Глава 2. Трудные будни полковника Паляницына.

В понедельник, после утреннего совещания директор ИПК принимал посетителей по личным и другим вопросам. И сегодня посетителей было катастрофически много. Посетитель валил косяком. Только в приемной сидели с десяток желающих аудиенции, еще столько же толпились в коридоре.

Очередной посетитель, невзрачного вида брюнет попирал стул в кабинете напротив Перетятькина с робостью просителя льготной путевки. Он желал устроиться на работу в ИПК. Предыдущие пять посетителей желали того же. И всем им Нестор Анатольевич отказал. По той же причине, по которой собирался отказать и этому, но о которой вслух не скажешь.

Нестор Анатольевич со вздохом полистал трудовую книжку просителя:

– Стукалин Семен Семенович.

– В точности так, – с готовностью подтвердил брюнет. И посмотрел в глаза директора долгим взглядом голодной суки.

– Работаете в фирме «Интегрированные продукты», которая входит в состав ООО «Астероид «Железный Странник», старшим менеджером по продажам?

– Рассчитываюсь, по собственному желанию.

– Отчего же? Что-то не устраивает? – в шестой за сегодня раз задал Перетятькин вопрос. – Обычно из науки уходят в бизнес, а не наоборот. Воспылали любовью к науке?

– У вас работать хочу, – с придыханием произнес Семен Игнатьевич.

– Ну отчего же именно у нас?

– Надо мне.

– Что-то сегодня всем вам надо, голубчики.

Перетятькин с глубокомыслием рассматривал кривляния махонького скелетика, шаставшего вверх-вних по телу посетителя. И у пяти предыдущих были тоже скелетики. И никогда раньше никаких скелетиков ни у кого Нестор Анатольевич не встречал. Да еще такие шустрые скелетики, как на подбор, и все пустыми глазницами зыркают. Даже искры видны, что из их глазниц вырываются. Таких световых эффектов Перетятькин тоже не встречал. После первого посетителя Перетятькин впал в шок. После второго выпил залпом пол-литра минералки. После третьего задумался и поинтереовался у секретарши, есть ли еще посетители. Когда та ответила, что таковых не один десяток, он взял себя в руки и решил считать сегодняшние события частью его большого исследования с паразитами. Поэтому у четвертого посетителя Перетятькин мысленно ткнул паразита пальцем. И тут же пожалел: скелет ударил директора по лицу – хотя все это происходило в ментальном пространстве, – своей крохотной костяной ладошкой. У директора загудело в голове, а в глазах все поплыло. Но что удивительно, сам посетитель в тот момент, когда его скелет так обошелся с директором, как и все остальные владельцы скелетов точно так же лебезил и умолял взять его на любую должность, хоть уборщиком, хоть сантехником или маляром-штукатуром. Хоть кем.

Тем более это выглядело полной дичью, что все они работали в солидных местах и зарабатывали по прикидкам Перетятькина в месяц не менее тысячи долларов чистыми.

Директор отложил трудовую и спросил:

– Скажите-ка, дружок, а вот фамилия Чичиков вам не знакома ли?

– Такого не знаю. Не пересекались. Да вы меня хоть куда определите.

– Ага. Уборщиком, сантехником, – перебил Перетятькин.

– Как вы догадались? – удивился посетитель Стукалин. – Мне очень надо у вас работать. Очень. Унитазы чистить готов.

«Как же выяснить у него причину этого желания? Отчего их всех сюда как магнитом тянет?» – думал Перетятькин.

– Если вы изложите внятные и разумные причины, зачем это вам так надо – возьму. Лаборантом.

Скелетик на миг остановил свое неутомимое движение и хлопнул в костлявые ладоши. Перетятькин ощутил, как у него поднимаются волосы дыбом. Не от страха, а просто поднимаются, наверное, от хлопка скелетика. «Эти скелетообразные паразиты не такие идиоты, как обычные, – отметил Перетятькин, – те реагируют лишь на эмоции хозяина. А этот на мои слова, на информацию».

– Слово даю, что возьму, если…

Скелетик встал на голову и пощелкал ступнями одна о другую.

«Цирк какой-то», – с раздражением подумал Перетятькин.

– Итак, – продолжал он, – излагайте. Я слушаю.

– Хочу принести пользу! – твердо, не без блеска в глазах сообщил Стукалин.

– Уже лучше. И какую именно пользу вы намерены принести и кому, позвольте вас спросить?

– Себе! – так же твердо ответствовал посетитель.

Директор заскучал.

Посетитель, похоже, сказал все, что хотел, и теперь молча поедал Перетятькина преданным взглядом. Скелетик посверкивал на директора из глазниц своих красноватыми искорками, пушистыми фонтанчиками искр. Словно был уверен, что дело уже сделано.

– Ну раз вы отвечать по существу не желаете… – начал было директор, собираясь отшить и этого просителя, как внезапный спазм сковал горло. – Эк…эк… э-э…

– Беру! – кое-как вытолкнул он из себя.

И горло вмиг отпустило.

Перетятькин торопливо вобрал воздуху и, стараясь не закрывать глаз, которые от омерзения хотелось закрыть, нажал кнопу селектора:

– Отдел кадров? Людмила Ивановна. Сейчас к вам подойдет… – он раскрыл трудовую книжку. – Стукалин. Оформляйте его лаборантом на кафедру алгоритмизации.

Посетитель преображался на глазах. Ничтожный, никчемный человечишко исчез без следа. Собачий взгляд сменился озабоченно деловым, плечи развернулись, осанка выпрямилась. Семен Игнатьевич не торопясь поднялся, не торопясь взял со стола паспорт и трудовую книжку, после чего официальным, с искусственными нотками уважения произнес:

– Спасибо вам, господин Перетятькин. Большое вам человеческое спасибо. Ей-богу – Перетятькину показалось, что в глазах собеседника мелькнула насмешка такой же красноватой искрой, как и в глазницах скелетика, – вы приняли правильное решение. До свидания.

«Учить меня будешь», – подумал директор, ослабляя узел галстука. И словно в ответ на мысленное «учить будешь» скелетик угрожающе помахал указательным пальцем.

Перетятькин проводил нехорошим взглядом нового сотрудника и нажал клавишу селектора, на этот раз вызывая секретаршу.

– Наталья Васильевна, сегодня посетителей я больше не принимаю.

– Нестор Анатольевич! Тут такое творится! Их тут уже целая сотня! Может, это какая-то провокация? Может, надо вызывать милицию?

– Вызывайте, – распорядился Перетятькин.

А сам заперся в кабинете.

Ровно без пяти минут три Перетятькин припарковался на стоянке ресторана «У «Титаника». У входа в ресторан Нестора Анатольевича остановил надменный молодой человек, – значит, Хозяин уже прибыл.

– У нас спецобслуживание, – сообщил охранник.

– Я Перетятькин, мне назначено.

– Одну минуту.

Охранник связался с кем-то по сотовому. Обернувшись к директору, спросил:

– Документы у вас при себе?

Перетятькин торопливо полез в борсетку, вытащил паспорт. Молодой человек лениво перелистал страницы, окинул директора насмешливым взглядом.

– Значит, Перетятькин? Ха-ха. Ну, иди, Перетятькин.

– А документ? – нерешительно спросил Нестор Анатольевич.

– Здесь побудет, – охранник сунул паспорт в карман и небрежно по нему похлопал.

Нестор Анатольевич лишь вздохнул.

В «Титанике» было прохладно, огромный зал, стилизованный под кают-компанию океанического лайнера, был совершенно пуст. Еще один молодой человек, похожий как брат-близнец на охраняющего вход и такой же надменный лицом, сделал приглашающий жест в сторону лестницы, ведущей в «капитанскую рубку».

У гермодвери с океанской водой директора обыскали и только после этого допустили в «вип-сектор».

Хозяин с мрачным видом ковырял вилкой в супнице, доверху заполненной бледно-розовыми шейками омаров. Нестор Анатольевич застыл в растерянности. До этого ему приходилось общаться с Хозяином только по телефону.

Он смотрел на уголок для курения – кожаные диванчики, столик с массивной хрустальной пепельницей; над столиком нависала, сверкая хромом, вытяжка. Смотрел Перетятькин на морские карты на стенах, на развешанные там же кортики и абордажные сабли, на стоявший в углу глобус в половину человеческого роста, а рядом с глобусом – секстант и астролябия. На старинный книжный шкаф, заполненный старинными же книгами в кожаных переплетах. Смотрел на потолок с фальшивыми балками и смотрел на шейки омаров и ковыряющую их вилку. Только на Хозяина боялся посмотреть: не хотел Перетятькин видеть хозяйского паразита. Отчего-то опасался директор ИПК, что такое знание сильно осложнит ему жизнь.

Александр Владимирович неспешно смерил директора цепким холодным взглядом, слегка усмехнулся и сказал:

– Ну что же ты, Нестор Анатольевич? Садись. Поговорим о делах.

Перетятькин пододвинул стул и аккуратно уселся.

– Что это ты в глаза не смотришь? – спросил Хозяин. – Боишься? Угощайся. – Хозяин кивнул на салатницы и большое блюдо с молочным поросенком. – Специально для тебя готовили.

Нестор Анатольевич несколько воодушевился. Заложил за ворот крахмальную салфетку, придвинул чистую тарелку, вооружился ножом и вилкой. И только было взялся за салатницу, как Хозяин поинтересовался:

– Разобрался с вопросом?

– Вы о Чичикове?

– Ты отвечай, когда тебя спрашивают, – с ленцой в голосе перебил Александр Владимирович. – Мы не евреи, вопросом на вопрос не отвечаем.

– Я понял, Александр Владимирович.

Перетятькин отставил салатницу, так ничего из нее и не набрав. Едва справившись с волной негодования – «кто он такой, чтобы унижать меня, доктора технических наук, лауреата госпремии, без пяти минут членкора? я крупный ученый, а не какая-нибудь сявка из охраны», – Перетятькин набрал в легкие воздуха и хорошо поставленным голосом, без тени эмоций, словно на институтском семинаре, принялся излагать:

– Итак, Чичиков. Темная лошадка. Странный человек, а может быть, и вовсе не человек. Откуда он прибыл и какой имеет бизнес, вы, полагаю, уже выяснили.

Эта перемена тона Хозяину, казалось, понравилась. Он прищурился, как сытый кот. Взял прямо рукой шейку омара и принялся жевать, глядя на директора скорее с одобрением. Перетятькин пустился было в пространное разъяснение своей теории тонкоэфирных паразитов. Но на самом интересном с его точки зрения месте – он собирался поведать о сверхспособностях, блокируемых паразитами, – был прерван.

– Это все неинтересно. Про Чичикова говори.

– Чичикова… Его привел в наш город один-единственный, как он это называет, коммерческий интерес – он покупает мертвые души. Это его слова. Я с научной точки зрения могу объяснить, что это означает. Сегодня у меня в приемной их набралось с две сотни. Думал…

Директор сбился с тона, голос едва не сорвался на негодующий визг.

– В общем, вызвали милицию…

– Бери поросенка.

– Ага, – Перетятькин протянул руку к блюду.

– Только не надо скакать. Все по порядку. Пускай мертвые души – это мертвые души. Зачем они Чичикову?

– Я не знаю… То есть… – Перетятькин сбился. – Давайте я лучше расскажу о том, что он сам лично рассказал мне. Потому что все остальное – домыслы.

– Ну, давай, рассказывай. – Хозяин оставил омаров и принялся намазывать на хлеб черную белужью икру.

О поросенке Перетятькин уже и не думал. Он поведал Хозяину историю про село Хляби.

– Все врет, – отреагировал Хозяин. – Что еще рассказывал?

– Про Паляницына.

– Паляницын? – прищурился Хозяин. – Это не тот Паляницын, который два года сидел на городском ОБОПе?

– Он самый, теперь куратор нашего института, так сказать, первый отдел.

– Ага, дешево отделался. Могли растерзать. Знаешь, кто ему помог?

– Кто?

– Конь в пальто! – скупо улыбнулся Александр Владимирович.

История с Паляницыным принесла Александру Владимировичу дивиденд небольшой, но вполне законный, учитывая степень благодеяния. Паляницыну за все его лихоимство светило, по крайней мере, пожизненное заключение. И открутиться не было никаких перспектив: слишком многих он в свое время прищучил, с многих, кто ныне ходил в сильных города сего, взял немалую мзду. Да, потопить его или даже утопить буквально было совершенно необходимо: о многих, очень многих темных делах знал Паляницын во всех подробностях и при этом ничьим человеком не был, а значит, мог пустить в ход свой компромат самым непредсказуемым образом даже из тюремной камеры. Все в точности шло к тому, что опального полковника найдут едва присыпанного листвой где-нибудь в лесопосадке или в собственном особняке, насмерть опившегося паленой водки, или извлекут из петли с характерной предсмертной запиской в кармане.

Хозяин тогда взял с Паляницына по-людски, собственно, как и со всех брал в таких случаях – половину наворованного. Все же он был Хозяином, и его целью были примирение и порядок в городе. Потому что это был его город, и он за него отвечал. Спросить – перед кем отвечал? Пожалуй, Александр Владимирович затруднился бы с ответом или ограничился общими фразами; впрочем, в многочисленных интервью подобные вопросы не поднимались. Он ощущал настоятельную потребность быть именно хозяином, испытывать это ни с чем не сравнимое чувство: сознавать, что для всего города Н. ты главное лицо, на тебя надеются, если не молятся, миллионы футбольных болельщиков не только Н-ской области, но и страны, что министры идут к тебе на поклон…Да что министры! Премьеров ты ставишь, и на самое президентский пост у тебя кандидатура в рукаве, словно джокер, заготовлена.

– Продолжай, – кивнул Хозяин. И небрежно посмотрел на часы.

– Чичиков объявил, что Паляницын теперь его человек.

– В смысле?

– Я не знаю…

– Угу. – Хозяин несколько мгновений о чем-то думал и вдруг спросил:

– А почему у тебя там психи сидят? Серьезных людей принимаешь…

– Вы это про лечебно-методический центр?

Хозяин раздраженно швырнул вилку на пол, в глазах полыхнуло нехорошим блеском.

– Я тебе как серьезному человеку стол приготовил. А ты как последний жид юлишь.

– Понимаете, у нас в центре возникли кое-какие… накладки. Ведь мы проводим исследования. И группа… пациентов, которых мы сочли перспективными в смысле науки и вполне безобидными в смысле поведения… Да вот хотя бы гуру Федор!

При упоминании гуру Федора лицо Хозяина подобрело: складки в уголках рта разгладились, а взгляд из бешеного снова превратился в просто колючий. Гуру Федор, что называется, сохранил Хозяину не один литр крови, которую тот мог испортить, волнуясь перед ответственными матчами.

– Ты Онищука предупреждал о своих пациентах?

– Конечно, Евгений Петрович был обязан!

– За своими подчиненными должен сам следить. Результат мероприятия уже известен.

«Вы про Онищука?» – хотел спросить Перетятькин, но вовремя прикусил язык.

– Можешь не отвечать, – великодушно разрешил Хозяин. – Смотрел я его сегодня на утренней тренировке. Парня не узнать. Профессионально работаете, специалисты.

У Перетятькина отлегло от сердца. А ведь он уже мысленно прощался с жизнью. «Так, значит, у Жеки все получилось? А что ж он тогда мне брехал, мерзавец? Ну, я его, ну я…».

– Если бы с Онищуком было что-то не так… – Хозяин сделал паузу, – другой был бы у нас разговор. Теперь, значит, по делу. На днях пришлю еще троих игроков. Прими, как полагается. И… чтобы без психов. Лишнее волнение игроку ни к чему. У команды игры через каждые четыре дня. В Лигу пробиваемся. Понял?

– Как не понять.

– Не лебези, не люблю. Дело ты делаешь. Это главное. За Онищука спасибо, и вот тебе. – Хозяин достал толстую, на взгляд Перетятьки – не менее двадцати тысяч, пачку долларов и небрежно швырнул на стол. Пачка легла точно между греческим салатом и пастью поросенка с торчащим оттуда куском хрена и пучком зелени. Несъеденный зверь грустно смотрел на деньги вставленными в глазницы клюковками. – Всего доброго. Думаю, что мы сработаемся. Для людей ведь работаем, для города. Я правильно говорю?

– Естественно, для наших болельщиков!

– Хорошо, что ты это понимаешь, – кивнул Ибрагимов и пододвинул к себе очередное блюдо.

Перетятькинская же тарелка так и осталась пустой.

Нестор Анатольевич не мог знать, что на самом деле прием, оказанный ему Хозяином, говорил о высочайшем расположении и что лишь собственная робость, а не коварство Ибрагимова, помешала ему отведать заказанных для него блюд – не надо было бояться. Будучи мусульманином, Хозяин свинины не употреблял, и раз уж заказал поросенка, то исключительно ради того, чтобы это благорасположение подчеркнуть.

Но всего этого Перетятькин не знал и покинул ресторан «У «Титаника» в смешанных чувствах. Казалось ему, что лишь чудом избежал он свирепой расправы, что вел себя на самом высоком уровне, и главное – не набросился жадно на угощение, а проявил скромность и интеллигентность.

По дороге в институт мысли Перетятькина обрели иное, практическое направление. Чем дальше он отъезжал от «Титаника», тем значительнее делался он в собственных глазах. Теперь он мог мысленно поспорить и с Хозяином и сделать пару обидных для его охранников замечаний.

«Зря он не выслушал мою концепцию о тонкоэфирных паразитах. Теперь такие дела разворачиваются, что тот, кто не владеет теорией, не владеет и ситуацией. Он просто слепой червь!» Перетятькин довольно улыбнулся: сравнение Хозяина с червем вышло столь же изящным, сколь и гротескным. И стал думать, какой грандиозный разнос учинит сейчас Жеке. Надо же, вздумал морочить ему голову.

Но тут новая мысль вернула Перетятькин в тревожное расположение духа: не столь страшен Хозяин, как «мертвяки». Две сотни «мертвяков» – а он не сомневался, что это и были вожделенные Чичиковым «мертвяки», – у него в приемной. Ведь это же сверхсущества. Они ведь могли с ним учудить шутку похлестче, нежели затягивание невидимой удавки. Перетятькин поежился. Да, это пострашнее гнева Ибрагимова. Удивительно только, что вели себя все эти сверхсущества смирно и по прибытии ОМОНа мирно разошлись.

Жеку он застал в его кабинете. Жека лежал на кушетке и рассматривал потолок. Он концентрировался, пытаясь вызвать свои гипнотические способности, активизацию которых он обычно ощущал как покалывание в районе солнечного сплетения. Когда покалывало – Жека мог внушать кому угодно и что угодно. Вчера еще покалывало, еле-еле, но покалывало. А сегодня с утра – глухо. Не помогали ни дыхательная гимнастика, ни визуальные медитации. Да он и сам чувствовал, что как супергипнотизер он закончился, весь вышел. И поправить дело невозможно.

– Лежишь, Евгений? – Перетятькин взял грозную начальственную интонацию, по крайней мере, полагал, что взял.

Жека, не отводя взгляда от потолка, иронично ухмыльнулся. «Пугал бы ты меня сейчас, будь я в силе», – подумал Жека.

– Я только что от Хозяина, – многозначительно произнес Перетятькин и сел за Жекин стол. – Я вижу, тебе не интересно?

Жека тяжело вздохнул, едва удержав себя от нецензурной брани.

– Что тебе сказать, Евгений, Хозяин нашей работой доволен. Онищук демонстрирует великолепные футбольные качества. И вот, изволь, прими свою долю. Учитывая, что нас осталось двое, я решил, что пополам будет справедливо. Фифти-фифти, так сказать.

Перетятькин принялся отсчитывать деньги из пачки Хозяина, раскладывал на столе аккуратные кучки по тысяче долларов.

Жека сел, погладил лысину.

– Работой, говоришь, доволен?

– Еще как. Просто кипятком писал. На днях пришлет большую группу футболистов. Воображаешь, сколько это будет в долларовом эквиваленте?

– Бабло, значит, считаешь.

– Зря иронизируешь, Евгений. Объясни мне лучше две вещи. Зачем ты позволил Онищуку контактировать с контингентом? И второе – что ты мне голову морочил про магнит? Или был не исправен, но удалось починить? Тогда отчего сразу не доложил? Я ведь переживаю за дело.

– Эх, Нестор Анатольевич. Даже и не знаю, что сказать. От контингента Онищук изолироваться не пожелал. А магнит… – Жека задумался.

Сперва он собирался рассказать, что Онищук ни в каком магните не был. Потому что сбежал из «больнички», вероятно, ночью или под утро. После него в боксе остались две толстые рамы с музейными табличками на них, извещавшими, что в одной раме размещается полотно Айвазовского, а в другой, смешно сказать, – Врубеля. Что сие природное явление означает, и может ли означать что-либо вообще, Жека понимать отказывался. Неоднократно доводивший людей до безумия, сам он боялся сойти с ума чрезвычайно. Потому – пускай себе рамы и дальше стоят, теперь уже в подвале, а на прочую чертовщину будет лучше всего махнуть рукой. Для сохранения душевного равновесия.

Но получается, что не нужно всего этого Перетятькину знать. Пока все сошло с рук, и чертовщина сработала в положительном направлении. Быть может, сработает еще раз. Значит, будут и еще деньги. Ну а как выйдет прокол – тогда отвечать за все перед Хозяином придется не ему, а Перетятькину. Так зачем же директору знать о столь смутных перспективах?

Завтра же надо взять кредиты под квартиру и машину, если что – ноги в руки и подальше из Н., да и вообще из страны.

– Так что магнит? – нетерпеливо переспросил Перетятькин.

– Да что магнит? Главное – результат.

– Вот и говорю – прагматичнее следует смотреть на вещи. Раз действует, дает положительный эффект, значит, незачем выискивать несуществующие неполадки. Ни к чему плодить сущности сверх необходимого, Евгений. Дело-то на миллион тянет. Посчитай: за Онищука дал двадцать тысяч. В команде двадцать пять человек игроков. Уже пол миллиона. Кроме того, имеется главный тренер, а на него Хозяину, полагаю, и ста тысяч не жаль. Кроме того, в команду идет постоянный приток новых футболистов. Перспективно?

«А может, с кредитом повременить? Может, сотню-другую я здесь все же намою?» – подумал Жека и повеселел.

– Значит, Анатольевич, заметано. Веди их ко мне на эстакаду, а там уж все будет как надо, – бодрым тоном произнес он.

– И… Евгений, все-таки никаких контактов с пациентами.

– А вот это уже мое дело, – усмехнулся Миокард. – Если контакты идут на пользу, значит, они необходимы. Я, видишь ли, настраиваю пациента перед процедурой на успех. Той же цели служит и общение с нашим гуру Федором. Он умеет создать настроение…

– С гуру Федором можно! – вмиг согласился Перетятькин, вспомнив благожелательную реакцию Ибрагимова. – А с остальными категорически запрещаю.

Жека не стал спорить. Нестор Анатольевич открыл было рот, чтобы что-то добавить, но вдруг осекся и побледнел: у Жеки не было человечка. Только что маячил в поле зрения, лениво ковыряя в носу, – и в один момент исчез. Перетятькин вскочил, попытался заглянуть Жеке за спину. Сердце застучало, в голову ударило, на лице проступил пот.

– Что это с тобой, Анатольевич? – полюбопытствовал Жека.

– Ничего.

– Отдохнуть тебе надо, друг мой.

– Ничего, – бормотал, не слыша, Перетятькин. – Ничего, ничего…

Наконец, директор взял себя в руки, буркнул: «Не забудь, завтра Дятла хороним», – и вышел. В коридорах лечебно-методического центра пристально рассматривал встречающихся на пути сотрудников, вгоняя в краску женский персонал и вызывая недоуменные взгляды мужского. Человечков не было ни у кого. Нестор Анатольевич не сразу забрался в машину – сперва зашел в супермаркет и долго бродил среди посетителей с видом человека заблудившегося. Все вокруг были без паразитов, и это было невыносимо. Дома же, обнаружив, что человечка нет и у жены, Нестор Анатольевич закрылся в кабинете и долго плакал.

Последующие три дня в городе Н. стояла чудесная погода: столбик термометра не поднимался выше двадцати пяти градусов, и было ясно. По вечерам народ заполнял многочисленные кафешки, столь плотно размещенные в центре, что буквально и шагу нельзя было ступить по бульвару, скверу или переулку, чтобы не набрести на какое-либо уютное заведение, предлагающее вниманию посетителя богатый выбор разнообразных блюд всех кухонь мира. Хотя пахли эти кухни подозрительно одинаково: пережаренным жиром и цыплятами гриль. Впрочем, жители города Н. не жаловались на слабость желудков, потому что в интеллигентах и дворянах себя не числили. Н. был молодым городом, как говорили высокомерные обитатели обеих столиц, городом маргиналов и уголовников. И то правда, каждый четвертый житель Н-ской области, по статистике, имел хотя бы одну судимость. Но свидетельствовало это только о том, что город был идеальной стартовой площадкой для начала биографии: новой, второй, а то и третьей жизни после очередной «ходки». В городе Н. умели ценить радости жизни, пускай были эти радости грубоваты на взгляд столичных жителей. Зато не витал над городом Н. дух упадничества и высокомерного скепсиса – «что наша жизнь? – игра!» – и пустопорожнего снобизма.

А в пятницу в город пришла жара. Город не заметил ее. Удовольствия стало меньше, но раскаленный камень и асфальт не смогли победить крепкий Н-ский характер.

Полковник Паляницын пил ледяной чай у себя в кабинете. Всю неделю он работал, выполняя задание Чичикова. Со всеми фигурантами из чичиковского списка успел провести предварительную беседу, кроме тех, кого не было в городе. Особых затруднений в деле не предвиделось, и к возвращению Чичикова все, по мысли Паляницына, будет готово к совершению сделок по мертвым душам. Паляницын листал пресловутую папку, делая на полях краткие пометки, характеризующие степень «готовности» каждого клиента. Мысли полковника текли вяло, неторопливо. «Смотри, Чичиков, вот как работает Паляницын». К обычному удовольствию чекиста, удовольствию от того, что распоряжаешься, держишь в руках чужие судьбы, примешивалось новое, сладкое чувство: чувство причастности чему-то могучему, более могучему, нежели государство, нежели все государства мира. Причастности надмировому. Потому что снискать благорасположение Чичикова дано далеко не каждому смертному, по правде сказать, никому не дано. Такая вот собака. Одно дело докладывать какому-нибудь генералу Трубостроеву, а другое…

Приятное течение мысли Паляницына прервал звонок. И звонил как раз Трубостроев. «Вспомни дурака, он и нарисуется», – подумал Паляницын, отбарабанивая дежурное «слуш-товарищ-генерал».

Трубостроев с места в карьер сорвался в крик и в нецензурных выражениях приказал немедленно явиться для срочной беседы. Заключил свою речь Трубостроев так:

– Развели в городе, мать вашу, оргию, этих, навуходоносоров сраных, понимаешь!

«Это завхоз, – понял Паляницын. – Настучал-таки, собака. Или кто-то из списка? Вряд ли, не те люди. Точно, Свисток насвистел».

Вызов на ковер нисколько не огорчил Паляницына. На то он и оставлен в городе Чичиковым, чтобы следить за событиями и успевать везде быть его глазами.

Он съездил домой, чтобы переодеться в мундир. Мундир нужен человеку не для того вовсе, чтобы выглядеть значительнее, стоя на ковре перед начальством, а чтобы до начальства, равно как и до простых смертных скорее и четче доходило сказанное человеком в мундире. Дар убеждения возрастает многократно, если надеть мундир.

Главная цитадель чекистов города Н. нынче имела вид именинника. И зданий теперь было несколько. Некогда серое, унылое главное здание, обнесенное таким же унылым и серым забором, теперь блестело гранитом, хвасталось ажурными решетками на окнах и зелеными газончиками перед фасадом. Там же, при входе, вместо памятника Феликсу Эдмундовичу возникла гранитная плита, на которой золотыми буквами были высечены фамилии погибших при исполнении служебного долга чекистов. А высокий забор украсился декоративными колоннами белого кирпича, свежей краской, по низу оделся в мраморные плиты; колючая проволока была решительно убрана, зато появились на заборе небольшие видеокамеры и изящные фонари.

По всему было видно, что трудятся за этим забором люди солидные, государственные, знающие цену словам и делам своим. И меньше чем за десять тысяч долларов решать чьи-то проблемы не утруждающиеся.

Генерал Трубостроев, человек высокий и дородный, горой восседал за начальственным столом. Еще в кабинете обнаружились странно-веселый Кирияджи и угрюмый Шкурченков. Веселость Кирияджи разъяснилась быстро, когда Паляницын проходил мимо него: от начальника тюрьмы крепко шибало.

– Че это ты вырядился? – Трубостроев поднял кустистые брови. – Не к девкам пришел. Здесь твои погоны никого не трахают. Здесь все заслуженные. И без темных пятен в личных делах между прочим.

Паляницын не стал обращать внимания на генеральскую дурь и ждал, когда начальство перейдет к делу. Что разговор пойдет именно о мертвых душах, было понятно. Под каким углом пойдет – вот что было любопытно полковнику.

– Садись, – приказал Трубостроев. – Художник. Сейчас еще городской Голова подойдет. Большая заинтересованность возникла. Всем понятно?

Трубостроев обвел грозным взглядом собравшихся.

«Та-ак, – подумал Паляницын, – сигнал Свистка проехали. Осторожно, Лаврентий, кажись они тебя, рысака, запрячь хотят».

Трубостроев шумно перевел дух, успокаиваясь. Плеснул себе в стакан боржома, выпил, отер с лица проступивший пот и уже вполне миролюбиво сказал:

– Что ты, Лаврентий за коммерцию тут развел? Вот у меня на столе сигнал товарища Свистка. Или теперь он у нас господин? – Трубостроев побарабанил пальцами по столу, выжидательно поглядывая на Паляницына.

– Хорошо бы ознакомиться, о чем это информирует наш товарищ? – поинтересовался Паляницын.

– Любопытство фраера сгубило. Информирует, что ты с Чичиковым дела ведешь. В свою пользу. Вот, слушай, – Трубостроев взял со стола бумажку с доносом и зачитал: – «Предложил продать мертвые души Чичикову, из чего ясно, что они состоят в преступном сговоре». Потом вот пишет, что дело это темное. Умник, понимаешь. И ты, и он. Оно, конечно, свою выгоду блюсти – не грех. За вымя, так сказать, подержать. Но у нас тут не преферанс, не затемнишься. Кирияджи, – неожиданно обратился к начальнику тюрьмы Трубостроев, – что ты нам расскажешь по этому поводу?

– Я уже докладывал, – развязно сообщил Григорий Харлампиевич.

Всю эту неделю, когда стало понятно, что без четверых обитателей странная камера больше не «работает», Кирияджи пил, не просыхая. Казалось ему, что карьера его теперь загублена окончательно и средств к спасению не предвидится. А между тем, дочка еще не закончила мединститут, и дом он начал строить, и вообще, теперь только в бомжи или застрелиться.

– А ты еще раз доложи, – посоветовал Трубостроев. – Повторенье – мать ученья.

Тут высокие, до потолка, двери кабинета медленно распахнулись, на пороге возник человек в штатском и доложил:

– Прибыл Игнат Матвеевич.

Отстранив его с дороги, в кабинет решительной походкой вошел невысокий человек: сам городской мэр, Игнат Матвеевич Веслов. Трубостроев неторопливо, словно желая показать, что он по чину никак не мельче мэра, вышел из-за стола с сердечно протянутой рукой:

– Ну, здравствуй, Игнат Матвеевич. Как раз вовремя ты. Вхожу, так сказать, в курс дела.

Голова, однако, отвечать на приветствие не стал, а сразу же поинтересовался:

– Что за фитиля ты мне нарисовал, генерал? Если дело меньше, чем на «лимон», так это ты меня обижаешь, понял? – и уселся в кресло у окна рядом с журнальным столиком.

– Вот хотел я посадить этого Кирияджи, – Трубостроев театрально хлопнул себя по бедру, – куда, понимаешь, это у него из тюрьмы деваются заключенные? Одного уже посадили, и этого надо. Приходит тут ко мне, говорит, понимаешь, четверо зеков как корова языком. Да в старые добрые времена за такое головы летели. А чего, думаешь, сюда прибежал? Не буду называть, кто и от кого поступил заказ. В общем, один ненужный человек не должен был дойти до суда, замолчать на стадии следствия. А мне Кирияджи не могу, говорит, без этих четверых, что исчезли, говорит, не могу. Говорит, обманул Чичиков, который у него этих четырех купил…

– Да он что, зеками торгует? – удивился Игнат Матвеевич.

– Здесь, как мне тут сигнализируют, дело темное. Продавал он не зеков, а их души. Продавал ночью, по пьянке, помнит якобы плохо. Наутро кинулся – а их в камере уже нет.

– Да что они, Копперфильды у него, что ли? – хмыкнул Веслов.

Трубостроеву, видимо, эта мысль не приходила в голову, и он удивленно глянул на Кирияджи. Тот пожал плечами, мол, что вы за дураки такие, и пояснил:

– Здесь это… Здесь вот что. Эти четверо сидели в той камере с незапамятных времен, мне удалось проследить по архивам. Получается, еще при атамане Махно сидели, а может и до революции. Архивы тогда пропали. Сидели, не старея! – воздев к потолку палец, раздельно произнес он.

– А у моих даже унитазов не было! – неожиданно встрял в разговор Шкурченков. От него пахнуло так крепко, что Паляницын скривился. Исторгнутая Валентином Павловичем волна докатилась и до мэра, тот закашлялся.

– Ты что, из бомжатника или…

– Даже унитазов, – не слыша, повторил Шкурченков. – Они же не срали!

– Да, – кивнул Трубостроев, – к господину Шкурченкову также заявлялся вышеупомянутый Чичиков. Купил у него сотрудников офиса.

– Души, души купил, – перебил Шкурченков. – Говорит, мертвые они у них. Даром взял и с Лукьяном не помог, гад, скотина. Дела на фирме встали. Эти ж «мертвяки», они ж такие работники были. Они знаешь, что? – взгляд у Шкурченкова сделался совершенно горячечным, и Валик уперся этим безумным взглядом в мэра, – они могли подпись и печать забабахать любую на любой документ. Или переменить документ. Они мне и твою подпись делали!

– Как это делали? – не понял мэр.

– А вот так – глянет в бумагу, а она уже там есть!

Только теперь до Паляницына дошло, откуда взялась у Шкурченкова такая вера в потусторонние силы.

– А как они растаможивали, боже мой, как они растаможивали… – с безумной ностальгией в голосе выводил Шкурченков. – Они мне и Статую Свободы растаможили б, только дай указание!

– Погодите! – вдруг что-то понял мэр. – Так я знаю, ты этот… ну да, фирма «Эъ». Я ж у тебя на презентации магазина отмечал. За тобой безакциз вот такими хвостами тянется, – сообщил он довольным голосом, показывая широко разведенными руками, какие это удивительные хвосты.

– Так мы же и сигнализировали, – встрял Трубостроев. – Состав алюминия в Румынию перегнал задаром. Для казны, – подумав, добавил он. – В бумагах черным по белому: «гуманитарный груз», и подписи премьеров: Румынии и нашего. А в вагонах, блин, алюминий. И ничего сделать нельзя, ни с какого боку не ухватишь.

– Эх, как там тебя, Шкура, сниму я с тебя шкуру! – рассмеялся своей шутке мэр.

– Так поздно, уже сняли, – шмыгнул носом Шкурченков.

– Шкуру снять всегда не поздно, пока медведь ходит. – Мэр довольно потер руки, настроение стремительно улучшалось. – А вот у этого товарища что?

Мэр начальствовал на своей должности всего только год и поэтому не знал сложной истории Паляницына.

– А это мой сотрудник. Занимался оперативной разработкой Чичикова, – Трубостроев сделал Паляницына страшные глаза, мол, смотри, чекист, не сболтни лишнего, но Паляницын и так уже все понял.

– Так точно, вошел в доверие к Чичикову, – бойко начал он, поднявшись и одернув парадный китель. – Провел зондаж намерений. Установлено, что имеет место быть феномен, именуемый «мертвыми душами». Владелец, то есть носитель «мертвой души» обладает невероятными возможностями, в каждом конкретном случае – уникальными.

– Ну ты, полковник, – перебил Игнат Матвеевич, – ты простыми словами давай. Здесь все свои. Здесь у нас без протокола. Мы здесь дела решаем. Во как!

– Чичиков скупает эти «мертвые души» у так называемых хозяев, то есть у тех, у кого те находятся в административном подчинении.

– Путано, но понять можно, – вставил реплику мэр, услышав хорошо отработанный им до гладкого произнесения термин «административное подчинение». – И куда он эти мертвые души девает?

– В том то и дело, что носитель мертвой души, так сказать тело – сотрудник, работник или зек – после подписания договора, который Чичиков называет «купчей», исчезает в бесследном направлении, – сбился на косноязычие и Паляницын. – Одним словом, ищут пожарные, ищет милиция, а ничего уже нет.

– Ага, – призадумался мэр, – так он их того, совсем?

– Именно что совсем, – подтвердил Паляницын и сел.

– Поня-ятно, вот теперь понятно, полковник. Вот когда по-простому, все понятно. И сколько лавэ этот ваш Чичиков-Шмичиков отдает под мертвую душу?

– Прижимист, с-собака, – встрял Кирияджи.

– А ты вообще молчи! – рявкнул мэр. – Тюрьма у тебя чья? Государственная! А в этом городе государство – кто? Я! И сидящие там у тебя мертвые души – государственные души. Понял, на что руку поднял? На государство покосился! – мэр имел в виду «покусился».

– А-а!.. – махнул рукой Кирияджи и ничего больше к этому «а» не добавил.

– Так, Трубостроев, а ну гони их всех отсюдова! – распорядился Игнат Матвеевич. Щеки его раскраснелись, глаза весело поблескивали: ни дать, ни взять, боевой генерал на боевом коне в дыму сражения. – Будем говорить.

– Всем все понятно? – нахмурил брови Трубостроев. – И, понимаешь, чтобы без болтовни. Язык на замке, особенно у тебя, Лаврентий. Водятся за тобой грешки, так что имей в виду.

Оставшись наедине с генералом, мэр звонко хлопнул в ладоши и нарочито бодрым голосом предложил:

– Ну, Козьма, наливай свой генеральский. Под разговор оно как надо пойдет. И куда надо.

Разговор у Трубостроева полковнику не понравился. Хитроумный Трубостроев использовал Паляницына, чтобы выставить его перед мэром как своего человека. А ведь это не так. Значит, и дальше будет использовать его в таковом качестве. Означать это может лишь одно: Трубостроев нацелился на досье Чичикова. Ясное дело, обстоятельный Свисток не мог обойти вниманием в своем доносе ту самую папку, которую он, Паляницын, столь многозначительно демонстрировал. И хрен с ним, что это вовсе была не та папка – а та дома, – Свисток, главное, все понял правильно. Вот это и называется прокол: перегнул палку – и пешка со страха стала тузом.

Теперь, ясное дело, Трубостроев станет крутить-вертеть и ходить кругами. Досье им подавай. Без досье всем их разговорам и планам цена – ломаный пятак. И какие у меня есть шансы не отдавать? Скажем, подсунуть другие фамилии? Врагов наживу. Когда еще Чичиков приедет, а меня уже успеют на тот свет с музыкой проводить. Или дать настоящее досье? Чем я рискую? Чем это обернется для Чичикова? Ну, я рискую по-любому. В таком деле лишних носителей информации не держат. А Чичикову это досье и в виде ксерокопии сгодится. Ему не бумага нужна, а живые хозяева.

Стоп. А ну как с хозяевами что-то случаться начнет? Доволен будет Чичиков такой работой Паляницына? То-то, что не доволен. С другой стороны, кто сказал, что Чичиков не может предвидеть будущее? А если, предположим, он предвидит? Существо его ранга должно, обязано предвидеть… Хотя, с другой стороны, то, что завхоз откажет, он не предвидел. Или предвидел? И предвидя, все равно пошел на контакт. И меня не отверг. Потому что все предвидел. И разговор у Трубостроева. И то, что досье отдам в чужие руки. Сначала принесу ему, Чичикову, а потом – в чужие руки… Значит, уверен он, что все в итоге выйдет по его желанию?

Если бы оно так. Если бы знать наверняка. Или, скажем, предвидит, но решил пожертвовать Паленицыным. Только зачем так сложно? Нет. Паляницын Чичикову нужен. Значит, что делать с досье? Отдавать или не отдавать?

Интересно, как они намерены использовать хозяев? Эти придумают. У этих и козел масло давать начнет.

Отдам я им это хреновое досье. Пусть долбутся. А мне продление жизни выйдет. А уж когда дождусь Чичикова – тогда со всеми порасквитаемся. Главное, ты, Паляницын, чем должен быть для Чичикова? Глазами и ушами. Вот и будешь ими. Может, на «мертвяков» из администрации выйду? Должны же они там быть. За лишних «мертвяков» Чичиков только спасибо скажет. Ну не спасибо, спасибо от него не дождешься. Но благосклонностью не обделит. Подороже бы только отдать. Здесь думать надо, расклады считать…

Так и не додумавшись ни до чего определенного, Паляницын сделал две копии досье и, рассудив, что надо дать себе роздых, укатил на выходные в Ялту, где у него имелась по случаю задешево приобретенная квартира. С женой поехал, чтобы не подвергать себя соблазнам казино, женщин и крымских вин.

Одну копию он схоронил в камере хранения на автовокзале. Другую запечатал в полиэтилен и закопал у себя на участке, а само досье взял с собой. И поздним вечером уже въезжал в сияющую огнями Ялту.

Пока Вячеслав Тихонович отдыхал у моря, у него в доме произошел несанкционированный обыск. При обыске присутствовал сам Трубостроев. Двое лейтенантов аккуратно и методично перебирали вещи и ставили их на место. Прощупывали мягкую мебель, простукивали стены. На паляницыновский сейф у них ушло от силы пятнадцать минут. В сейфе вообще ничего не было, даже денег.

«Он что, знал, что будем искать? – думал Трубостроев, расхаживая по каминному залу особняка. – Может, закопал? Тогда искать – дохлое дело. Пока гектар перепашешь, из соседних домов сбегутся. Ни к чему это. Ну, значит, первый вариант не проходит. Будем действовать по второму». Вторым вариантом у Трубостроева числился прямой физический контакт. Попросту говоря, нападение. «Список Чичикова должен находиться при Паленицыне. Но если полковник хитрее, чем я о нем думаю, будем разговаривать по-хорошему. Отдаст добром – подружимся. Не отдаст – поссоримся, тогда уж точно отдаст. Ну а дальше в любом случае – Паленицыным больше, Паленицыным меньше. Дети у него уже взрослые, потери родителя и не заметят. Вдова молодая, богатая, небось, сама того ждет, когда кормилец от инфаркта ноги откинет. Да хрен с ним с Паленицынуй. Не о нем сейчас нужно думать. Это же надо – эшелон алюминия за подписью премьера? Это же какие перспективы! Голова даром, что дурак с виду, но и вправду голова. Быстро все по полочкам разложил. Только того не понимает Игнат Матвеевич, что государство – это не он. Государство – это мы. Поэтому и распоряжаться будем в интересах государства».

Трубостроев посмотрел на часы и дал команду прекращать.

Хотя сотрудники органов сработали чисто, Паляницын без труда определил, что в его доме побывали. У него и особые пометки были и волоски в нужных местах подложены и подклеены. Внимание органов Паленицыну не понравилось. Теперь ломать его начнут. Пощупают – носит ли досье при себе. Это они проделают аккуратно.

Вот что, не позвонить ли Трубостреву? Нет, надо выгадывать время. Вдруг и Чичиков появится. Не на год же он уехал. Сказал ненадолго. Ну, неделя-другая. В крайнем случае, месяц. Продержимся.

Но ночью Паляницын решил, что не продержится. За окном было темно, и казалось, что в темноте возле дома уже готовится штурмовая группа, чтобы вломиться и взять его тепленьким.

Паляницын отмел этот бред. Трубостроев в особняки вламываться не станет. Но звонить все равно нужно. Ни недели, ни месяца он, Паляницын, не получит.

Приняв решение, что позвонит прямо с утра, Паляницын пошел спать. Не успел выйти из кабинета, как зазвонил телефон.

«Неужели Трубостроев, минуя фазу физического воздействия?» – подумалось Паленицыну. Но он не угадал.

– Вячеслав Тихонович?

Паляницын узнал этот голос.

– Да, я, Александр Владимирович.

– По-моему, нам нужно поговорить.

– Сейчас? – уточнил Паляницын.

– Да, сейчас. Кое-кто начал ускорять события. Вы понимаете?

«Вот это осведомленность. У него даже органы под наблюдением», – с уважением отметил Паляницын.

– Понимаю.

– Ждите, я пришлю людей и машину.

Паляницын осторожно положил трубку на стол и подумал: «А ведь он со мной на «вы».