Глава 3. «И все завертелось…».

Как только Шкурченков, Кирияджи и Паляницын покинули кабинет Трубостроева, тот, идя навстречу пожеланиям мэра, жестом фокусника достал бутылку коньяка и две рюмки.

– Дополна, дополна, – распоряжался Игнат Матвеевич. – Ну, охнем.

Охнув, мэр твердо глянул на генерала и тихо, но отчетливо произнес:

– Закупленных душ у Чичикова надо забрать.

– Чичиков вне досягаемости. Отбыл. Но есть сведения, что в городе еще много мертвых душ.

– Вот ты смотри, Козьма, – хлопнул себя по коленке мэр, – в городе полно мертвых душ, а в мэрии, блин, ни одной.

– С чего ты взял? – фыркнул Трубостроев. – Они ведь маскируются под людей.

– Дурак ты, Козьма, хоть и генерал-майор. Будь у меня в распоряжении хоть парочка, где был бы в городе такой бардак?

– Логично, логично, – покивал головой Трубостроев. – Так вот, есть список хозяев мертвых душ.

– Ну так давай сюда этот список, – Игнат Матвеевич протянул руку.

– Список еще надо добыть.

– Ну так добудь. И эта… Много народу в курсах дел.

– Твоя правда, Игнат Матвеевич. Совершенно лишние люди.

Трубостроев, конечно, приврал, когда говорил о списке Чичикова как о фактической вещи. Списка могло и не быть. Паляницын мог сочинить список для вящей убедительности, чтобы подвигнуть неуступчивого Свистка к сотрудничеству. Но Трубостроев хорошо знал Паляницына – этот блефовать не любит. Паляницын полагал блеф уделом слабых оперативных работников. Но уж если Паляницын прибегал к нему, то мало никому не казалось. Свисток – не тот объект, на котором Паляницын стал бы отрабатывать высший пилотаж. А выяснить, есть ли список, думается, вполне возможно.

Паляницын распрощался с Кирияджи и Шкурченковым на крыльце учреждения. Распрощался сухо и торопливо. Шкурченков проводил его авто долгим взглядом, затем развернулся и уставился на мемориальную плиту.

– «Погибшие при исполнении»… Гриша, блин. Хреново. Пошли забухаем?

– А куда?

– В «Явор» махнем.

– Я это, – опустил глаза Харлампиевич, – не при деньгах.

– Фигня война, главное – маневры! – хлопнул его по плечу Шкура. – Один раз живем, угощаю. Лезь в тачку, – он нажал брелок сигнализации, машина отозвалась короткой трелью.

– Ты ж пьяный, – заметил Кирияджи, забираясь на переднее сиденье.

– А мы что, гаишников боимся? – флегматично осведомился Валентин Павлович. – Ты бы сейчас согласился протрезветь?

Кирияджи помотал головой. Валик ухмыльнулся и рванул с места.

– Убьешь, – заметил Харлампиевич.

– Не ссы, я и сам боюсь.

Ресторан «Явор» располагался сразу за городской чертой, на границе с лесопосадкой, и был удобен тем, что можно было спокойно, в стороне от любопытных глаз посидеть-отдохнуть. С любимым человеком, скажем. Еще ресторан был удобен тем, что при нем имелась служба развоза по домам перепивших клиентов. Машины же клиентов оставались ждать хозяев на охраняемой парковке. Ресторан был выполнен в дереве: бревенчатые срубы, соломенные навесы на свежем воздухе, фальшивый колодец с «журавлем» и прочая буколика.

Кирияджи и Шкура расположились под навесом: дело шло к вечеру, и жара спадала. Харлампиевич приказал подать бутылку красного голицынского, Валик предпочел водку – столичный «Кристалл». Еще заказали шашлычков и всякой другой закуски. Пока не ушло похмелье, выпивали-закусывали молча. Заказав вторую бутылку голицинского, Харлампиевич решил поговорить:

– Валентин, послушай меня. Вот твои мертвые души… Они, правда, премьерскую подпись могли подделать?

– Не, не могли. Они ее просто делали. Раз – и все. Я специалистам давал, под микроскопом вертели. Рука премьера, и все.

– Как же ты их не боялся?

– Кого? – удивился Шкурченков.

– Их.

– Чего их бояться? Они меня боялись. Слушались хозяйского голоса.

– Так они ж страшные. Могли тебя в зайца превратить. Убить могли.

– Ты мне мозги не суши. У нас в армии в учебке были два таких вот здоровых лба, – Шкурченков показал, каких, – а наш сержант, вот такой шпендрик, – Шкурченков показал, какой это был шпендрик, – строил их как хотел. Они у него и отжимались, и очки драили. Не любил он тех, кто выше его. Что, думаешь, убили они его, в зайца превратили? А, Гриша? Так чего мне было моих подчиненных шугаться? Это я их шугал, чтоб не расслаблялись. Я их так строил… – Шкурченков мечтательно закатил глаза.

– Да уж, – грустно покивал Кирияджи. – А вот мои меня ни в грош не ставили. Представляешь, захожу в камеру, а они в карты режутся и на меня, начальника тюрьмы, ноль внимания. Что хотели, то и вертели… Лапочка, вино сюда неси! Сюда! Давай, Валентин, выпьем. – Харлампиевич хищным движением схватил бутылку и налил себе полный фужер. – Скажи, друг, зачем продал своих Чичикову?

Шкурченков нахмурился, заерзал.

– Околдовал, сука. Обморочил. Гриша, пошли поскачем. Гляди, какие телочки пасутся, – Валик встал и твердым шагом устремился к столику у танцплощадки, где готовые к употреблению пили кока-колу и томно курили две шалавы.

Кирияджи крякнул, отер салфеткой жирные пальцы и поспешил следом.

Подошедший сменить грязные тарелки официант несколько дольше, чем нужно задержался у их столика, но приятели этого не видели – они лихо отплясывали под народный шлягер «Все будет хорошо». Но когда забойная Сердючка сменилась медленным танцем, Шкурченков вместо того, чтобы плотнее познакомиться в движении со своей блондинкой, вдруг сгреб Харлампиевича в охапку и, оттащив в сторонку, лихорадочно зашептал в ухо:

– Гришка, как хочешь думай, а только после сегодняшнего мы не жильцы.

– А что делать? – тупо спросил Кирияджи.

– Валить на хрен.

– А… А давай прямо сейчас?

– А я тебе чего? У меня домик есть в деревне, на тетку записанный. У нее фамилия не моя. Ни одна падла не найдет. Пересидим, пока все укантуется.

– Девочек с собой возьмем, – предложил Кирияджи.

– Не-ет, девочек с собой брать не будем. Пошли, примем на посошок – и в путь.

– А ты вести сможешь?

– Я пять лет шофером на автобазе пахал. Я куда хочешь довезу.

Никогда бы не подумал Кирияджи, что респектабельный бизнесмен Шкура начинал простым шофером. Но думать об этих удивительных вещах было некогда. Приятели вернулись к столику, споро выпили на посошок и укатили.

– Ты зачем меня заложил? – сказал, зевая, Шкурченков и дал газу, разгоняя машину до предельной скорости.

– Так ведь это… – ничуть не смутился Кирияджи. – Лаврентий все равно сдал бы.

– Ну ты дурак! Ты видел, какой он сидел? Глазами хлопал, пуговицами отсвечивал. Ты что, поверил в это фуфло, что он Чичикова разрабатывал? Да он сам у Чичикова, – Шкурченков снова зевнул, – в деле. Понял, урод?

Кирияджи не ответил – он спал, уронив голову на грудь. Вскоре уснул и Шкурченков. «Ауди» сделала три оборота в воздухе, после того как пытавшийся уйти от столкновения «КамАЗ» зацепил ее своим закрылком. Взлетела как птица, врезалась в придорожный тополь и рухнула на землю грудой металлолома.

Петр Петрович Свисток отдыхал. Сожительница отправилась на выходные к родителям в деревню, завхоз же запасся пивом и собирался провести вечер на диване у телевизора. Но только началась любимая телепередача «Окна», в дверь позвонили долгим и требовательным звонком.

– Кого там принесло? – буркнул Свисток. – Пойдем-ка, посмотрим.

За решеткой обнаружились трое неприятно серьезных людей в штатском. Один из них ткнул корочкой между прутьев решетки и скрипучим голосом произнес:

– ФСБ. От генерала Трубостроева.

Несколько мгновений Петр Петрович колебался. Что-то здесь было не так. Настораживало количество посетителей. Как-то чересчур массово они объявились. Но, будучи человеком законопослушным и лояльным к органам, впустил и пригласил на кухню.

– Вы писали? – сухо осведомился «скрипучий» и сунул Свистку чуть ли не в лицо его донос.

– Я, не отказываюсь.

Скрипучий хмыкнул и достал из папки чистый лист бумаги.

– А теперь вы нам напишете где, когда и чего украли у себя в институте.

– Зачем?

– Затем, что дело государственной важности.

– Не буду я писать такое. – Свисток хоть и был лояльным к органам, но не за свой собственный же счет!

– Будешь, – с ласкающей слух твердостью в голосе пообещал второй. – Захочешь жить – будешь.

– Я не понимаю, – тихо произнес завхоз.

– Вам здесь нечего понимать, – отрезал первый.

В разговор вступил третий. Как бы невзначай положил руку на плечо завхозА и сказал «скрипучему»:

– Да ладно, объясни человеку.

– Хорошо. Это необходимо, чтобы вы меньше болтали. Рот на замок, мы обычно подобным заявлениям хода не даем. Не наш профиль. Но если… – «скрипучий» многозначительно замолчал.

– Честное слово?

– Слово офицера, – заверил «скрипучий». – Садитесь и пишите. Про стройматериалы, про деньги на ремонт, про липовые штатные единицы. Да вы сами все знаете.

Свисток вздохнул, подумав, что раз органам и так все известно, так чего тут отнекиваться и сел писать. В конце концов, если и припрут, то всегда можно отказаться, сказать, что били, угрожали… Пока Петр Петрович усердно выводил слова признания, трое со скучающим видом стояли над столом. Видно было, что ситуация нисколько их не тяготит, что, скучая, присутствовать – дело для них настолько рутинное и привычное, что тут и говорить-то нечего.

– Написал, – сообщил завхоз.

– Очень хорошо, Петр Петрович, – сказал «скрипучий». – А теперь допишите, что все это изложено вами в здравом уме и твердой памяти, поставьте дату и подпись.

– Где у вас тут ванная? – осведомился третий. Свисток показал головой на коридор, механически дописывая требуемое.

– Очень хорошо, – «скрипучий» пробежал глазами листок с признаниями завхоза и отложил его на холодильник. «Странно, зачем не в папку?» – успел подумать завхоз. Стоявший за спиной чекист ухватил его за мизинец и в мгновение ока выкрутил руку так, что завхоза кинуло на стол. «Скрипучий» тут же залепил ему рот пластырем, а третий вернулся в кухню с толстой бельевой веревкой, на ходу сооружая из нее петлю. «Скрипучий» пододвинул табурет к люстре, ловко, в два движения оторвал ее, схватился двумя пальцами за крюк и без видимого усилия повисел несколько секунд.

Потом сказал:

– Выдержит. Смотри, синяков не наделай, – добавил он, обращаясь к удерживающему завхоза сотруднику.

– Не учи папу, как детишек делать, – отозвался тот.

В угасающем свете медленных июльских сумерек в опустевшей кухне тихо висело вытянувшееся тело Петра Петровича Свистка. А на кухонном столе белел, постепенно сливаясь с сумраком, исписанный лист бумаги: выданный Свистком самому себе билет в мир иной.

У ворот дома, под забором Паляницына ожидали две машины – бронированный «мерс» и «Джип-чероки». Дверь «Мерседеса» распахнулась.

– Вячеслав Тихонович?

– Я.

– Садитесь.

Кавалькада попетляла в переулках «квартала особняков», пересекла спальный микрорайон и выскочила на кольцевую.

«Неужели в «Дубки?» – мелькнуло в голове у Паляницы. Он почувствовал, что голова у него идет кругом. «Дубками» называлась выстроенная в застойные времена резиденция для высоких гостей города Н. Название она получила от дубовой рощи, которую изрядно поубавила своим появлением в ней. Из высоких гостей, правда, останавливался там только Горбачев, и то один раз. В смутное же время на гостиничный комплекс наложил руку Ибрагимов. Он нарастил на два метра вверх и без того высокий и крепкий забор, оснастив его сторожевыми башнями, мощными прожекторами и охраной с собаками. Теперь это была его постоянная резиденция, куда вход простым смертным и даже высоким гостям города был заказан.

Ехали молча. Вдруг водитель «мерс» хмуро бросил:

– Следом чешет, прилип.

– Вижу, – отозвался его сосед. – Ничего, пускай чешет. Если рыпнутся, Симыч их отрежет.

Паляницын обернулся. За светом фар идущего сзади «джипа» он с трудом разглядел «хвост», колеблющийся свет фар преследователя. Впрочем, тот не пытался приблизиться и обострить ситуацию. Двадцать минут – и они въезжали в высоченные ворота неприступной крепости Ибрагимова.

В ярком свете фонарей Паляницын с жадным любопытством рассматривал территорию: аллеи ухоженного парка, несколько трехэтажных особняков и внушительное, советской постройки, но уже сдобренное поверху башенками и красной металлочерепицей здание бывшей гостиницы «Дубки».

Быстрые, спорые охранники открыли дверцы машины, затем – стеклянные двери «Дубков» и повели Паляницына лестницей наверх. Туда, где на третьем этаже располагался кабинет Хозяина, надежно отгороженный от внешнего мира четырьмя усиленными стенами без окон. Здесь Паляницына приняли другие охранники, так сказать, допущенные к телу, профессионалы советских спецслужб. Их отличало озабоченно-хмурое выражение лица.

Невзирая на поздний ночной час Хозяин был в неизменном горчичного цвета костюме и при галстуке. Принимал Паляницына в кабинете с обшитыми тиком стенами, большими дубовыми столами, окантованными золотом. Один стол почти пуст, только лампа да канцелярский набор, на другом – компьютер. Там, где должны быть окна – шторы. И много света от врезанных в потолок галогенок, отражаемого многочисленными полированными плоскостями и золотыми предметами, начиная от настольной лампы и заканчивая пресс-папье и прочими канцелярскими безделушками.

Хозяин играл в компьютерную игру «Каунтер-страйк». Динамики издавали характерные звуки выстрелов и вскриков. Паляницын в свое время немало сил положил, чтобы отбить у младшего сына охоту к компьютерным игрушкам, главным образом именно к «Каунтер-страйку».

– Присаживайтесь, Вячеслав Тихонович, – не отрывая взгляда от дисплея, пригласил Ибрагимов.

Он остановил виртуальные боевые действия, записался в файле сохранения и только тогда поднял взгляд на гостя. Поинтересовался у сопровождавшего Паляницына от самой машины человека, выглядевшего не как охранник, скорее доверенное лицо – лысого, с выпирающим животом, в дорогом черном костюме от «Версаче». На пальцах сверкали в свете галогенок два перстня с крупными камнями: черным и красным бриллиантами. А на руке красовалась наколка – церковь с двумя маковками.

– Что там?

– Шакалы на хвосте повисли. Увидели, куда рулим и свалили. Мы вовремя клиента забрали.

– Хорошо, Николай, мы поговорим.

Николай кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь. Паляницын отчетливо услышал клацанье запора.

Паляницын присел на стул, положив на колени портфолио с досье Чичикова.

– Итак, Вячеслав Тихонович, я помогаю вам уже второй раз, – с любезной улыбкой сообщил Паленицыну Хозяин.

– Премного благодарен, Александр Владимирович, – не моргнув глазом, нимало не дрогнув голосом, ответил полковник.

Последние события окончательно утвердили его в мысли, что ничего дурного с ним случиться не может, что Чичиков из своего далека незримо следит за ним и оберегает.

– Итак, зачем за вами охотится Служба безопасности?

– Вот за этим, – Паляницын постучал пальцем по папке.

– Вы можете мне это показать или это имеет свою цену?

– Нынешняя цена, как видите – моя голова. И раз вы меня уже спасли, то вы свою цену заплатили.

Хозяин глянул с уважением и перестал улыбаться.

– Извольте, – Паляницын положил на стол досье. – Это указанные господином Чичиковым лица, владеющие, не зная того, специфическим товаром.

– Мертвые души, – скорее утвердительно произнес Ибрагимов.

– Они самые.

– Господин Чичиков уполномочил вас давать кому-либо информацию?

«Силен, собака, как такого не уважать, – подумалось Паленицыну. – Откуда он вызнал, что я представляю интересы Чичикова? Впрочем, со временем вычислим».

– Думаю, что господину Чичикову глубоко безразлично, дам я информацию или скрою.

– Вы уверены в этом? Что вы можете рассказать о Чичикове?

– Лучше задавайте конкретные вопросы.

Хозяин едва заметно кивнул, соглашаясь.

– Сколько Чичиков платит за единицу товара?

– До десяти тысяч. Может и больше, так как в финансах ничем не ограничен…

Губы Хозяина тронула мимолетная улыбка.

– …но у него принципы, выработанные, не удивляйтесь, столетиями.

– Я не привык удивляться, – заметил Хозяин и не удержался, чтобы косвенно не похвалиться: – Кто удивляется – теряет нить игры. Он что же, бессмертен?

– Я уверен, что да. Понимаете, Александр Владимирович, смертному мертвые души не то, чтобы ни к чему… как раз напротив, очень помогают. Смертному с мертвыми душами не совладать, когда он решит сознательно управлять ими. Не теми, кто по своей воле пошел к нему в услужение, а теми, кого он выкупил у их хозяина помимо их желания, – вдохновенно сымпровизировал Паляницын. Впрочем, он-то полагал, что сам Чичиков вложил к нему в голову эти соображения, не обязательно сейчас, а тогда, в гостинице.

Хозяин невозмутимо взял со стола четки и принялся с легким стуком перебирать.

– То есть, вы хотите сказать, что если я скуплю все эти мертвые души, мне это ничего не даст.

– Повредит. Мертвые души не церемонятся с незваными хозяевами.

– А если, скажем, перепродать господину Чичикову?

– Перепродать можно лишь согласие их нынешних хозяев, а не их самих, ведь ни я, ни вы не являемся хозяевами. Эта перепродажа не будет иметь силы купчей, которую взял за правило заключать господин Чичиков.

– Купчая что-то дает бывшему хозяину?

– Деньги дает и… – Паляницын снова импровизировал, – защиту от проданных душ, оттого они исчезают бесследно из нашего мира. Не будь купчей, вернулись бы рано или поздно и поквитались с уступившим их Чичикову хозяином.

– Значит, не десять тысяч они стоят. А стоят жизни. Ну, хорошо, предположим. А что шакалам надо?

Паляницын развел руками.

– Зная их гнилое нутро и учитывая информацию, которой они уже владеют, могу предположить, что жаждут использовать сверхспособности хотя бы одной мертвой души в своих целях. В качестве примера возможной пользы могу привести на первый взгляд совершенно абсурдный случай: в день всенародного голосования во всех бюллетенях, опущенных в урны по всей стране, вдруг оказывается помеченным один и тот же кандидат. «Мертвяку» это раз плюнуть, только никто их до сих пор об этом не просил. Самое большое, на что хватило воображения Шкурченкова, – подделывать, точнее, создавать подпись премьера на таможенных льготах.

– Это очень интересно. Вы готовы дать гарантию, что м-м… использование невозможно? От лица Чичикова гарантию?

– Готов, – брякнул Паляницын, нимало не задумываясь, что импровизация импровизацией, а гарантии Хозяину – это все-таки гарантии Хозяину, да еще чьи гарантии! Как бы и Чичиков не пожурил за самодеятельность. Но так уж чувствовал полковник момент, что другой ответ просто не мог выпрыгнуть у него изо рта.

Хозяин долго молчал, перебирая четки.

– Вячеслав Тихонович, поговорим о ваших институтских делах. Что вы скажете о центре повышения способностей?

– Там все на магнит завязано… Имеется у меня чуйка, что и тут без «мертвяков» не обошлось. Очень уж подозрительно складно складывается вся эта мозаика. Посудите сами, – Паляницын стал загибать пальцы, – «мертвяки» в институте есть и были давно. Хозяин – завхоз…

– Фамилия Свисток?

– Свисток. Вот, вдруг его начальник, директор института ловит звездочку в виде этого самого магнита, волшебная штучка, доложу. Разве что мертвых не оживляет. И таковое преображение нашего директора и двух его подельников, – кстати, небезынтересная деталь, одного из них убило молнией в день отъезда господина Чичикова, – так вот метаморфоза означенных лиц совершилась аккуратно тогда, когда у завхоза сорвало башню и он начал, что называется, беспредельничать. До этих пор «мертвяки» прикрывали его железно. Но здесь уж наш аккуратный Нестор Анатольевич пересрал, другого слова не скажешь. Прибежал и говорит – воровство! Я ему – что же тут удивительного? А он говорит – масштабы, завхоз институт разоряет. Я ему говорю – сажай. И тут начинается магнит, и про завхоза все забывают. Один я фиксировал. Как взял на карандаш, так и отслеживал. Вот такая собака натявкала.

– Не вижу связи.

– Да как же не видеть. Встаньте на сторону «мертвяков»! Их хозяина вот-вот уничтожат. А тут раз – и чудеса.

– Стоп. «Мертвяки» могли просто убрать директора.

– Не могли! Завхоз этого не хотел. Я точно знаю. Он, дурак, считает, что Перетятькиным можно вертеть, как угодно.

– Считал, – негромко поправил Хозяин.

Паляницын мгновенно подобрался.

– Убит? – быстро спросил он.

– Самоубийство, – не менее лаконично ответил Хозяин.

– Знаем мы эти самоубийства. Свисток – это же была натура, кремень. Такой в петлю не полезет. – Внезапно Паляницын осекся. – Это что же получается? «Мертвяки» без хозяина остались?

– А также, – невозмутимо продолжал Хозяин, – в автокатастрофе погибли Кирияджи и Шкурченков. Можете сказать, что их всех объединяет?

– Да вы, думаю, сами знаете. Свисток написал на меня донос в Службу безопасности, Кирияджи, наверное, сам пришел, а у Шкурченков господин Чичиков мертвые души уже выкупил. Да и насчет Кирияджи я не сомневаюсь, что выкупил.

– Вот, что я думаю, дружище, – совсем не деловым, а любезным тоном произнес Ибрагимов. – Будем вас охранять. А с шакалами я поговорю, зарекутся кусаться. Одна просьба: когда появится господин Чичиков – свяжите меня с ним как можно скорее.

Паляницын кивнул:

– Само собою.

– Тогда удачи.

Ибрагимов встал, поднялся и Паляницын. Александр Владимирович протянул полковнику руку, и тот ответил рукопожатием. Щелкнули замки, дверь открылась, на пороге возникли ребята из охраны.

– Так мы обо всем договорились, – сказал вслед Паленицыну Хозяин.

Тому пришлось оборачиваться и заверять, что да, договорились. Хотя ни оборачиваться, ни отвечать Хозяину ему совершенно не хотелось. Он, что называется, тоже поймал звездочку, уверивши себя, что он в полной протекции у Чичикова, с которым считаются все, если не дураки.

Пока та же «бригада» везла Паляницына домой, полковник размышлял о последнем звонке Чичикова. Почему Сергей Павлович сказал, что по завхозу отбой? По разумению Паляницы, это могло означать только одно: Чичиков определенно прозревает будущее – это точно, все предположения долой, – ясно ведь, если Свисток гибнет, мертвые души найдут нового хозяина, это как ночью на ежа наступить. Отсюда Паляницын заключил, что ни на какую работу он больше ходить не будет. Не по чину ему теперь это. Он теперь в другом разряде, сам Хозяин вынужден с ним считаться.

Ночь была лунная, из окна своего кабинета Паляницын мог видеть человека Ибрагимова. Тот сидел на скамейке у клумбы с гладиолусами и курил. Второй охранник был не виден, но полковник знал, что тот сидит в машине, припаркованной между его, Паляницы, участком и участком директора железнодорожного рынка.

Паляницын спустился в спальню. Жена оторвала голову от подушки и сонно спросила:

– Ты где по ночам шляешься?

– Дела, – лаконично ответил Вячеслав Тихонович и полез под одеяло.

Часов в одиннадцать утра, когда Вячеслав Тихонович поливал траву на лужайке перед домом, позвонил Мотузко.

– Привет, братишка! – Мотузко был, как всегда, энергичен и жизнерадостен. – Чем занимаешься?

– Цветы поливаю.

– Выходной себе устроил? А то я звоню на работу, а тебя нет.

– От работы кони дохнут.

– Смотря чьи кони. Слушай, ты насчет икон не передумал?

– Каких икон? – Вячеслав Тимофеевич сосредоточено обдавал струей из шланга кусты жимолости.

– Ну, ты даешь. Заработался, Лаврентий. Помнишь, говорили? Мне ребята сегодня две такие сумасшедшие «бомбы» подогнали. Как раз для тебя.

«Не отстанет. На работе искал, чтобы иконы втюхнуть? Ну-ну, посмотрим, кто тебя послал, братишка».

А послал братишку сам мэр, Игнат Матвеевич. Прокурор был вызван и предстал пред карие очи начальства, недоумевая, зачем мог понадобиться, да еще с утра пораньше. Но дело быстро разъяснилось, а неблагоприятные мысли развеялись.

Игнат Матвеевич пытался вызнать, что Мотузко известно о Чичикове, о Паленицыне, только что слова «мертвые души» вслух не произносил. Не таков дурак был Иван Федорович, чтобы расколоться, не ведая наверняка – наступил ли момент колоться или не наступил. Поэтому выяснилось, что с Чичиковым он категорически не знаком, более того – впервые о таком слышит. С Паленицыным же, конечно, дружен, но и от него о Чичикове ничего не слыхал. «Паляницын ведь очень скрытный товарищ», – пояснил Мотузко, преданно глядя в глаза начальству.

Мэр некоторое время глубокомысленно вертел ручку с золотым пером, взгляд его был взглядом идиота. А потом посмотрел серьезно, и Мотузко понял, что сейчас будет произнесено главное. И точно.

– Ты, кажись, на город метил? – не дожидаясь ответа, мэр продолжал: – Есть шанс.

И вернулся к рассматриванию ручки. Мотузко терпеливо ждал, когда начальство соизволит высказаться яснее. Наконец, мэра отложил ручку в сторону.

– Поедешь к Паленицыну. Узнаешь, зачем был вчера в «Дубках». Скажешь, что Трубостроев знает о бумагах Чичикова, что тот оставлял в гостинице у портье. И… – мэр испытующе окинул взглядом прокурора, – привезешь эти бумаги мне. Как хочешь, что хочешь, но чтобы привез. Тогда будем думать насчет тебя. Это твой реальный шанс.

Мэр повернулся и принялся смотреть в окно, Мотузко понял, что аудиенция окончена.

– Так я пошел, Игнат Матвеевич?

– Иди-иди, – вяло махнул рукой Игнат Матвеевич. – Без бумаг не возвращайся, закопаю.

«В добрый час у меня сломался мотор и повстречался Чичиков. Какой, понимаешь, джокер выпал», – думал прокурор, сбегая по ступенькам мэрии.

Вскоре он парковал «Порш» рядом с «Мерседесом» людей Ибрагимова. Достал из багажника два пакета и, насвистывая, направился к калитке. Стекло «мерса» опустилось, и оттуда раздался голос:

– Минутку.

Мотузко оглянулся и хотел было идти своей дорогой, как увидел направленный на него ствол пистолета с глушителем.

– Кто такой?

– Прокурор Мотузко. У меня договорено с Паленицыным.

Стекло поехало вверх. Мотузко, преодолевая возникшую в коленях слабость, прошел в калитку.

Паляницын был в бассейне, точнее, колыхался на надувном матраце и листал журнал. Мотузко ухватил краем зрения сидевшего на крыльце человека в черных очках и с квадратной челюстью. Покачал головой и, сделав на лице дружескую улыбку, энергичным шагом подошел к краю бассейна.

– Привет, Лаврентий. Загораешь?

Паляницын отшвырнул журнал и, не принимая дружеского тона, ответил:

– Парня в черных очках видел?

– Ну.

– Говори, кто и зачем прислал, иначе получишь дырку в черепе.

– Ты что, Лаврентий, с бодуна, что ли? Вон, я тебе иконы, как договаривались…

– Ты не виляй, братишка. Я жду.

Мотузко нервно огляделся. Человек в очках смотрел прямо на него.

– Это чьи ребята? – тихо поинтересовался прокурор.

– Хозяина. Так что не шути.

«Вляпался, – подумал Мотузко. – Не видать теперь места городского прокурора».

– Лаврентий, давай по-людски. Пошли в дом, я все расскажу.

– Ну, пошли, – легко согласился Паляницын, шлепнулся с матраца в воду, вынырнул, пофыркал и выбрался из бассейна. – Только без шуток. Я сегодня шутить не настроен.

– Какие уж здесь шутки, – пробормотал Мотузко.

Зашли в дом. Паляницын указал на диван в гостиной и распорядился:

– Посиди.

А сам пошел одеваться. Мотузко вздохнул и принялся распаковывать иконы. Распаковал, поставил на спинку дивана. Отреставрированные иконы резко пахли свежим лаком. Вынул из сумки и бутылку коньяка «Хеннесси» в красивой коробке. Положил на журнальный стол. Некоторое время постоял, переводя взгляд с икон на коньяк. «Эдак и коньяк пропадет и иконы станут в убыток». Еще раз вздохнул и вернулся на диван.

– Привет, Ваня. – В зал по ступенькам спускалась жена Паляницына.

– Привет, Людок, – как можно более небрежно ответил Мотузко, окинув с удовольствием взглядом стройную фигуру в джинсовых шортах и облегающей футболке с надписью, тянущей на мировоззрение – «хочу в Америку». – Чего это Славик как собакой укушенный?

– А, – небрежно махнула рукой Людок. – Он всегда такой. Пройдет. Ух ты, какие красивые, – заметила она иконы. – Настоящие?

– Обижаешь, Людок, – заулыбался Мотузко.

– Дорогие?

– Ну, это как посмотреть. Через десять лет будут стоить в три раза больше.

– А сейчас сколько стоят?

– По тысяче.

– Не наших?

– А то.

– Угу. Ты посиди, а то мне надо в парикмахерскую собираться.

– Не вопрос, – сказал Мотузко, а сам подумал: «Сборы в парикмахерскую – это, конечно, великое дело. Мучается, наверное, с ней Лаврентий. Следить надо, чтобы не загуляла. Ничего, Лаврентий следить любит, урод».

Мотузко пришлось еще ждать минут десять, пока не появился освеженный бритьем, одеколоном, в наглаженной рубашке и таких же отутюженных брюках Паляницына. Он улыбался своей обычной, обманчиво добродушной улыбкой.

– Ага, коньячок принес. Напоить вздумал?

– Все-таки, Славик, ты псих, – Мотузко решил атаковать. – Ребят помянуть надо. Вчера ведь только похоронили.

– А я и забыл. Да, пока живы, всем нужны, а помрешь – никто не вспомнит. Давай я тебе скажу, кто тебя послал. Голова наш, Игнат Матвеевич. Потому что ты простак, по крайней мере, таковым прикидываешься. Так почем иконы, говоришь?

– Э… По штуке. Это XIX век. На золоте.

– Я на тебя зла не держу. Все же как-никак приятельствуем. Новых приятелей заводить поздно, старых теряем. Хоть ты и собака, да кто ж нынче не гавкает? Давай помянем ребят. Погибли ни за грош.

Паляницын поставил на стол два граненых стакана.

– Наливай по полной. И запомни – поминают нашей, русской водкой, а не дешевым курвуазье.

– Не дешевый он вовсе, – с обидой произнес Мотузко. – И не «Курвуазье».

– Я это фигурально. На такую вот дешевку нас всех и покупают. Ну, давай. Царствие им там небесное.

Выпили. Мотузко покраснел, глаза заслезились: все-таки целый стакан коньяка осушить. Паляницын же лишь крякнул и принялся торговаться. Он долго рассматривал иконы. Вертел и так, и эдак, пробовал ногтем ковчеги, стучал по доске, долго принюхивался.

– Церковью пахнет. Уперли откуда?

– Да лак это. Вчера только крыли. Акрил-фисташковый, специально для икон. Ты его с ладаном спутал. Ладан не так пахнет.

– Знаю, что не так. По пятьсот баксов забрал бы. Это кто нарисован?

– Э-э… Да какая тебе разница, кто нарисован? По пятьсот не пойдет. Тебе как другу могу отдать по себестоимости, без навара. Давай полторушку за обе и по рукам.

Паляницын еще долго измывался над приятелем, задавал дурацкие на взгляд прокурора вопросы, вроде, правда, что вешать икону следует только на восточную стену, или, что энергетика может быть плохая, если у плохих людей в доме висела. Потом ушел в угол залы, открыл там сейф и долго в нем ковырялся и шуршал.

– Вот, тысячу наскреб. Больше нету. А, вот еще полтинник. Бери тысячу пятьдесят и сверх нее вот чего.

Паляницын бросил на стол деньги и сверху положил бумаги.

– Ты же за этим пришел? Что тебе Игнат посулил?

– Э-э… городского прокурора.

– Что ж, я не против. Бери, пока добрый.

– Ты это серьезно?

Паляницын кивнул. Мотузко открыл было рот, чтобы сказать: «Ну, тогда бери иконы просто так», – но тут же передумал, все-таки по двести баксов заплатил, плюс стольник за реставрацию. И сказал:

– Да полтинника не надо.

Паляницын улыбнулся уже совсем по-доброму.

– Вот когда не жадный, на человека похож. Вот, что я тебе посоветую тогда. Ты эти бумаги отксерь. Один экземпляр отдай Игнату, а второй – Трубостроеву. Только так, чтобы они об этом не знали. В смысле, друг о друге. Жалко мне тебя, убьют как Гришу со Шкурой.

– Как убьют? Их не убили, они же пьяные… Ах ты, мать твою. Значит, грохнули? – Мотузко внимательно следил за выражением лица Паляницына. Взгляд сделался тем самым, прицеливающимся, настоящим взглядом Мотузко. – Это что ж, Славик, такое за совпадение? Оба Чичикову товар продали и обоих на цугундер?

– А ты как думал. Про Чичикова тебе Игнат сказал? Не должен был.

– Не сказал, но пробивал, знаю я его или как. На рамсы разводил, шакал. Но я, ты же знаешь, подставы чую. Я когда надо – товарищ Дерево.

– Это ты правильно действуешь. Может, еще поживешь.

– А что Хозяин? – Мотузко почувствовал момент некой доверительности со стороны Паляницына и решил пробить и эту тему.

– А ничего. У него теперь тоже есть эти бумаги. Можешь так и доложить обоим – Паляницын сказал. Давай еще по одной. За здоровье. Или как там? – он кивнул на иконы. – За здравие.

Загородная база футбольного клуба «Забойщик» в поселке «Пруды» была гордостю не только президента клуба, но и всего города, да и всей страны. До утренней тренировки оставался еще час. Тимофей Онищук сидел на берегу пруда в компании полузащитника Клыкова. У обоих в руках были удочки с инерционными катушками. Рядом стояли два голубых пластмассовых ведра. В одном плескалась рыба. На дне второго тихо шептались раки. Ветер шевелил камыши.

– Колись, Тимоха, – лениво произнест Клыков, – на какой допинг подсел?

– Молчи, алканавт, – отвечал капитан футбольного клуба «Забойщик». – Водки меньше пей и по ночным клубам меньше шарься. И все у тебя получится.

– Не гони, Тимоха. Как ты в лиге играть собираешься? Там допинг-контроль. Он, понятно, выборочный. А ну как влетишь?

– Не боись. Не влечу. Нет никакого допинга.

«Говори, говори», – подумал Клыков.

Сзади бесшумно ступая по траве, подошел президент клуба Ибрагимов. Покашлял. Клыков обернулся и неуклюже вскочил. Онищук остался сидеть.

– Ну, как клев?

– Замечательный, – ответил Клыков. – И краснопер, и карась. Раки вон.

– Тимофей, можно тебя на пару слов? – не обратил внимания на слова Клыкова президент.

– Конечно. – Онищук поставил удочку на рогатину. Кивнул Клыкову. – Следи, дровосек. Сазана упустишь – шею намылю.

– Кто бы говорил, – проворчал Клыков и присел на корточки.

Ибрагимов с Онищуком пошли вдоль берега.

– Тимофей, хочу тебя спросить. Как там оно было на самом деле?

– Где, Александр Владимирович?

– В клинике. Я слышал, что там у них магнит.

Онищук помолчал.

– Та есть, говорят. Только я не видел. Шарага у них там, если честно. Я ж с утра сбег.

– Почему?

Онищук снова помолчал, прикидывая, стоит ли грузить Президента рассказами о Врубеле.

– Та так…Фигня там. Доктор странный такой. Больные типа ненормальные, а ведут себя нормально, только говорят всякую… фигню.

– Там, кажется, есть такой гуру Федор.

– Есть такой дед. А при нем внучок. Дед все базарит, а тот молчит. Дед говорит, что буду я… ну, типа, классным игроком, потому что его внучок позаботится. Ерунда, я послушал, послушал и пошел спать. А с утра сбег. Доктор там насчет магнита что-то втирал, типа процедуры. А сам загипнотизировать не может. Таблицы какие-то заставлял смотреть. Муйня. Я, наверное, неправильно сделал?

– Тимофей, не волнуйся. Давай по порядку. Тебе была назначена процедура с магнитом?

– Ну… была.

– Но ты ее не прошел. И на магните не был?

– Н-не был.

– Не волнуйся. Ничего страшного не произошло. Мы деньги заплатили не за процедуры, а за то, чтобы ты повысил свой игровой уровень. Ты его повысил. В команде говорят, что ты допинг стал принимать.

– Та я уже знаю. Только видение поля никаким допингом не сделаешь.

– В том-то и дело. А как ты видишь поле, не расскажешь?

– Та… я его чую, чую. Пас отдаю, а уже знаю, что там или Негр бегает или Поляк. Если Негр – значит, простреливаю. Если Поляк – навешиваю, а если Румын – значит, обыгрываемся. Я все это сразу знаю.

– Хорошо, – произнес Президент, складывая ладони на груди, что он любил делать в минуты благорасположения. Взгляд его заметно потеплел. – Очень хорошо. Не забивай себе голову, Тимофей. Тренируйся. Мы на тебя рассчитываем. Скоро квалификация в Лигу. Думаю, мы о себе заявим. Как ты считаешь?

– А как же, первый тур пройдем. Без проблем.

– Я не про первый тур и не про второй. Я про групповой турнир Лиги. Надо бы нам его выиграть, как ты думаешь?

У Онищука отвисла челюсть. Но он собрался и бодро согласился:

– А че не выиграть? Подумаешь – «Реал», «Манчестер». Я теперь ихнего Зидана враз сделаю. Я ж заранее знаю, куда он сфинтит.

– Вот это главное. Ну, ладно. Смотри, чтобы в команде был боевой настрой. Кстати, показатели тех, что были после тебя в клинике – они как? – Президент имел в виду троих легионеров, побывавших на прошлой неделе в гостях у Жеки.

– Выросли, точно – выросли. В пас играют, как Марадона. Ну, не как Марадона, но не хуже.

– Очень хорошо. Как рыбалка, кстати? Может, еще рыбы запустим? Сомов?

– Сомов можно. Мы сейчас с Клыком на всю команду на уху надергаем. У нас еще два «экрана» стоит в камышах.

Снисходительная улыбка украсила лицо Ибрагимова.

– Ну, иди, иди. Отдыхай.

Как только Ибрагимов отвернулся от футболиста, лицо сделалось сосредоточенным, а глаза холодными, какими они делались, когда он принимал какое-либо решение.