнув из ее темных волос, упала на ковер.

– Девственность? – словно не веря своим ушам, переспросила Дарла. – Да пребудут с тобой боги, Эван, какая девственность?!

Это был приговор, не подлежащий обжалованию. Мне оставалось лишь смириться со своей участью. Как оказалось, не слишком горькой.

Дарла проявила неожиданную для девушки с ее умениями стыдливость и сбежала сразу после окончания нашей содержательной беседы, быстро чмокнув меня в губы и пообещав увидеться на балу. Я остался лежать на скамье, совершенно обессиленный и снедаемый жгучим стыдом. Я впервые сознательно изменил Флейм – не считая эфемерных одалисок из храма Безымянного Демона, но в их реальности я уверен не был, а реальность Дарлы сомнений не вызывала. Какое-то время я упивался отвращением к самому себе и жалостью к бедняжке Флейм, с таким трудом переносившей дворянское гостеприимство. Потом вспомнил, что второй акт комедии под названием «Торжественное пиршество в замке Аннервиль» вот-вот начнется, а мне предстоит быть одним из видных статистов в этой пьесе, поэтому стоит выйти на сцену вовремя, не вызывая недоумения зрителей.

Я оправил двусмысленно неряшливую одежду перед большим зеркалом в ближайшем коридоре и вошел в зал, как оказалось, одним из последних. По счастью, на этот раз меня не посадили рядом с Дарлой, но я всю ночь ловил на себе ее жаркие взгляды. Флейм, опять-таки по счастью, чувствовала себя слишком плохо, чтобы обращать на это внимание. Я демонстративно игнорировал Дарлу и расточал приторные любезности леди Йевелин, благо она сидела слишком далеко, чтобы меня укусить. Я уже начал подумывать, что и на этот раз всё обойдется, когда небеса разверзлись, и грянул гром.

– Вы знаете, друзья, – добродушно сказал маркиз (эх, до чего же я завидовал его поразительной душевной и физической стойкости! А впрочем, наверняка она объяснялась тем, что он пил ядреную даллантскую наливку с раннего детства и был не так чувствителен к ее разящему воздействию на организм). – Сегодня я по чистой случайности узнал, что в наших краях появился известный и, по слухам, очень умелый менестрель. Я счел уместным пригласить его на наш праздник. Не угодно ли приветствовать досточтимого трубадура?

Свист и гиканье уже порядком нализавшихся дворян были ему ответом. Все повернулись к парадным дверям, в которые как раз в этот момент ступали худые ноги знаменитого менестреля. Возможно, это событие не привлекло бы моего внимания, если бы я не удосужился бросить взгляд на лицо знаменитого менестреля, случайно – заметьте, совершенно случайно – оказавшегося в Далланте.

Говорят, у нас большое королевство. Король Гийом безумно гордится островами, полученными от Шангриера в качестве контрибуции, и неустанно твердит о готовности расширять необозримые границы страны до бесконечности, насколько поз во лит раз мер нашего мира. По мне – так живем мы в деревне. Забитой и глухой. Пять дворов, и все друг друга знают. Иначе как объяснить, что, проехав сотни три миль, встречаешь до боли знакомого человека?!

Думаю, и без всяких слов ясно, кто вошел в парадный зал замка. Если не ясно, я скажу: это был Юстас. Он разоделся в потрепанный бархат и облезлую парчу, перо на его берете было не павлинье, а петушиное, но вид он сохранял воинственный. И он обзавелся новой лютней. Старая, без сомнения, была принесена в жертву долгой и трудной дороге, которую он проделал, чтобы погубить всех нас.

Я сидел с застывшей улыбкой на одеревеневшем лице, стараясь вжаться в стул и в панике перекидывая взгляд от Ларса к Флейм. Ларс сидел спиной ко входу и сначала ничего не заметил. Поймав мой взгляд, он обернулся, тут же снова сел прямо и принялся усиленно поглощать крылышко куропатки, до того сиротливо лежавшее на его блюде. Флейм же, как и я, узнала менестреля сразу и теперь сидела с таким видом, словно проглотила рыбью кость. Я сдержанно похлопал ее по спине и осведомился о здоровье дорогой сестрицы. Она сглотнула и пробормотала, что устала и хочет уйти. Я вполне разделял ее чувства.

Юстас снисходительно выслушал овации, прошел на середину зала, уселся на специально принесенный стул и заиграл. Играл засранец хорошо, это признавал даже Ларс, и на несколько мгновений я даже забыл о ситуации, в которой мы очутились. Певца наградили повторными овациями, более бурными и искренними. Я хлопал без энтузиазма, чем, вероятно, и привлек внимание Юстаса.

Наши взгляды встретились, когда он раскланивался, и я невольно вспомнил недавнюю ситуацию в трактире. Тогда я вел себя более приветливо, однако Юстас и теперь не мог похвастаться предсказуемостью реакций. Вместо того чтобы завопить: «Эван, дружище, что ты делаешь среди этих толстосумов?», он сдержанно улыбнулся, отвесил низкий поклон, скользнул пытливым взглядом по толпе гостей, заметил Флейм, потом Ларса и улыбнулся шире.

– Для прекрасных дам, – проговорил он в наступившей тишине, и, кажется, только я услышал прозвучавшую в его голосе насмешку, – присутствующих здесь, осмелюсь спеть следующую балладу о любви и верности... «Сладкая тайна моей души», авторство вашего покорного слуги.

«Хорош гад», – с несказанным удовлетворением думал я, слушая его чарующую музыку. Без сомнения, хорош. Кстати, пора бы о нем вспомнить. Он не был нужен Ларсу, но он по-прежнему нужен мне. Чем-то он мне нравится.

– Я думала, что умру от ужаса, – пожаловалась Флейм несколько часов спустя, когда я расшнуровывал ее корсет наверху, в отведенных ей апартаментах. За окнами уже светало, и никто во всем замке не был так рад, как мы, тому, что эта ночь наконец кончилась.

– Я тоже, – пробормотал я, стараясь не думать о том, что было бы, выдай нас Юстас вольно или невольно.

– Он ведь не знал, что мы здесь, правда? Думаю, он владеет собой не хуже Ларса. Но в первый миг я чуть в обморок не упала.

– В обморок? Ты?! – насмешливо переспросил я. – Вот глупости! Флейм не падает в обморок, это закон природы.

– Ну да, – сердито обернулась она. – А почему это я не могу упасть в обморок? Я что, не женщина? Да? Не женщина? Ты меня уже не воспринимаешь как женщину... не правда ли?

Я не успел проследить, как разговор повернул в столь опасное для меня русло, и начал смущенно оправдываться:

– Флейм, ты совершенно напрасно...

– Ох, перестань! – выкрикнула она в ярости, отталкивая мои руки, и я вдруг подумал, что взгляды, которые всю ночь бросала на меня Дарла, не могли остаться незамеченными зоркими очами моей возлюбленной. – Я всё прекрасно понимаю!

– Это... это совсем не то, что ты думаешь... – глупо начал я. – Ты же помнишь, зачем мы здесь. Это для дела.

– Для дела?! – выпалила Флейм. – Для какого же дела ты весь вечер переглядывался с этой белобрысой сучкой?

– Я... Белобрысой?!

– Прости, золотоволосой! Так принято называть крашеные патлы дворяночек, да?

– Ты... ты о леди Йевелин, что ли?

– Да, я о леди Йевелин! Как ты только можешь, Эван? Она же старше тебя лет на десять!

– На пять, не больше! – невольно возмутился я, за что был немедленно выпихнут в коридор.

– Ну и вали к своей ненаглядной, скотина, – прошипела Флейм и захлопнула дверь.

И что, спрашивается, я мог на это сказать?