ГЛАВА 21.

Сухие пальцы перебирают жесткие черные перья. Больно. Покалывание в слезящихся глазах. Приторный запах благовоний – ровно настолько, чтобы не стать тошнотворным. Очень длинные тени, такие длинные, что кажутся уродливыми. Холодно. Ранняя осень.

– Как они там... знать бы...

– Джевген, ну сколько тебе говорить? Прекрати себя терзать. Уже должно быть скоро. Ты стал таким нервным.

– С тех пор, как мы выпустили Деву...

– Во имя Демона, не начинай снова!

– Я не могу, Алоиз. Я всё время думаю о ней. Даже Джейкоб про нее говорит.

– Джейкоб...

Перья такие жесткие, такие черные, почти ненастоящие. Холодные, как эта ранняя осень. Но так приятно их гладить. Так чудесно. В них есть какая-то надежность, что-то, чего никогда не будет в человеческих волосах.

– Что он думает обо всем этом?

– С каких пор тебя заботит мнение Джейкоба?

– Джевген...

– Ладно... Он сказал, что ждет с нетерпением... когда его вернут.

– Его?..

– Его.

– Ненавидит, да?

– Ненавидит.

У перьев нет тени. А остальные – длинные-длинные... У перьев нет тени, они – не уродливы. У того, что не уродливо, нет тени.

Холодно пальцам.

– Уже скоро, Джевген... Правда же... Совсем скоро... Перья... холодно...

– Я знаю.

Холодные, жесткие, надежные, уютные перья мертвой птицы.

Было больно дышать. Такое ощущение, словно легкие и гортань у меня забиты песком, и остается совсем немного места для сухого, горячего воздуха, раздирающего горло.

Я вдруг понял, что лежу на животе, уткнувшись лицом в стиснутые руки, и с трудом приподнял голову. На зубах скрипел песок. Открывать глаза было еще больнее, чем дышать. Я зажмурился и со стоном перекатился на спину. Ныла каждая мышца тела, даже пах и язык. Такой дикой усталости я не чувствовал со времен самых первых тренировок, когда только вступил в отряд арбалетчиков. Даже тогда, кажется, было легче.

Я полежал еще немного, пытаясь собраться с силами и надеясь, что оглушительный шум в ушах понемногу утихнет. Потом, поняв, что могу так долго проваляться, уперся руками в землю и рывком сел, по-прежнему не разжимая воспаленных век. Тысячи острых, словно камешки, песчинок впились мне в ладони.

Было очень жарко.

Я закашлялся, перегнувшись в сторону. Во рту у меня, и правда, был песок, и я схаркнул его, почти сразу почувствовав себя лучше.

И только тогда открыл глаза.

Сначала я увидел только небо – очень низкое, дымчато-голубое, с далеким крохотным солнцем, подернутым рябой мутной пленкой. Оно было всюду, куда не кинь взгляд – долю мгновения я пребывал в абсолютной уверенности, что меня забросило на небо. Потом саднящие ладони напомнили о себе, и мне пришлось взглянуть вниз. Там был песок. Много песка. Еще больше, чем неба.

– ...Твою мать, – сказал я.

Пустыня. Это были Снежные Пески. Я понятия не имею, почему их прозвали Снежными, хотя здешний песок в самом деле на песок мало походил – он был не желтым, а светло-серым и издалека походил на талый грязный снег.

Не знаю, сколько я здесь находился, но рубашка и штаны успели пропотеть насквозь. Я невольно вспомнил полотняную сорочку кормилицы, прилипшую к ее широкой спине, и снова выругался. Эта старая карга зашвырнула меня в Снежные Пески! Какого хрена? Очень хотелось бы знать.

«А может, я сплю?» – мелькнула обнадеживающая мысль. Я мотнул головой, ударил себя по щеке. Не помогло. Ну, ладно. Не очень-то и верилось.

Я был посреди самой крупной пустыни континента, без еды, без воды, неведомо в скольких тысячах миль от ближайшего человеческого жилья, совершенно один.

Я мысленно повторил это несколько раз, но всё никак не мог поверить в реальность происходящего. Неожиданно рядом со мной что-то шевельнулось.

Ну, по крайней мере, я не один. Ба, да тут целая компания...

Справа от меня, чуть в стороне, брюхом вверх, словно выброшенная на берег рыба, валялся Куэйд Аннервиль. А еще дальше, спиной ко мне, лежала женщина, чьи длинные каштановые волосы выдавали в ней Дарлу.

Я медленно осмотрелся. Больше вроде бы никого. Ржавого Рыцаря не видно...

И на том спасибо.

Я встал, покачнулся, постоял минутку, пытаясь преодолеть головокружение. Дышать по-прежнему было больно, теперь – из-за спертого, тяжелого, раскаленного солнцем воздуха. Я огляделся в наивной надежде увидеть желтое сияние, в которое можно было бы впрыгнуть так же резво, как я сделал это несколько минут (или часов? или дней?) назад. Разумеется, ничего подобного я не увидел. Только бескрайнюю равнину невзрачного серого песка – ни барханов, ни ям. Песок и песок – почти гладким грязноватым полотном, до самого неба – со всех сторон.

– Ну что, друзья мои, поднимайтесь, – совсем недружелюбно сказал я.

Словно в ответ на эти слова Куэйд шевельнулся. Закашлялся, сплевывая песок, задергал ногами, пытаясь перевернуться на бок. Я посмотрел на Дарлу. Она лежала неподвижно. Мне совсем не хотелось к ней прикасаться, и всё же я сделал несколько шагов, прежде чем она слабо застонала и заворочалась. Я застыл, уперев руки в бока, пока они очухивались и поднимались на ноги, постанывая и плюясь серым песком.

Дарла выглядела ужасно. В одной ночной рубашке, растрепанная; полубезумные глаза казались дико огромными на осунувшемся лице, с которого сошел привычный деревенский румянец. Она походила на живой труп. Куэйд казался совершенно ошалевшим и только таращился на меня, отряхивая песок со штанин.

– Очень интересно было бы послушать, что вся эта хренотень означает, – сказал я, глядя на Куэйда. Он не потупился, но более осмысленным его взгляд не стал. Сын маркиза все отряхивал и отряхивал штаны, не сводя с меня выпученных глаз, и это начинало раздражать. Я метнул взгляд на Дарлу. Она оглядывалась, беспомощно и изумленно всхлипывая, хотя слез в ее глазах не было. Я вдруг вспомнил, какой она была в лесу, когда мы только встретили ее, в этом своем кошмарном платье, – румяненькая, хорошенькая и очень искренняя. Кажется, с тех пор прошла тысяча лет... А потом я подумал, что, если у нее сейчас начнется истерика, мне придется ее очень сильно ударить.

– Дарла.

Она еще раз всхлипнула и посмотрела на меня. Не знаю, то ли сочла мой взгляд предупреждающим, то ли просто взяла себя в руки, но в итоге лишь глубоко вздохнула и, прижав ладони к тяжело вздымающейся груди, внятно спросила:

– Что это?

– Отличный вопрос, милая. Я только что сам тебе его задал, если ты не забыла, – жестко сказал я. Угроза истерики, похоже, миновала, и я мог позволить себе не няньчиться с ней.

Дарла моргнула, снова осмотрелась, неуверенно проговорила:

– Это похоже... на... пустыню?

– Умница, – похвалил я. – Очень похоже, да? Ну и за каким же хреном твоя, я полагаю, любящая кормилица нас сюда зашвырнула?

Дарла медленно покачала головой. Куэйд, о котором я уже почти забыл, негромко хихикнул и вдруг, рухнув на колени, завопил, молотя здоровенными кулаками по песку.

Я дал ему такую затрещину, что он повалился навзничь. Потом я снова повернулся к Дарле.

– Ладно. Сейчас надо решить, как выбраться отсюда. Не стану скрывать, предложений у меня нет. Пока что...

Я сощурился, огляделся, пытаясь определить направление. Солнце стояло невысоко (тогда я еще не знал, что здесь солнце никогда не поднимается высоко), и мне казалось, что с некоторой погрешностью я, возможно, смогу определить, где восток. Снежные Пески с трех сторон окружены скалами, за которыми – океан, и только на востоке переходят в степь. Правда, я понятия не имел, где именно мы находимся – может статься, на самом западном краю, и тогда мы, конечно, умрем. Мы и так почти наверняка умрем, причем, наверное, совсем скоро, но тогда я еще этого не понимал. Понимание пришло позже.

А пока я решил, будто знаю, где восток, и принял как данность, что степи совсем недалеко. Иначе можно было просто сесть и ждать, пока жара и жажда сделают свое дело.

– Пока что... – слабо проговорила Дарла, и я очнулся от невеселых мыслей, поняв, что так и не довел фразу до конца.

– Пока что будем просто идти, – отрезал я и бодро зашагал спиной к солнцу.

Мне было всё равно, пойдут ли они за мной. Во всяком случае, я так думал.

Они, конечно же, пошли.

Мне понадобилось два или три часа, чтобы осознать всю плачевность положения. Странно – эта пустыня совсем не выглядела жаркой. Раскаленный песок из-за бледности цвета казался прохладным, мутная дымка в небе напоминала облака, а солнце, такое далекое и маленькое, не могло причинить вреда. Так было бы, если бы я смотрел на всё это, нарисованное рукой моего отца. Он был отличным техником рисунка, но никогда не мог передать изображением истинную суть предмета.

Я знаю, как бы я нарисовал эту пустыню.

Сняв рубашку я обвязал ее вокруг пояса, потом оторвал рукав и обмотал лоб. Каждую четверть часа приходилось останавливаться, чтобы выжать пот. Потом я снял штаны и остался в исподнем и одних сапогах. В них было невыносимо, но я не смог бы пройти и десять шагов по горячему, как днище кипящего кухонного котла, песку.

Куэйд и Дарла шли за мной.

Я ни разу не обернулся, чтобы удостовериться в этом, но они шли – я слышал их тяжелое, хриплое дыхание у себя за спиной, время от времени – всхлипы, иногда – глухие рыдания Дарлы. Не оборачиваясь, я сухо посоветовал ей не реветь – следовало беречь любую влагу. Она затихла почти сразу. Один раз мои спутники сильно отстали – кажется, кто-то из них упал. Не знаю, остался ли другой поднимать его – это меня не волновало. Тогда они почему-то были мне в тягость.

Мы шли до темноты. В подступающем мраке я увидел вдалеке невысокие скалы, торчащие прямо из песка, и ускорил шаг. Часть меня безумно обрадовалась этой находке, а другая равнодушно отметила, что это говорит лишь об одном: прибрежные скалы недалеко, совсем недалеко...

Я дошел до ближайшей скалы, похожей на обломок зуба, чуть ниже человеческого роста в высоту, и с облегчением привалился к ней спиной. Дарлы и Куэйда не было ни видно, ни слышно. Я даже не помнил, когда именно стихли их стоны. Может быть, они уже мертвы.

Провинциальное дворянство так изнежено.

Хотелось пить, и я беспрестанно облизывал сухие губы. Пытался накопить слюну и сглотнуть, но не получалось. Я снял обмотанную вокруг пояса рубашку, поднес к лицу, передернувшись от едкого запаха пота, несмело лизнул, снова передернулся и с сожалением покачал головой. Нет, пить собственный пот я пока не в состоянии. Может, мочу... Только по нужде не хотелось совсем, вот незадача.

Я вздохнул, опустился на землю и какое-то время лежал, ни о чем не думая, только слушая, как гулко бьется сердце. Жара понемногу спадала, песок остывал. Я машинально пошарил ладонью вокруг себя, вяло надеясь наткнуться на какую-нибудь колючку, но ничего не нашел. Воду, значит, можно и не искать...

Хрипы Аннервилей, возникшие в ночи, меня почти обрадовали. Оказывается, я успел по ним соскучиться. Дарла рухнула около меня, но, к счастью, жаться не стала. Куэйд осел на песок неподалеку.

– Доползли-таки, – насмешливо проговорил я. Получилось не с первого раза, да и голос мой звучал весьма непривычно. – Браво, господа. Так мы, глядишь, и до утра дотянем.

Никто из них не ответил, да я и не ждал ответа.

Заснул я неожиданно быстро. Мне снились Йевелин и Ларс. Не помню, как именно, но их лица все еще дрожали перед моим мысленным взором, когда я открыл глаза и, к радости своей, обнаружил, что лежу в глубокой густой тени.

Куэйд сидел напротив, чуть подальше, привалившись к другой скале. Он тоже разделся почти донага и, кажется, за прошедший день сбросил десяток фунтов.

Дарла тихо плакала, свернувшись калачиком у соседнего камня. Ее сорочка стала похожа на балахон висельницы.

– С добрым утром, – прохрипел я, облизнув потрескавшиеся губы. – Все живы?.. Надо же. Внушает... оптимизм...

– Эван, – сказала Дарла.

Я умолк. Ее неожиданно спокойный, мягкий голос внезапно лишил меня остатка сил. Я поймал взгляд Куэйда и слегка вздрогнул. В нем было столько... тепла.

– Жнец бы вас побрал... всех, – бессильно прошептал я и закрыл глаза.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я открыл их, но Аннервили всё так же смотрели на меня. Дарла уже не плакала. Слезы, смешавшись с песком и пылью, оставили кривые дорожки на ее ввалившихся щеках. Кожа на лбу и шее сгорела и сильно шелушилась. Куэйд выглядел немногим лучше. Я, вероятно, тоже.

– Ну, развлеките меня, – сказал я. – Расскажите, как это случилось.

Дарла негромко вздохнула. Я увидел, что солнце уже подползает к ее вытянутым ногам. И только теперь заметил, что она давно протерла свои тряпичные туфельки и что ее ступни покрыты кровавыми волдырями; некоторые уже лопнули, и ранки облепил песок.

– Моя кормилица – колдунья, – буднично пояснила Дарла, и я вдруг вспомнил прохладный даллантский лес, росу на кончиках ярко-зеленых листьев, свежее дыхание Дарлы на моей шее, ее руки у меня на плечах, легкое щебетание беспечного звонкого голоска. Потом посмотрел на ссохшегося худого ребенка с окровавленными ступнями, такого изможденного, что было трудно определить его пол, и снова подумал: «Как изнежено провинциальное дворянство».

– ...Чтобы избавиться от нее. Вышвырнуть ее... вон. Кормилица не могла ее просто убить. Не получалось. Порча ее не брала... Она и решила: выбросить ее... вон... чтоб подохла сама...

– Ясно, – отозвался я. – А подохнем, значит, мы вместо твоей матушки. Ну-ну.

Дарла молча посмотрела на меня. Глаза у нее почти не изменились – были все такими же испуганными и наивными. Эта ли девочка скакала на мне в оружейной?.. Я ли это был?..

– Я записку ей написала, – будто извиняясь, неохотно проговорила она. – Что ты ее ждать будешь... возле конюшен... Всё готово было, я в окно смотрела. А пришел ты... пришел ты, и там встал, как... не знаю... зачем?

– А я ему написал, – подал голос Куэйд. Я поленился поворачивать к нему голову, хотя мне было любопытно взглянуть на его лицо. Говорил он совершенно безразлично. – Я знал, что ты ее туда вызовешь.

– От... куда?..

– Знал.

Улыбка в голосе?.. Э-э, ребятишки, да мы еще поборемся... Если есть силы улыбаться от злости.

– Отца привел... Я не думал... Хотел, чтоб он сдох...

– Он?..

– Я? – вяло отозвался я.

– Ты.

– Ну. И за что? – не то, чтобы мне было интересно... сам не понимаю, зачем спросил.

А понял, только когда Куэйд ответил:

– Она за тобой пошла.

Я не стал спрашивать, что он имеет в виду. И так ясно. Дарла хотела избавиться от мачехи, Куэйд решил руками отца порешить соперника, за которым пошла его возлюбленная.

Соперника? Никогда не слышал большей глупости. Я ему не соперник. Я уже никому не соперник, множество людей могут напиться на радостях. Вот только...

– Ну а вы-то? Зачем вы сюда... за мной...

Дарла взглянула на меня как-то странно. Куэйд стиснул зубы. Неохотно проговорил:

– Я... оттащить ее хотел...

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Уйти, убежать, умереть, всё равно, лишь бы не видеть их, не видеть ее, не смотреть на это ссохшееся лицо. Она знала, куда ведет портал. Она пыталась остановить меня. Удержать. А я оттолкнул ее только один раз. Надо было еще, снова – это ведь мое бегство, мой путь, так почему же я не оттолкнул ее еще раз... Еще один только раз...

Ни он, ни она не спросили меня, почему я бросился в портал. Может быть, подумали, что меч разъяренного маркиза показался мне страшнее роковой неизвестности. А может, просто посчитали идиотом и трусом. Про Ржавого Рыцаря я им рассказывать не собирался.

Похоже было, что эта тайна умрет вместе со мной. Причем очень скоро.

– День тут переждем, – сказал я, глядя на небо. – Идти будем ночью. Ночью полегче.

И вот так мы лежали до самого вечера, на понемногу накаляющемся песке, не разговаривая, почти не шевелясь. Было очень жарко. Я никогда не думал, что такой холодный пейзаж бывает таким жарким. Такой прекрасно холодный пейзаж. Серое, серое... синее... скалы, и почти без солнца. Так, маленькое... в дымке... Если бы я его нарисовал, мальчишка из храма вытащил бы это солнце.

Наверное, все мы знали, что никуда не пойдем ночью. Человек может прожить без воды пять дней, в условиях обильной потери жидкости – два дня. А мы к тому же очень устали и совсем ничего не ели. Когда Дарла подползла ко мне и уткнулась обгоревшим лицом мне в колени, я положил ладонь ей на затылок, чувствуя набившийся в ее волосы песок, и подумал, что, по слухам, в подобных ситуациях некоторые путешественники пьют кровь своих товарищей. Дарла мне не товарищ, но пить ее кровь не хотелось. Не потому, что я опасался Куэйда – бросив на него взгляд, я подумал, что он, пожалуй, разделит со мной трапезу. И не потому, что мне было жаль Дарлу – я видел, что она умирает, она и так продержалась дольше, чем я думал. Просто когда я представлял себе, как темная жидкость с металлическим привкусом течет по моим губам, мне вспоминался дымящийся напиток в глиняной чаше, который мне насильно вливали в рот, зажав нос и заставив откинуть голову назад. Я знал, что в его состав входила кровь. Моя кровь. Если бы Дарла была Проводником, может, я и попробовал бы ее крови. Но она им не была.

Им была Йевелин.

Знать бы, что с ней сталось.

Проклятье, тут не было даже змей. Даже пауков. Ничего, что можно было бы проглотить. Только песок и маленькое солнце. А ночью – один песок.

Ни звука.

Так тихо. И очень жарко.

Через час после заката я оттолкнул от себя Дарлу, и она безвольно сползла на землю. Куэйд то ли спал, то ли отрубился, то ли уже отбросил копыта. Не знаю, зачем я встал, зачем пошел вперед. Помню только, что меня безумно обрадовало – я еще могу идти, надо же... Здорово. Я шел и жевал свой язык, отчасти, чтобы не потерять сознание, отчасти – дабы убедиться, что этот распухший горячий кол, царапающий сухие десны, все еще здесь. О смерти я не думал, как-то даже не вспоминалось. Думал только, что надо идти.

Это Каданара меня вела, только я не знал.

Хотя почему-то не удивился, пройдя сотню шагов и увидев на лилово-синем горизонте темные силуэты деревьев. Ощутил лишь досаду – проклятье, если бы я не купился на обманчивое гостеприимство торчащих из песка скал и прошел еще чуть-чуть, увидел бы оазис еще вчера вечером.

Эта досада стала последним, что я почувствовал, а потом я то ли уснул, то ли умер, – с ходу трудно было понять.