ГЛАВА 37.

Прощаться больно, даже если это просто камень.

– Мне пора... любимая...

Какой-то слабый, мучительный свист – то ли изнутри, то ли извне...

– Я должен... попытаться... Ты поймешь меня, правда? Теперь уже...

Это просто камень – ему нечего ответить.

– Я всего лишь хочу... закончить твое дело. Ты помогла ему тогда... А теперь я помогу им. Обоим. Это ведь то, чего ты хотела? Помочь, чтобы... для этого?..

Ей есть, есть что ответить!.. но... «... Ристан...».

– Я постараюсь... любимая... я буду стараться изо всех... сил...

Их так мало. «... Риста-аа-а-а-ан...».

– Ты будешь гордиться... этим... очень скоро.

«НЕТ!».

Он гладит ее застывшие в мраморе волосы, целует ее вечно пустые глаза, а она кричит, кричит, кричит. «Что же ты делаешь, нет!» «Да?».

Она всего лишь мраморная статуя на собственной могиле, и ничто нельзя изменить, если он верит лишь в то, во что хочет.

– Какова цель приезда благородного сэра в добрый город Билберг?

«Быть долго и мучительно убитым бандой извращенцев», – подумал я, а вслух сказал, холодно и пренебрежительно, как пристало благородному сэру в разговоре с караулом у городских ворот:

– Частный визит.

Грузный стражник с масляными глазами, выполнявший обязанности старшего по караулу, кивнул писарю, тут же усердно заскрипевшему пером по пергаменту. Въездной досмотр в Билберге был, пожалуй, самым мягким из всех на моей памяти. Может, не последнюю роль тут сыграло то, что я в кои-то веки выглядел как приличный человек. К тому же был верхом и держался с надменностью, не позволявшей допустить, что этого коня я украл – по крайней мере, высказать подозрения мне в глаза. Более того – я обнаглел настолько, что даже не прятал арбалет. Меня о нем не спросили. Похоже, накануне Дня Жнеца в добрый город едва ли не толпами съезжались подозрительные благородные сэры, которых было велено пропускать без придирок. С одной стороны, опасная доверчивость. С другой – таким образом город обеспечивал себе безопасность от участия в междоусобицах. Потому что никто не станет отсекать кормящую его руку... А извращенцы, находившие особый шик в ежегодных оргиях, наверняка обретались по обе сторны от линии фронта в этой войне – да и в любой другой.

Отчасти чтобы заранее прояснить главный вопрос, отчасти не удержавшись от желания морально уничтожить привратника, я спросил, сохраняя всё тот же налет убийственной любезности:

– Милейший, соблаговолите поведать, как проехать к Черничному Замку.

Эффект получился ожидаемый, хотя привратник выказал меньше эмоций, чем я думал, – его масляные глазки сузились, а зрачки расширились, но улыбка не сползла с рыхлого лица.

– Езжайте прямо до Ратуши, благородный сэр, а оттуда вверх по улице Звонарей. Там и увидите.

Получив дозволение на въезд, я пересек границу города, в который приехал отдать свои долги. Это в самом деле был добрый город – по крайней мере, с виду. Чистые улицы, опрятные домики, почти все деревянные, кое-где – из красного кирпича, под веселенькой расписной черепицей. Много цветов, детей и смеющихся женщин. Прохожие улыбаются, кланяются, приветствуя друг друга. Городок небольшой – они наверняка все здесь соседи. В воздухе запах имбиря и свежесобранной пшеницы. Площадь у Ратуши – маленькая, строгой квадратной формы, с огромными песочными часами в самом центре. Песок уже почти весь вытек: в нижней части капсулы, превышающей рост человека не меньше чем в два раза, скопилась огромная желтая гора. Я вспомнил оазис снежников и на миг почти почувствовал этот песок у себя на зубах.

Я остановил прохожего вопросом, что отмеряют эти часы, и тот охотно ответил:

– Год отмеряют, милорд. Их тут поставили лет этак пятьсот тому назад, аккурат на День Жнеца. Вот как весь песок пересыпется, стало быть, год уже и минул. Люди-то тут дней не считают. Живут как живется. Раньше праздновали, а теперь просто знают, что ночь длиннее дня.

Я кивнул, глядя на эти часы. День Жнеца, совпадающий с осенним равноденствием, в старые времена, когда люди еще чтили Троих так, как положено чтить богов, был одним из величайших праздников в году. Богатые, бедные, знатные и смерды, горожане и крестьяне, все собирались вместе, забывая о сословиях, разводили костры, пели песни на забытых языках и предавались греху прямо на улицах, задабривая бога смерти. Считалось, что жизнь, которая зачинается в эту ночь, благословлена Жнецом – а что может быть более надежной защитой, чем милость и покровительство самого страшного врага? Говорили, что люди, родившиеся через девять месяцев после осеннего равноденствия, живут ровно столько, сколько сами хотят – такой у них, дескать, со Жнецом уговор. Правда, об особых долгожителях свидетельств не осталось. Наверное, рано или поздно они просто понимали, что устали.

Но теперь о Жнеце поминают редко, небрежно, а задабривать его никому не приходит в голову – сколько веревочке не виться, всё равно конец будет. Любопытно – великородные господа, чтящие одного из Троих в подземельях Черничного Замка, получают в награду благословение для своих детей?

У Ратуши я свернул направо и поехал по извилистой, круто забирающей вверх улочке, где, кроме меня, больше не было ни одного всадника, только раз навстречу проехала телега, возница которой прижал свою повозку к обочине, чтобы дать проехать благородному сэру. Сделал он это, конечно, улыбаясь.

Выехав на перекресток, я увидел Черничный Замок.

Правда, замком его можно было назвать разве что от избытка уважения – это был просто большой дом, трехэтажный, из двух симметричных ярусов, щедро обсаженный ярко-зеленой растительностью. Похожий на особняк Паулины и ее мужа в Мелодии, только чуть пошире в фасаде. Он стоял в черте города, на небольшой возвышенности, огороженный высокой, но не слишком внушительной резной решеткой, увитой мелкими белыми розами. Уже в пятидесяти ярдах от него тянулись дома – тоже богатые, хотя и гораздо менее внушительные. Их хозяева, должно быть, слышат крики людей, которые спускаются в подземелья накануне Дня Жнеца. А может, и нет.

Кстати говоря, подземелий в таких домах, насколько мне известно, не бывает. Разве что их вырывают и оснащают специально.

Во дворе Черничного Замка никого не было видно, но у ворот стояла карета. Я тронул бока коня пятками, но он вдруг заупрямился, фыркая и загребая копытами землю.

– Идем, идем, – тихо проговорил я, стараясь, чтобы голос звучал ободряюще. – Тебе там ничего не сделают. Мне вот сделают, но ты же не я, верно?

Но он не шел: только хрипел, пуская пену и мотая мордой. В конце концов, мне пришлось спешиться и тянуть его за собой. Тогда он, сдавшись, поплелся, повесив голову и тихо всхрапывая на ходу.

Карета была пуста. Рядом с ней стоял немолодой мужчина в кожаном переднике, подрезавший розы на ограде. Увидев меня, он выпрямился и тут же низко поклонился:

– Что угодно вашей милости?

Я снова посмотрел на дом. Окна, не закрытые ставнями, ярко блестели в мягком солнечном свете. Как странно: в этом доме находится ад, но ничто, абсолютно ничто не может натолкнуть на эту мысль того, кто снаружи. Так, наверное, и должно быть. Так всегда бывает: ад там, где ты его совсем не ожидаешь найти.

– Я хочу видеть леди Аттену.

Внутри тоже было совсем обычно: немного старомодно – по крайней мере, по сравнению со столичными поместьями тут слишком темно, а мебель кажется громоздкой, но, опять-таки, ничего излишне мрачного. Дворецкий сказал, что доложит его милости, и попросил меня обождать. Я остался в просторном нижнем помещении, совершенно пустом, не считая непритязательных статуй у входа и ковров, ведущих к симметричным лестницам, и развлекал себя размышлениями о том, кто такой его милость – лорд Лестере или, может быть, Шерваль. Робер, вспомнил я, так он себя тут называет. Он, должно быть, уже заждался – мне пришлось сделать небольшой крюк, огибая Кельстерское распутье – видеться с Зелеными, пусть и без Ларса, в мои планы не входило.

Дворецкий вернулся и, любезно улыбаясь, попросил меня следовать за ним. Мы прошли в западное крыло, поднялись на второй этаж. Если в доме и находился кто-то, кроме нас, они остались мной ие замеченными. Даже слуг не было видно.

Дворецкий остановился у двери в конце коридора, указал мне на нее и с поклоном удалился.

Я вошел не раздумывая. Думать уже поздно.

Шерваль, по крайней мере, честен. Его комната была черной. Настолько черной, что в первый миг, после светлой и по-провинциальному непритязательной обстановки дома, это почти шокировало. Черным было всё: мебель, ковер, потолок, стекла в окнах, стены. Впрочем, нет: стены были густо-фиолетовыми, а стекла – черными с синим. Здесь горели свечи, хотя стоял ясный день, и немудрено – в апартаментах лорда Робера было темно даже днем. Я вдруг подумал, что ему, пожалуй, казалось не так уж неуютно в подвале Урсона.

– Нортон! – сказал Шерваль, вставая из-за стола. Он что-то писал, когда я вошел, и пальцы у него были вымазаны в темно-красных чернилах.

Я слегка поклонился, чувствуя, что при всем желании не смогу выдавить улыбку.

– Монсеньор, – серьезно сказал я.

– Ты один? – он бросил взгляд мне за плечо, будто ожидая увидеть там припозднившихся Зеленых, которые, вероятно, пустили меня вперед, а сами задержались в ближайшем трактире.

– Судя по всему, – тут уж сдержать усмешку было так же трудно, как выдавить ее несколько мгновений назад. – Я понимаю, вы ждали меня пораньше и с эскортом, но не сложилось. И, если уж на то пошло, не было никакой нужны применять силу, монсеньор. Вам было достаточно сказать, что меня хочет видеть леди Аттена.

Его взгляд стал очень пристальным. А потом Шерваль улыбнулся. Так, будто я был его старым другом, которого он только что признал.

– Значит, я не ошибся, – с глубоким удовлетворением в голосе проговорил он и хлопнул в ладоши, словно ребенок. – Отлично! Просто прекрасно! Нортон! Как я рад тебя видеть.

– Где она?

– Сейчас будет здесь. Я послал за ней, как только мне доложили, что ты приехал... Поверить не могу... Ты приехал, – он засмеялся, легко и радостно, и, снова хлопнув в ладоши, восторженно покачал головой, не сводя с меня пылающего взгляда. В полумраке его глаза казались похожими на угольки.

– Я же сказала, чтобы вы... – резко сказала Йевелин за моей спиной и задохнулась.

Я обернулся.

Она опять была в белом – теперь в ослепительно-белом, странно выделяясь на фоне черной стены. И волосы снова распущены – всегда они у нее распущены, и всегда на них играют отблески света. Я отметил всё это и только тогда посмотрел ей в глаза, не зная, хочу ли, жду ли увидеть в них тот, прежний страх. Наверное, да – ведь я приехал, чтобы увидеть его. Чтобы заставить его пропасть. Чтобы слить его со страхом в моих глазах.

Хотя бы так.

– Моя дорогая! – с невероятной торжественностью сказал Шерваль, кладя руку мне на плечо; я вздрогнул, но не от его прикосновения, а от того, до чего же в этот миг он стал похож на своего брата. – Позвольте представить вам особого гостя, о котором я говорил. Он всё-таки прибыл, осчастливив всех нас... не правда ли?

Ну же, Йев... Ну, скажи что-нибудь. Сделай. Дай мне понять, что я правильно поступил. Что ты этого и хотела от меня, этого и ждала. Скажи... Пожалуйста. Скажи.

Рука Шерваля давила на мое плечо, а Йевелин смотрела мне в глаза. Без страха, без благодарности. Без презрения. Просто смотрела, мертво, пусто.

«Это ведь не Йевелин, – запоздало понял я. – Это не Йевелин. Это леди Аттена».

Но Йевелин тоже была, я чувствовал ее, видел карминовую краску на ее губах – ту самую, слышал змей в ее голосе, замечал отблески желтого света в ее волосах. Чувствовал лед в кончиках ее пальцев, когда они коснулись моего лица и заскользили вниз, будто она была слепой, а я – тем, что она пыталась узнать, понять на ощупь. Когда ее пальцы оказались на моих губах, я слабо улыбнулся – хотел, чтобы она почувствовала эту улыбку. Чтобы ощутила.

Ее глаза слабо вспыхнули и тут же погасли.

– Безумец, – еле слышно сказала она, не сводя с меня глаз. – Сумасшедший... мой... что же ты наделал?

Если бы я знал, Йев... Если бы знал, наверное, не сделал бы.

– Ты сказала, что умеешь только отнимать, – сказал я и, взяв ее безвольно обвисшую руку, положил ее пальцы себе на запястье. – Ну так отними.

Потому что, Йев, это всё, что умею я. Делать чужую игру сладкой. Не похожей на игру. Вести туда, где это станет не игрой.

Я бы сказал ей и это, если бы не Шерваль, смотревший на нас с болезненной жадностью мальчишки, подглядывающего за испражняющейся служанкой. Впрочем, уверен, Йевелин и так всё поняла – потому что ее пальцы, слабо дрогнув, медленно сжали мою руку. И когда в ее мертвых глазах появилась неуверенность, моя улыбка наконец-то стала искренней.

Шерваль снова хлопнул в ладоши – звук получился оглушительным.

– Очень трогательно, но на этом всё! – бодро сказал он. – Не надо портить предстоящий праздник. Самое интересное впереди. Нортон, ты понимаешь, что не выйдешь отсюда живым?

Вряд ли я действительно понимал, пока он не спросил. У меня мелькнула сумасшедшая мысль – отшвырнуть ее, отшвырнуть его, вырваться, наплевать на обоих... на нас... сбежать. Просто сбежать и жить дальше, всё равно как – лишь бы только... Но я ведь решил, что не сбегаю больше.

– Понимаю, – сказал я.

– Прекрасно! – воскликнул Шерваль. – Надеюсь, ты не обидишься, если я приму некоторые меры предосторожности? Твой порыв поистине не имеет себе равных, но вдруг ты до завтра передумаешь?

– Так это завтра? – вырвалось у меня. Проклятье, а я ведь совсем потерял счет дням.

– Завтра, – улыбнулся Шерваль и крикнул: – Стража!

И когда они успели появиться? А главное, где он их прятал? Ни в доме, ни снаружи я не заметил ни одного. Вошли трое. И еще, кажется, двое остались снаружи.

– Йевелин, отпусти меня, – сказал я.

Она всё еще держала мое запястье, сжимая с силой, которая озадачила бы меня, если бы я не успел к ней привыкнуть. Сжимала и смотрела на меня. Неотрывно. И что-то творилось с ее глазами... со зрачками... Они пульсировали, дрожали, как живые, дергались, сужаясь и разжимаясь, будто черный безумный демон, мечущийся в клетке васильково-голубой радужки. Мне так хотелось помочь этому зверю... выпустить его, чтобы он перестал биться о прутья своей клетки. Ей так больно, когда он это делает.

– Отпусти меня, – сказала Йевелин, будто эхом откликнувшись на мои слова. Ее рука сжалась сильнее, так, что мое запястье начало неметь. Я подумал, что она держит вовсе не мою руку. Она не знает, что это моя рука. Для нее это что-то другое. Может быть, прут ее клетки.

– Отпусти меня, – снова повторила она и вдруг взметнула глаза на Шерваля. – Отпусти, отпусти, слышишь? Отпусти... меня...

Он стоял за моей спиной, и я не мог видеть его лица, но что-то в нем, должно быть, отразилось, потому что его люди не оттолкнули Йевелин и не выволокли меня из комнаты, а все разом, будто по команде, взглянули на своего хозяина, словно собаки, ожидающие приказа.

Йевелин тоже смотрела на Шерваля. Все на него смотрели, кроме меня. Я смотрел на нее. На ее волосы, на блики света в них – это единственное, что было в ней живым. Это и ее обезумевшие зрачки, но сейчас их взгляд принадлежал не мне.

– Отпусти, – как одержимая, повторяла она, стискивая мою руку всё сильнее и сильнее, – отпусти, отпусти, отпусти, отпусти же ты меня!

Шерваль молчал. Солдаты не двигались. А я просто ждал.

– Отпусти меня! – она уже кричала, умоляюще, угрожающе, будто забыв все слова, кроме этих. – Отпусти же ты меня!

– Хорошо, – сказал Шерваль. – Хорошо.

Через мгновение нас снова осталось в комнате трое: я, лорд Робер и, кажется, Йевелин. Черная тварь по имени Аттена в ее зрачках с воем билась о голубые стены своей тюрьмы.

– Отпусти меня, – прошептала она.

– Не думал, что ты сможешь, – проговорил Шерваль. Насмешка в его голосе смешивалась с удивленным уважением. – Правда же. Нортон, что ты сделал с моей маленькой Аттеной?

Я наконец обернулся к нему. Он стоял в нескольких шагах, заткнув большие пальцы за пояс, и смотрел на нас, слегка наклонив голову. Йевелин по-прежнему держалась за меня, но теперь, кажется, только для того, чтобы не упасть. Ее била мелкая дрожь.

Я хотел ответить, что это не я с ней, это она со мной, но не успел.

Она вдруг перестала дрожать и сказала:

– Тут нет Аттены, монсеньор. Здесь только Йевелин Аннервиль.

Уголки губ брата короля дрогнули, опустились на миг.

– Это я вижу, – сухо сказал он и посмотрел на меня. – Не завидую я тебе, Нортон. Ладно. Считай это возвратом долга. На этот раз, но только на этот.

«Все мы здесь, чтобы вернуть долги», – подумал я.

– Вы отпускаете нас?

– Я тебя отпускаю, – криво усмехнувшись, ответил он.

Я понял не сразу.

– А... леди Аттена?

– Какая леди Аттена? – отмахнулся Шевраль. – Тут нет Аттены. Здесь только Йевелин Аннервиль. – Его взгляд стал жестким, а улыбка – такой жуткой, что меня едва не передернуло. Он перевел глаза на Йевелин и коротко добавил: – До Йевелин Аннервиль мне дела нет.

Наступил самый благоприятный момент, чтобы убраться отсюда как можно дальше. Я отступил назад, осторожно потянул Йевелин за собой. Она шагнула следом, не отрывая глаз от Шерваля. Он смотрел не на нее и не на меня – кажется, на обоих одновременно, и его улыбка становилась всё шире, всё нежнее, всё ужаснее. Я внезапно почти физически ощутил угрозу, исходящую от этих стен. Не от Шерваля, от стен – он отдал им всего себя, как леди Аттена отдала всю себя своим зрачкам. Ему было проще: может, стоило просто разрушить эти стены и... Но он не захочет их разрушать. Я знал, что не захочет.

И тут я понял, о чем говорил его брат. В какие игры предпочитает играть злое дитя.

Мне вдруг стало трудно дышать.

– Нортон, – ласково позвал Шерваль, когда я уже переступил порог.

Я застыл, стоя уже одной ногой на свету, держа в мокрой ладони дрожащие пальцы Йевелин, которая уже стояла на свету вся. Это было так похоже на ту ночь в степи, когда он позвал меня... а я обернулся...

Шерваль смотрел на меня, и за его спиной были черно-синие витражи.

– В следующий раз, – очень мягко проговорил он, – нам не понадобится леди Аттена.

«Хрен тебе, а не следующий раз», – от всей души подумал я и, быстро шагнув назад, захлопнул дверь.

В коридоре снова было пусто. Я помчался вниз, волоча Йевелин за собой: она шаталась на ходу и спотыкалась, будто пьяная. Добравшись до парадного входа, я с силой толкнул дубовую дверь, впуская в коридор поток дневного света. Мой гнедой по-прежнему стоял у ворот – почему-то в конюшню его не увели. Я рывком обхватил Йевелин за талию, поднял, усадил на коня, вскочил в седло позади нее. Она покачнулась, и я прижал ее к себе. Тогда она тихо вздохнула и откинула голову назад, мне на плечо. Я подумал, что она потеряла сознание, но ее глаза оставались широко открыты. А зрачки, в которые светило солнце, были крохотными, как острия иголок.

Мы мчались галопом, едва не загнав коня, и широкая юбка белого платья Йевелин, развеваясь на ветру, хлестала меня по ногам. Когда добрый город Билберг и фиолетовые стены Черничного Замка остались в десятке миль позади, Йевелин подняла тяжелую голову и, не глядя на меня, без малейшего выражения сказала:

– Ты спас меня. Мой прекрасный рыцарь проник в башню, убил дракона и спас меня. Теперь я должна выйти за тебя замуж.

Я думал, что засмеюсь, но почему-то не стал. Придержал коня, наклонил голову и ткнулся лицом в ее волосы. Они пахли как-то странно. Как будто кровью.

Я убил дракона, Йев? Наверняка можно сказать, только если посмотреть тебе в глаза... но я не хочу. Не хочу и не стану. Нет.

Мы стояли посреди пустой проселочной дороги, вокруг щебетали птицы. Солнце уже клонилось к закату. А я вдыхал кровавый запах волос Йевелин и жалел, что она не позволила мне умереть именно так.

– Не получилось, да? – много времени спустя прошептала она.

– Мне всё равно, – честно ответил я.

Тогда она обернулась и посмотрела мне в глаза.