Часть II. Битва хозяев.

Глава 1. Вечер в «больничке».

Жека обедал в буфете лечебно-методического центра. Без аппетита, без обычного жизнелюбивого, вдумчивого эпикурейства. Мелькнувшая было надежда, что проблемы удастся благополучно разрешить, вновь рассеялась. Вольно гуру Федору предсказывать славу этому пинальщику мяча, мало ли какая слава бывает? Может, пустится Онищук во все тяжкие, может, разбогатеет так, что о нем все будут говорить. Вот тебе и слава.

После обеда Жека поднялся в свой офис ждать, когда после обследования явится Онищук для инициирующего сеанса гипноза. Жека и в гипнозе своем уже сомневался. Девчонка «выскользнула» из-под его действия, об Артеме и говорить нечего. И в разговоре с Онищуком, как ни пробовал специфическими методами расположить того к себе, получалось обратное.

Тимофей вошел, излучая противный оптимизм: Жека любил оптимизм в себе и терпеть не мог в других.

– Вот, – Онищук протянул медицинскую карточку. – Все пальцы искололи, дровосеки. Теперь чего?

Жека раскрыл карточку и с преувеличенным вниманием принялся изучать. Тимофей же с интересом разглядывал кабинет «психа»: кушетку, мягкие кресла, цветы на подоконнике, картины на стенах – морские пейзажи. Буря на море, лунная ночь в Феодосии и штиль после кораблекрушения.

Наконец Жека кивнул на кресло, садись, мол, и произнес:

– В общем, все в порядке. Низкое давление – врожденное?

– Ага.

– В таком случае ничего страшного я в нем не вижу. Будете бегать…

– Шо за картины? – кивнул Тимоха на пейзажи. – Копии?

– Само собой. Айвазовский.

– Мне оригинал нужен, – неожиданно брякнул Тимофей. – Жена коллекционирует Айвазовского.

– В самом деле? – безразлично спросил Жека.

– А у меня мечта – Врубель.

– Врубель – больной человек был. Душевнобольной. И живопись его болезненная.

– Так и шо ж?

– Да так. Ничего.

– Слушай, доктор, а картины это того, в лечебных целях?

Жека поморщился.

– Картины символизируют три основных типа душевных расстройств.

– А-а… – Онищук хитро улыбнулся. – Айвазовский тоже псих?

– А кто не псих? – философски обронил Жека и выставил посреди кабинета планшет с черной спиралью на белом фоне. – Сосредоточьтесь. И внимательно смотрите в центр спирали.

– Ну, сосредоточился. – Онищук дисциплинированно уставился на рисунок.

– Теперь представьте, что спираль медленно вращается по часовой стрелке. Представили?

– Угу.

– Теперь мысленно раскручивайте спираль все быстрее и быстрее, – сказал Жека и стал размеренно считать: – Раз, два, три…

Досчитав до двадцати, резко хлопнул в ладоши и заговорил повелительно:

– Ты – великий игрок в футбол. Ты умеешь делать в совершенстве все, что только можно делать на футбольном поле. У тебя точный пас, пушечный удар, великолепный дриблинг, фантастическое видение поля и прекрасное взаимопонимание с партнерами по команде. Ты ничего не боишься, для тебя нет авторитетов.

Онищук внезапно фыркнул:

– Что, в натуре?

– В натуре, – вяло ответил Жека, понимая, что гипноза не выходит. – А теперь мысленно настрой себя на то, чем хочешь стать в футболе. Я досчитаю до одного, и на этом закончим.

Жека повел обратный отсчет, с иудейской грустью рассматривая потолок.

– Вот и все на сегодня. Завтра дождитесь меня в боль… в отделении. С утра проведем магнитотерапию и еще денек понаблюдаем. Впрочем, если все пойдет как надо, учитывая вашу загруженность, после обеда будете свободны.

– Могут быть осложнения?

– Теоретически. На практике же никаких осложнений не наблюдалось.

– Смотрите у меня.

– Ага. – Жека включил мобильник, равнодушно подумав, что следовало предложить Онищуку отключить свой, дабы никто какой-либо посторонней информацией не сбивал заложенную установку на сверхспособности.

По методике, Онищука следовало вообще изолировать в боксе. Но Жеке до этого не было никакого дела, пускай себе общается с идиотами, раз сам того желает. Главное, чтобы не возмущался.

Мобильный издал соловьиную трель. Жека вяло глянул на экран – Перетятькин.

– Слушаю, Нестор Анатольевич.

– Евгений, ты куда пропал?

– Я работаю.

– Дятла молнией убило.

– Очень рад. – Скорбную весть Жека воспринял слишком уж стоически.

– Не ерничай, Евгений. Завтра подпишу приказ. Будешь временно исполнять обязанности покойного.

– В гробу, что ли, лежать? – без тени эмоций спросил Жека.

– Почему в гробу? Ты мне мозги не парь…

Перетятькин запнулся, не зная, чего бы еще сообщить Жеке.

– Ну, ладненько. Что там нового? Что Онищук?

– Душевный человек, – сообщил Жека.

– Так в случае, если отзвонит Хозяин, я могу?..

– Можешь, можешь.

– Ну и ладненько. Значит, действуем по программе?

– А по чем еще действовать? Только по ней. Исключительно и несомненно.

– Ну, я вижу ты не в духе. Ладно, всего доброго.

– Вот-вот.

Тимофей вопросительно глянул и, когда Жека бросил трубку на стол, поинтересовался:

– Проблемы?

– А как же без них?

– Ну да. Бывает. Так я пошел?

– Да, дорогу вы уже знаете. Главное, что со здоровьем все в порядке.

Тимофей с удивлением посмотрел на «психа», но, решив, что «психи» – они психи и есть, не стал уточнять, зачем были сказаны эти слова.

Тимофей в «больничку» вернулся ближе к вечеру. Решил, что раз здоровье – главное, то надо поехать пообедать в какое-нибудь приличное место. Сел в свой «Мерседес»-купе, как был, в спортивном костюме, да и уехал. А в приличном месте повстречал коллег, юного форварда Сашу Беленького и полузащитника Клыкова. Хорошо посидели. Алкаш Клыков в нарушение всяческого режима собирался налечь на водочку и склонял к тому же юного Сашу. Но Тимофей это дело пресек. Зачем-то добавив дурацкую фразу доктора: «Главное – это здоровье».

– Так для здоровья же! – резонно возразил Клыков. – По сто грамм.

– Ну, если так приперло, только пиво. Смотри, дровосече, тебя же в «основу» опять не поставят. Завтра же опять на стометровке умирать будешь.

– А что у тебя там? – Клыков неопределенно повел бровями, имея в виду «больничку».

– Туфта, – честно ответил Онищук.

Беленький поспешил влезть с нескромной фразой, что Президенту, наверное, деньги некуда девать, но старшие товарищи переглянулись и одернули юношу:

– Ты деньги Президента не считай.

– Да я что? Я так.

– И так нельзя. Ни на поле, ни в жизни, – серьезно разъяснил Онищук. – Это я тебе как капитан говорю.

– Рано еще звездочку ловить, – поддакнул Клыков, принимая из рук официантки запотевший бокал.

Проводив девушку оценивающим взглядом, озвучил мнение:

– Хорошая попочка, аккуратная.

Потом поговорили о последнем концерте заезжей поп-зведы, о преимуществах испанских «шиповок» перед итальянскими, о предстоящей игре в квалификации Кубка европейских чемпионов. Клыков напирал на то, что на поле нужно быстрее бегать, а Тимоха – что больше думать. Юный форвард в разговоре не участвовал. Он оглядывался по сторонам и мысленно удивлялся, почему его не узнают официантки и не просят о встрече где-нибудь в ночной дискотеке.

Наконец, Тимоха глянул на свои знаменитые часы:

– Ну, ладно. Вы тут не упивайтесь. Я порулил в клинику. Там тоже режим.

Как раз никакого режима с сегодняшнего дня в «больничке» не было. Жека махнул на все рукой, санитарам наставлений на ночь и завтрашний день не оставил. Сами медбратки были уже укрощены Артемом и буквально с собачьим вниманием заглядывали ему в рот – что он еще такого умного скажет, чтобы вовремя поддакнуть или еще как-то к месту подшестерить. Поэтому ближе к вечеру в ординаторской, что в еще недавние времена было решительно невозможно, собралась теплая компания пациентов и их охранников.

Рыжий выставил было литр спирта. Артем решительно возразил. Но тут закапризничала Светлана и сказала, что после всего пережитого, после всех, как она сказала, сотрясений, девушке просто необходимо расслабиться. Гуру Федор тоже буравил бутыль острым, заинтересованным взглядом.

Артем пожал плечами, и Рыжий с радостной улыбкой принялся разливать спирт по чашкам, профессионально разбавляя дистиллятом.

– Ух, пошло! – приняв дозу, гулко ухнул гуру Федор. – Живительная сила! Огненной сущности силища! Давай еще, друг, наливай. Вон его, дьявола, скока. Организм целый год ждал. Иссохся весь.

– Ой, иссохся! – пискнула Светлана и ткнула гуру локтем. – Такой, прям, видный мужчина.

– Да, есть такое дело, – расправил плечи гуру Федор. – У меня, знаешь, сколько жен было? Сто двадцать две жены!

– Ни фига себе ты травишь, дедуля, – не поверила Светка. – Это что же? Ты их всех регистрировал?

– Ну, регистрировал не регистрировал… Во-во, – одобрительно кивнул он Рыжему. – За союз наш сердечный! И за эту цветущую отроковицу!

– За меня, что ли?

– За тебя, любушка.

Гуру Федор закинул руку на плечо отроковице.

– Давай я тебя поцелую.

– Ага, щас. – Светлана ловко вывернулась. – Пусть лучше Темчик меня целует. Правда, Темчик, ты меня поцелуешь?

– Поцелу-ует, – великодушно махнул рукой Федор. – Но не сейчас. И поцелует, и приголубит…

– Та ну? – Светлана повернулась к Артему.

– Вот тебе и «та ну». Я слово верное говорю. Охоч наш праведник до бабского полу.

– Я хочу, чтобы по любви! – кокетливо прищурилась Светлана, взгляд ее сделался темным и преступным.

– Ну вот, и здесь пьют. Добрый вечер всем. – В дверях ординаторской возник Тимофей.

Вернувшись из ресторана, он закрылся в своем боксе и смотрел кубковый матч бразильских команд. Бразильские «дровосеки» ходили по полю пешком, изредка и нехотя демонстрируя свою знаменитую технику. Тимофей подумал, что не стоит покупать в команду вот таких вот бразильских легионеров. Лучше «цыган», так в команде «Забойщик» называли румын, югославов и болгар.

А потом телевизор мигнул и выключился. Тимофей потыкал в кнопки пульта, обозвал хозяев «больнички» потными дровосеками, зачем-то подергал туда-сюда штепсель в розетке. Не помогло. Тимофей махнул рукой, огляделся по сторонам – чем бы себя занять. К его удивлению, на стене, над диваном, прямо сквозь обои стала проступать «Лунная ночь в Феодосии». Со всеми трещинками-кракелюринами, в массивном багете, маслянисто отблескивающем золотом.

Тимофей подхватился и упругим прыжком подскочил к стене. Ухватился за угол багета, ощутил пальцами рельеф лепнины.

– Что за хрень? – громко вопросил он.

Он схватил картину обеими руками, потянул. Картина отделилась от стены, нехотя так отделилась, словно держалась на клею. Ни гвоздя, ни какого-нибудь другого крепящего приспособления на стене не обнаруживалось.

– Хрень еще та, – заключил на этот раз задумчиво Тимоха. – Доктор меня, значит, что же? Вправду загипнотизировал?

Он посмотрел на обратную сторону картины. На холсте имелся штамп Феодосийского дома-музея Айвазовского и инвентарный номер.

– Мля-я, – протянул Тимоха. – Это ж подлинник! Ни хрена себе! Они здесь шо, совсем охренели?

Тимофей в задумчивости побарабанил по туго натянутому холсту. Попробовал пристроить картину обратно на стену. Ничего не получилось.

«Что же мне с ней делать? Танюха, – так звали его жену, – точно обрадуется. Так ведь подлинник же, из музея. Выходит – краденый».

– Шо у них здесь за бардак? Пойду поговорю. Может, нанюхаю что к чему.

Он поставил картину на диван, отошел, полюбовался – хороша. Жаль только, что не Врубель. Взял с тумбочки телефон и вышел.

Гуру Федор шалым взглядом окинул Тимофея.

– Капитан! За твое здоровье! – произнес он, осушая очередную чашку. – Сам-то давай, пей.

– Не пью я. Режим. Вот когда закончу в футбол играть, тогда и буду пить.

– Тогда такой жидкости ты не сыщешь! Это – вода живая! Живой огонь! Ладно, садись.

Рыжий с готовностью пододвинул стул и Тимофей сел рядом с Артемом. Светлана стала разглядывать его. Наверное, думала, что и в «больничке» можно заработать.

– А вы курите? – развязно спросила она.

– Нет, я большой противник курения. Если пьющих я еще понимаю, так курильщики, те совсем придурки.

Бес при этих словах поспешил загасить свою сигарету. Он откашлялся и уважительно спросил:

– Трудно, наверное?

– Привык, – лаконично ответил Тимоха.

– Я того, играть трудно, наверное, с нерусскими?

– В команде? Главное, чтобы хорошо играл. А так, конечно, разные люди. Особенно негры. Они такие: сегодня к тебе, как к лучшему другу, а завтра волком смотрят. Не поймешь, чего у них на уме.

В это время у Тимохи запиликал мобильный.

– Да, дружище. Как не подходит? Тебе ж скидку сделали полторы тысячи. Не, дешевле все равно не будет. Как цвет не тот? Да не боись, перекрасим. Да, быстро. Салон под дерево? Сделаем салон под дерево. Да, все, завтра дыбанемся. Все порешаем. Давай, дружище.

Тимоха повернулся к собеседникам:

– Один наш игрок. Машину покупает. Всю кровь с меня выпил. Уже и гараж ему нашли в центре города задаром. Уже и скидки все. Все равно ему дорого. Жмется, цыган. Я людей из-за него подставил.

– Да, нелегко, – посочувствовал Рыжий. И хотел что-то добавить, но мобильный зазвонил снова.

– Да, дружище. Да, билеты, конечно, закажем. Какой рейс? Раньше? Самый ранний в семь утра. В пять? Не, в пять нету. Не, я понял. Будем договариваться. Не волнуйся, порешаем. Все, давай, дружище. Видели? – снова повернулся к собеседникам Тимофей. – Наш вратарь. Летит в сборную, так обязательно ему рейс в пять утра. А где, я ему, цыгану, возьму в пять утра? И так с утра до вечера. Я у них и нянька, и мамка. И достается мне, если что. Недавно начальник команды на меня обиделся. У него тут день рождения на днях. Организуй, говорит, ресторан, чтобы тихо, отдельно. А я после игры весь заведенный, знаете, как оно бывает. – Санитары согласно покивали. – Говорю, у тебя два бездельника в клубе есть, у которых это прямые обязанности. Заместители, мать их. А он обиделся. Говорит, Тимоха меня ни в грош не ставит и день рождения сорвать хочет. Говорит – не буду тогда вообще отмечать. Ну и хрен с ним. А у вас, я смотрю, тут весело, – неожиданно сменил он тему.

Светлана фыркнула. Гуру Федор степенно огладил бороду и сообщил:

– Сынок мой старается, вот и весело.

– А доктор ваш – сволочь, – снова сменил тему Тимофей. – Я в людях разбираюсь. В команде капитану без психологии нельзя. Он говорит – вы тут все психи. А вижу, что нормальные.

– Он – урод! – брезгливо процедила Светлана. – Он меня сюда силой затащил. Я не хотела. А его козлы меня в машину запихали, еще и руки свои поганые распускали.

Стоило ей произнести «руки распускали», как оба санитара скорбно потупили глазки. Тимоха отметил и это.

– И сынка моего коварством заманил наш доктор. А эти доблестные воины его в подвале терзали, – добавил мазок в общую картину гуру Федор. – А я сам пришел! – гордо сообщил он. – Я хотел человеком стать! Потому и пришел. А ну налей, ирод! – рявкнул он санитару. – Я пришел, а доктор меня отправил на кладбище. Но не на таковского напал. Я им весь эксперимент переналадил. Заместо мертвого провидцем сделался.

– Странные у вас дела, – заметил Тимофей. – Вы это серьезно?

– Думаешь, чокнутый я? А не чокнутый. Проси моего сынка, – Федор энергично кивнул на Артема, – он тебя великим сделает.

Тимофей покосился на Артема. Сейчас ему казалось, что прав был доктор Жека, и он в компании душевнобольных. И так бы он остался при этом мнении, но тут на ум пришла картина, вылезшая из стены. Может, в этом месте все делаются сумасшедшими? Доктор очень странный, все куда-то косился, глазки отводил. Совесть у него, понятно, нечистая. Если бы не был сукиным сыном, он бы его, Тимофея, к психам не сунул. Может, он здесь нормальных делает психами? Может, он маньяк? Охреневший профессор, как в американском фильме? Как в «Острове доктора Моро»? И Президент купился? Доверил капитана команды такому хмырю? Интересно, как он отмазываться станет?

Тимофей непроизвольно ухмыльнулся, представив, как доктор будет ползать на коленях перед Президентом. У Президента не отмажешься. Справедливый, но строгий. Потому что справедливый. И тех, кто его боится, не уважает.

Так может все дело в том, что доктор Жека не боялся? Или этот, кто тут у них главный, кто договаривался с Президентом? Наверное, надо мне линять отсюда. С другой стороны, Президент лично направил. Линять нельзя. Что я ему скажу? Сказку про картину Айвазовского? Президент лично мне так и сказал: «Не подведи, Толик». Так что ж делать?

В это время пребывавший до этого в рассеянной задумчивости Артем вдруг произнес:

– Так что же, Тимофей, футбол действительно значит для вас так много?

«Да нет, нормальный», – с облегчением заметил себе Тимофей. И ответил:

– Всю жизнь занимаюсь. С семи лет в спортивном интернате. Да чего ты выкаешь? Давай на ты, по-нормальному.

Гуру Федор хитро прищурился, сделал знак Рыжему, чтобы наливал, и изрек:

– Трудно тебе, капитан, в интернате было. Хлебнул лиха. Ваша футбольная группа была девять человек, а остальные все – борцы. И старшие тоже – борцы. Мутузили они вас почем зря. Хлебнул лиха от лиходеев. Им озорство, а тебе намятые бока и уязвленная гордость. А такое не прощается. Но ты молодца, выдюжил, человеком стал! Зря не пьешь. Я ведь тебе не просто так сказал про воду живую. Я вообще просто так ничего не говорю. Провидцу нельзя почем зря языком молоть, ибо можно чужое будущее перекорежить. Человек послушается меня и сделает неправильно. Ему убыток выйдет, а мне дурная карма. Про карму слыхал?

– А ты откуда про интернат знаешь?

– Вот пень стоеросовый, – рассердился гуру Федор, – я ему битый час толкую – провидец я. Может, тебе сказать, сколько у тебя денег на счету лежит? Ты зачем сюда пожаловал? Чтобы способностями овладеть, которые тебе по твоей профессии необходимы. А я здесь способность провидеть обрел. Смекаешь?

Тимофей кивнул несколько обалдело. Да, чудеса. Доктор экстрасенсами что ли занимается, или чем там еще таким?

– Иди-ка ты спать, дружок, – распорядился гуру Федор. – Утро вечера мудренее. Завтра встанешь – и все при тебе. Ты моему сынку в симпатию попал. Он постарается. А на доктора наплюй. Вон его архаровцы – тише воды, ниже травы. А раньше такие мордовороты были… Тюрьма по ним плакала. А теперь кроткие, аки ягнята.

Медбратки согласно закивали, чтобы никто не подумал, что они что-то иное, нежели ягнята.

– Там эта… Картина какая-то странная у меня в боксе. Вы не в курсе? – осторожно спросил Онищук, обращаясь к санитарам.

Рыжий пожал плечами, а Бес помотал головой.

– Ой, давай все вместе пойдем на нее поглядим, – оживилась Светлана. Игриво потеребила воротник пижамы. – Я в люксовом боксе не была. Меня в подвале держат!

– Держали, больше не будут, – произнес Артем. – Здесь достаточно места. А впрочем… если хочешь, можешь домой идти.

– Шо, вот так, прямо в этом прикиде? Шо, я чокнутая? – Света презрительно оглядела свое одеяние. – И потом, здесь клево. Здесь капитан нашей любимой команды! Такой лапусик!

«Ни фига себе лапусик. Какой я тебе лапусик, дура? Пора валить к себе в бокс». Почему-то Тимофею не пришла в голову простая мысль уехать отсюда прямо сейчас. Ведь ясно же, что нормальных здесь нет, что доктор шарлатан и ублюдок, а санитары эти точно уголовники. Но уже запало федоровское «утро вечера мудренее».

– Ладно, народ. Я пойду спать. Сон – очень важная часть восстановления.

– А картина та тебе понравилась, мил человек? – поинтересовался гуру Федор.

– Какая картина? – решил «упасть на дурака» Тимофей.

– Живописца Айвазовского, – хитро щурясь, произнес гуру.

– Я люблю Врубеля, – отчеканил Тимофей, решив, что в этой компании можно не бояться выглядеть чокнутым.

– Будет тебе и Врубель. Мил ты моему сыночку. Ох, мил. Много силушки на тебя тратит. Ну да ничего, силушка у него не по дням, а по часам прибывает. Как у Илюши Муромца. Слыхал о русском богатыре?

Тимофей кивнул и поднялся уходить.

– Ты уж не взыщи, если там и Врубель сыщется. Недоверчивый ты, – бросил ему вслед гуру.

Онищук вышел в холл, перевел дыхание, зачем-то посмотрел на часы, пощелкал туда-сюда чудо-циферблатом. Поймал себя на мысли, что в бокс возвращаться вообще-то страшновато.

– Та ну, – вслух сказал он.

Парень он был волевой, поэтому собрался с духом и решительно двинулся спать.

В комнате, конечно, его ожидал Врубель. Не сам художник, само собою, а картина «Шестикрылый Серафим». Она стояла на полу, заслоняя окно. Серафим смотрел на Тимофея фиолетовым взглядом. Смотрел как на ничтожное существо, будто бы видел сквозь него, будто бы капитан футбольного клуба «Забойщик» был всего лишь бесплотной тенью.

Тимофей попятился, споткнулся о стул и перевернул его, с трудом устояв на ногах. Выскочил из гостиной в санузел. Схватился за мобильник и судорожно нажал кнопку домашнего номера.

Трубку взяла жена Татьяна.

– Таню, – с женой Тимофей общался в основном по-украински, – ты як? Що робышь?

– У Интернети. Тут цикави сайты надыбала по дизайну. А як ты там бэз мэнэ? Що ликари кажуть?

– Та усэ нормально. Жыты буду, кажуть. Завтра до дому. Слухай, той, як його, Айвазовскый… У него есть така картына «Лунная ночь в Феодосии»?

– Та мабуть есть. А що такэ?

– Та ничого. То я так.

– Скучаешь?

– Е такэ дило. Завтра до дому, – повторил он. – Давай. Не сыди долго за компьютером, а то знову до обеда спаты будэшь.

– Ага, – отвлеченным голосом ответила Татьяна, наверняка не отводя взгляда от дисплея, и Тимофей понял, что сидеть в Интернете она будет долго.

Он положил мобильник на стеклянную полочку над раковиной и почесал в затылке. Как там этот хрен моржовый говорил? Утро вечера мудренее? Зла они мне не желают. Чего мне зла желать? Никого не обижаю. Если ты со мной по-хорошему, то и я с тобой. С людьми надо быть справедливым, как Президент. Пускай себе картины постоят в гостиной, а я в спальне лягу и буду спать. Тоже мне, нашли, кого напугать. Меня такими мульками пугать не надо. Буду спать.

Весь вечер Нестор Анатольевич Перетятькин не находил себе места. Он ждал звонка Хозяина. И боялся. Ему нечего было сказать, он выпустил нить событий из рук, и они текли теперь сами по себе, неподвластные директорской воле. Он не мог быть умнее совершающихся событий, их смысл был неясен и оттого пугающ. Дятел некстати накрылся. Угораздило его, идиота, шагнуть под молнию. Никаких слов не подобрать, до чего глупо погиб. И Жека явно желает отойти в сторону. Не хочет он Дятла замещать, видите ли. А кому сейчас легко? Ему, Нестору Анатольевичу, сейчас тяжелее всех! Он должен принимать решение за всех. Примет неверное решение – и полетят головы. Его и Жеки, а может, еще чья.

И все полетело коту под хвост, когда в городе появился Чичиков. Случайность? Кто другой пускай так и думает. Но когда у человека нет собственного тонкоэфирного паразита, тогда всякое возможно. Теория говорит, что человек, победивший своего паразита, одно из двух: или существовать не может, или обрел невероятные силы. В нашем случае вернее второе. Он же меня насквозь видел. Видел и комедию про село Хляби и деда Куця, советского партизана, ломал. Поиздевался, черт. Ну да, Куць, якобы, означает «черт». Наверняка знал и о моей способности видеть паразитов. И куражился. Ах, я идиот! Как глупо я выглядел. Непростительно глупо. Сам себе противен, такого дурака свалял…

Так, о Паляницыне. Чичиков, само собой, говорил серьезно. Ладно, держим это в уме. Самое главное сейчас Онищук. Что такое случилось с магнитом? У Жеки ничего не поймешь. И Чичиков этот, и магнит… Все на мою голову. Стоп. Под магнитом лежал Артем, а к нему накануне приходил Чичиков. И на Артеме магнит отказал. И что это все значит? А поди теперь узнай.

– Несторчик, ужинать, – пропела, сунувшись в кабинет Тамара Лазаревна.

– Не хочу, – с раздражением бросил он. – Не в аппетите.

– Но…

– Никаких «но»! Оставь меня. Я жду звонка.

Тамара Лазаревна надменно поджала губы и, с подчеркнутым достоинством развернувшись, пошла ужинать.

Перетятькин еще долго расхаживал по кабинету, звонка все не было, и нервы были на пределе. Но Нестор Анатольевич знал – стоит ему только отправиться ужинать или затеять ложиться спать, как Хозяин непременно позвонит. Неприятные звонки всегда случаются не вовремя.

Хозяин позвонил ближе к полуночи. Сухо поздоровался, поинтересовался, как дела у его игрока. Перетятькин заверил, что все идет по плану.

– Кстати, Нестор Анатольевич, ты разобрался с Чичиковым?

– Он сегодня уехал из города, Александр Владимирович.

– До меня дошли странные слухи об этом человеке. Я помню, ты мне о нем рассказывал. И обещал разобраться. Разобрался?

– Д-да, – Нестор Анатольевич несколько запнулся, лихорадочно соображая, как быть.

Как он не подумал, что Хозяина в первую очередь может интересовать Чичиков, а Онищук во вторую, потому что никаких проблем с Онищуком Хозяин не ожидает. Проблемы начнутся завтра. Что же сказать о Чичикове? Рассказывать о встрече в ресторане или нет? Или Хозяин уже знает о встрече, кажется, он собирался последить за этим гостем.

Но Нестора Анатольевича вывел из затруднения сам Хозяин.

– Вот что, пора нам встретиться лично. Как насчет завтра?

– Разумеется, Александр Владимирович. Когда вам удобно.

– Мне удобно, чтобы ты пришел к трем часам к «Титанику».

– Коне-е… – начал было фразу Перетятькин, но Хозяин уже положил трубку.

Паляницын вернулся из гостиницы и долго, не включая свет, сидел в рано наступивших из-за дождя сумерках. Потом поднялся к себе наверх. Сел в кресло, включил большую, как в фильмах про НКВД, настольную лампу под зеленым абажуром на мраморной подставке. Водрузил на нос очки и открыл ту самую папку, что оставил у портье Чичиков. Очень хотелось Вячеславу Тихоновичу узнать, кто еще в городе владеет мертвыми душами. Что за интерес нездоровый владел Паляницыным, что так его влекло к тайнам мертвых душ и природы Чичикова, своего нового, теперь уже Паляницын в этом не сомневался, начальника? То настоящая цена мертвых душ ему покоя не давала, то возможность услужить Чичикову, теперь эти, им же собранные досье.

Что если удастся на основании этого материала вычленить сходство между владельцами мертвых душ? Должно же быть какое-то сходство, пускай не явно прослеживаемое, лежащее в какой-нибудь неожиданной плоскости. Скажем, что общего между Кирияджи и Шкурченковым? Между Шкурченковым и Петровичем? Что же, поищем, поищем. Надо будет и на уже осчастливленных посещением Чичикова составить досье. Вот кто такой Кирияджи? Хитрый грек? А еще что? Ну начальники они все. У того «мертвяки» на фирме работают, у того в тюрьме сидят. Ну, предположим.

Паляницын углубился в бумаги.

Петр Петрович Свисток лег спать только под утро. Всю ночь он составлял донос на Паляницына. Донос вышел не таким уж и обширным, но времени занял изрядно. Не так-то просто изложить на бумаге, да еще для большого начальства, которое вдумываться в написанное не приучено, такое грандиозное дело.

Начальнику ОФСБ Н-ской области. Генерал-майору Трубостроеву К. Начальника АХЧ ИПК Свистка П.П. Объяснительная. Товарищ генерал! Докладаю, что в воскресенье 24 июля 20… года ко мне на мою квартиру безо всякого повода с моей стороны явился гражданин Чичиков и предложил продать души находящихся в моем прямом подчинении сантехника Яркина Федора и уборщицы Ростопчиной Анны. При том утверждал, что эти души все равно мертвые и никакой государственной выгоды от них быть не может. При том предлагал заключить купчую, составленную по всей правильности закона, однако же без никакого нотариального заверения. Я, руководствуясь чувством гражданского долга, ответил отказом. Тогда назавтра меня вызвал наш начальник первого отдела Паляницын и предложил продать мертвые души Чичикову, из чего ясно, что они состоят в преступном сговоре. При том угрожал шантажом, что якобы я виновен в расхищении институтского имущества, что есть злостный поклеп и клевета, а директору института Перетятькину ничего докладать не велел. При том нехорошо ухмылялся и все указывал на папку на его столе, что скоро все, кто имеют товар подобного рода, должны будут сбыть его Чичикову задешево, потому как человек он авторитетный и сопротивляться бесполезно. Из чего ясно, что дело это темное. Руководствуясь исключительно гражданской совестью, и из опасения за свою безопасность чрезвычайно прошу разобраться и принять все меры. Подпись: Свисток.

А Кирияджи всю ночь пил вино. Вечером ему позвонили и предложили создать для подследственного такого-то «особые условия заключения». Григорий Харлампиевич выслушал просьбу, пообещал условия создать. И понял, что завтра же нужно идти сдаваться. А сейчас, чтобы умалить печаль, пить и еще раз пить. «Сука, Чичиков, – приговаривал Григорий Харлампиевич, наполняя очередной стакан. – Пью за то, чтобы ты поскорее сдох, собака».

Глава 2. Трудные будни полковника Паляницына.

В понедельник, после утреннего совещания директор ИПК принимал посетителей по личным и другим вопросам. И сегодня посетителей было катастрофически много. Посетитель валил косяком. Только в приемной сидели с десяток желающих аудиенции, еще столько же толпились в коридоре.

Очередной посетитель, невзрачного вида брюнет попирал стул в кабинете напротив Перетятькина с робостью просителя льготной путевки. Он желал устроиться на работу в ИПК. Предыдущие пять посетителей желали того же. И всем им Нестор Анатольевич отказал. По той же причине, по которой собирался отказать и этому, но о которой вслух не скажешь.

Нестор Анатольевич со вздохом полистал трудовую книжку просителя:

– Стукалин Семен Семенович.

– В точности так, – с готовностью подтвердил брюнет. И посмотрел в глаза директора долгим взглядом голодной суки.

– Работаете в фирме «Интегрированные продукты», которая входит в состав ООО «Астероид «Железный Странник», старшим менеджером по продажам?

– Рассчитываюсь, по собственному желанию.

– Отчего же? Что-то не устраивает? – в шестой за сегодня раз задал Перетятькин вопрос. – Обычно из науки уходят в бизнес, а не наоборот. Воспылали любовью к науке?

– У вас работать хочу, – с придыханием произнес Семен Игнатьевич.

– Ну отчего же именно у нас?

– Надо мне.

– Что-то сегодня всем вам надо, голубчики.

Перетятькин с глубокомыслием рассматривал кривляния махонького скелетика, шаставшего вверх-вних по телу посетителя. И у пяти предыдущих были тоже скелетики. И никогда раньше никаких скелетиков ни у кого Нестор Анатольевич не встречал. Да еще такие шустрые скелетики, как на подбор, и все пустыми глазницами зыркают. Даже искры видны, что из их глазниц вырываются. Таких световых эффектов Перетятькин тоже не встречал. После первого посетителя Перетятькин впал в шок. После второго выпил залпом пол-литра минералки. После третьего задумался и поинтереовался у секретарши, есть ли еще посетители. Когда та ответила, что таковых не один десяток, он взял себя в руки и решил считать сегодняшние события частью его большого исследования с паразитами. Поэтому у четвертого посетителя Перетятькин мысленно ткнул паразита пальцем. И тут же пожалел: скелет ударил директора по лицу – хотя все это происходило в ментальном пространстве, – своей крохотной костяной ладошкой. У директора загудело в голове, а в глазах все поплыло. Но что удивительно, сам посетитель в тот момент, когда его скелет так обошелся с директором, как и все остальные владельцы скелетов точно так же лебезил и умолял взять его на любую должность, хоть уборщиком, хоть сантехником или маляром-штукатуром. Хоть кем.

Тем более это выглядело полной дичью, что все они работали в солидных местах и зарабатывали по прикидкам Перетятькина в месяц не менее тысячи долларов чистыми.

Директор отложил трудовую и спросил:

– Скажите-ка, дружок, а вот фамилия Чичиков вам не знакома ли?

– Такого не знаю. Не пересекались. Да вы меня хоть куда определите.

– Ага. Уборщиком, сантехником, – перебил Перетятькин.

– Как вы догадались? – удивился посетитель Стукалин. – Мне очень надо у вас работать. Очень. Унитазы чистить готов.

«Как же выяснить у него причину этого желания? Отчего их всех сюда как магнитом тянет?» – думал Перетятькин.

– Если вы изложите внятные и разумные причины, зачем это вам так надо – возьму. Лаборантом.

Скелетик на миг остановил свое неутомимое движение и хлопнул в костлявые ладоши. Перетятькин ощутил, как у него поднимаются волосы дыбом. Не от страха, а просто поднимаются, наверное, от хлопка скелетика. «Эти скелетообразные паразиты не такие идиоты, как обычные, – отметил Перетятькин, – те реагируют лишь на эмоции хозяина. А этот на мои слова, на информацию».

– Слово даю, что возьму, если…

Скелетик встал на голову и пощелкал ступнями одна о другую.

«Цирк какой-то», – с раздражением подумал Перетятькин.

– Итак, – продолжал он, – излагайте. Я слушаю.

– Хочу принести пользу! – твердо, не без блеска в глазах сообщил Стукалин.

– Уже лучше. И какую именно пользу вы намерены принести и кому, позвольте вас спросить?

– Себе! – так же твердо ответствовал посетитель.

Директор заскучал.

Посетитель, похоже, сказал все, что хотел, и теперь молча поедал Перетятькина преданным взглядом. Скелетик посверкивал на директора из глазниц своих красноватыми искорками, пушистыми фонтанчиками искр. Словно был уверен, что дело уже сделано.

– Ну раз вы отвечать по существу не желаете… – начал было директор, собираясь отшить и этого просителя, как внезапный спазм сковал горло. – Эк…эк… э-э…

– Беру! – кое-как вытолкнул он из себя.

И горло вмиг отпустило.

Перетятькин торопливо вобрал воздуху и, стараясь не закрывать глаз, которые от омерзения хотелось закрыть, нажал кнопу селектора:

– Отдел кадров? Людмила Ивановна. Сейчас к вам подойдет… – он раскрыл трудовую книжку. – Стукалин. Оформляйте его лаборантом на кафедру алгоритмизации.

Посетитель преображался на глазах. Ничтожный, никчемный человечишко исчез без следа. Собачий взгляд сменился озабоченно деловым, плечи развернулись, осанка выпрямилась. Семен Игнатьевич не торопясь поднялся, не торопясь взял со стола паспорт и трудовую книжку, после чего официальным, с искусственными нотками уважения произнес:

– Спасибо вам, господин Перетятькин. Большое вам человеческое спасибо. Ей-богу – Перетятькину показалось, что в глазах собеседника мелькнула насмешка такой же красноватой искрой, как и в глазницах скелетика, – вы приняли правильное решение. До свидания.

«Учить меня будешь», – подумал директор, ослабляя узел галстука. И словно в ответ на мысленное «учить будешь» скелетик угрожающе помахал указательным пальцем.

Перетятькин проводил нехорошим взглядом нового сотрудника и нажал клавишу селектора, на этот раз вызывая секретаршу.

– Наталья Васильевна, сегодня посетителей я больше не принимаю.

– Нестор Анатольевич! Тут такое творится! Их тут уже целая сотня! Может, это какая-то провокация? Может, надо вызывать милицию?

– Вызывайте, – распорядился Перетятькин.

А сам заперся в кабинете.

Ровно без пяти минут три Перетятькин припарковался на стоянке ресторана «У «Титаника». У входа в ресторан Нестора Анатольевича остановил надменный молодой человек, – значит, Хозяин уже прибыл.

– У нас спецобслуживание, – сообщил охранник.

– Я Перетятькин, мне назначено.

– Одну минуту.

Охранник связался с кем-то по сотовому. Обернувшись к директору, спросил:

– Документы у вас при себе?

Перетятькин торопливо полез в борсетку, вытащил паспорт. Молодой человек лениво перелистал страницы, окинул директора насмешливым взглядом.

– Значит, Перетятькин? Ха-ха. Ну, иди, Перетятькин.

– А документ? – нерешительно спросил Нестор Анатольевич.

– Здесь побудет, – охранник сунул паспорт в карман и небрежно по нему похлопал.

Нестор Анатольевич лишь вздохнул.

В «Титанике» было прохладно, огромный зал, стилизованный под кают-компанию океанического лайнера, был совершенно пуст. Еще один молодой человек, похожий как брат-близнец на охраняющего вход и такой же надменный лицом, сделал приглашающий жест в сторону лестницы, ведущей в «капитанскую рубку».

У гермодвери с океанской водой директора обыскали и только после этого допустили в «вип-сектор».

Хозяин с мрачным видом ковырял вилкой в супнице, доверху заполненной бледно-розовыми шейками омаров. Нестор Анатольевич застыл в растерянности. До этого ему приходилось общаться с Хозяином только по телефону.

Он смотрел на уголок для курения – кожаные диванчики, столик с массивной хрустальной пепельницей; над столиком нависала, сверкая хромом, вытяжка. Смотрел Перетятькин на морские карты на стенах, на развешанные там же кортики и абордажные сабли, на стоявший в углу глобус в половину человеческого роста, а рядом с глобусом – секстант и астролябия. На старинный книжный шкаф, заполненный старинными же книгами в кожаных переплетах. Смотрел на потолок с фальшивыми балками и смотрел на шейки омаров и ковыряющую их вилку. Только на Хозяина боялся посмотреть: не хотел Перетятькин видеть хозяйского паразита. Отчего-то опасался директор ИПК, что такое знание сильно осложнит ему жизнь.

Александр Владимирович неспешно смерил директора цепким холодным взглядом, слегка усмехнулся и сказал:

– Ну что же ты, Нестор Анатольевич? Садись. Поговорим о делах.

Перетятькин пододвинул стул и аккуратно уселся.

– Что это ты в глаза не смотришь? – спросил Хозяин. – Боишься? Угощайся. – Хозяин кивнул на салатницы и большое блюдо с молочным поросенком. – Специально для тебя готовили.

Нестор Анатольевич несколько воодушевился. Заложил за ворот крахмальную салфетку, придвинул чистую тарелку, вооружился ножом и вилкой. И только было взялся за салатницу, как Хозяин поинтересовался:

– Разобрался с вопросом?

– Вы о Чичикове?

– Ты отвечай, когда тебя спрашивают, – с ленцой в голосе перебил Александр Владимирович. – Мы не евреи, вопросом на вопрос не отвечаем.

– Я понял, Александр Владимирович.

Перетятькин отставил салатницу, так ничего из нее и не набрав. Едва справившись с волной негодования – «кто он такой, чтобы унижать меня, доктора технических наук, лауреата госпремии, без пяти минут членкора? я крупный ученый, а не какая-нибудь сявка из охраны», – Перетятькин набрал в легкие воздуха и хорошо поставленным голосом, без тени эмоций, словно на институтском семинаре, принялся излагать:

– Итак, Чичиков. Темная лошадка. Странный человек, а может быть, и вовсе не человек. Откуда он прибыл и какой имеет бизнес, вы, полагаю, уже выяснили.

Эта перемена тона Хозяину, казалось, понравилась. Он прищурился, как сытый кот. Взял прямо рукой шейку омара и принялся жевать, глядя на директора скорее с одобрением. Перетятькин пустился было в пространное разъяснение своей теории тонкоэфирных паразитов. Но на самом интересном с его точки зрения месте – он собирался поведать о сверхспособностях, блокируемых паразитами, – был прерван.

– Это все неинтересно. Про Чичикова говори.

– Чичикова… Его привел в наш город один-единственный, как он это называет, коммерческий интерес – он покупает мертвые души. Это его слова. Я с научной точки зрения могу объяснить, что это означает. Сегодня у меня в приемной их набралось с две сотни. Думал…

Директор сбился с тона, голос едва не сорвался на негодующий визг.

– В общем, вызвали милицию…

– Бери поросенка.

– Ага, – Перетятькин протянул руку к блюду.

– Только не надо скакать. Все по порядку. Пускай мертвые души – это мертвые души. Зачем они Чичикову?

– Я не знаю… То есть… – Перетятькин сбился. – Давайте я лучше расскажу о том, что он сам лично рассказал мне. Потому что все остальное – домыслы.

– Ну, давай, рассказывай. – Хозяин оставил омаров и принялся намазывать на хлеб черную белужью икру.

О поросенке Перетятькин уже и не думал. Он поведал Хозяину историю про село Хляби.

– Все врет, – отреагировал Хозяин. – Что еще рассказывал?

– Про Паляницына.

– Паляницын? – прищурился Хозяин. – Это не тот Паляницын, который два года сидел на городском ОБОПе?

– Он самый, теперь куратор нашего института, так сказать, первый отдел.

– Ага, дешево отделался. Могли растерзать. Знаешь, кто ему помог?

– Кто?

– Конь в пальто! – скупо улыбнулся Александр Владимирович.

История с Паляницыным принесла Александру Владимировичу дивиденд небольшой, но вполне законный, учитывая степень благодеяния. Паляницыну за все его лихоимство светило, по крайней мере, пожизненное заключение. И открутиться не было никаких перспектив: слишком многих он в свое время прищучил, с многих, кто ныне ходил в сильных города сего, взял немалую мзду. Да, потопить его или даже утопить буквально было совершенно необходимо: о многих, очень многих темных делах знал Паляницын во всех подробностях и при этом ничьим человеком не был, а значит, мог пустить в ход свой компромат самым непредсказуемым образом даже из тюремной камеры. Все в точности шло к тому, что опального полковника найдут едва присыпанного листвой где-нибудь в лесопосадке или в собственном особняке, насмерть опившегося паленой водки, или извлекут из петли с характерной предсмертной запиской в кармане.

Хозяин тогда взял с Паляницына по-людски, собственно, как и со всех брал в таких случаях – половину наворованного. Все же он был Хозяином, и его целью были примирение и порядок в городе. Потому что это был его город, и он за него отвечал. Спросить – перед кем отвечал? Пожалуй, Александр Владимирович затруднился бы с ответом или ограничился общими фразами; впрочем, в многочисленных интервью подобные вопросы не поднимались. Он ощущал настоятельную потребность быть именно хозяином, испытывать это ни с чем не сравнимое чувство: сознавать, что для всего города Н. ты главное лицо, на тебя надеются, если не молятся, миллионы футбольных болельщиков не только Н-ской области, но и страны, что министры идут к тебе на поклон…Да что министры! Премьеров ты ставишь, и на самое президентский пост у тебя кандидатура в рукаве, словно джокер, заготовлена.

– Продолжай, – кивнул Хозяин. И небрежно посмотрел на часы.

– Чичиков объявил, что Паляницын теперь его человек.

– В смысле?

– Я не знаю…

– Угу. – Хозяин несколько мгновений о чем-то думал и вдруг спросил:

– А почему у тебя там психи сидят? Серьезных людей принимаешь…

– Вы это про лечебно-методический центр?

Хозяин раздраженно швырнул вилку на пол, в глазах полыхнуло нехорошим блеском.

– Я тебе как серьезному человеку стол приготовил. А ты как последний жид юлишь.

– Понимаете, у нас в центре возникли кое-какие… накладки. Ведь мы проводим исследования. И группа… пациентов, которых мы сочли перспективными в смысле науки и вполне безобидными в смысле поведения… Да вот хотя бы гуру Федор!

При упоминании гуру Федора лицо Хозяина подобрело: складки в уголках рта разгладились, а взгляд из бешеного снова превратился в просто колючий. Гуру Федор, что называется, сохранил Хозяину не один литр крови, которую тот мог испортить, волнуясь перед ответственными матчами.

– Ты Онищука предупреждал о своих пациентах?

– Конечно, Евгений Петрович был обязан!

– За своими подчиненными должен сам следить. Результат мероприятия уже известен.

«Вы про Онищука?» – хотел спросить Перетятькин, но вовремя прикусил язык.

– Можешь не отвечать, – великодушно разрешил Хозяин. – Смотрел я его сегодня на утренней тренировке. Парня не узнать. Профессионально работаете, специалисты.

У Перетятькина отлегло от сердца. А ведь он уже мысленно прощался с жизнью. «Так, значит, у Жеки все получилось? А что ж он тогда мне брехал, мерзавец? Ну, я его, ну я…».

– Если бы с Онищуком было что-то не так… – Хозяин сделал паузу, – другой был бы у нас разговор. Теперь, значит, по делу. На днях пришлю еще троих игроков. Прими, как полагается. И… чтобы без психов. Лишнее волнение игроку ни к чему. У команды игры через каждые четыре дня. В Лигу пробиваемся. Понял?

– Как не понять.

– Не лебези, не люблю. Дело ты делаешь. Это главное. За Онищука спасибо, и вот тебе. – Хозяин достал толстую, на взгляд Перетятьки – не менее двадцати тысяч, пачку долларов и небрежно швырнул на стол. Пачка легла точно между греческим салатом и пастью поросенка с торчащим оттуда куском хрена и пучком зелени. Несъеденный зверь грустно смотрел на деньги вставленными в глазницы клюковками. – Всего доброго. Думаю, что мы сработаемся. Для людей ведь работаем, для города. Я правильно говорю?

– Естественно, для наших болельщиков!

– Хорошо, что ты это понимаешь, – кивнул Ибрагимов и пододвинул к себе очередное блюдо.

Перетятькинская же тарелка так и осталась пустой.

Нестор Анатольевич не мог знать, что на самом деле прием, оказанный ему Хозяином, говорил о высочайшем расположении и что лишь собственная робость, а не коварство Ибрагимова, помешала ему отведать заказанных для него блюд – не надо было бояться. Будучи мусульманином, Хозяин свинины не употреблял, и раз уж заказал поросенка, то исключительно ради того, чтобы это благорасположение подчеркнуть.

Но всего этого Перетятькин не знал и покинул ресторан «У «Титаника» в смешанных чувствах. Казалось ему, что лишь чудом избежал он свирепой расправы, что вел себя на самом высоком уровне, и главное – не набросился жадно на угощение, а проявил скромность и интеллигентность.

По дороге в институт мысли Перетятькина обрели иное, практическое направление. Чем дальше он отъезжал от «Титаника», тем значительнее делался он в собственных глазах. Теперь он мог мысленно поспорить и с Хозяином и сделать пару обидных для его охранников замечаний.

«Зря он не выслушал мою концепцию о тонкоэфирных паразитах. Теперь такие дела разворачиваются, что тот, кто не владеет теорией, не владеет и ситуацией. Он просто слепой червь!» Перетятькин довольно улыбнулся: сравнение Хозяина с червем вышло столь же изящным, сколь и гротескным. И стал думать, какой грандиозный разнос учинит сейчас Жеке. Надо же, вздумал морочить ему голову.

Но тут новая мысль вернула Перетятькин в тревожное расположение духа: не столь страшен Хозяин, как «мертвяки». Две сотни «мертвяков» – а он не сомневался, что это и были вожделенные Чичиковым «мертвяки», – у него в приемной. Ведь это же сверхсущества. Они ведь могли с ним учудить шутку похлестче, нежели затягивание невидимой удавки. Перетятькин поежился. Да, это пострашнее гнева Ибрагимова. Удивительно только, что вели себя все эти сверхсущества смирно и по прибытии ОМОНа мирно разошлись.

Жеку он застал в его кабинете. Жека лежал на кушетке и рассматривал потолок. Он концентрировался, пытаясь вызвать свои гипнотические способности, активизацию которых он обычно ощущал как покалывание в районе солнечного сплетения. Когда покалывало – Жека мог внушать кому угодно и что угодно. Вчера еще покалывало, еле-еле, но покалывало. А сегодня с утра – глухо. Не помогали ни дыхательная гимнастика, ни визуальные медитации. Да он и сам чувствовал, что как супергипнотизер он закончился, весь вышел. И поправить дело невозможно.

– Лежишь, Евгений? – Перетятькин взял грозную начальственную интонацию, по крайней мере, полагал, что взял.

Жека, не отводя взгляда от потолка, иронично ухмыльнулся. «Пугал бы ты меня сейчас, будь я в силе», – подумал Жека.

– Я только что от Хозяина, – многозначительно произнес Перетятькин и сел за Жекин стол. – Я вижу, тебе не интересно?

Жека тяжело вздохнул, едва удержав себя от нецензурной брани.

– Что тебе сказать, Евгений, Хозяин нашей работой доволен. Онищук демонстрирует великолепные футбольные качества. И вот, изволь, прими свою долю. Учитывая, что нас осталось двое, я решил, что пополам будет справедливо. Фифти-фифти, так сказать.

Перетятькин принялся отсчитывать деньги из пачки Хозяина, раскладывал на столе аккуратные кучки по тысяче долларов.

Жека сел, погладил лысину.

– Работой, говоришь, доволен?

– Еще как. Просто кипятком писал. На днях пришлет большую группу футболистов. Воображаешь, сколько это будет в долларовом эквиваленте?

– Бабло, значит, считаешь.

– Зря иронизируешь, Евгений. Объясни мне лучше две вещи. Зачем ты позволил Онищуку контактировать с контингентом? И второе – что ты мне голову морочил про магнит? Или был не исправен, но удалось починить? Тогда отчего сразу не доложил? Я ведь переживаю за дело.

– Эх, Нестор Анатольевич. Даже и не знаю, что сказать. От контингента Онищук изолироваться не пожелал. А магнит… – Жека задумался.

Сперва он собирался рассказать, что Онищук ни в каком магните не был. Потому что сбежал из «больнички», вероятно, ночью или под утро. После него в боксе остались две толстые рамы с музейными табличками на них, извещавшими, что в одной раме размещается полотно Айвазовского, а в другой, смешно сказать, – Врубеля. Что сие природное явление означает, и может ли означать что-либо вообще, Жека понимать отказывался. Неоднократно доводивший людей до безумия, сам он боялся сойти с ума чрезвычайно. Потому – пускай себе рамы и дальше стоят, теперь уже в подвале, а на прочую чертовщину будет лучше всего махнуть рукой. Для сохранения душевного равновесия.

Но получается, что не нужно всего этого Перетятькину знать. Пока все сошло с рук, и чертовщина сработала в положительном направлении. Быть может, сработает еще раз. Значит, будут и еще деньги. Ну а как выйдет прокол – тогда отвечать за все перед Хозяином придется не ему, а Перетятькину. Так зачем же директору знать о столь смутных перспективах?

Завтра же надо взять кредиты под квартиру и машину, если что – ноги в руки и подальше из Н., да и вообще из страны.

– Так что магнит? – нетерпеливо переспросил Перетятькин.

– Да что магнит? Главное – результат.

– Вот и говорю – прагматичнее следует смотреть на вещи. Раз действует, дает положительный эффект, значит, незачем выискивать несуществующие неполадки. Ни к чему плодить сущности сверх необходимого, Евгений. Дело-то на миллион тянет. Посчитай: за Онищука дал двадцать тысяч. В команде двадцать пять человек игроков. Уже пол миллиона. Кроме того, имеется главный тренер, а на него Хозяину, полагаю, и ста тысяч не жаль. Кроме того, в команду идет постоянный приток новых футболистов. Перспективно?

«А может, с кредитом повременить? Может, сотню-другую я здесь все же намою?» – подумал Жека и повеселел.

– Значит, Анатольевич, заметано. Веди их ко мне на эстакаду, а там уж все будет как надо, – бодрым тоном произнес он.

– И… Евгений, все-таки никаких контактов с пациентами.

– А вот это уже мое дело, – усмехнулся Миокард. – Если контакты идут на пользу, значит, они необходимы. Я, видишь ли, настраиваю пациента перед процедурой на успех. Той же цели служит и общение с нашим гуру Федором. Он умеет создать настроение…

– С гуру Федором можно! – вмиг согласился Перетятькин, вспомнив благожелательную реакцию Ибрагимова. – А с остальными категорически запрещаю.

Жека не стал спорить. Нестор Анатольевич открыл было рот, чтобы что-то добавить, но вдруг осекся и побледнел: у Жеки не было человечка. Только что маячил в поле зрения, лениво ковыряя в носу, – и в один момент исчез. Перетятькин вскочил, попытался заглянуть Жеке за спину. Сердце застучало, в голову ударило, на лице проступил пот.

– Что это с тобой, Анатольевич? – полюбопытствовал Жека.

– Ничего.

– Отдохнуть тебе надо, друг мой.

– Ничего, – бормотал, не слыша, Перетятькин. – Ничего, ничего…

Наконец, директор взял себя в руки, буркнул: «Не забудь, завтра Дятла хороним», – и вышел. В коридорах лечебно-методического центра пристально рассматривал встречающихся на пути сотрудников, вгоняя в краску женский персонал и вызывая недоуменные взгляды мужского. Человечков не было ни у кого. Нестор Анатольевич не сразу забрался в машину – сперва зашел в супермаркет и долго бродил среди посетителей с видом человека заблудившегося. Все вокруг были без паразитов, и это было невыносимо. Дома же, обнаружив, что человечка нет и у жены, Нестор Анатольевич закрылся в кабинете и долго плакал.

Последующие три дня в городе Н. стояла чудесная погода: столбик термометра не поднимался выше двадцати пяти градусов, и было ясно. По вечерам народ заполнял многочисленные кафешки, столь плотно размещенные в центре, что буквально и шагу нельзя было ступить по бульвару, скверу или переулку, чтобы не набрести на какое-либо уютное заведение, предлагающее вниманию посетителя богатый выбор разнообразных блюд всех кухонь мира. Хотя пахли эти кухни подозрительно одинаково: пережаренным жиром и цыплятами гриль. Впрочем, жители города Н. не жаловались на слабость желудков, потому что в интеллигентах и дворянах себя не числили. Н. был молодым городом, как говорили высокомерные обитатели обеих столиц, городом маргиналов и уголовников. И то правда, каждый четвертый житель Н-ской области, по статистике, имел хотя бы одну судимость. Но свидетельствовало это только о том, что город был идеальной стартовой площадкой для начала биографии: новой, второй, а то и третьей жизни после очередной «ходки». В городе Н. умели ценить радости жизни, пускай были эти радости грубоваты на взгляд столичных жителей. Зато не витал над городом Н. дух упадничества и высокомерного скепсиса – «что наша жизнь? – игра!» – и пустопорожнего снобизма.

А в пятницу в город пришла жара. Город не заметил ее. Удовольствия стало меньше, но раскаленный камень и асфальт не смогли победить крепкий Н-ский характер.

Полковник Паляницын пил ледяной чай у себя в кабинете. Всю неделю он работал, выполняя задание Чичикова. Со всеми фигурантами из чичиковского списка успел провести предварительную беседу, кроме тех, кого не было в городе. Особых затруднений в деле не предвиделось, и к возвращению Чичикова все, по мысли Паляницына, будет готово к совершению сделок по мертвым душам. Паляницын листал пресловутую папку, делая на полях краткие пометки, характеризующие степень «готовности» каждого клиента. Мысли полковника текли вяло, неторопливо. «Смотри, Чичиков, вот как работает Паляницын». К обычному удовольствию чекиста, удовольствию от того, что распоряжаешься, держишь в руках чужие судьбы, примешивалось новое, сладкое чувство: чувство причастности чему-то могучему, более могучему, нежели государство, нежели все государства мира. Причастности надмировому. Потому что снискать благорасположение Чичикова дано далеко не каждому смертному, по правде сказать, никому не дано. Такая вот собака. Одно дело докладывать какому-нибудь генералу Трубостроеву, а другое…

Приятное течение мысли Паляницына прервал звонок. И звонил как раз Трубостроев. «Вспомни дурака, он и нарисуется», – подумал Паляницын, отбарабанивая дежурное «слуш-товарищ-генерал».

Трубостроев с места в карьер сорвался в крик и в нецензурных выражениях приказал немедленно явиться для срочной беседы. Заключил свою речь Трубостроев так:

– Развели в городе, мать вашу, оргию, этих, навуходоносоров сраных, понимаешь!

«Это завхоз, – понял Паляницын. – Настучал-таки, собака. Или кто-то из списка? Вряд ли, не те люди. Точно, Свисток насвистел».

Вызов на ковер нисколько не огорчил Паляницына. На то он и оставлен в городе Чичиковым, чтобы следить за событиями и успевать везде быть его глазами.

Он съездил домой, чтобы переодеться в мундир. Мундир нужен человеку не для того вовсе, чтобы выглядеть значительнее, стоя на ковре перед начальством, а чтобы до начальства, равно как и до простых смертных скорее и четче доходило сказанное человеком в мундире. Дар убеждения возрастает многократно, если надеть мундир.

Главная цитадель чекистов города Н. нынче имела вид именинника. И зданий теперь было несколько. Некогда серое, унылое главное здание, обнесенное таким же унылым и серым забором, теперь блестело гранитом, хвасталось ажурными решетками на окнах и зелеными газончиками перед фасадом. Там же, при входе, вместо памятника Феликсу Эдмундовичу возникла гранитная плита, на которой золотыми буквами были высечены фамилии погибших при исполнении служебного долга чекистов. А высокий забор украсился декоративными колоннами белого кирпича, свежей краской, по низу оделся в мраморные плиты; колючая проволока была решительно убрана, зато появились на заборе небольшие видеокамеры и изящные фонари.

По всему было видно, что трудятся за этим забором люди солидные, государственные, знающие цену словам и делам своим. И меньше чем за десять тысяч долларов решать чьи-то проблемы не утруждающиеся.

Генерал Трубостроев, человек высокий и дородный, горой восседал за начальственным столом. Еще в кабинете обнаружились странно-веселый Кирияджи и угрюмый Шкурченков. Веселость Кирияджи разъяснилась быстро, когда Паляницын проходил мимо него: от начальника тюрьмы крепко шибало.

– Че это ты вырядился? – Трубостроев поднял кустистые брови. – Не к девкам пришел. Здесь твои погоны никого не трахают. Здесь все заслуженные. И без темных пятен в личных делах между прочим.

Паляницын не стал обращать внимания на генеральскую дурь и ждал, когда начальство перейдет к делу. Что разговор пойдет именно о мертвых душах, было понятно. Под каким углом пойдет – вот что было любопытно полковнику.

– Садись, – приказал Трубостроев. – Художник. Сейчас еще городской Голова подойдет. Большая заинтересованность возникла. Всем понятно?

Трубостроев обвел грозным взглядом собравшихся.

«Та-ак, – подумал Паляницын, – сигнал Свистка проехали. Осторожно, Лаврентий, кажись они тебя, рысака, запрячь хотят».

Трубостроев шумно перевел дух, успокаиваясь. Плеснул себе в стакан боржома, выпил, отер с лица проступивший пот и уже вполне миролюбиво сказал:

– Что ты, Лаврентий за коммерцию тут развел? Вот у меня на столе сигнал товарища Свистка. Или теперь он у нас господин? – Трубостроев побарабанил пальцами по столу, выжидательно поглядывая на Паляницына.

– Хорошо бы ознакомиться, о чем это информирует наш товарищ? – поинтересовался Паляницын.

– Любопытство фраера сгубило. Информирует, что ты с Чичиковым дела ведешь. В свою пользу. Вот, слушай, – Трубостроев взял со стола бумажку с доносом и зачитал: – «Предложил продать мертвые души Чичикову, из чего ясно, что они состоят в преступном сговоре». Потом вот пишет, что дело это темное. Умник, понимаешь. И ты, и он. Оно, конечно, свою выгоду блюсти – не грех. За вымя, так сказать, подержать. Но у нас тут не преферанс, не затемнишься. Кирияджи, – неожиданно обратился к начальнику тюрьмы Трубостроев, – что ты нам расскажешь по этому поводу?

– Я уже докладывал, – развязно сообщил Григорий Харлампиевич.

Всю эту неделю, когда стало понятно, что без четверых обитателей странная камера больше не «работает», Кирияджи пил, не просыхая. Казалось ему, что карьера его теперь загублена окончательно и средств к спасению не предвидится. А между тем, дочка еще не закончила мединститут, и дом он начал строить, и вообще, теперь только в бомжи или застрелиться.

– А ты еще раз доложи, – посоветовал Трубостроев. – Повторенье – мать ученья.

Тут высокие, до потолка, двери кабинета медленно распахнулись, на пороге возник человек в штатском и доложил:

– Прибыл Игнат Матвеевич.

Отстранив его с дороги, в кабинет решительной походкой вошел невысокий человек: сам городской мэр, Игнат Матвеевич Веслов. Трубостроев неторопливо, словно желая показать, что он по чину никак не мельче мэра, вышел из-за стола с сердечно протянутой рукой:

– Ну, здравствуй, Игнат Матвеевич. Как раз вовремя ты. Вхожу, так сказать, в курс дела.

Голова, однако, отвечать на приветствие не стал, а сразу же поинтересовался:

– Что за фитиля ты мне нарисовал, генерал? Если дело меньше, чем на «лимон», так это ты меня обижаешь, понял? – и уселся в кресло у окна рядом с журнальным столиком.

– Вот хотел я посадить этого Кирияджи, – Трубостроев театрально хлопнул себя по бедру, – куда, понимаешь, это у него из тюрьмы деваются заключенные? Одного уже посадили, и этого надо. Приходит тут ко мне, говорит, понимаешь, четверо зеков как корова языком. Да в старые добрые времена за такое головы летели. А чего, думаешь, сюда прибежал? Не буду называть, кто и от кого поступил заказ. В общем, один ненужный человек не должен был дойти до суда, замолчать на стадии следствия. А мне Кирияджи не могу, говорит, без этих четверых, что исчезли, говорит, не могу. Говорит, обманул Чичиков, который у него этих четырех купил…

– Да он что, зеками торгует? – удивился Игнат Матвеевич.

– Здесь, как мне тут сигнализируют, дело темное. Продавал он не зеков, а их души. Продавал ночью, по пьянке, помнит якобы плохо. Наутро кинулся – а их в камере уже нет.

– Да что они, Копперфильды у него, что ли? – хмыкнул Веслов.

Трубостроеву, видимо, эта мысль не приходила в голову, и он удивленно глянул на Кирияджи. Тот пожал плечами, мол, что вы за дураки такие, и пояснил:

– Здесь это… Здесь вот что. Эти четверо сидели в той камере с незапамятных времен, мне удалось проследить по архивам. Получается, еще при атамане Махно сидели, а может и до революции. Архивы тогда пропали. Сидели, не старея! – воздев к потолку палец, раздельно произнес он.

– А у моих даже унитазов не было! – неожиданно встрял в разговор Шкурченков. От него пахнуло так крепко, что Паляницын скривился. Исторгнутая Валентином Павловичем волна докатилась и до мэра, тот закашлялся.

– Ты что, из бомжатника или…

– Даже унитазов, – не слыша, повторил Шкурченков. – Они же не срали!

– Да, – кивнул Трубостроев, – к господину Шкурченкову также заявлялся вышеупомянутый Чичиков. Купил у него сотрудников офиса.

– Души, души купил, – перебил Шкурченков. – Говорит, мертвые они у них. Даром взял и с Лукьяном не помог, гад, скотина. Дела на фирме встали. Эти ж «мертвяки», они ж такие работники были. Они знаешь, что? – взгляд у Шкурченкова сделался совершенно горячечным, и Валик уперся этим безумным взглядом в мэра, – они могли подпись и печать забабахать любую на любой документ. Или переменить документ. Они мне и твою подпись делали!

– Как это делали? – не понял мэр.

– А вот так – глянет в бумагу, а она уже там есть!

Только теперь до Паляницына дошло, откуда взялась у Шкурченкова такая вера в потусторонние силы.

– А как они растаможивали, боже мой, как они растаможивали… – с безумной ностальгией в голосе выводил Шкурченков. – Они мне и Статую Свободы растаможили б, только дай указание!

– Погодите! – вдруг что-то понял мэр. – Так я знаю, ты этот… ну да, фирма «Эъ». Я ж у тебя на презентации магазина отмечал. За тобой безакциз вот такими хвостами тянется, – сообщил он довольным голосом, показывая широко разведенными руками, какие это удивительные хвосты.

– Так мы же и сигнализировали, – встрял Трубостроев. – Состав алюминия в Румынию перегнал задаром. Для казны, – подумав, добавил он. – В бумагах черным по белому: «гуманитарный груз», и подписи премьеров: Румынии и нашего. А в вагонах, блин, алюминий. И ничего сделать нельзя, ни с какого боку не ухватишь.

– Эх, как там тебя, Шкура, сниму я с тебя шкуру! – рассмеялся своей шутке мэр.

– Так поздно, уже сняли, – шмыгнул носом Шкурченков.

– Шкуру снять всегда не поздно, пока медведь ходит. – Мэр довольно потер руки, настроение стремительно улучшалось. – А вот у этого товарища что?

Мэр начальствовал на своей должности всего только год и поэтому не знал сложной истории Паляницына.

– А это мой сотрудник. Занимался оперативной разработкой Чичикова, – Трубостроев сделал Паляницына страшные глаза, мол, смотри, чекист, не сболтни лишнего, но Паляницын и так уже все понял.

– Так точно, вошел в доверие к Чичикову, – бойко начал он, поднявшись и одернув парадный китель. – Провел зондаж намерений. Установлено, что имеет место быть феномен, именуемый «мертвыми душами». Владелец, то есть носитель «мертвой души» обладает невероятными возможностями, в каждом конкретном случае – уникальными.

– Ну ты, полковник, – перебил Игнат Матвеевич, – ты простыми словами давай. Здесь все свои. Здесь у нас без протокола. Мы здесь дела решаем. Во как!

– Чичиков скупает эти «мертвые души» у так называемых хозяев, то есть у тех, у кого те находятся в административном подчинении.

– Путано, но понять можно, – вставил реплику мэр, услышав хорошо отработанный им до гладкого произнесения термин «административное подчинение». – И куда он эти мертвые души девает?

– В том то и дело, что носитель мертвой души, так сказать тело – сотрудник, работник или зек – после подписания договора, который Чичиков называет «купчей», исчезает в бесследном направлении, – сбился на косноязычие и Паляницын. – Одним словом, ищут пожарные, ищет милиция, а ничего уже нет.

– Ага, – призадумался мэр, – так он их того, совсем?

– Именно что совсем, – подтвердил Паляницын и сел.

– Поня-ятно, вот теперь понятно, полковник. Вот когда по-простому, все понятно. И сколько лавэ этот ваш Чичиков-Шмичиков отдает под мертвую душу?

– Прижимист, с-собака, – встрял Кирияджи.

– А ты вообще молчи! – рявкнул мэр. – Тюрьма у тебя чья? Государственная! А в этом городе государство – кто? Я! И сидящие там у тебя мертвые души – государственные души. Понял, на что руку поднял? На государство покосился! – мэр имел в виду «покусился».

– А-а!.. – махнул рукой Кирияджи и ничего больше к этому «а» не добавил.

– Так, Трубостроев, а ну гони их всех отсюдова! – распорядился Игнат Матвеевич. Щеки его раскраснелись, глаза весело поблескивали: ни дать, ни взять, боевой генерал на боевом коне в дыму сражения. – Будем говорить.

– Всем все понятно? – нахмурил брови Трубостроев. – И, понимаешь, чтобы без болтовни. Язык на замке, особенно у тебя, Лаврентий. Водятся за тобой грешки, так что имей в виду.

Оставшись наедине с генералом, мэр звонко хлопнул в ладоши и нарочито бодрым голосом предложил:

– Ну, Козьма, наливай свой генеральский. Под разговор оно как надо пойдет. И куда надо.

Разговор у Трубостроева полковнику не понравился. Хитроумный Трубостроев использовал Паляницына, чтобы выставить его перед мэром как своего человека. А ведь это не так. Значит, и дальше будет использовать его в таковом качестве. Означать это может лишь одно: Трубостроев нацелился на досье Чичикова. Ясное дело, обстоятельный Свисток не мог обойти вниманием в своем доносе ту самую папку, которую он, Паляницын, столь многозначительно демонстрировал. И хрен с ним, что это вовсе была не та папка – а та дома, – Свисток, главное, все понял правильно. Вот это и называется прокол: перегнул палку – и пешка со страха стала тузом.

Теперь, ясное дело, Трубостроев станет крутить-вертеть и ходить кругами. Досье им подавай. Без досье всем их разговорам и планам цена – ломаный пятак. И какие у меня есть шансы не отдавать? Скажем, подсунуть другие фамилии? Врагов наживу. Когда еще Чичиков приедет, а меня уже успеют на тот свет с музыкой проводить. Или дать настоящее досье? Чем я рискую? Чем это обернется для Чичикова? Ну, я рискую по-любому. В таком деле лишних носителей информации не держат. А Чичикову это досье и в виде ксерокопии сгодится. Ему не бумага нужна, а живые хозяева.

Стоп. А ну как с хозяевами что-то случаться начнет? Доволен будет Чичиков такой работой Паляницына? То-то, что не доволен. С другой стороны, кто сказал, что Чичиков не может предвидеть будущее? А если, предположим, он предвидит? Существо его ранга должно, обязано предвидеть… Хотя, с другой стороны, то, что завхоз откажет, он не предвидел. Или предвидел? И предвидя, все равно пошел на контакт. И меня не отверг. Потому что все предвидел. И разговор у Трубостроева. И то, что досье отдам в чужие руки. Сначала принесу ему, Чичикову, а потом – в чужие руки… Значит, уверен он, что все в итоге выйдет по его желанию?

Если бы оно так. Если бы знать наверняка. Или, скажем, предвидит, но решил пожертвовать Паленицыным. Только зачем так сложно? Нет. Паляницын Чичикову нужен. Значит, что делать с досье? Отдавать или не отдавать?

Интересно, как они намерены использовать хозяев? Эти придумают. У этих и козел масло давать начнет.

Отдам я им это хреновое досье. Пусть долбутся. А мне продление жизни выйдет. А уж когда дождусь Чичикова – тогда со всеми порасквитаемся. Главное, ты, Паляницын, чем должен быть для Чичикова? Глазами и ушами. Вот и будешь ими. Может, на «мертвяков» из администрации выйду? Должны же они там быть. За лишних «мертвяков» Чичиков только спасибо скажет. Ну не спасибо, спасибо от него не дождешься. Но благосклонностью не обделит. Подороже бы только отдать. Здесь думать надо, расклады считать…

Так и не додумавшись ни до чего определенного, Паляницын сделал две копии досье и, рассудив, что надо дать себе роздых, укатил на выходные в Ялту, где у него имелась по случаю задешево приобретенная квартира. С женой поехал, чтобы не подвергать себя соблазнам казино, женщин и крымских вин.

Одну копию он схоронил в камере хранения на автовокзале. Другую запечатал в полиэтилен и закопал у себя на участке, а само досье взял с собой. И поздним вечером уже въезжал в сияющую огнями Ялту.

Пока Вячеслав Тихонович отдыхал у моря, у него в доме произошел несанкционированный обыск. При обыске присутствовал сам Трубостроев. Двое лейтенантов аккуратно и методично перебирали вещи и ставили их на место. Прощупывали мягкую мебель, простукивали стены. На паляницыновский сейф у них ушло от силы пятнадцать минут. В сейфе вообще ничего не было, даже денег.

«Он что, знал, что будем искать? – думал Трубостроев, расхаживая по каминному залу особняка. – Может, закопал? Тогда искать – дохлое дело. Пока гектар перепашешь, из соседних домов сбегутся. Ни к чему это. Ну, значит, первый вариант не проходит. Будем действовать по второму». Вторым вариантом у Трубостроева числился прямой физический контакт. Попросту говоря, нападение. «Список Чичикова должен находиться при Паленицыне. Но если полковник хитрее, чем я о нем думаю, будем разговаривать по-хорошему. Отдаст добром – подружимся. Не отдаст – поссоримся, тогда уж точно отдаст. Ну а дальше в любом случае – Паленицыным больше, Паленицыным меньше. Дети у него уже взрослые, потери родителя и не заметят. Вдова молодая, богатая, небось, сама того ждет, когда кормилец от инфаркта ноги откинет. Да хрен с ним с Паленицынуй. Не о нем сейчас нужно думать. Это же надо – эшелон алюминия за подписью премьера? Это же какие перспективы! Голова даром, что дурак с виду, но и вправду голова. Быстро все по полочкам разложил. Только того не понимает Игнат Матвеевич, что государство – это не он. Государство – это мы. Поэтому и распоряжаться будем в интересах государства».

Трубостроев посмотрел на часы и дал команду прекращать.

Хотя сотрудники органов сработали чисто, Паляницын без труда определил, что в его доме побывали. У него и особые пометки были и волоски в нужных местах подложены и подклеены. Внимание органов Паленицыну не понравилось. Теперь ломать его начнут. Пощупают – носит ли досье при себе. Это они проделают аккуратно.

Вот что, не позвонить ли Трубостреву? Нет, надо выгадывать время. Вдруг и Чичиков появится. Не на год же он уехал. Сказал ненадолго. Ну, неделя-другая. В крайнем случае, месяц. Продержимся.

Но ночью Паляницын решил, что не продержится. За окном было темно, и казалось, что в темноте возле дома уже готовится штурмовая группа, чтобы вломиться и взять его тепленьким.

Паляницын отмел этот бред. Трубостроев в особняки вламываться не станет. Но звонить все равно нужно. Ни недели, ни месяца он, Паляницын, не получит.

Приняв решение, что позвонит прямо с утра, Паляницын пошел спать. Не успел выйти из кабинета, как зазвонил телефон.

«Неужели Трубостроев, минуя фазу физического воздействия?» – подумалось Паленицыну. Но он не угадал.

– Вячеслав Тихонович?

Паляницын узнал этот голос.

– Да, я, Александр Владимирович.

– По-моему, нам нужно поговорить.

– Сейчас? – уточнил Паляницын.

– Да, сейчас. Кое-кто начал ускорять события. Вы понимаете?

«Вот это осведомленность. У него даже органы под наблюдением», – с уважением отметил Паляницын.

– Понимаю.

– Ждите, я пришлю людей и машину.

Паляницын осторожно положил трубку на стол и подумал: «А ведь он со мной на «вы».

Глава 3. «И все завертелось…».

Как только Шкурченков, Кирияджи и Паляницын покинули кабинет Трубостроева, тот, идя навстречу пожеланиям мэра, жестом фокусника достал бутылку коньяка и две рюмки.

– Дополна, дополна, – распоряжался Игнат Матвеевич. – Ну, охнем.

Охнув, мэр твердо глянул на генерала и тихо, но отчетливо произнес:

– Закупленных душ у Чичикова надо забрать.

– Чичиков вне досягаемости. Отбыл. Но есть сведения, что в городе еще много мертвых душ.

– Вот ты смотри, Козьма, – хлопнул себя по коленке мэр, – в городе полно мертвых душ, а в мэрии, блин, ни одной.

– С чего ты взял? – фыркнул Трубостроев. – Они ведь маскируются под людей.

– Дурак ты, Козьма, хоть и генерал-майор. Будь у меня в распоряжении хоть парочка, где был бы в городе такой бардак?

– Логично, логично, – покивал головой Трубостроев. – Так вот, есть список хозяев мертвых душ.

– Ну так давай сюда этот список, – Игнат Матвеевич протянул руку.

– Список еще надо добыть.

– Ну так добудь. И эта… Много народу в курсах дел.

– Твоя правда, Игнат Матвеевич. Совершенно лишние люди.

Трубостроев, конечно, приврал, когда говорил о списке Чичикова как о фактической вещи. Списка могло и не быть. Паляницын мог сочинить список для вящей убедительности, чтобы подвигнуть неуступчивого Свистка к сотрудничеству. Но Трубостроев хорошо знал Паляницына – этот блефовать не любит. Паляницын полагал блеф уделом слабых оперативных работников. Но уж если Паляницын прибегал к нему, то мало никому не казалось. Свисток – не тот объект, на котором Паляницын стал бы отрабатывать высший пилотаж. А выяснить, есть ли список, думается, вполне возможно.

Паляницын распрощался с Кирияджи и Шкурченковым на крыльце учреждения. Распрощался сухо и торопливо. Шкурченков проводил его авто долгим взглядом, затем развернулся и уставился на мемориальную плиту.

– «Погибшие при исполнении»… Гриша, блин. Хреново. Пошли забухаем?

– А куда?

– В «Явор» махнем.

– Я это, – опустил глаза Харлампиевич, – не при деньгах.

– Фигня война, главное – маневры! – хлопнул его по плечу Шкура. – Один раз живем, угощаю. Лезь в тачку, – он нажал брелок сигнализации, машина отозвалась короткой трелью.

– Ты ж пьяный, – заметил Кирияджи, забираясь на переднее сиденье.

– А мы что, гаишников боимся? – флегматично осведомился Валентин Павлович. – Ты бы сейчас согласился протрезветь?

Кирияджи помотал головой. Валик ухмыльнулся и рванул с места.

– Убьешь, – заметил Харлампиевич.

– Не ссы, я и сам боюсь.

Ресторан «Явор» располагался сразу за городской чертой, на границе с лесопосадкой, и был удобен тем, что можно было спокойно, в стороне от любопытных глаз посидеть-отдохнуть. С любимым человеком, скажем. Еще ресторан был удобен тем, что при нем имелась служба развоза по домам перепивших клиентов. Машины же клиентов оставались ждать хозяев на охраняемой парковке. Ресторан был выполнен в дереве: бревенчатые срубы, соломенные навесы на свежем воздухе, фальшивый колодец с «журавлем» и прочая буколика.

Кирияджи и Шкура расположились под навесом: дело шло к вечеру, и жара спадала. Харлампиевич приказал подать бутылку красного голицынского, Валик предпочел водку – столичный «Кристалл». Еще заказали шашлычков и всякой другой закуски. Пока не ушло похмелье, выпивали-закусывали молча. Заказав вторую бутылку голицинского, Харлампиевич решил поговорить:

– Валентин, послушай меня. Вот твои мертвые души… Они, правда, премьерскую подпись могли подделать?

– Не, не могли. Они ее просто делали. Раз – и все. Я специалистам давал, под микроскопом вертели. Рука премьера, и все.

– Как же ты их не боялся?

– Кого? – удивился Шкурченков.

– Их.

– Чего их бояться? Они меня боялись. Слушались хозяйского голоса.

– Так они ж страшные. Могли тебя в зайца превратить. Убить могли.

– Ты мне мозги не суши. У нас в армии в учебке были два таких вот здоровых лба, – Шкурченков показал, каких, – а наш сержант, вот такой шпендрик, – Шкурченков показал, какой это был шпендрик, – строил их как хотел. Они у него и отжимались, и очки драили. Не любил он тех, кто выше его. Что, думаешь, убили они его, в зайца превратили? А, Гриша? Так чего мне было моих подчиненных шугаться? Это я их шугал, чтоб не расслаблялись. Я их так строил… – Шкурченков мечтательно закатил глаза.

– Да уж, – грустно покивал Кирияджи. – А вот мои меня ни в грош не ставили. Представляешь, захожу в камеру, а они в карты режутся и на меня, начальника тюрьмы, ноль внимания. Что хотели, то и вертели… Лапочка, вино сюда неси! Сюда! Давай, Валентин, выпьем. – Харлампиевич хищным движением схватил бутылку и налил себе полный фужер. – Скажи, друг, зачем продал своих Чичикову?

Шкурченков нахмурился, заерзал.

– Околдовал, сука. Обморочил. Гриша, пошли поскачем. Гляди, какие телочки пасутся, – Валик встал и твердым шагом устремился к столику у танцплощадки, где готовые к употреблению пили кока-колу и томно курили две шалавы.

Кирияджи крякнул, отер салфеткой жирные пальцы и поспешил следом.

Подошедший сменить грязные тарелки официант несколько дольше, чем нужно задержался у их столика, но приятели этого не видели – они лихо отплясывали под народный шлягер «Все будет хорошо». Но когда забойная Сердючка сменилась медленным танцем, Шкурченков вместо того, чтобы плотнее познакомиться в движении со своей блондинкой, вдруг сгреб Харлампиевича в охапку и, оттащив в сторонку, лихорадочно зашептал в ухо:

– Гришка, как хочешь думай, а только после сегодняшнего мы не жильцы.

– А что делать? – тупо спросил Кирияджи.

– Валить на хрен.

– А… А давай прямо сейчас?

– А я тебе чего? У меня домик есть в деревне, на тетку записанный. У нее фамилия не моя. Ни одна падла не найдет. Пересидим, пока все укантуется.

– Девочек с собой возьмем, – предложил Кирияджи.

– Не-ет, девочек с собой брать не будем. Пошли, примем на посошок – и в путь.

– А ты вести сможешь?

– Я пять лет шофером на автобазе пахал. Я куда хочешь довезу.

Никогда бы не подумал Кирияджи, что респектабельный бизнесмен Шкура начинал простым шофером. Но думать об этих удивительных вещах было некогда. Приятели вернулись к столику, споро выпили на посошок и укатили.

– Ты зачем меня заложил? – сказал, зевая, Шкурченков и дал газу, разгоняя машину до предельной скорости.

– Так ведь это… – ничуть не смутился Кирияджи. – Лаврентий все равно сдал бы.

– Ну ты дурак! Ты видел, какой он сидел? Глазами хлопал, пуговицами отсвечивал. Ты что, поверил в это фуфло, что он Чичикова разрабатывал? Да он сам у Чичикова, – Шкурченков снова зевнул, – в деле. Понял, урод?

Кирияджи не ответил – он спал, уронив голову на грудь. Вскоре уснул и Шкурченков. «Ауди» сделала три оборота в воздухе, после того как пытавшийся уйти от столкновения «КамАЗ» зацепил ее своим закрылком. Взлетела как птица, врезалась в придорожный тополь и рухнула на землю грудой металлолома.

Петр Петрович Свисток отдыхал. Сожительница отправилась на выходные к родителям в деревню, завхоз же запасся пивом и собирался провести вечер на диване у телевизора. Но только началась любимая телепередача «Окна», в дверь позвонили долгим и требовательным звонком.

– Кого там принесло? – буркнул Свисток. – Пойдем-ка, посмотрим.

За решеткой обнаружились трое неприятно серьезных людей в штатском. Один из них ткнул корочкой между прутьев решетки и скрипучим голосом произнес:

– ФСБ. От генерала Трубостроева.

Несколько мгновений Петр Петрович колебался. Что-то здесь было не так. Настораживало количество посетителей. Как-то чересчур массово они объявились. Но, будучи человеком законопослушным и лояльным к органам, впустил и пригласил на кухню.

– Вы писали? – сухо осведомился «скрипучий» и сунул Свистку чуть ли не в лицо его донос.

– Я, не отказываюсь.

Скрипучий хмыкнул и достал из папки чистый лист бумаги.

– А теперь вы нам напишете где, когда и чего украли у себя в институте.

– Зачем?

– Затем, что дело государственной важности.

– Не буду я писать такое. – Свисток хоть и был лояльным к органам, но не за свой собственный же счет!

– Будешь, – с ласкающей слух твердостью в голосе пообещал второй. – Захочешь жить – будешь.

– Я не понимаю, – тихо произнес завхоз.

– Вам здесь нечего понимать, – отрезал первый.

В разговор вступил третий. Как бы невзначай положил руку на плечо завхозА и сказал «скрипучему»:

– Да ладно, объясни человеку.

– Хорошо. Это необходимо, чтобы вы меньше болтали. Рот на замок, мы обычно подобным заявлениям хода не даем. Не наш профиль. Но если… – «скрипучий» многозначительно замолчал.

– Честное слово?

– Слово офицера, – заверил «скрипучий». – Садитесь и пишите. Про стройматериалы, про деньги на ремонт, про липовые штатные единицы. Да вы сами все знаете.

Свисток вздохнул, подумав, что раз органам и так все известно, так чего тут отнекиваться и сел писать. В конце концов, если и припрут, то всегда можно отказаться, сказать, что били, угрожали… Пока Петр Петрович усердно выводил слова признания, трое со скучающим видом стояли над столом. Видно было, что ситуация нисколько их не тяготит, что, скучая, присутствовать – дело для них настолько рутинное и привычное, что тут и говорить-то нечего.

– Написал, – сообщил завхоз.

– Очень хорошо, Петр Петрович, – сказал «скрипучий». – А теперь допишите, что все это изложено вами в здравом уме и твердой памяти, поставьте дату и подпись.

– Где у вас тут ванная? – осведомился третий. Свисток показал головой на коридор, механически дописывая требуемое.

– Очень хорошо, – «скрипучий» пробежал глазами листок с признаниями завхоза и отложил его на холодильник. «Странно, зачем не в папку?» – успел подумать завхоз. Стоявший за спиной чекист ухватил его за мизинец и в мгновение ока выкрутил руку так, что завхоза кинуло на стол. «Скрипучий» тут же залепил ему рот пластырем, а третий вернулся в кухню с толстой бельевой веревкой, на ходу сооружая из нее петлю. «Скрипучий» пододвинул табурет к люстре, ловко, в два движения оторвал ее, схватился двумя пальцами за крюк и без видимого усилия повисел несколько секунд.

Потом сказал:

– Выдержит. Смотри, синяков не наделай, – добавил он, обращаясь к удерживающему завхоза сотруднику.

– Не учи папу, как детишек делать, – отозвался тот.

В угасающем свете медленных июльских сумерек в опустевшей кухне тихо висело вытянувшееся тело Петра Петровича Свистка. А на кухонном столе белел, постепенно сливаясь с сумраком, исписанный лист бумаги: выданный Свистком самому себе билет в мир иной.

У ворот дома, под забором Паляницына ожидали две машины – бронированный «мерс» и «Джип-чероки». Дверь «Мерседеса» распахнулась.

– Вячеслав Тихонович?

– Я.

– Садитесь.

Кавалькада попетляла в переулках «квартала особняков», пересекла спальный микрорайон и выскочила на кольцевую.

«Неужели в «Дубки?» – мелькнуло в голове у Паляницы. Он почувствовал, что голова у него идет кругом. «Дубками» называлась выстроенная в застойные времена резиденция для высоких гостей города Н. Название она получила от дубовой рощи, которую изрядно поубавила своим появлением в ней. Из высоких гостей, правда, останавливался там только Горбачев, и то один раз. В смутное же время на гостиничный комплекс наложил руку Ибрагимов. Он нарастил на два метра вверх и без того высокий и крепкий забор, оснастив его сторожевыми башнями, мощными прожекторами и охраной с собаками. Теперь это была его постоянная резиденция, куда вход простым смертным и даже высоким гостям города был заказан.

Ехали молча. Вдруг водитель «мерс» хмуро бросил:

– Следом чешет, прилип.

– Вижу, – отозвался его сосед. – Ничего, пускай чешет. Если рыпнутся, Симыч их отрежет.

Паляницын обернулся. За светом фар идущего сзади «джипа» он с трудом разглядел «хвост», колеблющийся свет фар преследователя. Впрочем, тот не пытался приблизиться и обострить ситуацию. Двадцать минут – и они въезжали в высоченные ворота неприступной крепости Ибрагимова.

В ярком свете фонарей Паляницын с жадным любопытством рассматривал территорию: аллеи ухоженного парка, несколько трехэтажных особняков и внушительное, советской постройки, но уже сдобренное поверху башенками и красной металлочерепицей здание бывшей гостиницы «Дубки».

Быстрые, спорые охранники открыли дверцы машины, затем – стеклянные двери «Дубков» и повели Паляницына лестницей наверх. Туда, где на третьем этаже располагался кабинет Хозяина, надежно отгороженный от внешнего мира четырьмя усиленными стенами без окон. Здесь Паляницына приняли другие охранники, так сказать, допущенные к телу, профессионалы советских спецслужб. Их отличало озабоченно-хмурое выражение лица.

Невзирая на поздний ночной час Хозяин был в неизменном горчичного цвета костюме и при галстуке. Принимал Паляницына в кабинете с обшитыми тиком стенами, большими дубовыми столами, окантованными золотом. Один стол почти пуст, только лампа да канцелярский набор, на другом – компьютер. Там, где должны быть окна – шторы. И много света от врезанных в потолок галогенок, отражаемого многочисленными полированными плоскостями и золотыми предметами, начиная от настольной лампы и заканчивая пресс-папье и прочими канцелярскими безделушками.

Хозяин играл в компьютерную игру «Каунтер-страйк». Динамики издавали характерные звуки выстрелов и вскриков. Паляницын в свое время немало сил положил, чтобы отбить у младшего сына охоту к компьютерным игрушкам, главным образом именно к «Каунтер-страйку».

– Присаживайтесь, Вячеслав Тихонович, – не отрывая взгляда от дисплея, пригласил Ибрагимов.

Он остановил виртуальные боевые действия, записался в файле сохранения и только тогда поднял взгляд на гостя. Поинтересовался у сопровождавшего Паляницына от самой машины человека, выглядевшего не как охранник, скорее доверенное лицо – лысого, с выпирающим животом, в дорогом черном костюме от «Версаче». На пальцах сверкали в свете галогенок два перстня с крупными камнями: черным и красным бриллиантами. А на руке красовалась наколка – церковь с двумя маковками.

– Что там?

– Шакалы на хвосте повисли. Увидели, куда рулим и свалили. Мы вовремя клиента забрали.

– Хорошо, Николай, мы поговорим.

Николай кивнул и вышел, плотно прикрыв дверь. Паляницын отчетливо услышал клацанье запора.

Паляницын присел на стул, положив на колени портфолио с досье Чичикова.

– Итак, Вячеслав Тихонович, я помогаю вам уже второй раз, – с любезной улыбкой сообщил Паленицыну Хозяин.

– Премного благодарен, Александр Владимирович, – не моргнув глазом, нимало не дрогнув голосом, ответил полковник.

Последние события окончательно утвердили его в мысли, что ничего дурного с ним случиться не может, что Чичиков из своего далека незримо следит за ним и оберегает.

– Итак, зачем за вами охотится Служба безопасности?

– Вот за этим, – Паляницын постучал пальцем по папке.

– Вы можете мне это показать или это имеет свою цену?

– Нынешняя цена, как видите – моя голова. И раз вы меня уже спасли, то вы свою цену заплатили.

Хозяин глянул с уважением и перестал улыбаться.

– Извольте, – Паляницын положил на стол досье. – Это указанные господином Чичиковым лица, владеющие, не зная того, специфическим товаром.

– Мертвые души, – скорее утвердительно произнес Ибрагимов.

– Они самые.

– Господин Чичиков уполномочил вас давать кому-либо информацию?

«Силен, собака, как такого не уважать, – подумалось Паленицыну. – Откуда он вызнал, что я представляю интересы Чичикова? Впрочем, со временем вычислим».

– Думаю, что господину Чичикову глубоко безразлично, дам я информацию или скрою.

– Вы уверены в этом? Что вы можете рассказать о Чичикове?

– Лучше задавайте конкретные вопросы.

Хозяин едва заметно кивнул, соглашаясь.

– Сколько Чичиков платит за единицу товара?

– До десяти тысяч. Может и больше, так как в финансах ничем не ограничен…

Губы Хозяина тронула мимолетная улыбка.

– …но у него принципы, выработанные, не удивляйтесь, столетиями.

– Я не привык удивляться, – заметил Хозяин и не удержался, чтобы косвенно не похвалиться: – Кто удивляется – теряет нить игры. Он что же, бессмертен?

– Я уверен, что да. Понимаете, Александр Владимирович, смертному мертвые души не то, чтобы ни к чему… как раз напротив, очень помогают. Смертному с мертвыми душами не совладать, когда он решит сознательно управлять ими. Не теми, кто по своей воле пошел к нему в услужение, а теми, кого он выкупил у их хозяина помимо их желания, – вдохновенно сымпровизировал Паляницын. Впрочем, он-то полагал, что сам Чичиков вложил к нему в голову эти соображения, не обязательно сейчас, а тогда, в гостинице.

Хозяин невозмутимо взял со стола четки и принялся с легким стуком перебирать.

– То есть, вы хотите сказать, что если я скуплю все эти мертвые души, мне это ничего не даст.

– Повредит. Мертвые души не церемонятся с незваными хозяевами.

– А если, скажем, перепродать господину Чичикову?

– Перепродать можно лишь согласие их нынешних хозяев, а не их самих, ведь ни я, ни вы не являемся хозяевами. Эта перепродажа не будет иметь силы купчей, которую взял за правило заключать господин Чичиков.

– Купчая что-то дает бывшему хозяину?

– Деньги дает и… – Паляницын снова импровизировал, – защиту от проданных душ, оттого они исчезают бесследно из нашего мира. Не будь купчей, вернулись бы рано или поздно и поквитались с уступившим их Чичикову хозяином.

– Значит, не десять тысяч они стоят. А стоят жизни. Ну, хорошо, предположим. А что шакалам надо?

Паляницын развел руками.

– Зная их гнилое нутро и учитывая информацию, которой они уже владеют, могу предположить, что жаждут использовать сверхспособности хотя бы одной мертвой души в своих целях. В качестве примера возможной пользы могу привести на первый взгляд совершенно абсурдный случай: в день всенародного голосования во всех бюллетенях, опущенных в урны по всей стране, вдруг оказывается помеченным один и тот же кандидат. «Мертвяку» это раз плюнуть, только никто их до сих пор об этом не просил. Самое большое, на что хватило воображения Шкурченкова, – подделывать, точнее, создавать подпись премьера на таможенных льготах.

– Это очень интересно. Вы готовы дать гарантию, что м-м… использование невозможно? От лица Чичикова гарантию?

– Готов, – брякнул Паляницын, нимало не задумываясь, что импровизация импровизацией, а гарантии Хозяину – это все-таки гарантии Хозяину, да еще чьи гарантии! Как бы и Чичиков не пожурил за самодеятельность. Но так уж чувствовал полковник момент, что другой ответ просто не мог выпрыгнуть у него изо рта.

Хозяин долго молчал, перебирая четки.

– Вячеслав Тихонович, поговорим о ваших институтских делах. Что вы скажете о центре повышения способностей?

– Там все на магнит завязано… Имеется у меня чуйка, что и тут без «мертвяков» не обошлось. Очень уж подозрительно складно складывается вся эта мозаика. Посудите сами, – Паляницын стал загибать пальцы, – «мертвяки» в институте есть и были давно. Хозяин – завхоз…

– Фамилия Свисток?

– Свисток. Вот, вдруг его начальник, директор института ловит звездочку в виде этого самого магнита, волшебная штучка, доложу. Разве что мертвых не оживляет. И таковое преображение нашего директора и двух его подельников, – кстати, небезынтересная деталь, одного из них убило молнией в день отъезда господина Чичикова, – так вот метаморфоза означенных лиц совершилась аккуратно тогда, когда у завхоза сорвало башню и он начал, что называется, беспредельничать. До этих пор «мертвяки» прикрывали его железно. Но здесь уж наш аккуратный Нестор Анатольевич пересрал, другого слова не скажешь. Прибежал и говорит – воровство! Я ему – что же тут удивительного? А он говорит – масштабы, завхоз институт разоряет. Я ему говорю – сажай. И тут начинается магнит, и про завхоза все забывают. Один я фиксировал. Как взял на карандаш, так и отслеживал. Вот такая собака натявкала.

– Не вижу связи.

– Да как же не видеть. Встаньте на сторону «мертвяков»! Их хозяина вот-вот уничтожат. А тут раз – и чудеса.

– Стоп. «Мертвяки» могли просто убрать директора.

– Не могли! Завхоз этого не хотел. Я точно знаю. Он, дурак, считает, что Перетятькиным можно вертеть, как угодно.

– Считал, – негромко поправил Хозяин.

Паляницын мгновенно подобрался.

– Убит? – быстро спросил он.

– Самоубийство, – не менее лаконично ответил Хозяин.

– Знаем мы эти самоубийства. Свисток – это же была натура, кремень. Такой в петлю не полезет. – Внезапно Паляницын осекся. – Это что же получается? «Мертвяки» без хозяина остались?

– А также, – невозмутимо продолжал Хозяин, – в автокатастрофе погибли Кирияджи и Шкурченков. Можете сказать, что их всех объединяет?

– Да вы, думаю, сами знаете. Свисток написал на меня донос в Службу безопасности, Кирияджи, наверное, сам пришел, а у Шкурченков господин Чичиков мертвые души уже выкупил. Да и насчет Кирияджи я не сомневаюсь, что выкупил.

– Вот, что я думаю, дружище, – совсем не деловым, а любезным тоном произнес Ибрагимов. – Будем вас охранять. А с шакалами я поговорю, зарекутся кусаться. Одна просьба: когда появится господин Чичиков – свяжите меня с ним как можно скорее.

Паляницын кивнул:

– Само собою.

– Тогда удачи.

Ибрагимов встал, поднялся и Паляницын. Александр Владимирович протянул полковнику руку, и тот ответил рукопожатием. Щелкнули замки, дверь открылась, на пороге возникли ребята из охраны.

– Так мы обо всем договорились, – сказал вслед Паленицыну Хозяин.

Тому пришлось оборачиваться и заверять, что да, договорились. Хотя ни оборачиваться, ни отвечать Хозяину ему совершенно не хотелось. Он, что называется, тоже поймал звездочку, уверивши себя, что он в полной протекции у Чичикова, с которым считаются все, если не дураки.

Пока та же «бригада» везла Паляницына домой, полковник размышлял о последнем звонке Чичикова. Почему Сергей Павлович сказал, что по завхозу отбой? По разумению Паляницы, это могло означать только одно: Чичиков определенно прозревает будущее – это точно, все предположения долой, – ясно ведь, если Свисток гибнет, мертвые души найдут нового хозяина, это как ночью на ежа наступить. Отсюда Паляницын заключил, что ни на какую работу он больше ходить не будет. Не по чину ему теперь это. Он теперь в другом разряде, сам Хозяин вынужден с ним считаться.

Ночь была лунная, из окна своего кабинета Паляницын мог видеть человека Ибрагимова. Тот сидел на скамейке у клумбы с гладиолусами и курил. Второй охранник был не виден, но полковник знал, что тот сидит в машине, припаркованной между его, Паляницы, участком и участком директора железнодорожного рынка.

Паляницын спустился в спальню. Жена оторвала голову от подушки и сонно спросила:

– Ты где по ночам шляешься?

– Дела, – лаконично ответил Вячеслав Тихонович и полез под одеяло.

Часов в одиннадцать утра, когда Вячеслав Тихонович поливал траву на лужайке перед домом, позвонил Мотузко.

– Привет, братишка! – Мотузко был, как всегда, энергичен и жизнерадостен. – Чем занимаешься?

– Цветы поливаю.

– Выходной себе устроил? А то я звоню на работу, а тебя нет.

– От работы кони дохнут.

– Смотря чьи кони. Слушай, ты насчет икон не передумал?

– Каких икон? – Вячеслав Тимофеевич сосредоточено обдавал струей из шланга кусты жимолости.

– Ну, ты даешь. Заработался, Лаврентий. Помнишь, говорили? Мне ребята сегодня две такие сумасшедшие «бомбы» подогнали. Как раз для тебя.

«Не отстанет. На работе искал, чтобы иконы втюхнуть? Ну-ну, посмотрим, кто тебя послал, братишка».

А послал братишку сам мэр, Игнат Матвеевич. Прокурор был вызван и предстал пред карие очи начальства, недоумевая, зачем мог понадобиться, да еще с утра пораньше. Но дело быстро разъяснилось, а неблагоприятные мысли развеялись.

Игнат Матвеевич пытался вызнать, что Мотузко известно о Чичикове, о Паленицыне, только что слова «мертвые души» вслух не произносил. Не таков дурак был Иван Федорович, чтобы расколоться, не ведая наверняка – наступил ли момент колоться или не наступил. Поэтому выяснилось, что с Чичиковым он категорически не знаком, более того – впервые о таком слышит. С Паленицыным же, конечно, дружен, но и от него о Чичикове ничего не слыхал. «Паляницын ведь очень скрытный товарищ», – пояснил Мотузко, преданно глядя в глаза начальству.

Мэр некоторое время глубокомысленно вертел ручку с золотым пером, взгляд его был взглядом идиота. А потом посмотрел серьезно, и Мотузко понял, что сейчас будет произнесено главное. И точно.

– Ты, кажись, на город метил? – не дожидаясь ответа, мэр продолжал: – Есть шанс.

И вернулся к рассматриванию ручки. Мотузко терпеливо ждал, когда начальство соизволит высказаться яснее. Наконец, мэра отложил ручку в сторону.

– Поедешь к Паленицыну. Узнаешь, зачем был вчера в «Дубках». Скажешь, что Трубостроев знает о бумагах Чичикова, что тот оставлял в гостинице у портье. И… – мэр испытующе окинул взглядом прокурора, – привезешь эти бумаги мне. Как хочешь, что хочешь, но чтобы привез. Тогда будем думать насчет тебя. Это твой реальный шанс.

Мэр повернулся и принялся смотреть в окно, Мотузко понял, что аудиенция окончена.

– Так я пошел, Игнат Матвеевич?

– Иди-иди, – вяло махнул рукой Игнат Матвеевич. – Без бумаг не возвращайся, закопаю.

«В добрый час у меня сломался мотор и повстречался Чичиков. Какой, понимаешь, джокер выпал», – думал прокурор, сбегая по ступенькам мэрии.

Вскоре он парковал «Порш» рядом с «Мерседесом» людей Ибрагимова. Достал из багажника два пакета и, насвистывая, направился к калитке. Стекло «мерса» опустилось, и оттуда раздался голос:

– Минутку.

Мотузко оглянулся и хотел было идти своей дорогой, как увидел направленный на него ствол пистолета с глушителем.

– Кто такой?

– Прокурор Мотузко. У меня договорено с Паленицыным.

Стекло поехало вверх. Мотузко, преодолевая возникшую в коленях слабость, прошел в калитку.

Паляницын был в бассейне, точнее, колыхался на надувном матраце и листал журнал. Мотузко ухватил краем зрения сидевшего на крыльце человека в черных очках и с квадратной челюстью. Покачал головой и, сделав на лице дружескую улыбку, энергичным шагом подошел к краю бассейна.

– Привет, Лаврентий. Загораешь?

Паляницын отшвырнул журнал и, не принимая дружеского тона, ответил:

– Парня в черных очках видел?

– Ну.

– Говори, кто и зачем прислал, иначе получишь дырку в черепе.

– Ты что, Лаврентий, с бодуна, что ли? Вон, я тебе иконы, как договаривались…

– Ты не виляй, братишка. Я жду.

Мотузко нервно огляделся. Человек в очках смотрел прямо на него.

– Это чьи ребята? – тихо поинтересовался прокурор.

– Хозяина. Так что не шути.

«Вляпался, – подумал Мотузко. – Не видать теперь места городского прокурора».

– Лаврентий, давай по-людски. Пошли в дом, я все расскажу.

– Ну, пошли, – легко согласился Паляницын, шлепнулся с матраца в воду, вынырнул, пофыркал и выбрался из бассейна. – Только без шуток. Я сегодня шутить не настроен.

– Какие уж здесь шутки, – пробормотал Мотузко.

Зашли в дом. Паляницын указал на диван в гостиной и распорядился:

– Посиди.

А сам пошел одеваться. Мотузко вздохнул и принялся распаковывать иконы. Распаковал, поставил на спинку дивана. Отреставрированные иконы резко пахли свежим лаком. Вынул из сумки и бутылку коньяка «Хеннесси» в красивой коробке. Положил на журнальный стол. Некоторое время постоял, переводя взгляд с икон на коньяк. «Эдак и коньяк пропадет и иконы станут в убыток». Еще раз вздохнул и вернулся на диван.

– Привет, Ваня. – В зал по ступенькам спускалась жена Паляницына.

– Привет, Людок, – как можно более небрежно ответил Мотузко, окинув с удовольствием взглядом стройную фигуру в джинсовых шортах и облегающей футболке с надписью, тянущей на мировоззрение – «хочу в Америку». – Чего это Славик как собакой укушенный?

– А, – небрежно махнула рукой Людок. – Он всегда такой. Пройдет. Ух ты, какие красивые, – заметила она иконы. – Настоящие?

– Обижаешь, Людок, – заулыбался Мотузко.

– Дорогие?

– Ну, это как посмотреть. Через десять лет будут стоить в три раза больше.

– А сейчас сколько стоят?

– По тысяче.

– Не наших?

– А то.

– Угу. Ты посиди, а то мне надо в парикмахерскую собираться.

– Не вопрос, – сказал Мотузко, а сам подумал: «Сборы в парикмахерскую – это, конечно, великое дело. Мучается, наверное, с ней Лаврентий. Следить надо, чтобы не загуляла. Ничего, Лаврентий следить любит, урод».

Мотузко пришлось еще ждать минут десять, пока не появился освеженный бритьем, одеколоном, в наглаженной рубашке и таких же отутюженных брюках Паляницына. Он улыбался своей обычной, обманчиво добродушной улыбкой.

– Ага, коньячок принес. Напоить вздумал?

– Все-таки, Славик, ты псих, – Мотузко решил атаковать. – Ребят помянуть надо. Вчера ведь только похоронили.

– А я и забыл. Да, пока живы, всем нужны, а помрешь – никто не вспомнит. Давай я тебе скажу, кто тебя послал. Голова наш, Игнат Матвеевич. Потому что ты простак, по крайней мере, таковым прикидываешься. Так почем иконы, говоришь?

– Э… По штуке. Это XIX век. На золоте.

– Я на тебя зла не держу. Все же как-никак приятельствуем. Новых приятелей заводить поздно, старых теряем. Хоть ты и собака, да кто ж нынче не гавкает? Давай помянем ребят. Погибли ни за грош.

Паляницын поставил на стол два граненых стакана.

– Наливай по полной. И запомни – поминают нашей, русской водкой, а не дешевым курвуазье.

– Не дешевый он вовсе, – с обидой произнес Мотузко. – И не «Курвуазье».

– Я это фигурально. На такую вот дешевку нас всех и покупают. Ну, давай. Царствие им там небесное.

Выпили. Мотузко покраснел, глаза заслезились: все-таки целый стакан коньяка осушить. Паляницын же лишь крякнул и принялся торговаться. Он долго рассматривал иконы. Вертел и так, и эдак, пробовал ногтем ковчеги, стучал по доске, долго принюхивался.

– Церковью пахнет. Уперли откуда?

– Да лак это. Вчера только крыли. Акрил-фисташковый, специально для икон. Ты его с ладаном спутал. Ладан не так пахнет.

– Знаю, что не так. По пятьсот баксов забрал бы. Это кто нарисован?

– Э-э… Да какая тебе разница, кто нарисован? По пятьсот не пойдет. Тебе как другу могу отдать по себестоимости, без навара. Давай полторушку за обе и по рукам.

Паляницын еще долго измывался над приятелем, задавал дурацкие на взгляд прокурора вопросы, вроде, правда, что вешать икону следует только на восточную стену, или, что энергетика может быть плохая, если у плохих людей в доме висела. Потом ушел в угол залы, открыл там сейф и долго в нем ковырялся и шуршал.

– Вот, тысячу наскреб. Больше нету. А, вот еще полтинник. Бери тысячу пятьдесят и сверх нее вот чего.

Паляницын бросил на стол деньги и сверху положил бумаги.

– Ты же за этим пришел? Что тебе Игнат посулил?

– Э-э… городского прокурора.

– Что ж, я не против. Бери, пока добрый.

– Ты это серьезно?

Паляницын кивнул. Мотузко открыл было рот, чтобы сказать: «Ну, тогда бери иконы просто так», – но тут же передумал, все-таки по двести баксов заплатил, плюс стольник за реставрацию. И сказал:

– Да полтинника не надо.

Паляницын улыбнулся уже совсем по-доброму.

– Вот когда не жадный, на человека похож. Вот, что я тебе посоветую тогда. Ты эти бумаги отксерь. Один экземпляр отдай Игнату, а второй – Трубостроеву. Только так, чтобы они об этом не знали. В смысле, друг о друге. Жалко мне тебя, убьют как Гришу со Шкурой.

– Как убьют? Их не убили, они же пьяные… Ах ты, мать твою. Значит, грохнули? – Мотузко внимательно следил за выражением лица Паляницына. Взгляд сделался тем самым, прицеливающимся, настоящим взглядом Мотузко. – Это что ж, Славик, такое за совпадение? Оба Чичикову товар продали и обоих на цугундер?

– А ты как думал. Про Чичикова тебе Игнат сказал? Не должен был.

– Не сказал, но пробивал, знаю я его или как. На рамсы разводил, шакал. Но я, ты же знаешь, подставы чую. Я когда надо – товарищ Дерево.

– Это ты правильно действуешь. Может, еще поживешь.

– А что Хозяин? – Мотузко почувствовал момент некой доверительности со стороны Паляницына и решил пробить и эту тему.

– А ничего. У него теперь тоже есть эти бумаги. Можешь так и доложить обоим – Паляницын сказал. Давай еще по одной. За здоровье. Или как там? – он кивнул на иконы. – За здравие.

Загородная база футбольного клуба «Забойщик» в поселке «Пруды» была гордостю не только президента клуба, но и всего города, да и всей страны. До утренней тренировки оставался еще час. Тимофей Онищук сидел на берегу пруда в компании полузащитника Клыкова. У обоих в руках были удочки с инерционными катушками. Рядом стояли два голубых пластмассовых ведра. В одном плескалась рыба. На дне второго тихо шептались раки. Ветер шевелил камыши.

– Колись, Тимоха, – лениво произнест Клыков, – на какой допинг подсел?

– Молчи, алканавт, – отвечал капитан футбольного клуба «Забойщик». – Водки меньше пей и по ночным клубам меньше шарься. И все у тебя получится.

– Не гони, Тимоха. Как ты в лиге играть собираешься? Там допинг-контроль. Он, понятно, выборочный. А ну как влетишь?

– Не боись. Не влечу. Нет никакого допинга.

«Говори, говори», – подумал Клыков.

Сзади бесшумно ступая по траве, подошел президент клуба Ибрагимов. Покашлял. Клыков обернулся и неуклюже вскочил. Онищук остался сидеть.

– Ну, как клев?

– Замечательный, – ответил Клыков. – И краснопер, и карась. Раки вон.

– Тимофей, можно тебя на пару слов? – не обратил внимания на слова Клыкова президент.

– Конечно. – Онищук поставил удочку на рогатину. Кивнул Клыкову. – Следи, дровосек. Сазана упустишь – шею намылю.

– Кто бы говорил, – проворчал Клыков и присел на корточки.

Ибрагимов с Онищуком пошли вдоль берега.

– Тимофей, хочу тебя спросить. Как там оно было на самом деле?

– Где, Александр Владимирович?

– В клинике. Я слышал, что там у них магнит.

Онищук помолчал.

– Та есть, говорят. Только я не видел. Шарага у них там, если честно. Я ж с утра сбег.

– Почему?

Онищук снова помолчал, прикидывая, стоит ли грузить Президента рассказами о Врубеле.

– Та так…Фигня там. Доктор странный такой. Больные типа ненормальные, а ведут себя нормально, только говорят всякую… фигню.

– Там, кажется, есть такой гуру Федор.

– Есть такой дед. А при нем внучок. Дед все базарит, а тот молчит. Дед говорит, что буду я… ну, типа, классным игроком, потому что его внучок позаботится. Ерунда, я послушал, послушал и пошел спать. А с утра сбег. Доктор там насчет магнита что-то втирал, типа процедуры. А сам загипнотизировать не может. Таблицы какие-то заставлял смотреть. Муйня. Я, наверное, неправильно сделал?

– Тимофей, не волнуйся. Давай по порядку. Тебе была назначена процедура с магнитом?

– Ну… была.

– Но ты ее не прошел. И на магните не был?

– Н-не был.

– Не волнуйся. Ничего страшного не произошло. Мы деньги заплатили не за процедуры, а за то, чтобы ты повысил свой игровой уровень. Ты его повысил. В команде говорят, что ты допинг стал принимать.

– Та я уже знаю. Только видение поля никаким допингом не сделаешь.

– В том-то и дело. А как ты видишь поле, не расскажешь?

– Та… я его чую, чую. Пас отдаю, а уже знаю, что там или Негр бегает или Поляк. Если Негр – значит, простреливаю. Если Поляк – навешиваю, а если Румын – значит, обыгрываемся. Я все это сразу знаю.

– Хорошо, – произнес Президент, складывая ладони на груди, что он любил делать в минуты благорасположения. Взгляд его заметно потеплел. – Очень хорошо. Не забивай себе голову, Тимофей. Тренируйся. Мы на тебя рассчитываем. Скоро квалификация в Лигу. Думаю, мы о себе заявим. Как ты считаешь?

– А как же, первый тур пройдем. Без проблем.

– Я не про первый тур и не про второй. Я про групповой турнир Лиги. Надо бы нам его выиграть, как ты думаешь?

У Онищука отвисла челюсть. Но он собрался и бодро согласился:

– А че не выиграть? Подумаешь – «Реал», «Манчестер». Я теперь ихнего Зидана враз сделаю. Я ж заранее знаю, куда он сфинтит.

– Вот это главное. Ну, ладно. Смотри, чтобы в команде был боевой настрой. Кстати, показатели тех, что были после тебя в клинике – они как? – Президент имел в виду троих легионеров, побывавших на прошлой неделе в гостях у Жеки.

– Выросли, точно – выросли. В пас играют, как Марадона. Ну, не как Марадона, но не хуже.

– Очень хорошо. Как рыбалка, кстати? Может, еще рыбы запустим? Сомов?

– Сомов можно. Мы сейчас с Клыком на всю команду на уху надергаем. У нас еще два «экрана» стоит в камышах.

Снисходительная улыбка украсила лицо Ибрагимова.

– Ну, иди, иди. Отдыхай.

Как только Ибрагимов отвернулся от футболиста, лицо сделалось сосредоточенным, а глаза холодными, какими они делались, когда он принимал какое-либо решение.

Глава 4. На ком свет клином сошелся.

Жил-был в городе Н. обыкновенный деловой человек Афанасий Афанасьевич Скрябин. Владел дилерской фирмой по продаже автомобилей «Шкода» и тремя станциями техобслуживания этих же автомобилей. Дела на фирме шли умеренно, прибыль получалась небольшая, но верная, никого Афанасий Афансьевич не обижал, с кем надо делился и чувствовал себя в целом превосходно. Прозвище имел Борман, так как был похож на Визбора, сыгравшего роль фашистского партайгеноссе в фильме «Семнадцать мгновений весны», то есть имел плешь, небольшие умные глазки и соответствующую комплекцию.

Неприятности у Бормана начались неделю назад. Сперва пожаловала районная налоговая. Вела себя странно: от «поляны» отказалась, шампанское проигнорировала и дотошно интересовалась квартальным отчетом. Получив отчет, мгновенно обнаружила множество мелких нарушений и нестыковок. Даже мелочь имеет свою цену, и дело вполне можно было утрясти, но налоговая заговорила о принципиальности и законности. Борман заподозрил подвох: кому-то он своим бизнесом перешел дорогу. Кому? «Форду»? Да нет, с какой стати? «Мерседесу»? Даже подумать смешно. Вот разве что «Фольксвагенам», так ведь все равно одна контора и никаких противоречий здесь быть не может. Хозяину он регулярно отстегивает сколько причитается по его акциям, то есть пятьдесят процентов. Да и не станет Хозяин об налоговую мараться.

Засадить бы главного бухгалтера Аглаю Федоровну за один стол с налоговой, пускай бы разбирались по всем позициям. Аглая бы отбилась. Собственно, на ней все и держалось, вся отчетность: и настоящая, и липовая. Но ведь уволилась же, зараза! Как ее ни пугал, как ни упрашивал. Оклад обещал вдвое повысить – что же еще надо? Акции предлагал, менеджерский пакет. Ни в какую. Ушла совершенно беспричинно.

А еще был у Афанасия Афанасьевича экспедитор Иван Корытин. В экспедиторах он числился для проформы. Зато как разруливал ситуации! Жадного до взяток чиновника на раз делал. Левых посредников, по сути, «кидал», вычислял мгновенно. Мог кого и в реке искупать. И Афанасий Афанасьевич был спокоен за последствия подобных акций: Корытину все с рук сходило. Как? Загадка. Впрочем, Борман не забивал себе голову подобными пустяками. Работает человек, получается у человека. А как он эти проблемы решает – его личное дело. Он за это деньги получает, и хорошие деньги. Триста долларов в месяц. Может, кто скажет, что триста долларов сумма смешная. Так это в Москве она смешная или в каком-нибудь Киеве. А Н – город специфический. Здесь средний класс не шикует, оттого что все деловые люди отдают те самые пятьдесят процентов в одни руки. А еще надо содержать чиновника, лютого до денег Н.-ского чиновника: прокурора, судью, службу безопасности, ту же налоговую, пожарников, архитекторов, санстанцию, да еще людей из администрации и экологический комитет. Вот толковые сотрудники и недополучают, если только не трудятся в структурах Хозяина. Там-то с оплатой труда все на европейском уровне. А кое-где и выше.

Вслед за налоговой инспекцией навестили Афанасия Афансьевича и пожарные. Два майора пожелали проверить электропроводку. А она вся под гипсокартоном. «Так, ломать гиспокартон! – приказали майоры. – А то вдруг замыкание». «Так вы же схему сами утверждали», – отвечают им. «Так это кто утверждал? Предыдущий начальник. А он давно уже в НИИ сидит. А у нас плановая проверка. Где нам эту схему искать. Вон, у вас, наверное, и крыша протекает. А ну как замыкание?» На предложенные деньги ответили с прямотой людей, привыкших смотреть в глаза смерти, обматерили жестоко. И со всей суровостью пообещали, что завтра опечатают и офис, и салон. Салон – в первую голову. В нем, как известно, автомобили, а в них, соответственно, бензин. А бензин – материал горючий и легковоспламеняющийся, одним словом – ЛВЖ.

Борман прилетел в офис, словно уже возгорелось. Главного пожарника города он знал лично. Один раз в трыньку играли и остались весьма довольны времяпрепровождением. Афанасий Афансьевич размахивал руками и угрожал фамилией главного пожарника. Майоры, нимало не смутившись, ответствовали, что именно его распоряжение они и выполняют. Приказ есть приказ.

Подумал Скрябин и понял, что взялись за него люди серьезные. Такие, пока по миру не пустят, не успокоятся. И ведь причиной всех проблем может оказаться какая-нибудь ничтожная несуразица, о которой в жизни не догадаться. Кто-то где-то что-то сказал, намеренно или случайно. Дальше были сделаны выводы. Неправильные выводы, но ему от этого не легче. Информация пошла наверх, обрастая самыми нелепыми подробностями. И там, наверху были сделаны уже и вовсе фантастические выводы. И отданы самые исчерпывающие указания.

Снова подумал Скрябин и решил провентилировать вопрос, как говорится, пробить тему. Да к кому обратиться? Выбор был. Был зять – сидел в облгосадминистрации. Но на мелкой должности. Слушок передать или пустить он мог, но не более того. Друзья по «карточному клубу»? Видим, какие это друзья. К Хозяну соваться вроде бы рано. Сунешься – и будешь до конца жизни выплачивать по восемьдесят процентов. Конечно, если деваться дальше некуда, то и восемьдесят заплатишь, и все девяносто. А можно фирму продать за четверть цены тому же Ибрагимову и «свалить». В конце концов, он решил позвонить Паленицыну. Тот человек компетентный и вполне может разузнать, откуда ветер дует. Тем более, у них образовалось общее дело, в виде устной договоренности о продаже каких-то там мертвых душ какому-то там Чичикову.

Было около девяти часов, в отрытое окно кухни врывался прохладный ветерок августовского утра. Вячеслав Тихонович готовил сложную яичницу по-армянски. Уже румянилась на сковородке ветчинка, там же томились, истекая соком, помидорчики. Паляницын нарезал сладкий болгарский перец. После того как пропарится и перчик, нужно добавить чесночку, специй, а потом, конечно, залить яйца. Затем придет очередь тертого сыра и напоследок зелени: петрушечки, укропчика, кинзы. Паляницын размышлял – стоит ли сегодня добавить базилик? И уже решил было, что не стоит, как раздался звонок.

– Борман беспокоит, – раздалось из трубки сиплое гудение Афанасия Афансьевича.

– Как дела в гестапо? – пошутил Паляницын.

– Хреново. Наезжают на меня. Денег не берут. Понимаешь?

– Понимаю.

Это был уже пятый звонок от владельца мертвых душ. Уж кто-кто, а Паляницын прекрасно понимал, что за «волны в тазике», как он выражался, гуляют. Стратегия горадминистрации была ясна, напоминая решительные прямые стрелы лобовых танковых ударов на оперативной карте амбициозного, но не великого умом генерала.

– Хорошо, хоть ты понимаешь, – вздохнул Борман. – Я в Анталию собрался. А тут душат голыми руками.

– Да, жалко, что с тобой нет мальчика.

– Какого мальчика? – недовольно проворчал Борман.

– Того, которого хемингуэевскому старику не хватало, – блеснул эрудицией Паляницын.

– Шутки шутишь, – утвердительным тоном сказал Борман.

– Ты это, расслабься. Пес с ними.

– А что делать?

– А ничего. Тебя скоро к мэру вызовут. Там все и узнаешь.

– Лаврентий, чем мне это грозит?

– Ничем не грозит. Будут спрашивать про мертвые души.

– Ну? – Борман ждал продолжения.

– Баранки гну. Помни, что ты не один такой. Вас таких много. – Паляницын зажал трубку плечом, взял в освободившуюся руку доску с перцем и принялся сыпать его на сковородку тонким равномерным слоем. – Соглашайся на все, что предложат. А потом дуй себе в Анталию. И эта, держи меня в курсах.

– Само собой. Слушай, если все образуется, я тебе…

– Да ничего мне от тебя не надо. Все, поговорили, а то у меня яичница.

«Яичница у него, урода, – пробормотал Борман. – Как бы из самого яичница не получилась». Теперь, когда Афанасий Афанасьевич понял, что в дальнейшем Паляницын будет для него бесполезен, можно было и огрызнуться, пускай и мысленно. Была у Бормана такая психологическая теория, что на собеседника или партнера следует настроиться и даже в мыслях не допускать того, чего не нужно допускать. А если будешь расточать улыбочки да сыпать ласковыми словами, а про себя матюги гнуть по-черному, то обязательно собеседник почует червоточину, если, конечно, это серьезный человек, а не лох педальный, и сделает неблагоприятные выводы.

На следующий день, как и предсказывал Паляницын, Скрябина вызвали в мэрию. Майоры утром не явились, не опечатали и дамокловым мечом оставались висеть над автосалоном лишь в мыслях Афанасия Афанасьевича.

Поскольку назначено было на три часа дня, он заехал домой, побрился, почистил зубы и облачился в свой лучший костюм, то есть, от Армани, который, по правде сказать, сидел на нем довольно мешковато, выставляя и без того достаточно бесформенное тело в самом невыгодном свете. Но дело ведь не в формах, а во вкусе! Во вкусе городского мэра, полюблявшего, как он говаривал, эту всемирно известную фирму. Тем более, что сын мэра, Игорь Игнатович Веслов, для друзей просто Спелый, держал единственный в городе бутик «от Армани» под названием «Стиль». Аутентичность торгуемых Спелым изделий марке знаменитой фирмы оценить было сложно. Может, и не было никакой аутентичности, но люди активно «скуплялись» – еще одно любимое словечко мэра – и платили немалые деньги за эсклюзив. А куда деваться мелкому чиновнику или средней руки бизнесмену?

Еще Игнат Матвеевич очень любил золотые запонки и золотые же заколки для галстуков. К облегчению для мелких чиновников и средней руки бизнесменов – без крупных бриллиантов. Бриллианты любила его жена. Поэтому Борман воспользовался и запонками, и заколкой. Хотел было после бритья побрызгаться туалетной водой, но вспомнил, что мэр этого не любит, полагая, что от мужика должно пахнуть именно мужиком. А иначе никакой он не мужик и не руководитель.

Испытывая душевный трепет, терзаемый пыткой неизвестностью, входил Афанасий Афанасьевич в кабинет городского мэра. Трепет еще более усилился, когда в углу под окном обнаружился вяло листавший какой-то журнал генерал Трубостроев, суровый, со сведенными над переносицей кустистыми бровями, с миной крайнего недоброжелательства и презрения.

Мэр, напротив, радушно улыбался. И даже привстал в кресле, чтобы приветствовать бизнесмена вялым своим рукопожатием.

– Садись, Афанасий Афансьевич, как дела в гестапо?

Скрябин вымученно улыбнулся:

– Понемножку, Игнат Матвеевич.

– Врешь, – обрадовался мэр. – Вот смотришь в глаза и брешешь. Хите-ер, сукин сын. Слыхал я, а вот что там у тебя с пожарными?

– А-а… – хотел было пожаловаться Борман, но, вспомнив слова Паляницына, решил немного обнаглеть. – Ничего у меня с пожарными.

– Как, и проводка в порядке? – удивился мэр, словно бы это было каким-нибудь небывалым чудом, словно бы в городе Н. проблема проводки приобрела характер эпидемический.

– В совершенном порядке, – отчеканил Борман и преданно глянул на мэра.

Мэр бросил вопросительный взгляд на Трубостроева, тот ничего не сказал. Игнат Матвеевич продолжил:

– И с налоговой, слыхал, у тебя нелады, а?

– Да какие там нелады? – махнул рукой Борман. – С налоговой у всех нелады. Не надо делать из этого трагедию.

– А сегодня, кажется, к тебе собирались сантехники. Тьфу, эти… санстанция. Эти на принцип идут.

– Да что те принципы, Игнат Матвеевич, когда я всех крыс еще в прошлом году потравил. У меня такой кот замечательный – семь килограмм живого весу, зверюга, а не кот…

Игнат Матвеевич внезапно грохнул кулаком по столу.

– Ты эта у меня, не кружляй! Тебя сюда отвечать вызвали! Мне твои коты до задницы! До вот этой вот, – мэр приподнялся и хлопнул себя с чувством по ягодице. – Понял?

– Ну? – тупым голосом отвечал Борман.

– Не нукай, не поедешь. Умник. Дело тут государственное. Вон, – мэр кивнул на Трубостроева. – Думаешь, генерал зря здесь просиживает? Думаешь, у него время не государственное? Думаешь, он на твоих котов пришел глядеть?

Игнат Матвеевич вскочил, нервно ткнул в селектор и крикнул:

– Маша, боржома!

«Ну, дело совсем не страшное, раз государство поминаем», – не без ехидства подумал Борман. Но тут же мысленно одернул себя: «Не время еще ехидничать».

Попив боржома, Игнат Матвеевич перевел дух и пустился подробно расспрашивать о работниках Бормана.

– У тебя какие работники имеются, Афанасий Афанасьевич?

– Всякие.

– Это понятно, что всякие. Хорошие есть?

– У меня все хорошие.

– Ну да. Такой хороший-хороший, а там глянь – он и подгадил. Нет, я спрашиваю, какие у тебя лучше.

– Незаменимые, – подсказал Трубостроев. – Без которых дело встанет.

– Ну да, которые у тебя узкие места расширяют, – коряво разъяснил мэр.

– А можно вопрос? – не без тревоги спросил Борман.

– Хочешь спросить, зачем нам твои люди понадобились? – утвердительно спросил мэр. – Собираемся укреплять кадры в администрации. Много, понимаешь, ненужного и вредного элемента скопилось. Вот и бардак. Граждане недовольны. А отвечать за все мне. Меня вон прямо в эфире люди спрашивают, почему да как. То там фонари не горят, то асфальт не покладен. То пенсии не плотят. Я что ли из своего кармана должен платить? Есть же кто головой за пенсии отвечает! А он не отвечает. А отвечаю я. Прямо в эфире. Понял?

– М-м… – в сильном затруднении промычал Борман. Но вспомнил, что как раз два толковых и крайне необходимых сотрудника уже уволилось, и решил их-то и «сдать».

– Понимаю, – сочувственно покивал он. – Государственное дело, чего уж там. Были у меня двое незаменимых.

– Уволились? – утвердительно спросил на этот раз Трубостроев.

– Уволились. Я теперь без них как без рук.

– А что они умели? – подхватился Игнат Матвеевич. – Подписи делать могли?

«А они что, с ума сошли?» – подумал обескураженный Борман. Тут-то и вспомнился ему совет Паляницына. «Этот Паляницын, конечно, гэбэшник и урод, – подумал Борман, – но сказал одну правильную вещь – нужно соглашаться».

– Подписями не занимались. Но могли многое. Бухгалтер Аглая Федоровна цифры в балансе так сводила, что никакая налоговая никогда и ничего. А Ваня, Иван Корытин какой рулевой был! Все разруливал. И «печенью» мог работать, не спиваясь, а когда надо – припугнуть, а то и напугать до усмерти. С органами тоже был в контакте, – повернулся Борман к Трубостроеву.

– Значит, говоришь, уволились, – вкрадчиво произнес Трубостроев. – Сами уволились, или кто-то подсказал уволить?

– Сами. Ни с того, ни с сего. Я у Корытина чуть в ногах не валялся! А уж как Аглаю уламывал! И ведь уволились без вразумительных причин! Я аж обалдел. Веришь ли, Игнат Матвеевич? Отвечаю – обалдел.

Скрябин не соврал. Но обалдел он немножко от другого. От того, что самые преданные, самые верные, беспрекословно выполнявшие любые его наиделикатнейшие поручения, не просившие ни премиальных, ни повышения зарплат, ни отпусков, вдруг превратились в две каменные глыбы. Даже глаза их сделались пустыми и далекими. Отпусти их, да отпусти. Он перед этой толстожопой Аглаей мечется, руками размахивает, убеждает, доводы приводит, пугает даже, а она смотрит, как будто не он перед ней мечется, а тень его бессловесная.

Трубостроев и Веслов переглянулись, после чего Мэр демонстративно потер руки, затем рефлекторно поковырялся в носу, сглотнул шумно слюну и бесцветным голосом сообщил:

– Идите, Афанасий Афанасьевич. Вы нам очень помогли.

«Ну, точно психи», – решил Афанасий Афанасьеич.

– И подумай, – добавил Трубостроев. – Хорошо подумай насчет моего вопроса. Хорошие работники просто так не уходят. А очень хорошие – сам понимаешь.

«Понимать я понимаю, только ничего не понимаю».

– Вы нам оставьте все данные об этих двоих, – продолжал Трубостроев.

– Да-да, – произнес мэр. – Вот бумага, ручка, пиши. Корытин… пиши и эту, как ее?

Слово «бухгалтерша» мэр выговорить был не в силах.

– И у этого уволились, – констатировал Трубостроев, когда они с мэром остались наедине. – Как ты думаешь, Игнат?

– Думаю, Ибрагимов дорогу перешел. Я бы этого Паляницына голыми руками удавил.

– Если в игру вступил Ибрагимов, то дело не в Паленицыне. Если он всех этих собрал у себя в «Дубках», что с нами будет? Зная его аппетиты…

– Ой, не говори, Козьма! – вскинулся мэр. – Что делать-то будем?

– Что делали, то и будем делать. Проверим всех по списку Чичикова. Выявим, куда уволились незаменимые, где проживают, куда устроились на новое место работы. Не может ведь быть, чтобы Ибрагимов всех вот так сразу подгреб?

– Этот может, – зло и угрюмо бросил мэр. – Мочить его надо! – неожиданно для самого себя выпалил он.

– Мочить – дело не хитрое. Если припечет, Игнат, замочим. Никакие души ему не помогут. Мистика – мистикой, да только в советское время всю мистику делали мы. Поэтому никакой мистики нет. Есть факты, и по фактам будем принимать решения.

– Ну успоко-оил. Давай лучше дернем. – Мэр посмотрел на часы. – Четыре уже. Час на этого фрица угробили. Поедем в баньку?

Мэр достал коньяк и корзинку с конфетами. Он любил сладкое.

Очень быстро Трубостроев выяснил, что все недавно уволившиеся с фирм из списка Чичикова исчезли бесследно. Квартиры, а у некоторых и дома стоят пустые, без признаков какой-либо благоустроенности. Масштаб операции Ибрагимова по изъятию мертвых душ впечатлял. Итак, Хозяин вошел в игру и играл, как он это всегда делал, по-крупному.

Но все же «всплыл» один из работников, в Институте прогрессивной кибернетики. Бывший сотрудник султановского «Железного Странника». Или Ибрагимов проглядел, или это вовсе не мертвая душа. Случайно человек уволился в то же самое время, что и остальные? У Султанова, кстати, уволились пятеро. Может, человек решил, что раз такое дело, то и ему ловить нечего. Кстати, султановская фирма входит в структуру Ибрагимова, его металлургического бизнеса.

Человека нужно обязательно проверить. И начать надо с директора института. Давно уже следил Трубостроев за деятельностью лечебно-методического центра, да руки не доходили. Паляницын ведь курировал институт и все глаза отводил, собака. А теперь по всем признакам центр прибирает к рукам все тот же Ибрагимов.

«Матвеичу пока ничего говорить не будем. Не время. А может быть, если человечек окажется тем самым, и мы с ним сработаемся, то зачем нам будет тогда тот Матвеич?».

Нужно было сочинить повод для встречи с директором института, чтобы тот не испугался, не принялся плести чепуху и юлить.

На следующий день генерал Трубостроев осчастливил Перетятькина звонком и словно старый знакомый, хотя они никогда не пересекались, поинтересовался, представившись:

– Как там поживает начальник первого отдела? Как его там?

– Паляницын, – как можно более уважительным тоном отвечал Перетятькин.

– Паляницын. Вот, решил лично поинтересоваться. А то годами шлет человек отчеты, а чем, так сказать, дышит ваш коллектив, из отчетов не видно. Руководителю учреждения это конечно, виднее. Вот и интересуюсь. Выборы, видите ли, на носу. Вы не беспокойтесь. Мне просто хочется услышать ваше мнение.

– Чем же я могу вам помочь? По телефону в двух словах не расскажешь.

– Вот именно. Хорошо, что вы меня поняли. А вы чем сегодня вечером занимаетесь?

Перетятькин замялся.

– А давайте, – не ожидая ответа, продолжал Трубостроев, – в неслужебной обстановке, за стопкой, так сказать, чая.

– Почту за честь, Козьма… – Перетятькин замялся, вспоминая отчество Трубостроева.

– Давайте без чинов. Во сколько?

– Когда вам удобно.

– Ну что же, часиков в семь вечера, в «Пирамиде Хеопса». Я гробницу закажу.

Нестор Анатольевич долго сидел и прикидывал: напасть это очередная или, напротив, благоприятный знак судьбы. Ни к какому определенному выводу не придя, Нестор Анатольевич философски рассудил, что рано или поздно все разъяснится само собой.

Гробница в «Пирамиде Хеопса» представляла собой прямоугольную камеру со стенами, покрытыми египетскими иероглифами и рисунками, довольно удачно скопированными с оригиналов. Посреди камеры, на помосте, покрытом ярко-голубым бархатным покрывалом с золотой каймой, возвышался саркофаг Тутанхамона, точнее его копия. Внутри саркофага, что придавало трапезам особый интерес, тоже все было в соответствии с оригиналом, хранившимся в Британском музее, включая забинтованную мумию и золотую маску. В Н. ходили слухи, что мумия настоящая. Что супруга одного крупного партийного деятеля советской эпохи продала ее за большие деньги заведению Спелого.

Большой длинный стол мог вместить до двух десятков человек. Он буквой «П» охватывал гробницу и сделан был из красного итальянского мрамора. К слову сказать, кондиционеры поддерживали в гробнице прохладную и сухую атмосферу, благоприятную для сохранения мумифицированных останков.

Когда Нестор Анатольевич вошел в гробницу, Трубостроев уже сидел за столом и уже что-то жевал. Он приветственно махнул рукой. Метрдотель подвел Нестора Анатольевича к приготовленному для него прибору, отодвинул стул, налил в бокал вина и бесшумно удалился.

– На, – без предисловий заговорил Трубостроев и положил перед Перетятькиным лист бумаги. – Этого знаешь?

Нестор Анатольевич бережно взял лист обеими руками и близоруко поднес к глазам. Прочитал имя и фамилию человека и, словно ударенный молотком по темечку, тонко вскрикнул:

– Он!

– Ага! – воодушевился Трубостроев. – Давай-ка, братец, накатим! Да оставь ты эту кислятину. Водки давай выпьем. Давай я тебе налью.

Генерал лично налил себе и гостю водки и даже передал стопку в руки Нестору Анатольевичу. Тот никак не мог отойти от произведенного бумагой эффекта и машинально принял.

– Пей, орел, пей.

Перетятькин не пил водки, предпочитая слабенькие ликеры или десертные вина. Он страшно скривился, хлебнув, и закашлялся.

– Да закусывай же, – великодушничал Трубостроев. – Грибочки на тебя смотрят. Огурчик вон какой малосольный молодец. И вообще.

Но его благодушие никак не передавалось собеседнику. Напротив, оглядев все помещение и в особенности пристально разглядывая свисающие из-под нарочно сдвинутой крышки саркофага бинты, мрачнел на глазах.

– Ну что ты такой смурной, Анатолич? Рассказывай – кто он, что он. Поможем.

– Поможете? – с надеждой спросил Перетятькин.

– Не сомневайся.

– Тогда слушайте.

И Перетятькин рассказал генералу Трубостроеву про страшный день столпотворения в своей приемной. Потом, после наводящих вопросов генерала: «А что то были за скелеты?» – про тонкоэфирных паразитов и про то, что у самого Чичикова их не наблюдалось. Тут уже пришлось рассказывать и про Чичикова, и про эксперименты в «больничке». И когда подали третью перемену блюд, уже заплетающимся языком поведал Перетятькин о встрече с Ибрагимовым в ресторане «У «Титаника», и про чудеса с футболистами. Даже суммы гонораров назвал, занизив их на всякий случай раза в четыре.

Трубостроев остался доволен беседой и уже предвкушал встречу с тем единственно доступным экземпляром, у которого Перетятькин разглядел скелета вместо души.

С некоторых пор Жека перестал появляться в изоляторе «больнички» вовсе. Потому что Артем стал ему крайне неприятен. Мало того, что лишил гипнотизерского дара – в том, что именно он лишил, Жека уже не сомневался, – так еще и после общения с ним хотелось выйти на улицу и раздать все потом и кровью заработанные деньги нищим и плохо одетым старушкам. А всего-то сбережений тех – тысяч пятьдесят, сущие пустяки. И все – старушкам и беспризорникам? Да еще после последнего разговора с Артемом «ломало», как наркомана, тянуло снова встретиться с этим уродом. Жека глотал успокоительное три дня, пока не победил наваждение.

С утра в лечебно-методический центр заявился сын мэра, бизнесмен Спелый и принялся терроризировать Жеку рифмованными периодами, подпуская то гекзаметра, то верлибра, но оперировал все больше шестистопным ямбом. Для ритму и рифмы пересыпал стих матерным словечком. Поэтическая речь его была жалобной и одновременно грозной. Он и жаловался на судьбу, и сулил Евгению любые деньги за избавление от напасти, и тут же угрожал урыть всеми возможными способами. То призывал на голову Жеки кары небесные, то пугал тривиальным асфальтовым катком. То, напротив, извинялся, убеждая, что бандюков послал тогда не он, а папаша.

Жека мрачно выслушал страстные речи молодого предпринимателя и, когда тот запнулся на какой-то рифме, явно борясь с неудержимым желанием зарифмовать слово «дерьму» с чем-то отвлеченным и лирическим, вставил:

– Ну а я здесь при чем?

Спелый побагровел, рванул узел галстука:

– Ты, сука, ты меня привел в юдоль печали роковую. Теперь ответишь у меня, заплатишь денежку живую… Давай, колись скорей, урод, как вылечить меня скорее, а то в наручники – и к батарее, а то и просто, «пикою» в живот…

– Сам урод, – бесстрастно парировал Жека. – Пятьдесят тысяч.

Пользуясь моментом, Жека решил удвоить сумму сбережений. Пусть Перетятькин рисует миллионные суммы, которые якобы заплатит Хозяин за своих игроков. Жека прекрасно понимал, что ничего больше Хозяин платить не станет, а постарается наложить лапу на «больничку». А в «больничке» – Артем. И такое начнется… Жека криво усмехнулся, вообразив себе этот цирк.

– Что ты лыбишься, скотина, морда обезьяния? – подозрительно прищурился Спелый. – Денег я не пожалею, если отвечаешь, что… – Он пошевелил пальцами, подбирая нужное слово. И срифмовал «обезьяния» с сильно искаженным матюком.

– Вот сюда на стол положи мне пятьдесят тысяч, и я помогу.

– Что, крутой ты стал, в натуре, заборзел, собака?..

– Меня Хозяин крышует. И платит за услуги, не торгуясь, сколько скажу.

Спелый засопел, зашевелился на стуле.

– Жди меня теперь к полудню, ведь тебе ж наличными? И, небось, купюрами чтоб не неприличными?

– Эх, Игореша, Игореша… Ты неси, давай, ненеприличные. А я тебя от твоего таланта избавлю.

Спелый только блеснул глазами бешено и вышел, крепко приложив дверью о косяк.

Когда спустя пару часов Игорь Игнатович положил перед Жекой пять аккуратных пачек, Жека сделался и вовсе угрюм. Он сложил деньги в барсетку и сообщил:

– Ты, давай, ступай в изолятор, там тебе все будет.

– Бабулясики оставь и иди со мною, если взумал нае…ть, я тебя урою, – лаконично сообщил Спелый.

Жека вздохнул. Так он и знал, что придется тащиться в этот гадюшник.

– Пошли, Мандельштам.

Спелый хотел возмутиться за обзывание его еврейским прозвищем, но сообразил, что вот уже скоро ему удастся это сделать в прозе, и тогда он этому козлу все припомнит.

Двери в изолятор были открыты, и оттуда пахло свежей краской. Бес и Рыжий, раздетые до пояса, с газетными пилотками на головах, красили плинтуса. На полу глянцево отсвечивал новый линолеум, стены покрывали обои цвета спелого персика.

Бес разогнулся, опустил кисть в банку с растворителем и приветливо улыбнулся:

– Евгений Петрович! Рады, очень! Это мы так, дежурный ремонт, освежить чутка, а вообще будем здесь все переделывать.

Жека уже ничему не удивлялся, он коротко кивнул и спросил:

– Где сам?

– Учитель в спортзале. Сегодня как раз завезли голландские тренажеры.

– Тренажеры, значит… Ну а спортзал у вас где?

– В подвале, Евгений Петрович. Где раньше ваш магнит стоял.

– Скоро там и бассейн с сауной будет, – усердно орудуя кисточкой, сообщил Рыжий.

Разговаривая с санитарами, Жека с тревогой прислушивался к своим ощущениям. Так и есть, хотелось дружески улыбаться, а факт скорого появления бассейна и сауны произвел настолько отрадное впечатление, что Жека решил уносить ноги.

– Ну, Спелый, иди в их тренажерный зал, там тебе все будет. Они проводят. – Не дожидаясь ответа, развернулся на сто восемьдесят градусов и был таков.

Спелый почесал в затылке и, испытывая удивительное благорасположение, промолвил:

– Ребятушки, скорей меня ведите к тому, кто все сомненья разрешит. На путь спасительный наставит того, кто матерится и грешит.

– Материться – это нехорошо, – рассудительно заметил Рыжий. – Вот я тоже был сквернослов и уголовник. Книжек не читал. Добра никому не делал.

Он поднялся, отряхнул колени и сообщил напарнику:

– Я провожу гостя, Николай.

В тренажерном зале трое рабочих в фирменных спецовках и кепочках монтировали громоздкие конструкции, предназначенные для ублажения человеческого тщеславия, достигаемого непростым путем «прокачки» всех групп мышц. Артем сидел в углу и грустно наблюдал за происходящим. На спинке его кресла расположилась Светлана, небрежно опираясь локтем о его плечо. Курила через длинный мундштук дамскую сигарету, время от времени изящно постукивая по нему тонким пальчиком. Одета была в вечернее платье черного бархата с открытой спиной, на бледной шее поблескивала нитка крупного розового жемчуга. Артем был облачен в строгий черный костюм, белую рубашку и темно-синий галстук. На ногах сияли модные штиблеты. Вид этой парочки решительно не соответствовал аскетизму спортивной залы с ее никелированными тренажерами, шведскими стенками и новыми, резко пахнущими кожзаменителем гимнастическими матами.

Гуру Федор находился здесь же. И тоже контрастировал, но в ином роде. Был он бос, обрит налысо, с густой, тщательно расчесанной бородой и в стилизованном рубище из дорогого итальянского льна, подпоясанный веревкой с золотой нитью.

Игорь Игнатьевич несколько смутился этим зрелищем.

– Не робей, друг, – слегка подтолкнул его вперед Рыжий. – Смело иди и проси чего тебе надо.

– У кого? – осторожным шепотом осведомился Спелый, он почтительно глядел на гуру Федора, введенный в заблуждение внушительностью его образа.

– Вот его проси, – Рыжий указал на Артема – Артема Владиленовича. Учителя.

«Молодой, значит, банкует, – подумал прозой Спелый. – Бобе-ер, сразу видно. А этот лысый хрен при нем, значит, хренов жрец. А что за лярва рядом? Я всех фотомоделей в городе перетрахал. Этой не помню. Дорогая, стерва. Может, он ее из-за бугра выписал? Сам сидит с понтом иностранец. На костюмчике – ни складки. От кутюр, точно от кутюр. Веселенькая хренова компашка».

Артем не обращал на просителя ровным счетом никакого внимания. Ласково и рассеянно поглаживал нежную руку Светланы, изящно свисавшую с его плеча. Зато Светлана подняла на Спелого взгляд, прищурилась и укоризненно покачала головой.

– Игорь Игнатьевич, – ровным тоном произнесла она. – О костюмах можете думать, а о том, чего хотели бы сделать со мной, я вам думать запрещаю.

Воображение Спелого как раз рисовало картины, одна сладострастнее другой, и вдруг как обрезало. Вместо этого ему захотелось упасть в ноги молодой женщине и попросить прощения. Он даже шагнул вперед, но заговорил Артем:

– Можете не извиняться. Вы уже прощены. Идите. И когда решите обратиться к добру, возвращайтесь.

– Не понял, – пробормотал Спелый, – я ж еще ничего не сказал.

Подошел гуру Федор, обнял бизнесмена за плечи, развернул и повел.

– Ты времени Учителя не отымай, – прогудел он в ухо Спелому. – Он обо всех думать должон. А ты человек в этом мире последний, получил, чего хотел, и ступай восвояси.

Спелый ощущал себя совсем уже ничтожным существом, настолько ничтожным, что мимо продолжавших покраску санитаров прошел, вернее, прошмыгнул, как нашкодивший на кухне кот. В дверях же развернулся и отвесил им низкий поклон.

– Иди, иди, – добродушно, не отрываясь от работы, махнул рукой Бес.

Наваждение закончилось, только когда Спелый завел двигатель любимого «Лексуса». Тихое, но солидное гудение мотора напомнило ему, что человек он вовсе не последний в этом мире. «Надо к папику. Давить это гадючье гнездо. А телку себе возьму», – подумал он, рванув машину с места, так, что покрышки лишь жалобно вскрикнули.

Генерал Службы безопасности, генерал-майор Козьма Варфоломеевич Трубостроев решил «брать» «мертвяка». И «брать» его он положил прямо в институте у Перетятькин. Для этой цели он отрядил опытного оперативника, майора Чибисова. Поставил ему задачу изъять с рабочего места гражданина Стукалина Семена Семеновича и доставить его вот сюда, прямо в этот кабинет.

– Только учти, Трофим Денисович, Стукалин этот – паранормал.

– Видали и паранормалов, – не повел и бровью Чибисов.

– Нет, это не просто паранормал. Это серьезный объект.

– Так что в случае чего, действовать на поражение?

– Действовать прежде всего убеждением! – рявкнул Трубостроев. – Мне еще трупа в майорских погонах здесь не хватало.

– Понял, товарищ генерал-майор. Постараемся убедить.

Проводить Чибисова к рабочему месту нового сотрудника вызвался сам Перетятькин. Он был рад угодить оперативникуа, чтобы уж больше никогда не видеть Стукалина и не вспоминать о нем по сотне раз на день.

В обширном зале, уставленном столами с персональными компьютерами, сидел Семен Семенович, лузгал семечки и играл в «крестики-нолики». Перетятькин окинул рассеянным взглядом зал и поинтересовался у молодого сотрудника, сидевшего ближе к дверям, где тут Стукалин.

– Там, у окна, – показал тот. – Третью неделю в «крестики» играет. Еще ни разу не выиграл, Нестор Анатольевич.

– Чудненько, пойдемте, товарищи, – обернулся он к застывшей в дверях опергруппе.

Чибисов покачал головой и сказал:

– Здесь нельзя. Вызовите в коридор.

– Голубчик, не могли бы вы позвать Стукалина? – с отеческой даже ноткой в голосе попросил Нестор Анатольевич молодого сотрудника.

Реакция была неожиданной:

– Ради бога, Нестор Анатольевич, хоть на галеры, не пойду.

Перетятькин растерялся.

– А… разве это так сложно?

– А вы попробуйте.

– Да? Ну, я попробую.

С величайшим страхом директор приблизился к «мертвяку».

– Товарищ?.. Товарищ Стукалин, у вас не найдется свободной минуты?

– Свободной нет, – сухо ответил тот.

Перетятькин растерянно посмотрел в окно.

– Вас очень ждут.

«Мертвяк» тоже посмотрел в окно.

– Там ждут?

– В коридоре…

– Тем, кто в коридоре, я не нужен. Скажи Чибисову, что я уже у Трубостроева.

И в тот же момент товарищ Стукалин исчез.

Перетятькин воровато огляделся, словно он совершил что-то стыдное, и поспешил уйти.

– Исчез, – коротко сообщил он Чибисову. Сказал, чтобы я вам передал, что он уже у Трубостроева. Сказал и исчез.

Чибисов достал мобильный и набрал кабинет Трубостроева.

– Товарищ генерал-майор, – начал было он, – это Чибисов.

Но услышал в ответ:

– Уже беседуем.

Чибисов захлопнул мобильник и посмотрел на Перетятькина таким взглядом, что тот нервно передернул плечами и спросил:

– Все в порядке?

– Как в образцово-показательном дурдоме, – ответил Чибисов и кивнул своим сотрудникам, мол, пошли отсюда.

Когда за спиной у Трубостроева, курившего у окна, а точнее, в его генеральском кресле, материализовался гражданин Стукалин и произнес: «Звали?» – генерал почти не удивился. Лишь вздрогнул и попенял себе за старческую впечатлительность. Повернулся к гостю:

– Вы Стукалин Семен Семенович?

– Трубостроев, не темните, – наглым тоном ответил «мертвяк».

– В каком смысле? – опешил генерал.

– Отвечай, – перешел на «ты» «мертвяк».

Трубостроев взял себя в руки и отогнал от себя неприятное и в чем-то даже непристойное наваждение: кто сидит в генеральском кресле – тот и имеет право спрашивать. Он уже открыл было рот, чтобы крепким словом поставить нахала на место, но вместо бранной речи вежливо поинтересовался:

– А у вас и в самом деле души нет?

Стукалин надолго задумался, лицо его сделалось пустым, как чулан в доме под снос. Наконец, глаза блеснули, и он изрек:

– Душа – понятие метафизическое.

Генерал покивал и вновь осведомился:

– А сверхспособности? Они у вас есть?

Собеседник вновь принял задумчивый, совершенно бессмысленный вид. А затем опять же назидательно изрек:

– Способности у каждого свои. Они же – обыкновенные.

Трубостроеву крепко захотелось дать этому субъекту в рожу, а затем долго пинать ногами, чтобы до пота прошибло, чтобы устал. Снова пришлось брать себя в руки и объяснять, что он имел в виду под сверхспособностями.

«Мертвяк» соображения Трубостроева слушать не стал.

– Я уже сказал, что у каждого – свои. Тебе они нужны. Затем меня и видеть хотел. Хотел?

– М-м…

– То-то же. Следить за любым смертным желаешь?

– Ну… ну…

– Склонять волю, смущать разум, подделывать документы?

– Я…

– Все будет тебе, если выполнишь одно-единственное условие.

Трубостроев отер тыльной стороной ладони пот со лба. Пиджак сделался неудобным, тесным. Жарко было до невозможности. Генерал расстегнул пуговицы, собрался было сбросить туфли, чтобы остудить ноги, но вовремя спохватился: терять остатки солидности означало для генерала потерю самоуважения.

– Говорите, – сдавленно произнес он.

– Говорю. Вы должны согласиться раз и навсегда служить добру, – маску идиота вдруг озарила лучезарная улыбка.

Это было настолько неожиданно, словно преображение дебила в пророка, что Трубостроев закашлялся. «Какого лешего меня дернуло заняться этими… Перетятькин – урод. Втравил. Мог же сам, сволочь, втихаря ими заниматься. Ему ж никто не мешал!» – с отчаянностью психоаналитика, вызванного в судебное заседание по иску его пациента, думал Козьма Варфоломеевич.

– Отвечай. Вы соглашаетесь или нет? – гнул свое «мертвяк», то надевая маску дегенерата и обращаясь на «ты», то делая возвышенное лицо и переходя на «вы». – Отвечай. Говорите, вы согласны?

– Да ведь я даже не знаю, не могу знать, что вы подразумеваете под словом «добро»? – нашелся Трубостроев.

«Мертвяк» снова надолго «выключился».

– Добро – это благо. Это когда все друг для друга, это когда все едины и каждому хорошо.

– А если каждый – убийца и вор? И ему чтобы хорошо? – генерал, чекист старой закалки вельми поднаторел в демагогических спорах с диссидентами.

Вот уж не думал никогда Трубостроев, что ему придется когда-нибудь вспомнить богатый опыт психологической казуистики.

«Мертвяк» ответил сразу:

– Убийца только для себя. А будет, чтобы для всех. Тех, кто для себя не останется. Воцарится гармония между людьми.

– Бред, – не удержался Трубостроев. Новая эпоха уже подпортила его нервную систему, приучив не сдерживать внезапных эмоций.

– Тебе жарко, – механическим голосом сообщил «мертвяк».

Трубостроев рефлекторно кивнул. А затем охнул: он стоял посреди кабинета в одних носках. Вся его одежда, включая нижнее белье, расположилась по ту сторону окна, на подоконнике.

Генерал бросился вызволять трусы и костюм. Едва потянулся за ними, как на голову с потолка обрушились туфли.

– Что все это значит?! – в страхе и гневе воскликнул он.

– Демонстрация способностей.

– Демонстрация, значит, – пропыхтел генерал, натягивая трусы.

– Демонстрация может быть продолжена, – бесстрастно произнес Стукалин.

– Если вы такие способные, отчего же, мать вашу, власть не берете? Почему вас не видно? Почему вас выковыривать приходится, как тех тараканов под плинтусами?

– Мы, как хозяин прикажет. Нам самим ничего не надо. Нам без хозяина интереса нет. А там, где нам интересно, там нет хозяев. Хозяева здесь.

– Да что это за хозяева такие? – в сердцах воскликнул Трубостроев.

– Те, кто желают многого.

Трубостроев, наконец, оделся, одернул пиджак и внезапно успокоился. В конце концов, он делает дело. О деле и надо говорить.

– Значит, выбираете для себя хозяев сами?

Лицо «мертвяка» вдруг исказилось гримасой. Он стал бубнить что-то невразумительное, буквально: «А-ва-ма-ба… Бу-бу-бу…».

«Что за леший? Неужели перехватываю инициативу в разговоре?» – еще более ободрился генерал.

– Мы не выбираем, – заговорил вразумительно «мервтяк». – Мы присоединяемся.

«Э-э… ушел от ответа».

– Чтобы присоединиться, сперва нужно выбрать, не так ли? – гнул Трубостроев.

– Мы присоединяемся, – совсем уже тихо повторил Стукалин.

«Ушел, ушел, собака».

– Нынче кто у тебя в хозяевах? Ибрагимов?

– Мой хозяин – великий хозяин. А Ибрагимов – несчастный человек. Он тоже придет к добру. Теперь все несчастные в этом городе увидят свет добра и возжелают добра. А потом и во всем мире.

– Эк хватил. Чтобы люди захотели жить так, чтобы не для себя, а для других? В жизни такого не будет!

– Мой хозяин – великий хозяин. Он сделает.

Трубостроев хотел было еще про что-то спросить, но внезапно осенила его одна страшная мысль: а ну как его с мэром операция по «мертвякам», вовлечение в игру Ибрагимова – все это чужая игра, закрученная этим неведомым хозяином? Эк, как это он одним махом подцепил самых первых, самых сильных людей города на свою вилку.

Генерал вяло опустился на стул.

– Хочешь служить добру? – голосом пророка возгласил Стукалин.

– Да пошел ты, – без прежней энергии, но твердо и решительно обронил Козьма Варфоломеевич.

– Нет. Просто так я не уйду. Ты владеешь тайной, цена которой велика.

– Ага, угрозы.

– Нет, лишать тебя жизни нельзя. Жизнь – это добро. Но разума и воли можно – они у тебя служат злу.

– Лучше уж сразу лишайте жизни, – буркнул Трубостроев, а про себя подумал: «Надо соглашаться. Условия бы выторговать попристойнее… Если без их хренового добра никак, то хоть чтобы способностей было поболее, чем у прочих «добреньких». Эх, а какого хрена я с посредником разговариваю. Я же нужен его хозяину. Для чего-то он всю эту петрушку закрутил? Вот пускай лично сам соизволит. А то с этим чуркой, как с поленом. Ничего путного не вытрясешь». – Слушай. Значит, такое предложение. Согласен предварительно, подчеркиваю – предварительно, на ваше добро, но только после разговора с хозяином. Вот так.

«Мертвяк» помолчал, бессмысленно глядя в стену, а потом исчез так же, как и появился, абсолютно внезапно. Трубостроев перекрестился и вызвал по селектору адъютанта.

– Дружок, забери это кресло ко всем чертям. И доставь новое.

На следующее утро к воротам института подкатила милицейская патрульная машина. Протянувшийся от корпуса к корпусу решетчатый забор отгораживал институт вместе с зеленой лужайкой и часовенкой от остального мира. Из «лунохода» выгрузился толстый капитан милиции в форме и, заглянув в дверь дежурки, скомандовал:

– Эй, давай, открывай мануфактуру.

– Чего? – не успев разглядеть посетителя, вскинулся казак, дежуривший в этот день.

Одет он был в стилизованную казацкую форму с лампасом на штанах, с галуном на груди и с шашкой на поясе. Казачество города Н., как известно, делилось на реестровое и обычное, какое можно встретить повсюду. Конечно, на Украине, в районе, скажем, Львова казака уже не встретишь, там его заменяет бендеровец. Реестровое казачество в былые времена служило польскому королю, но кто об этом сейчас вспоминает? Нынче же, чтобы занять себя хоть каким-то делом, казаки охраняли общественные мероприятия и учреждения, куда позовут. Тоже не всякие казаки, а только те, которые с утра до вечера желали ходить в форме и с шашкой. Да хотя бы и без шашки, но только чтобы видно было, что он – казак!

– Давай, чучело ряженое, открывай уже! – рявкнул мент.

Казак, наконец, разглядел гостя.

– Товарищ капитан, уже открываю.

Загудел электромотор, створки ворот раздвинулись. «Луноход» заехал на территорию и припарковался у часовни.

Вместе с капитаном выгрузились трое омоновцев, облаченные в бронежилеты и шлемы, с автоматами. Едва ступил капитан на порог, как из дверей вышел навстречу Нестор Анатольевич Перетятькин, извещенный казаком.

– Добро пожаловать! – с улыбкой прохиндея поздоровался он.

– Добро, коли не шутишь. Ты кто? – ответил капитан.

– Директор, Нестор Анатольевич.

– Да, о таком мне докладывали. Здравствуйте. Где Стукалин?

– На своем рабочем месте. Пойдемте, я вас проведу.

– Ребята, за мной, – энергично скомандовал капитан омоновцам.

И группа, грохоча тяжелыми ботинками по лестницам, устремилась к объекту захвата.

События, предшествующие появлению милиции в институте, развивались вот по какому сценарию.

После визита людей Трубостроева Перетятькин решил задать несколько тревоживших его вопросов Вячеславу Тихоновичу Паленицыну. Поскольку Паляницын уже давно не появлялся в институте и не выходил на связь – а раньше-то дня не проходило, чтобы они не пообщались, не обсудили насущных дел, – пришлось звонить самому.

Паляницын, судя по голосу, был в прекрасном расположении.

– Здравствуй, здравствуй, Нестор Анатольевич. Чего не звонишь?

– Да вот… Вячеслав Тихонович, ты давно в институте не появлялся.

– Волнуешься, значит. Это хорошо. Как там вообще обстановка?

– Да… собственно, я по этому поводу. По поводу обстановки. Сейчас ваши люди приходили.

– Какие у меня люди? Я полковник без полка, – с деланой жалостью в голосе произнес Паляницын.

– Разве ты не в курсе? – осторожно поинтересовался Перетятькин.

– Что, с «мертвяками» проблемы?

– Э-э…

– Говорю, с мертвыми душами нелады?

– Ну, в некотором роде. Тут такое дело, голубчик. Я в твое отсутствие одного субъекта на работу принял… Не надо было, наверное. Да что ж теперь поделаешь. У него эта, понимаешь, тонкоэфирный паразит аномальный.

– Аморальный, говоришь? – хохотнул Паляницын. – И что этот аморальный выделывает? За аспирантками в туалеты подглядывает.

– Не смейся, Слава. Я, наверное, глупость большую сделал. Я генералу Трубостроеву про него рассказал.

– Сам догадался, или кто надоумил?

– Да он мне позвонил. Говорит, надо встретиться. Вот и встретились…

– Ну а про меня разговор был?

– Нет.

– Так что, решил подстраховаться? Молодец. Верное решение. Так кто там, говоришь, «мертвяк»? Тебе известно, где он раньше работал?

Перетятькин помолчал в трубку.

– Я вспоминаю. Что-то с космосом…

– «Астероид «Железный Странник»?

– Да, какая-то дочерняя фирма.

– Ну, рассказывай дальше.

Перетятькин выложил все, включая сегодняшний визит СБ-шников. Рассказав же, ощутил некоторое облегчение. Даже вздохнул: столько дней находился в напряжении. Да каких там дней, недель, почти месяц. Ибрагимов дергает, Служба бБезопасности дергает, Жека выкрутасы выкидывает, способность видеть паразитов утрачена, а здесь этот паразит сидит на шее, а ты за него перед генералами бери и отдувайся. Какой человек такое выдержит?

– Ну, а от меня чего хочешь? – выслушав внимательно собеседника, отозвался Паляницын. – Может, совета?

– Да, хотелось бы услышать.

– Мой тебе совет – собирай манатки и дуй отсюда. Вообще уезжай. Понял? Деньги есть? Связи за границей есть? Вот и вали.

– Настолько все запущено?

– Вот именно, что запущено. Запустили процесс не мы с тобой. А высшие силы, – Паляницын имел в виду Чичикова. – Так что вали.

Перетятькин слова про высшие силы понял в своем контексте. Значит, Ибрагимов и отцы города вцепились-таки друг в друга. Паны дерутся – у холопов лбы трещат.

– Понимаю, Лаврентий, понимаю. Все понимаю.

– Да что ты там понимаешь? Наверное, об Ибрагимове подумал?

– Тс… Не надо по телефону.

– Ну не надо так не надо. Прощай.

– Всего наилучшего, – растерянно пробормотал директор.

«Лаврентий знает все. И вправду бежать, что ли? Надо это все как следует обдумать», – решил Нестор Анатольевич.

А Паляницын между тем уже звонил городскому мэру. Он решил, что будет интереснее, если о кудесах Трубостроева узнает Игнат Матвеевич. Крепкая порция адреналина ему в лыко не станет. Пускай порадуется за своего дружка. «Это вам не шестерок шерстить. Нечего было на Паляницына наезжать – теперь у меня повоюете. Помашет вас синяя птица своим крылышком моей удачи, козлы».

Паляницын сделал анонимный звонок в приемную мэра. Сказал, что Игнату Матвеевичу очень интересно будет узнать, что генерал Трубостроев в это время изымает из Института прикладной кибернетики некоего гражданина Стукалина, изымает по интересующему Игната Матвеевича вопросу.

Реакция Игната Матвеевича несколько обескуражила секретаршу. Она доложила об анонимном звонке скорее для проформы, да и то только потому, что там прозвучала фамилия генерала Трубостроева. Игнат Матвеевич не дослушал, дико завизжал, воздел кулаки, затопал ногами, а потом, роняя слюну, рявкнул: «Пошла вон, дура!» В этом году слово «дура» в свой адрес секретарша еще не слышала.

Всю ночь мэр пил водку, а под утро позвонил в хорошую фирму и заказал себе хорошую девочку, чтобы снять все еще не отпускавшее его напряжение. Для высшего контингента в фирме всегда и в любой час имелись первосортные девочки, в смысле удовлетворяющие «крестьянским» вкусам городских начальников. Те, как известно, жердей-манекенщиц на дух не выносили. А предпочитали формы пышные, «шоб было где расположиться и за что подержать», и простую, без выпендрежа душу.

Когда Игнат Матвеевич привел себя в порядок, когда принял душ, позвонил он из дома начльнику городской милиции и затребовал надежных и исполнительных людей для одного секретного дела. И велел быть наготове, ждать его звонка.

Придя на рабочее место, отзвонился Перетятькину и, ничего не объясняя, спросил – где работник Стукалин.

– На рабочем месте, Игнат Матвеевич, – последовал ответ.

– Ф-фух!.. – прикрыв трубку ладонью, шумно выдохнул мэр. – Ну… бывай. Работай, Нестор…

– Анатольевич.

– Вот-вот, работай.

Группа захвата ворвалась в отдел алгоритмизации, как смерч, торнадо, вызвав изрядный переполох. Сотрудники были расставлены вдоль стены, один лишь Семен Семенович Стукалин продолжал пребывать за своим столом, играл в «крестики-нолики».

– Ну, показывай, который из них Стукалин? – обратился к Перетятькину, прохаживаясь вдоль шеренги сотрудников, капитан.

– Да собственно… зря вы людей так побеспокоили. Стукалин во-он сидит.

– Где?

– Да вон же он, у окна.

– Ты мне мозги не пудри, я на службе, – обиделся капитан. – Ребята, – повернулся он к омоновцам, – вы там видите кого-то у окна?

Омоновцы решительно никого у окна не увидели. У Перетятькина задрожали губы, а потом задрожали колени, когда он подумал, как станет объяснять капитану, что тот, кого он не видит, на самом деле существует. Но события потекли по иному руслу. Мент снял фуражку, отер локтем пот, добродушно улыбнулся и выдал:

– Пацаны, а что мы тут делаем?

«Пацаны» переглянулись и ничего не ответили. Им было ровным счетом все равно, делать что-либо или не делать.

Капитан водрузил на место фуражку, пожал плечами и скомандовал:

– Айда отсюда.

Перетятькина обступили возмущенные сотрудники. А он смотрел на стол у окна и шептал:

– Опять его нет… До инфаркта доведет, мерзавец.

Мэр, в ожидании результатов вылазки опергруппы никого не принимал. Решал текущие вопросы по телефону. И вот, когда случился у него разговор с директором стройтреста «Н-ская реконструкция», когда, брызжа слюной, мэр уже орал в трубку, что «тебе, засранцу, средства какие выделили! Для того, шоб украл все, што ли! Подербанил между своими, или как?!», на стуле перед ним возник давешний «мертвяк» и тихо, но внятно произнес:

– Положи трубку.

Разгоряченный беседой, весь в ажитации, Игнат Матвеевич вовсе не удивился чудесному появлению запрещенного посетителя. Он лишь глянул тускло и бросил:

– Ты хто, как сюда попал? Хто пустил? – тут же клацнул переключателем и рявкнул: – Станиславовна, какого хера? Я же велел никого не пускать!

Снова схватил трубку городского, но аппарат онемел, даже обычного треска не слышалось.

– Еще сидишь? – вновь обратил свой взор на посетителя Игнат Матвеевич. – Пошел отсюда вон.

– Стукалин я, – ответил гость.

– Ну, так шо? Я Игнат Матвеевич, так и шо? На пузе перед тобой крутиться, Стукалин? А!.. Стукалин? Ты откуда?

– Я от хозяина.

– Ну да, ну да. И здесь Ибрагимов. Ну и что хозяин?

– Я от настоящего хозяина.

– Это от кого это? – подозрительно прищурился мэр и, ткнув пальцем в селектор, приказал:

– Станиславовна, меня ни с кем не соединяй. – Вернувшись к разговору, продолжил: – Может, от…

Но никто подходящий на роль хозяина на ум не шел.

– Его имя вы узнаете позже.

– Лады. Ну, так чего?

– Вы для чего меня звали?

– А! Эта… Да, в общем, ни для чего. Так. Посмотреть…

– Тогда смотри, – ответил «мертвяк» и в тот же миг превратился в Трубостроева.

– Козьма, ты? – опешил мэр. – Это шо, чудеса спецтехники?

«Мертвяк» вновь принял облик Стукалина, глянул на мэра бесцветно.

– Да, я был вчера у Трубостроева.

– Ну? – мэр, хотя и пребывал в некоторой прострации, продолжал гнуть привычное свое.

Годы, проведенные у кормила власти, научили его тому, что только пока ведешь себя как начальник, тогда ты начальник и есть.

– Могу еще показать, – предложил мертвяк.

– Ну, – на этот раз утвердительно произнес Игнат Матвеевич.

На столе перед ним возникла бутылка коньяка и рюмка. Пробка на бутылке сама собою открутилась, бутылка плавно поднялась в воздух, накренилась над рюмкой и исторгла из себя необходимую порцию коньяка. Мэр с каменным лицом поднес рюмку к носу.

– Что за херня? Не шибает!

– Алкоголь – это зло, – убежденно сообщил Стукалин.

– Копперфильд хренов. Реквизит у тебя ни к черту. Коньяк – фуфло. И сам ты – фуфло. Ты мне паспорт дай, поглядим, какой ты Стукалин.

В тот же миг вместо рюмки в руках мэра обнаружилась стопка паспортов. И русский был, и украинский, и американский. И даже парагвайский. И в каждом был прописан гражданин Стукалин Семен Семенович. Мэр уважительно посмотрел на гостя.

– А подпися делать умеешь? – с интересом сказал он.

– Все что угодно.

– Говоришь, был у Козьмы? И о чем договорились? Против меня обострить решили?

– Против человека обострять – это зло.

– Да что ты заладил – зло, зло. Да мне твое зло до чемодана. Ты мне факты излагай, раз уж сам пришел.

– Я не сам.

– Ну да, хозяин прислал. А кто твой хозяин?

– Это откроется позже. Я послан, чтобы предложить добро.

– Ну, предложил. Дальше что?

– Кто примет добро, тот обретет счастье. И могущество.

– Как-то неправильно разговариваешь. Ты пьешь? А, ну да, опять зло. А я выпью.

Мэр достал своего коньячку и осушил целый фужер. По правде сказать, после ночных подвигов ему необходимо было «поправиться». Глаза его сделались как две влажные сливы, лицо залил неровный румянец.

– Теперь можно и пофилософствовать, – заметил он. – Что ты имеешь под могуществом?

– То, что желает человек в этом мире.

– Который человек?

– В данном случае ты.

– Ну, я много чего такого желаю. Я, вон, в Куршевеле на лыжах кататься желаю. А кто ж меня, хохла, туда пустит?

– Будет тебе Куршевель.

– Что? – навострился мэр. – Отвечаешь?

– Тому, кто обратился к добру, возможно будет все, что не зло. Куршевель – это не зло. Это здравница.

– Нда-а? А что Козьма? Тоже на счастье пробило старпера?

– Он управлять многим желает. Солидный человек.

– Не понял? – вскинулся мэр. – А я тебе что, хвост петушиный? Я тебе про Куршевель это просто так, для примеру, гори он, этот гадюшник. Я, может быть, вон чего желаю!..

Мэр вошел в раж. Наполнил еще фужер.

– Хватит пить, – бесстрастно приказал «мертвяк».

Игнат Матвеевич только отмахнулся досадливо, мол, не мешай, отхлебнул и с шумом выплюнул прямо на ковер:

– Ты эта зачем? Тьфу ты, гадость какая. Чистое дерьмо.

– Не дерьмо, а вода. В воде – жизнь.

– Ну не тебе тут за жизнь эта самое… Ты же мертвяцкая душонка. Так, пустое место, прости господи.

Тут мэр на всякий случай перекрестился. Но гость никак не ответил на его выпад.

– Не обратишься к добру сам, будешь обращен хозяином. Злым в мире – не место! – веско объявил Стукалин и исчез.

– Тьфу ты, пропасть, – высказался мэр после исчезновения гостя и скомандовал в селектор: – Станиславовна, ты эта… пусть кто-нибудь там за водкой сгоняет. Только шустро.

Мэр, выказав себя в разговоре с «мертвяком» совершеннейшим ванькой, понял самое важное: Трубостроев его-таки опередил, уже о чем-то договорился, хозяин у этих бестий очень серьезный. И способен на все. Этот плут ни перед чем не остановится. Тут надо было думать. Только о чем думать, когда неясно, что оно за добро такое? Что за предвыборная платформа такая? Может, Козьма в курсах?

Наконец, секретарша принесла водку. Мэр отправил Станиславовну восвояси, принял сто грамм и позвонил Трубостроеву. Голос у Игната Матвеевича был скорее уставший, чем недовольный, хоть и пытался мэр изобразить недовольство.

– что же это ты, Козьма, творишь? Развел конспирацию. Договора нарушаешь, – начал он.

Трубостроев соображал быстро.

– Игнат Матвеевич, ты это о чем?

– Сам знаешь об чем. Об ком, а не об чем! – мэр для убедительности припечатал ладонью о стол. – Водка, понимаешь, – зло, бабы у них, небось, тоже зло. А, нет, постой, в Куршавеле бабы есть, а Куршавель у них добро.

– Так, – уже серьезно отвечал Трубостроев. – И до тебя добрались. Это вписывается в его схему.

– Хозяина? – смекнул мэр.

– Его самого. Знаешь что, давай ко мне. Чтобы без лишних ушей.

– Эх, Козьма, говнюк ты все-таки. И старый хрен. Ладно, поправлю вот здоровье только.

– Здесь поправишь, – отрезал Трубостроев.

– Да что вы все сегодня раскомандовались… Ладно, по-твоему, пускай.

Отзвонив мэру, Паляницын пришел в совершенно приятное расположение духа. Переоделся в старый спортивный костюм и, прихватив садовые ножницы, отправился на участок подрезать кусты. По пути включил фонтан – двухметровой высоты сооружение, которое буквально на днях закончили обустраивать работяги. Полюбовался журчанием воды в нижней чаше, сверканием в солнечных брызгах хрустального шара-увершия. На днях должны были привезти светильники, чтобы по вечерам в струях воды переливалось разноцветье красок.

Вячеслав Тихонович мирно пощелкивал ножницами, мулыркал под нос «И только небо тебя поманит синим взмахом ее крыла…»; спев несколько раз «Синюю птицу», он завел «Поворот»: «Вот, новый поворот, что он нам несет? Пропасть или взлет?..».

Поворотом дел Паляницын был доволен и чувствовал в себе готовность к новым невиданным взлетам. Как вдруг замер, сраженный наповал внезапной мыслью.

«Что это там Перетятькин наболтал? Выходит, что «мертвяки» покинули своих хозяев? Иначе как понимать? Когда они всем гуртом ввалились в перетятькинскую приемную? Да ведь их было побольше, чем в списке у Чичикова! Обосрался, Лаврентий. Расслабился, осел. Ой, как обосрался! Что ж теперь Чичикову докладывать? Как быть? От него ведь не убежишь. Кто теперь у «мертвяков» новый хозяин? Перетятькин? Эту мысль Паляницын отмел как бредовую. Они и раньше им погнушались, избрав энергичного завхоза. Нет, здесь что-то другое».

«Больничка»! Интуиция подсказывала Паленицыну путь к разгадке. Что-то там не то у них в больничке. И раньше вокруг нее были темные дела. Может, Жека? Этот может. Этот прохвост многое может. Страшненький мальчик. Надо бы его прощупать, пробить. Если отморозится или отводы какие начнет кидать, значит, точно он. Значит, на него надо будет ориентировать Чичикова. Эх, Чичиков, где же ты есть?

Глава 5. Бульдожья хватка добра.

Евгений Петрович Миокард паковал вещи. Тогда, в «больничке», глядя в честные глаза Спелого, он решил, что пора бежать. Из города бежать. В тот же день навестил знакомого риэлтора из серьезной фирмы, продающей и покупающей квартиры и прочую недвижимость. Сговорились о риэлторских процентах за срочность, за нотариуса, установили ценовой коридор Жекиной квартиры.

С утра Жека поехал в нотариальную контору, где заключил сделку. Получил свои деньги и обязался освободить квартиру в течение суток. Мебель, аппаратура и кое-какое барахло вошли в стоимость «хаты». Евгений Петрович собирался переехать в столицу. Прикупить квартирку где-нибудь на окраине, в хорошем лесном районе и открыть частную практику. А там видно будет.

Вернувшись в уже не свою квартиру, выгреб из потайного сейфа деньги, накопленные тяжким трудом – благодаря упорству, гипнотическим способностям и многочисленным сделкам с совестью, – и запихал их в объемистый нательный пояс, какой обычно используют курьеры для перевозки валюты через недружественную российскую границу. Пояс этот был заготовлен у него уже давно.

Зазвонил телефон. Домашний номер Жеки знали немногие, и он решил, что это друг-риэлтор печется о своих комиссионных. Платить ему Жека не хотел. Он и подписание договора с клиентом перенес на другой час. Не хотелось отдавать пять тысяч долларов неведомо за что, рука не поднималась отдавать.

Лучше не отягощать себе карму мелким прохиндейством, решил Жека и поднял трубку.

Но беспокоил его никакой не риэлтор, беспокоил его полковник Паляницын, что было неприятной неожиданностью. Паляницын говорил сухо, чувствовалось в его голосе напряжение, и беседу вел в наступательном ключе. Он желал безотлагательной встречи. «Это важно и мне, и вам! Я через двадцать минут буду». Жека с легкой душой согласился: через двадцать минут его здесь не будет. И риэлтора побоку. Если уж побоку, так всех.

Энергичными движениями застегнул два чемодана, вынес в прихожую. Посмотрелся в зеркало – спокоен, подтянут, в глазах блеск ртутной капли. Пригладил бороду, подмигнул отражению и открыл дверь.

На лестничной площадке стояли двое в кожаных куртках. Глянул на них Евгений Петрович, и сделалось ему нехорошо. Словно дежа-вю были эти двое. Метнулся Евгений Петрович назад, но поздно: амбал Шайба прихватил дверь ручищей, а коротышка Клоп помог поступательному движению Жеки и впихнул того в квартиру. С похоронным звуком лязгнула Жекина бронированная дверь.

– Ну что, доктор, добегался? – осведомился Шайба и быстро ощупал одежду доктора на предмет оружия.

– Все, щас тебя, пидора, мочить будем, – веско добавил Клоп. И поиграл в руке ножом-выкидухой. – Боишься боли, доцент? Гипнотизер хренов. Вот ты меня тогда сделал. Ты давай, расскажи, я ж это… я чуть пуп не надорвал, пока братишечку то в машину, то из машины.

– Из машины я сам, – уточнил Шайба.

– Короче, ты теперь своих закидонов не применяй. Пошел в комнату. Рот откроешь – перо в бочину. Пошел, сучара.

В комнате бандиты раздели Евгения Петровича до трусов, сняли заветный пояс и привязали «клиента» к стулу. Для надежности рот заткнули кляпом.

– Але, босс? – сказал в трубку мобильного Шайба. – Поднимайся, дело сделано, касса у нас.

Спелый сидел в машине, за углом Жекиного дома. Он зарулил во двор. Поставил машину на «противоугонку». Увлеченный предстоящей расправой, раскрасневшийся от приятных предвкушений, Спелый даже не глянул на подъехавший «Опель» Паляницына.

Игорь Игнатьевич дождался, пока опустится лифт, шагнул, и вдруг в уже закрывающиеся створки дверей втиснулся Паляницын. Спелый мутно глянул и подумал, что где-то он эту рожу уже видел, но не вспомнил, не до этого ему было сейчас. Поэтому он буркнул:

– Какой этаж?

– Да тот же самый, Игорь Игнатьевич, – невозмутимо отозвался Паляницын.

Спелый глянул еще более мутно. И задумался.

– Я тоже к Евгению Петровичу, – продолжал Паляницын.

Спелый вздохнул и взялся за мобильник:

– Шайба, эта самое, я с человеком. Вы там мигом…

– Э-э, Игорь Игнатьевич, прибегли к незаконным силовым действиям? Нехорошо.

Паляницын нажал кнопку, и лифт стал подниматься.

– Вы никак меня не узнаете. Я – Паляницын.

Паляницын достал удостоверение.

– Угу, – промычал Спелый. Потом подумал и добавил: – Вот скажи, Паляницын, это правильно, когда у человека ни за что, ни про что деньги вымогают?

– Неправильно, – легко согласился Вячеслав Тихонович. – Прошу.

Паляницын кивнул, чтобы Спелый выходил.

Спелый снова вздохнул.

– А у тебя что? Тоже кинул на бабки?

– Хуже, Игорь Игнатьевич. Много хуже.

– Ну-у… тогда мы договоримся, – Спелый стукнул в дверь.

Дверь открыл улыбающийся Клоп. В руке он держал бутылку коньяка.

– Готовенький, ни слова не пикнул, – начал было он жизнерадостно, но поймал взгляд Спелого и осекся. – Я в смысле, на выпивку слабый.

– Ты на всю голову слабый, козел. Я же предупреждал, что с человеком.

– Ну, разные люди бывают, – философски заметил Клоп.

Они прошли в зал, где привязанный к стулу умирал от страха Миокард.

– Ну что, беспредельщик? – обратился к нему Спелый.

– Он эта… манатки уже собрал, – сообщил Шайба. – Вон.

Он протянул пояс с деньгами.

– Сколько «воздуха»?

– Не считали, босс.

– Знаю, как вы не считали. Выворачивайте карманы.

– Да мы всего-то по чуть-чуть, самую капушку, – залебезил Клоп.

– Сколько было?

– Двести тысяч с копейками.

– Точнее.

– Ну, пятнарик…

– Ладно, пятнарик оставляеете себе. Что, беспредельщик, думал развести на рамсы? Меня, Спелого? Дешевка.

Спелый глянул на Паляницына.

Тот же внимательно, острым взглядом рассматривал Миокарда.

– Эй, Паляницын, ты чего хотел?

– Поговорить. Ты с ним все?

– Ну типа того.

– Тогда откройте ему рот.

Паляницын сел в кресло и закинул ногу за ногу.

– Скажи, Миокард, ты о Чичикове слышал?

Жека постепенно приходил в себя. Он уже понял, что убивать, наверное, не будут. Присутствие Паляницы придавало событиям если не законный, то хотя бы официальный характер.

– Вот, Вячеслав Тихонович, уезжать собрался. Насовсем.

– Что ж так?

– Бабок срубил, вот и линяет, – не удержался от замечания Клоп.

– Игорь Игнатьевич, одна просьба – заткните рот своим людям, – невозмутимо распорядился Паляницын.

– Братва, выйдите. Побудьте в подъезде.

– Лучше на улице. В подъезде моя охрана, – ввернул Паляницын.

Спелый на секунду-другую задумался. Никакой такой охраны он не заметил, но на то она и хорошая охрана, чтобы ее не замечать.

– Все ясно? – спросил он бандюков. – Ждите у машины.

– Евгений, – взял деловой тон Паляницын, когда братки покинули квартиру, – я тебе обещаю – унесешь ноги из города и деньги свои вернешь. Не все, конечно, Игорь Игнатьевич, думаю, за издержки удержит. Очень зло ты с ним пошутил. Но мне нужна информация. Ты расширял штат своей «больнички»?

– Какое там! Да развяжите вы меня.

– Я развяжу, – поднялся Спелый.

Заинтригованный оборотом беседы, он медленно, даже вдумчиво стал распутывать навороченные Шайбой узлы.

– Эта «больничка»… – с отвращением в голосе начал Жека. – Из-за нее и бегу.

– Вот оно что. И что же «больничка»? – спросил Паляницын.

– Там один чудик банкует, – встрял в разговор Спелый. – На днях захожу. Сидит, как ферзь, весь в прикиде таком моднячем и лярва при нем евроуровня. Слова, сука, цедит. И при нем еще козел бородатый. Ласковый, гнида. Я такую ласковость знаю.

– Очень интересно, – значительно сказал Паляницын. – Выходит, Евгений, ты уже не при делах?

– Какие там дела.

Жека скривился, встал со стула, прихрамывая, подошел к дивану и плюхнулся.

– Какие люди все-таки уроды, – расслабленным голосом произнес он.

– Ага, – вспомнил о своем Спелый. – Ключи от своей «больнички» при тебе? Гони.

– Там, – ткнул пальцем Жека в валяющийся на полу костюм.

Спелый не чинясь порылся в карманах.

– Эти? – погремел он связкой.

– Угу.

– Ладно. Вот этот от чего?

– Как это оно у тебя…

– Ты чего? А если в репу? – обиделся Спелый.

Паляницын лишь благостно улыбался и кивал, мол, валяйте, ребята, я не препятствую.

– Это ключ от подвала. Интересное место.

– Знаю. Там тренажеры.

– А… Ну, тебе виднее. Давай ключи, расскажу.

После того как с ключами все было выяснено, Паляницын подобрался, изобразил на лице суровость и озабоченность и деловито произнес:

– Ну-с, займемся, господа, деньгами. Игорь Игнатьевич сам отсчитает свою долю, а уж из твоей, Евгений, я возьму половину за посредничество в урегулировании конфликта. Это будет справедливо.

– И сколько это мне останется?

– Ну ты не наглей, – вскинулся Спелый.

– Евгений, как говорится, торг здесь не уместен. Раздербаним пополам и всех делов.

– Я и спрашиваю – сколько мне останется?

Паляницын глянул на Спелого, мол, давай, назови сумму, чтобы мы могли просчитать свою.

– Я беру сто штук. И пятнадцать обещал пацанам, – твердо объявил Игорь Игнатьевич. – Из них пятьдесят вообще мои.

– Верю. Нам, значит…

– Вам тоже стольник.

Паляницын кивнул и больше со Спелым не разговаривал. Тот молча развязал пояс и под страдальческим взглядом Жеки выложил десять пачек.

– Ну, я пойду, – буркнул он. Кивнув Паленицыну, попрощался: – Бывай, Тихонович.

– Ну-с, Евгений. Теперь я тебя внимательно слушаю, – сказал Паляницын, распихивая пачки долларов по карманам. – Расскажи мне, чего ты так боишься? Бежал, верно, не из-за Спелого?

– С чего начинать?

– С магнита…

В препаскудном настроении оставлял Евгений Петрович Миокард город Н. Ни радости, ни даже облегчения не испытывал экс-гипнотизер по поводу избавления от верной гибели. Был он полон печали и скорби. Прожитые годы можно было смело перечеркнуть к такой-то матери. И виновато в этом было не больше, не меньше, чем все человечество вместе взятое, вся эта смердючая куча дерьма. Лежит себе посреди дороги, вон как та дохлая кошка, что кстати мелькнула за окном, и воняет. И черви всякие, вроде сволочи Артема из нее прут. Питаются.

А в это время к его «Хонде» неумолимо приближался черный «BMW». Клоп с Шайбой подсуетились и за небольшой процент с будущей добычи дали наводку хорошим парням. И вот когда Жека уже выехал на трассу, его остановил на городском посту автоинспектор.

Постовой вяло принял документы, ни о чем не спросил, а когда сзади бесшумно подрулил и заехал перед капотом жекиной «Хонды» черный «бумер», – вернул, пробормотал «счастливого пути» и ушел в свою будку.

– Вылезай, козел, – тихо, но внятно сказал в окошко «Хонды» интеллигентного вида человек в приличном костюме. И сунул под нос корочку. Удостоверение сотрудника Службы безопасности.

– Мать твою… – задумчиво произнес Жека.

– Вылезай, давай живее.

– Тебе чего? – так же вяло спросил Жека. Он уже догадывался – чего.

– Пересаживайся к нам, поговорим.

– Слушай, гад, я тебе отдаю, чего просишь, но хотя бы на бензин оставь.

– Мы ж не звери, – понимающе покивал интеллигентный человек. – Гони пятьдесят штук, а мелочь оставь при себе.

– Да уж, у вас как в аптеке. На, бери.

Жека достал из «бардачка» газетный сверток и протянул в окно.

– Ну, все, свободен. Приятного пути.

– И тебе того же, – сказал вслед сигнальным огням «бумера» Миокард.

Он глянул на рожу постового, с жадным интересом наблюдавшего за ограбленным из-за стекла своей будки и показал ей, роже, американский фак. Рожа расплылась в довольной усмешке. «Вот же простота населяет этот гребаный город, – подумалось Жеке. – Хоть бы обиделся, урод». Но и этого, совсем уж последнего удовольствия лишен был наш герой. Постовой лишь высунулся и крикнул:

– Давай, отъезжай, а то щас оштрафую.

– Штрафуй не штрафуй, все равно получишь… Нечего с меня взять. Все, голый еду. В белый свет.

В совсем уж черной меланхолии проехал он пару километров и встал на обочине, размышляя, а не облить ли и себя, и машину бензином и не поджечь ли? Мысль, сама по себе бодрящая, никак не нарушила черную Жекину меланхолию. Повернувшись боком на сиденье и спустив ноги на асфальт, тупо провожал он тяжелым взглядом проносящиеся мимо авто. Как вдруг в поле зрения возникла повозка, влекомая пегой кобылой.

Поводья держал вполне деревенского вида мужик, в тельняшке и бесформенных серых брюках, которые помнили, быть может, еще времена Брежнева, а то и Хрущева. Мужик курил и внимательно рассматривал Жекину «Хонду», мол, чего сидишь, чего зыркаешь?

Мужик этот отчего-то заинтересовал Миокарда. Ехал счастливый, отродясь не знавший, что такое счастье, а потому никогда и ни с кем за него не боровшийся. Ехал довольный собой человек, довольный абсолютно. И довольство его основывалось не на фактах – факты сильно зависят от нашего взгляда на них – и не на благоприятных для себя фантазиях, оно вообще ни на чем не основывалось. Потому и было абсолютно и неподвластно стихии времени.

Лицо селянина было невзрачно, словно бы отшлифовано гранильщиком так, чтобы ничем не привлекать к себе зловредную даму-судьбу, чтобы та, взглянув на это никакое лицо, сказала сама себе: «С этим типом не пошутишь. Пускай ковыряется в навозе всю свою жизнь». И тут же его забыла, устремившись в город, чтобы развлечь себя как-нибудь в своем вкусе: искупать звезду эстрады в забвении, милиционера посадить в тюрьму, а политика отправить на базар торговать шерстяными носками, наградив его к тому же большой и непонятной любовью к инопланетным братьям по разуму, гипотетическим существам, если рассматривать их исключительно в качестве феномена человеческого сознания.

Жека следил за мужиком и думал со звериной тоской, что ему, Жеке, не дано, как этому безвестному малому, оставаться нечувствительным к тому, что принято называть бедами. Тот сразу родился нечувствительным ко всему, что так страшит человека образованного и рефлексирующего. Ни одна черта на лице не выказывает ни мук совести, ни хоть какой-то причастности к вечной борьбе добра со злом. Проедет мужик мимо Жекиной тачки, и только лишь она исчезнет из его поля зрения – исчезнут и она, и ее хозяин из памяти мужика. Точно так же в миг смерти исчезнет из его памяти вся прожитая жизнь, словно ее и не было, и станет душа безучастно ждать жизни новой, не задумываясь даже, а будет ли эта новая жизнь, и зачем, в конце концов, она ей, душе, нужна?

Проводив взглядом в зеркале заднего вида телегу с мужиком, Жека взялся за ключ зажигания, чтобы ехать. Но вдруг усмехнулся новой мысли: на дорогах встречаются порой не только люди, но и ангелы, и бесы в образе человеческом. Разве стал бы он, Евгений Миокард, завидовать человеку, простому мужику, быть может, даже алкоголику? Сперва сгоряча Жека решил, что не стал бы, но потом, уже тронув машину, рассудил – отчего бы и не позавидовать простому человеку? Завидовать или нет – вопрос вовсе не праздный. Ответ на него указывал на самое Жекину суть, ядро, так сказать, его психики. На чем он конкретно «приплыл» в своей жизни, которую еще полчаса назад столь решительно перечеркнул? На простом человеческом счастье или на сверчеловеческом, тоже по-своему простом, но все же, на взгляд человека, особом? Мысли о потаенных свойствах собственного «я» на время отвлекли Жеку от неприятных воспоминаний.

А потом он приехал в Москву и растворился в море обитателей столичного города, исчезнув навсегда из нашей истории. Может быть, погрузился он в обыкновенное прозябание то есть, обустраивал быт, зарабатывал деньги и ненавидел людей. А может быть, неожиданно сделался философом и защитил диссертацию, в которой доказывал, что сверхсущество, причастное потусторонним тайнам бытия, вполне способно выглядеть в наших глазах как самый простой мужик, умеющий гнать самогон и пить его и не ведающий, до чего же все-таки тошнотворен запах навоза. И только уже получив ученую степень, в качестве философа погрузился в то самое прозябание.

В наступивших, наконец, поздних летних сумерках в переулок, тупиком выходивший к ограде заднего двора «больнички», подъехала потрепанная иномарка неопрятной наружности, старый, видавший виды «Форд». Вышли из нее Клоп и Шайба. Отправивший их на дело Спелый в это время «отрабатывал» алиби в ресторане «У «Титаника».

Клоп вытащил из-под черной с белым пауком майки «берету» и поинтересовался мнением напарника:

– Как валить будем – с музыкой или по-тихому?

– По-тихому будет как в Америке, – важно ответил Шайба. – Красиво, как в кино.

– Ты как в кино только девок трахаешь, – хохотнул Клоп и стал накручивать на ствол глушитель.

Ему и самому хотелось хоть разок в жизни сделать все как в кино – большой «ствол» с «глушаком», аккуратные дырочки в убитых, а убитых – не меньше дюжины, и все валятся, как кегли.

– Сейчас с черного зайдем, – стал объяснять он задачу. – Вали кого увидишь. И не забудь – молодого валить сразу, в глаза не смотреть.

– Че ты кипешуешь? Босс прокололся, потому как ствола у него не было при себе. А у нас есть. Любого Кашпировского замочу, хоть в глаз.

– И смотри, чтоб девку не подстрелил.

– Не учи отца, как детей делать.

– Все, хорош базарить. Пошли.

– Я впереди.

– Да без вопросов, Брат-2 ты наш.

В невысоком заборе, огораживавшем двор «больнички», обнаружился проход: народ, сокращавший так себе путь, давным-давно выломал пару железных прутьев. Габаритный Шайба не без труда протиснулся в проем, зацепившись пуговицей пиджака, – на это выдающееся дело он пошел при полном параде, – и хриплым шепотом выругался.

Небо было затянуто тучами. Задний двор «больнички» ничем не освещался. То и дело под ногами попадались железные предметы, битый кирпич и стекло, снесенные сюда ремонтниками, что работали по заказу Артема, облагораживая внутренности бывшего специзолятора. Возле самих дверей стояли мусорные баки, от них несло тошнотворной вонью.

– Слышь, Шайба, – шепнул Клоп, – зря ты костюмчик напялил.

– Ты не ссы. Все должно быть ништяк.

– Посвети, давай, ни хрена не видно.

Щайба щелкнул зиппером, зажигалкой не из дешевых, и дрожащий огонек осветил замочную скважину.

– От черного хода – этот, – нашел в связке нужный ключ Клоп. – Я открываю, а ты – вперед. Сразу из коридора налево.

– Да мне похрен где мочить – налево или направо.

– Давай, пошел.

Шайба шумно выдохнул и порысачил вдоль стены.

– Вот суки, электричества им жалко, – прогудел он в темноте.

– Тихо, придурок. Видишь, вон свет выбивает? Там вестибюль с вахтером и пульт с сигнализацией. Оттуда и начнем.

Шайба лихо выскочил в холл и, подняв пистолет двумя руками, прицелился в сидевшую в кабинке вахтершу.

Знал бы новоявленный Брат-2, что за вахтерша там сидит. В кабинке заседала женщина-«мертвяк». Она тускло улыбнулась, и когда тонко звякнуло простреленное стекло, каким-то вялым, неинтересным движением извлекла пулю из правого глаза и отшвырнула в сторону. Потом хлопнула ладонью по образовавшейся на лице дырке, и вновь возник глаз.

Шайба выстрелил еще три раза, прежде чем сообразил, что дело здесь нечисто.

– Ты чего, дура, сидишь? – непонятно зачем спросил, наконец, он.

– Да, влипли… – откомментировал из-за его плеча Клоп. – Вот это подстава. Ну, Спелый, ну, босс. Ну, мудило. Рвем когти, братишка.

– Как же это? – все не мог опомниться Шайба. – Чего она сидит? А может, кукла? Робот хренов?

– Ага, Терминатор, – съзявил напарник. – Хотел Голливуда – получай, блин.

– Вы, товарищи, к кому? – вдруг заговорила вахтерша.

– Валим, Шайба. – Тянул того за рукав Клоп.

– Мы, э-э… – зачем-то ответил старой карге Шайба.

– Наверное, в изолятор? – продолжала вахтерша.

– Э-э… типа да.

– Ну, так вам вон туда. Там освещено. Там вам будет хорошо.

– Можно, да? – севшим голосом полного уже дегенерата спросил Шайба.

– Можно, – сурово отвечала вахтерша. – Вы же пришли сюда, чтобы приобщиться к добру. Ступайте и приобщитесь.

– У нее, что, приколы такие, что ли? – удивился Клоп. – Я ухожу.

– Вместе пришли, вместе уйдем, я так думаю. Спелому что скажешь? Что дальше проходной не прошел, старушки обосрался?

– Кто, я? Это ты, блин, обосрался.

Вахтерша осуждающе покачала головой.

– Вы бы шли уже. Только зря себя мучаете. Хозяин ждет.

– Чего? Какой хозяин?

– Хозяин мира, – совсем ледяным голосом отрезала перечница.

– Валим, кому говорю, – гнул свое Клоп. – Это сектанты. Сечешь? Гипноз и все такое. Выйдем сейчас на двор, а у тебя в «стволе» на самом деле полная обойма. А это все гипноз. Забыл уже?

– Шайба своих врагов помнит. Это другое. Слышишь, зовут?

Шайба к чему-то прислушивался, наклонил голову, даже прикрыл глаза.

– Поют, – прошептал он.

– Кто поет, придурок?

– Ангелы! Женщины поют!

– Ну ты чмо, Шайба. Щас я тебя сам грохну и свалю.

Шайба, не меняя наклона головы и, кажется, не раскрывая глаз, сделал широкое движение рукой и «вырубил» дружка. Затем взвалил на плечи, с натугой поклонился вахтерше и затопал туда, откуда лились ангельские звуки.

Так он оказался в бывшем холле изолятора – в сверкающей зале с забранными в мрамор стенами, с хрустальными люстрами и канделябрами, с роскошной, в ампирном стиле, мебелью красного дерева: диваном, креслами и двумя столиками с наборными столешницами из малахита. Под ногами лежали шелковые китайские ковры ручной работы в два пальца толщиной, с извивающимися золотыми и красными драконами.

В одном из кресел в осанистой позе сидел солидный господин с рыжими волосами, аккуратно уложенными в короткую косичку. Лицо его явно дружило с дорогим мужским макияжем. Рука с ухоженными, полированными ногтями вальяжно оглаживала собачью голову, которой оканчивался подлокотник. Костюм черного велюра сидел на мощной фигуре как влитой. Выражение лица было значительным, но без надменности. Напротив, солидный господин смотрел на гостей с благорасположением.

– Добро пожаловать в мир добра, – изрек Рыжий. – Хозяин ждет. Иди просто на звук песни.

– Я понял, я иду, – торопливо ответил Шайба и повернул к дверям бывшего Жекиного кабинета.

К слову сказать, двери были теперь тоже красного дерева, с толстыми рифлеными стеклами в филенках. Шайба толкнул дверь головой неочнувшегося товарища и попал в мир света. Свет бил по глазам: его буквально выбрасывали из себя три размещенных один в другом квадрата подвесных светильников. Те, что обозначали внешний периметр, струили сиреневый, квадрат средний излучал ярко-фиолетовый, а внутренний полыхал белым галогенным светом.

Артем сидел за компьютером, пальцы барабанили по клавиатуре. Одет он был по-домашнему, в джинсах и футболке, подаренной тренером футбольного клуба «Забойщик». Светлана, в просторной розовой блузке, зеленых шортах и шлепанцах на босу ногу сидела рядом и, читая с экрана, хихикала.

Шайба бережно опустил Клопа на ворс персидского ковра.

– Я пришел, – сообщил он.

– Очень приятно, – нелюбезно отозвалась Светлана. – Еще один бандюк. Темчик, все со швалью возишься?

Шайба ощутил внезапное и страшное раскаяние.

– Я больше не буду, – прогудел он. – И он больше не будет. – Шайба указал на Клопа, который уже очухался, но прикидывался на всякий случай трупом.

– Он больше не будет… – повторил Артем. – Что же они такие больные? – Артем смотрел на экран монитора.

– Ага, на всю голову, – съязвила Светлана и принялась заправлять в мундштук сигарету.

– Значит так. Пишем: «Сейчас ваши компьютеры отключатся. Тогда, думаю, поверите».

Он набрал озвученную фразу и клацнул кнопкой «мышки».

– Подождем.

– Ага, щас, все равно не поверят. Я этих умников знаю.

– Откуда ты все знаешь, дорогая? – ответил Артем.

– Знаю и все. По голове их надо, по голове.

– Этих бесполезно. Ну, так, уважаемый, – обратился Артем к Шайбе. – Кличку свою забудь. Как тебя звать?

– Константином Кирилловичем.

– А его?

– Клопом.

– Нет, давай без кличек.

– А хрен его знает.

– Я Иван Иванович, – поднимаясь на ноги, заговорил Клоп.

– Знаем, какой ты Иван Иванович. Ты – Анатолий Борисович. И фамилия твоя Канарейкин, – насмешливо произнесла Светлана. – Видишь, Темчик, я все знаю.

– Ну, это-то ты просто не можешь не знать, я информацию вкладываю в твою чудную голову.

– Нет, я мысли читаю.

– Ну, пускай – читаешь, – беззаботной махнул рукой Артем. – О, наши уже снова включились, – кивнул он на дисплей.

– Да? Интересно. Фу-у… Ругаться нехорошо. Дай-ка я им напишу.

– Пиши. Так, ребята…

– Что, чатитесь? – нехорошо улыбнулся Клоп.

– Да вот занимаемся. Пара докторов наук утверждают, что ни бога, ни черта, ни даже инопланетян не существует. Я им их домашние компьютеры поотключал, на пару минут – так пишут, что это случайность, флуктуация. Я тебе, Анатолий Борисович, скажу, что из всех дураков самые дурные – ученые, а из них профессора и академики. Поэтому я и вожусь, как говорит моя нимфа, с разной швалью.

Шайба преданно улыбнулся и брякнул:

– Ну, конечно, чем больше в армии дубов – тем крепче наша оборона.

– Еще остряк нашелся, – скривила губы Светлана.

– Давайте, ребята, разберемся с вами, – заговорил Артем деловито. – Ты, Константин Кириллович, уже решил служить добру от чистого сердца, бескорыстно…

Шайба бухнулся на колени и истово закивал.

– …поэтому причислен к друзьям. Ступай, тебе укажут место ночлега, а завтра будет тебе и первое задание. А ты, Анатолий Борисович, как существо, не восприимчивое к великой силе добра, можешь выбирать: стать сотрудником и работать на дело добра за деньги, потому что деньги ты очень любишь, или стать слугой.

– Это мне не нужно.

– Нет, я просто рассказываю твои перспективы. Есть такие, что готовы быть слугами. На всем готовом, голова ни за что не болит и ответственности никакой. Немножко мозгов им, конечно, убавить приходится для их же блага. Никогда не замечал, как по-детски трогательны и простодушны дебилы и дауны?

– Эта…

– Так, значит, что решил?

– А других раскладов что, нет?

– Других нет, извиняй.

– Круто это ты. Ты что же, никого, выходит, не боишься?

– А кого мне бояться? Вот завтра ко мне пожалуют все городские начальники. Будут присягу принимать. Думаю, в качестве друзей. Такие, как ты, кто сам по себе, в начальники не выбиваются. В начальники выходят такие, которые хотят всей душой иметь начальника над собой и служить ему. Ну?

– Тогда за деньги. А что нужно будет делать?

– А что раньше делал. Только во имя добра и без крови.

– Это душить или травить? – блеснул смекалкой Клоп. – Или как?

– Будешь ей служить, – Артем кивнул на Светлану. – Как он тебе?

– Ничего мужчинка. Что-то такое в нем даже есть. Юморной такой. Ты и с женщинами такой заводной, Клопчик?

Клоп приосанился и, осклабившись, заправил в брюки выбившуюся майку.

– Будешь у меня стрелять. Я ужас как стрельбу люблю. Все эти твои чудеса, Артемчик, меня так утомляют…

– Ну вот, обо всем поговорили. Если у Светы к тебе нет задания, можешь идти.

– Куда?

– Домой.

– Иди-иди, Клопчик, – ласково разрешила Светлана. – Я тебя не обижу. Миллиона не дам, потому что от миллиона у тебя крыша съедет. Захочешь сдрыснуть, а этого нельзя. К нам идут пожизненно.

– Ну, это я понял. А Спелому что я скажу?

– Да не бери в голову. Ты теперь работаешь на меня, понял? И чтобы я больше про этого ублюдка Спелого не слышала. Понял?.

– Светик, завтра он у твоих ног ползать будет, – улыбнулся Артем.

– Очень надо, – фыркнула Светлана. – Я не забыла, что он про меня тогда думал и зачем этих прислал. Знаешь что, Клопчик. Домой ты успеешь. Оружие, вижу, при тебе. Так иди прямо сейчас и убей. Дам я тебе за это… – Она задумалась. – Хочешь, «Мерседес»? Трехсотый, как у поп-звезд?

– Это дело. Спелый, он мудак.

– Я сказала, – звякнул металл в ее голосе. – Спелого при мне не упоминать. Это я могу, но не ты.

Она с ожесточением выдернула окурок из мундштука и раздавила в золотой пепельнице, которую Клоп давно уже поедал нехорошим взглядом. Пепельница была сделана в форме морской раковины и имела внушительный размер и, очевидно, вес. Светлана взяла себя в руки и, подняв пепельницу, протянула ее Клопу.

– Держи цацку. Это как задаток. Знай мою щедрость, Клопик.

– И эта, – принимая вожделенное, продолжал торги Клоп, – от ментов какая крыша будет?

– Не твоего ума дело, дурачок. Светка своих не сдает. Обо всем уже позабочено. Вот, Артемчик уже все порешал. Завтра и ментура, и прокуратура здесь будет нам пятки лизать.

– Света, – сделал замечание Артем, – не пятки лизать, а принимать присягу добру. Сперва покаются в грехах. Потом очистятся.

– Ну, я-то могу по-своему тащиться? Я же здесь не как все? Блин.

– Ты, дорогая, можешь все. Даже то, чего мне нельзя.

При этих словах Клоп шевельнул бровями. На лице отпечаталась сосредоточенная работа мысли. Потом он широко залыбился и сказал:

– Ну ладно, хозяйка, я все понял. Не волнуйся, значит, все будет сделано как в Голливуде.

– Да? – оживилась вдруг Светлана. – А ну, бери камеру. – Она ткнула мундштуком в угол, где на маленьком трюмо, почти целиком заключенном в серебро, лежали два фотоаппарата и кинокамера. – Все засними. Дашь потом заценить. Ясно?

– А ты мне нравишься, хозяйка, – еще шире заулыбался Клоп.

Светлана с цепким каким-то интересом посмотрела на него и сказала:

– Ну, ладно. Разрешаю тебе такой тон. Пускай будет прикольно. Целуй ручку.

Она жеманно протянула руку.

Клоп зачем-то отер рукавом губы, крякнул, густо покраснел и сказал:

– Я лучше пойду.

– Нет, не пойде-ешь, – слащаво протянула Светлана.

И Клоп понял, что ноги несут его помимо воли прямо к столу с компьютером. И вот спина уже сама собой сгибается, а губы тянутся… А Артем смотрит на него строго. Контролирует. Та же неведомая сила развернула Клопа на все сто восемьдесят и выдула из кабинета.

Примерно через полчаса в городе Н. случилось возмутительное происшествие, из числа тех, от которых город уже давно успел отвыкнуть. В зал ресторана «У «Титаника» энергичной походкой вошел коренастый и низкорослый молодой человек, одетый в майку с Че Геварой на груди, в широких штанах и кроссовках. В левой руке молодой человек имел цифровую камеру, в правой – пистолет. Вознеся камеру над головой, он приблизился к столику, где в обществе двух приятных дам заседал Игорь Игнатьевич Веслов, и произвел два выстрела в голову. После чего громко завопил:

– Всех положу, суки! Вы меня запомните!

И принялся палить по светильникам, по столам, в общем, куда ни попадя. Удивительно, что больше никто не был убит, так, оцарапало кое-кого. Разрядив обойму, молодой человек сунул пистолет в карман брюк и той же энергичной походкой покинул ресторацию. Остановить его никто не посмел.

Известие о гибели сына вызвало смешанные чувства в душе городского мэра. С одной стороны, вроде как выходило облегчение: Игорек, упокой, Господи, его душу, все время, что коптил эту землю, был для отца как вилка в заднице. Только деньги выкачивал и дискредитировал. Каких нервов стоило в свое время, когда Веслов еще возглавлял райисполком, история с убийством представителя западногерманской фирмы, с которым дорогой сынуля завел было коммерческое дело, но тут же ухитрился «проиграть» партнера в карты. Время-то было еще советское, хотя и перестроечное, накануне падения Берлинской стены. Тогда-то Трубостроев выручил, тут-то дружба и получилась, обоюдополезная. Потом сынуля чудил, насилуя на блат-хатах случайных девиц: хватали и запихивали с приятелями в машину прямо на улицах города. Потом… да что там вспоминать… В любой час, в любую минуту ждал Игнат Матвеевич, что ему позвонят и сообщат о каком-то совсем уже несусветном безобразии, учиненном наследником.

С другой же стороны, нанесено было Игнату Матвеевичу несмываемое оскорбление. Как ни крути, а сын, хоть он и сукин сын – это часть Игната Матвеевича. И если можно кому-то сегодня так с сыном поступить, то завтра можно будет и с отцом. Почему же нет?

На место преступления Веслов отрядил начальника горотдела милиции. Сам же сидел дома и там принимал отчеты о следственных действиях. Звонить на дачу жене он не стал, успеет еще поплакаться над любимым чадом. Исключительно благодаря ее воспитанию выросла такая падлюка.

Уже за полночь зазвонил мобильный, тот, номер которого был известен четверым, вернее, уже троим: ему, жене и генералу Трубостроеву.

«Жена или Варфоломеич», – подумал мэр и посмотрел на экранчик телефона.

Внутри екнуло: звонил сынок.

«Да нет, просто кто-то взял телефон убитого», – перевел дух Веслов.

– Алло.

– Привет, батя, – раздался в трубке голос сына.

И голос этот был таким, каким набедокуривший Игорек, бывало, звонил с очередной проблемой.

– Это ты? – выдавил из себя Игнат Веслов.

– Я, кто ж еще? У меня проблема, батя.

– Какая? – испуганно спросил Игнат Матвеевич.

– Меня убили, батя.

– Знаю, что…

Тут какие-то шарики закрутились все-таки в голове городского мэра, и он, наконец, оценил и несуразность ситуации, и даже некое глумление.

– Что за хрень, перестаньте разыгрывать голос моего сына!

– Ты сам охренел, еловый пень! Ты там сидишь водку жрешь, а за мной тут черти гоняют… Кобель недорезанный.

– Какие черти? – сбавил тон Игнат Матвеевич, обескураженный оборотами речи, употребляемыми только Игорьком и только по отношению к отцу, и только в минуты отцовского недопонимания.

– Короче, батя, или ты меня отсюда вытаскиваешь, или я тебя, бля буду, сюда заберу.

– Игорек, а что надо делать? – взял правильный тон Игнат Матвеевич.

– Во, батя. Ты поезжай к одному хрену и согласись служить ему. Так надо, понимаешь? – в голосе сына зазвучали заискивающие нотки.

Нотки эти прорезались в самоуверенном обычно сынуле лишь в моменты крайней опасности, когда даже не было уверенности, что отец сможет выручить.

– Тэ-эк, – взял деловой тон Игнат Матвеевич. – Это не к тому хрену, что по добру главный?

– К нему, – обрадовался Игорь Игнатович. – Я как раз сегодня заслал пацанов замочить этого гада, а оно вишь как вышло, они меня вместо него замочили. Иди, батя. Зовут его Артем, а зависает он постоянно в «больничке». Знаешь, где это?

– А… где тебя, хрена, под стихи заточили? Мочить он послал… Эти времена знаешь когда у меня в городе кончились?..

– Короче, батя, не свисти. Ты давай, прямо сейчас… А то я до утра здесь не выдержу.

– Да где здесь?!

– В морге, где ж еще.

– А что там, в морге?

– Уже разрезали-зашили. Вон, лежит оно.

– Кто оно?

– Да тело, кто ж еще… А я тут кручусь вокруг, от уродов каких-то уворачиваюсь.

– Чертей, да? – с неожиданно жадным любопытством спросил мэр.

– Да на них не написано. Давай, дуй…

– Постой, а как ты по телефону?

– Та один из этих и дал. Сам не верил, что дозвонюсь. Давай, дуй уже, служи добру.

Связь оборвалась. Мэр накатил стакан водки и вдруг подумал, что вытаскивать сынулю с того света вовсе ему не улыбается, да попросту не хочется.

«Так ведь, – рассудил Игнат Матвеевич, – этот сучонок, а ну как заберет меня туда?».

Игнат Матвеевич позвонил в гараж и велел прислать машину. А сам задумался. Раз объявился хозяин, значит, будем служить. Только надо условия правильные поставить. А условия будут такие: Ибрагимова надо всмятку, чтобы совсем раздавить. И Трубостроева тоже того, чтобы не заносился. Городского прокурора – на фиг, в шею, на его место я человечка уже присмотрел. Мотузко пусть задницу рвет… Вот такие будут условия.

То, что в этих условиях не фигурировал родной сын, было для мэра делом само собой разумеющимся. Это уж как сам хозяин рассудит. Если возьмет на службу, то как-нибудь не даст Игорьку над отцом с того света надругаться. А захочет, пусть хоть из могилы подымает. Такое дело.

Не успел Игнат Матвеевич выйти из подъезда, как снова обеспокоил его все тот же приватный мобильник. На этот раз звонил Трубостроев, соболезновал.

– Мог бы и пораньше сподобиться, – пробормотал в ответ Игнат Матвеевич.

– Самому только доложили. Подключим все силы к расследованию.

– На хрен мне не упало твое расследование, – огрызнулся мэр. – Раньше нужно было расследовать, когда под боком гадюшник развели… в «больничке» вашей долбаной для этих… гениев.

Игната Матвеевича понесло. Но генерал Трубостроев решительно перебил:

– По агентурным сведениям, твой сын, Игнат Матвеевич, сегодня собирался ликвидировать одного человека, который обитает в упомянутом тобой месте. Странное совпадение. А вот только что не дверца лифта у тебя там хлопнула? Куда собрался?

– Дверца машины хлопнула, – злобно бросил мэр. – Тебя забыть спросил, куда мне ехать.

– Ну, думаю, не на место преступления, там уже все мероприятия закончены. Может, в морг?

– Ага, щас!

– Тогда есть только одно место, чтобы ехать среди ночи. О чем у него просить будешь? Уж не о том ли, чтобы он тебе наследничка на твою голову воскресил?

– Умный, да? – мэр начал стремительно трезветь. – А ты что, тоже туда едешь? – вдруг вырвалось у него.

– Туда, туда. Пришло времечко. А то сегодня – твоего сына, завтра – мою дочь. Слушай, хорошо, что я в свое время не захотел ее за твоего оболтуса отдавать. Не поддался на твой и твоей благоверной нажим. А то, глядишь, сейчас бы они вдвоем на цинке лежали.

– Ты это, Козьма… Давай вместе. Дождись, а? А то страшно.

– Да мне тоже не весело. Ладно, я уже здесь, жду.

Весло посмотрел на затылок шофера, и, наливаясь гневом, заорал:

– Ты куда ползешь, едрена вошь? Где тебя водить учили? Пулей лети!

Около часа ночи Артем со Светланой вернулись из ночного клуба: Свете захотелось поиграть на кегельбане и попить шампанского, как она выразилась, «среди людей». Видимо, старые привычки давали о себе знать. Отведя подругу в спальню на втором этаже, которую они обустроили в бывшем кабинете Жеки, Артем пошел принимать визитеров.

Трубостроев и Веслов уже минут двадцать маялись в вестибюле, где знакомая уже нам вахтерша предложила им ждать, сообщив, что хозяин в курсе их визита и вот-вот будет. Друзья-приятели сверлили друг друга угрюмыми взглядами и молчали. Вдруг Трубостроев изрек:

– Ибрагимова надо убрать.

– Ясен пень, об этом просить сразу будем.

– Нам надо убрать. Он не согласится.

– Ты откуда знаешь?

– А тебе про добро ничего не объясняли?

Веслов только выматерился и добавил:

– А сына ухайдокали.

– Ты подумай, Игнат, кто твой сын – так, шантрапа, а кто Ибрагимов?

– Тут ты эта… Нас же за Ибрагимова порвут.

– С такой-то крышей? – усмехнулся Трубостроев. – С такой крышей, Игнат, мы сами кого хочешь рвать начнем. Ты только его не зли, лучше вообще молчи, говорить я буду.

– Что значит, молчи? У кого сына убили? – обиделся Игнат Матвеевич.

– А, – махнул рукой Трубостроев, – что с тобой говорить.

– Вы бы шли, – подала голос вахтерша. – Разговоры ваши – дело пустое. А хозяин ждет.

– Что, уже? Можно? – Подскочил мэр.

– Пошли-пошли, – потащил его за рукав Трубостроев.

Генерал, в отличие от приятеля, чувствовал в этой вахтерше что-то сугубо нечеловеческое, и ни говорить, ни даже смотреть в ее сторону не хотел из гадливости.

– А как, а куда? – не унимался Веслов.

– Идите на зов.

– Какой зов?

В тот же момент Веслов ясно услышал вкрадчивый, словно шелест, голос, который звал из коридора.

Принимал их Артем в том же кабинете с компьютером.

– Входите, входите, – приветливо позвал он, когда Веслов нерешительно тронул дверь. – Давно жду.

«А он молодой», – в унисон подумали Игнат Матвеевич и Козьма Варфоломеевич.

– Ну так, господа, времени у меня мало. Да вы не стойте, присаживайтесь. – Он указал на кресла. – О моих целях вы уже извещены, поэтому прошу отвечать: согласны ли вы служить добру, служить под моим непосредственным руководством, или мне придется заставить вас делать это силой?

– Куда ж дальше заставлять? – хмуро произнес городской мэр. – Уже дозаставлялся, во как. – Он провел ладонью по горлу.

Трубостроев лишь недобро зыркнул на товарища и мысленно чертыхнулся.

– Значит, согласны, – утвердительно сказал Артем. – Теперь вы мои друзья. И вас, своих друзей, я не обижу. Поэтому выкладывайте все, просите чего хотите, я подумаю, что из ваших просьб не противоречит добру.

– А эта… юридическое оформление, – не унимался Игнат Матвеевич. – Договор бы какой… как там у вас. Кровью?

– У кого это у нас? – совсем другим, жестким тоном переспросил Артем. – Я один. А вы о ком?

– Ну, эта, – Веслов глянул на Трубостроева, тот пожал плечами. – Я пошутил. Тут самое главное эта… – мэр запнулся, снова оглянулся на Трубостроева и выпалил: – Не надо мне моего Игорька возвращать. Пускай ему там хорошо будет. Как говорится, земля пухом. А мы здесь все сделаем, как полагается. По обряду, значит.

– Пускай будет так. А теперь быстро рассказывайте о Чичикове. Все рассказывайте.

Трубостроев почувствовал, что задыхается, что если сейчас не начнет говорить, то отдаст концы. И он заговорил.

Глава 6. Победа добра и никакой морали.

Осенним хмурым утром Чичиков возвращался в Н. То, что летом было обыкновенной пылью, обратилось в слякоть, в грязь. И была она всюду: на дорогах, на тротуарах, не важно, чем мощенных – асфальтом ли, плиткой или булыжником – на обуви прохожих и на стенах домов. Лишенные листьев деревья, казалось, были вымазаны этой грязью. Окна, запачканные потеками все той же грязи, непроницаемо, тускло глядели на Чичикова. Да и он сейчас смотрел на город Н. невесело и отчего-то неприязненно.

В воздухе висела морось. Стоило въехать в город, как она тут же покрыла «Порш» Чичикова, чудесный новой модели «круизер» цвета металлик, грязным покрывалом.

– По таким дорогам только на «Поршах» и ездить, – недовольно проворчал Бычок, когда машину тряхнуло на очередной выбоине. – Никаких гидроцилиндров не хватит. И грязь эта – отмывать замучаешься. Она, Сергей Павлович, заграничную краску съедает на раз.

– Сказки, – вяло ответил Чичиков.

– Вон, со стекла ее смыть невозможно. Только «дворники» впустую машут. Это же не грязь, а черт знает что! Как по заказу.

– Эх, Степан, на этот раз ты недалек от истины. Считай, что по заказу. Кто-то нам этот городишко подпортил.

Чичиков опустил стекло, брезгливо потянул носом воздух. И вновь поднял.

– Чуешь, как смердит?

– Здесь всегда смердит. Вон что из труб валит, – Бычок кивнул на разноцветный дым, валивший из труб мартенов местного сталеплавильного завода.

– Э нет, экий ты простой. Смердит, да не тем. Давненько я этой вони не обонял… Давненько.

Произнеся эту не лишенную драматизма тираду, Чичиков откинулся на сиденье и надолго задумался.

Когда «Порш» вырулил на центральные улицы, такие же чумазые, но уже без рытвин и колдобин, Чичиков позвонил Паленицыну.

– Сергей Павлович, ну, слава богу! – обрадовался Паляницын. – Вы вернулись! Где останавливаться будете?

– Да что ж, – невыразительно ответил Чичиков.

– Ко мне, непременно ко мне. Дом просторный, большой, все удобства. Фонтан, правда, по причине непогоды, уже выключен.

– Да что ж фонтан. Зачем мне фонтан?

– А в гостиницу лучше не селиться. Там сейчас футбольная команда «Челси». И вообще…

– Вот про это «вообще» надо бы нам, Тихонович, поговорить.

Паляницын вздохнул в трубку.

– Поговорим, Сергей Павлович, конечно, поговорим. Так вы ко мне езжайте, – Паляницын продиктовал адрес. – Только там перед домом люди Ибрагимова. Охраняют, типа. Здесь такие дела, Сергей Павлович, не хочу по телефону. Вы, когда будете по центру проезжать, обратите внимание на плакаты.

Чичиков покосился на большой плазменный экран, мимо которого как раз проезжал. Вместо обычной рекламы или роликов-заставок о природе там маршировали энергичные люди. Рекламный слоган гласил: «Живем по-новому!» Другие, уже не плазменные, вполне обычные рекламные щиты говорили о том же. Можно было прочитать и «Новый порядок в городе Н. – это добро в дом каждого!», и «Добро побеждает! Город Н. – первый в победном марше добра!», и даже «Будущее планеты – за нами!». А с огромного бигборда на Чичикова смотрел молодой красавец в строгом костюме, белой рубашечке и черном галстуке, с незабудкой в петлице. Лозунг на бигборде был уже знакомым: «Добро побеждает!» Молодой человек смотрел строго и значительно; взгляд этот был в общем-то несвойственным для юноши его лет.

«Ну-у, – протянул вслух Чичиков, – узнаю стервеца. Вот кто мне дорогу перебежал. Сколько же мы с тобой, друг сердешный, не виделись? Две тысячи лет не виделись. Что за времена наступили – уже и духи-без-лица дорогу перебегают».

Чичиков назвал Бычку адрес Паляницы и вновь погрузился в раздумья. В этих раздумьях доехал он до особняка полковника. Паляницына, одетый в парадный офицерский мундир, встречал у ворот. Торжественное лицо его светилось поистине неземным счастьем. А черты этого лица, в обычное время добродушные, обрели твердость и выражали непоколебимую уверенность.

Рядом можно было наблюдать человека в сером плаще и с незапоминающимся лицом. Он лишь разглядывал. Разглядывал, правда, цепко и машину Чичикова, и его самого, и его шофера, и как к Чичикову обращается Паляницын, насколько низко кланяется, пожимая руку, и как Чичиков вяло и вальяжно отвечает на это пожатие.

– Что это ты, братец, вырядился как на парад? – спросил Чичиков.

– Настоящего дела ожидаю, – тоном бравого лейтенанта отвечал Паляницын. – Прошу в дом.

– Бычок, загони машину, – бросил шоферу Чичиков. – Вещи не распаковывай.

Он уже вошел было в калитку, как вдруг обернулся к охраннику в плаще и спросил:

– Вы уже известили Ибрагимова о моем приезде?

Не дожидаясь ответа, вошел во двор и по усыпанной гравием дорожке направился вслед за Паленицыным.

В доме его ожидал накрытый стол. Чичиков втянул ароматный дух осетринки на гриле, вздохнул.

– На мангале собственноручно! – сообщил Паляницын.

– Врешь, – равнодушно ответил Чичиков, усаживаясь за стол. – Из ресторана прислали.

– Ничего-то от вас, Сергей Павлович, не утаишь, – в свою очередь уселся и Паляницын.

– А толку в том никакого. Не хотел я трапезничать, но поем. Самую крошечку.

С этими словами, он придвинул блюдо с осетриной к себе, перекинул в него несколько ложек салата и, оделив Паляницына всего одним шампуром, занялся остальными.

Доев, что называется, осетра, Чичиков отер рот, еще раз оглядел стол, подвинул к себе блюдо с жареными куриными крылышками в специях.

– Ты, полковник, отложи себе, сколько хочешь, а то чрево мое пределов не ведает.

– Обязательно отложу. – Не без благоговения Паляницын взял пару крыльев с блюда самого Чичикова, что казалось ему верхом близости к хозяину. – Да вы не стесняйтесь. Вот…

– О спиртном я тебя попозже расспрошу, – перебил Чичиков. – Дай мне сперва брюхо набить. Хочу по-простому, как последний смертный, почревоугодничать. С расстановкой.

Умяв и крылышки, Чичиков нацелился на студень с хреном.

– Ты, полковник, молодец. Не хотел, опять же, я нынче обедать. Но ты верно угадал. Верно.

Паляницын поблагодарил хозяина взглядом преданного пса.

– Ну-с, – расправившись и со студнем, взялся, наконец, за графин Чичиков. – приступим к крепенькому. Что это у нас?

– Вы, хотя и читаете мысли, но здесь лучше все рассказывать вслух. Для приятности употребления. Тот графин, что вы взяли, содержит в себе настойку на зверобое. Сам настаивал. Органы пищеварения млеют и приходят в исключительный порядок. А вот синий графинчик, это граппа, прямо из Италии, словно слеза чистая. Вонючая, как самогон, но голова не болит, а напротив, делается все яснее, и ноги не отнимаются. Ну, в бутылках, понятно, вискарь «Белая лошадь», «Курвуазье», все из аэропорта, из дьюти-фри, там у меня начальник смены на таможне. Все настоящее, привозное оттуда, – Паляницын указал глазами, почему-то на потолок.

– Ну, то, что оттуда, я могу и там, – рассудил Чичиков, наливая себе зверобоевой настойки. – Будем.

Вслед за первой рюмкой пришла очередь и второй, и третьей. Прочие напитки, как и обещал, Чичиков вниманием не удостоил.

– Да, что-то там происходит, – словно прислушиваясь к голосу желудка, сообщил Чичиков и блаженно откинулся на спинку софы. – Зубочистку бы. Серебряную бы. Серебряная моя зубочисточка – в багаже. Давай уж обыкновенную.

Ковыряя в своих безукоризненно здоровых зубах, Сергей Павлович принялся задавать Паленицыну серьезнейшие вопросы.

– Итак, полковник, помнишь наш уговор?

– Какой уговор? – опешил Паляницын.

– О цене.

– Припоминаю, – неохотно сказал Паляницын.

– Так что?

– Да что же… – замялся полковник.

– Не решил. Или решил, но жмешься, чекист. Хочешь большой власти? Хочешь вечной молодости? Чего хочешь?

– Да какая там власть. Я вижу, у вас водитель имеется, наверное, тоже служит. И все простым водителем. Я ведь к вам, как к сильной личности…

– Степан у меня со времен Ивана Грозного. С кучеров начинал. С него и того довольно, что пятый век разменял.

– Да… – в задумчивости Паляницын налил себе «Курвуазье» и одним духом осушил немалый фужер оного.

– Понимаю, что в кучерах тебе, полковнику, сидеть не улыбается. И потом, с Бычком все гораздо проще и для меня много не обременительнее. Видишь ли, брат полковник, я конечно, существо сверхъестественное. Дух, что называется, великий и самодостаточный. Но дух я – амбивалентый, то есть, нейтральный. Равно отстраненный от Него, – Чичиков поднял взгляд горе, – и от них.

Чичиков внимательно посмотрел на полковника. Тот ничего не сказал.

– А потому деятельность моя сопряжена с неким уговором, преступать который я не имею права. Точнее, все я имею, но не хочу подставляться. В общем, человечьих душ мне губить нельзя. Да если б и хотел – нельзя, боком потом выйдет. Вот, у Бычка души нет. И мне с ним просто. Пожелал он жить, пока не надоест – пускай себе живет, дурашка. Оно, положим, ничего хорошо ему от этой постоянной жизни нет. Я бы сказал – один вред, учитывая таланты нашего кучера. Он бы там, куда поступил бы закономерным образом после смерти, развернулся, под его услужением, быть может, многие тысячи как у вас здесь принято говорить, бесов, ходили бы. А ему водку подавай и баб, что попроще да помягче. Но у тебя же, полковник, душа имеется. И что с ней прикажешь делать? Вот если бы ты сперва, пока меня тут не было, продал ее дьяволу, вот тогда другой разговор. Я бы тебе и жизнь без конца, без края, и власти и много чего дал бы. Так, ради собственного удовольствия. Но ты же ее не продал. Тебе вон сколько предложений было.

– От кого? – отирая с лысины пот, вопросил Паляницын.

– От твоих соседей по городу. В этой операции знаешь, какие силы задействованы?

– Так я же вас ждал! – воскликнул Паляницын.

– Ну и что мне тебя после этого – расцеловать? Давай расцелую.

Чичиков сделал движение встать с софы, Паляницын замахал руками.

– Боже упаси! Да и потом, я же православный. Вон, иконы висят.

– Знаем, какой ты православный. Все вы сейчас правослывные, – махнул рукой Чичиков. – Из церковных глав если один не продавший душу найдется – и то событие небывалое. Ладно, вернемся к твоему делу позже. Давай, докладывай о деле моем.

Паляницын перевел дух, хватил еще коньяку, собрался с мыслями. И в подробнейших деталях стал рассказывать о событиях. Рассказал, как сцепились из-за мертвых душ первые люди города, как за ни за что погибли Кирияджи со Шкурченковым, как он общался с Ибрагимовым и как выяснилось, что все «мертвяки» города ушли к молодому человеку по имени Артем. Фамилию молодого человека Паляницын отчего-то запямятовал. Как ударились в бега сперва Миокард, а за ним и Перетятькин. Особенно полковник налегал на свои заслуги: как пытался он стравить между собой городское руководство, как не препятствовал попытке убрать Артема руками покойного сына мэра, только ничего не получилось.

А теперь ситуация в городе и вовсе аховая. Народ свихнулся на добре. Только и разговоров, что все станут богатыми и свободными. Каждый день митинги сторонников Артема, всеобщий ажиотаж. Жена, дура, и та на центральную площадь бегает. Все городское начальство за добро. Мотузко, вон, теперь прокурор города. Понаоткрывал кучу дел на взяточников. Все жилконторы в массовом порядке проводят ремонты и убирают мусор во дворах. Проезд в транспорте – где за символическую плату, где и вовсе бесплатный. Бизнесмены тоже поголовно за добро, добровольные пожертвования в «Фонд Добра» колоссальные. И главное – на самом деле верят, словно кто-то их зарядил бешеной верой в добро. Только толком тебе никто не скажет – что оно такое это добро, и с каким супом его едят.

Один лишь Ибрагимов не поддался. Вот уж кто железный человек. Но они за него крепко взялись. Резиденцию пикетируют. Ни входа, ни выхода. Пришлось выбираться в столицу, так летал вертолетом. Даром что его клуб сейчас всех в Лиге Чемпионов громит. Только на матчи здесь никто не ходит, устроили команде бойкот. А ведь раньше команда была символом города, футболистов обожали.

Правда, необходимо заметить, что с Ибрагимовым не все так просто. Во-первых, игроки стали показывать еврочемпионское мастерство благодаря «мертвякам» Артема – это факт установленный. Во-вторых, этим «мертвякам» сковырнуть Ибрагимова – проще простого. Они и президента Соединенных Штатов сковырнули б, только скомандуй. Но их новый хозяин предпочитает держать Ибрагимова в качестве красной тряпки для толпы.

– Отсюда заключаю, – подвел итог Паляницын, – Ибрагимов нужен Артему в качестве образа врага, а также для других, не известных пока мне целей.

– Молодца, полковник. Эк ты все разложил, – Чичиков неожиданно зевнул. – Что-то меня разморило. Перекормил ты меня, полковник. Вздремнуть, что ли? Где тут у тебя можно прикорнуть?

– В спальне для гостей, здесь же на этаже.

– Веди.

Оглядев отведенную ему комнату, Чичиков распорядился:

– Через часок сделай мне снова стол. А сейчас накорми Степана, только водки не наливай. Ему еще возить. Ну, иди.

Паляницын угощал Бычка на летней кухне, и угощал лично. Уселся напротив и сверлил жующего шофера упорным взглядом. В конце концов, Степан отодвинул тарелку и сказал:

– Чем зыркать, лучше бы водки дал.

– Сергей Павлович просил не давать, – хмуро ответил Паляницын.

– То он так шутит. Знает, что и во сне могу машину вести. А с полицейским без хозяйских чар разобраться сумеем. Мы ведь все больше по цивилизованному миру разъезжаем. Там товара нынче немеряно.

– Степан, я водки дам, ты только скажи – а зачем хозяину товар?

– Ты водку давай. Я вон не спрашиваю, за какие средства ты этот дом построил.

Паляницын выставил бутылку и налил Бычку.

– Себе чего не наливаешь? Лей, давай, выпьем по-приятельски.

Паляницын налил и себе. Чокнулись, выпили.

– И за какую цену ты к хозяину подался?

– Да… – замялся Паляницын и внезапно брякнул: – По зову сердца.

– Ха-ха-ха, – искренне рассмеялся Бычок. – Ну, давай повторим. Повторение – мать учения.

Повторили.

– Степан, – вновь заговорил Паляницын. – А ты Ивана Грозного лично видел?

– Да как вот тебя. Я и тогда в кучерах был. Только они тогда по-другому назывались. Запамятовал уже. Через сотню-другую лет память плывет как мыло. Да и помнить не хочется, честно говоря. В любоую эпоху одно и тоже. Давай по третьей.

Выпили и по третьей.

– Ну и что Иван? Точно был грозный? – все любопытствовал Паляницын. – Или наговаривают, как сейчас на Сталина?

– Да сущий червяк. Товара ведь у него не оказалось. А товар возле настоящих мужиков и вертится.

– А, что возле баб – нет?

– Возле баб – нет. Потому как у бабы другое назначение имеется. Ей для этого особые приспособления дадены, – подмигнул Бычок. – Ты не тормози, лей. А то у меня ни в одном глазу. С каждым годом толерантность к алкоголю растет. Это мне один прфессор в Париже разъяснил про толерантность. У него в госпитале десять единиц товару обнаружилось. Мне хозяин после той удачной сделки аж два дня вольной дал. Ну и погулял я по Елисейским ихним полям. Бабы их – говно, вино их – уксус. А сами – жлобы. Не езжай в Париж, Паляницын, не советую.

– Да был я там, – обиделся уже захмелевший полковник. – Бабы как бабы. С гламуром. Очень даже ничего.

– Дурак ты. Этих жердей ты бабами называешь?

– Если тебе нравятся свиноматки, то тебе, конечно, не в Париж. Тебе в Америку. Там все жирные.

– Знаю я американок. По-моему, они роботы. Точно тебе говорю. Не люди вовсе. Не езжай в Америку, Паляницын.

– А куда же мне езжать?

– Вот когда нальешь, скажу.

Паляницын налил. Бычок выпил, проследил, чтобы выпил и собеседник, а потом объявил:

– Поезжай, Паляницын, в Антарктиду. К пингвинам.

Когда через час в дверях летней кухни возник Чичиков, оба собеседника были, что называется «в дрова». Бычок, хоть не твердо, но тем не менее резво вскочил и, расплывшись в улыбке, отрапортовал:

– Отличный товарищ, Сергей Павович, но в бабах, как младенец.

– Нажрался, сволочь, – констатировал Чичиков. – В бассейн, оба!

Бычок подхватил упирающегося полковника и поволок к бассейну. Из бассейна Паляницын до сих пор не удосужился слить воду.

Еще через час освеженный и слегка протрезвевший полковник снова сидел в гостиной перед Чичиковым. И, запинаясь, докладывал:

– Пока вы, Сергей Павлович, отдыхали, звонил Ибрагимов, лично. Очень хочет вас видеть.

– А как же я к нему попаду, если он заблокирован? – рассмеялся Чичиков.

– Я думал над этим.

– Думал он… Ладно, не твои заботы. Ну как, надумал, чего хочешь? Какую цену себе назначил?

– Не мучайте вы меня Сергей Павлович. Вы-то ведь знаете мою цену?

– Предположим, что знаю. Но знаешь ли ты собственную цену? Может быть, ты целую жизнь глупостями занимаешься?

– А вы мне скажите, а я буду знать.

– Да что я тебе, бюро добрых услуг? И вообще. Скажу тебе прямо. Ты мне как слуга не нужен. И в вечном услужении не нужен. Я здесь навечно оставаться не намерен, знаешь ли.

– Ну, хоть сто лет… – дрогнувшим голосом произнес полковник.

– А что сто лет? Ты на перспективу думай. Ну, прощай, Паляницын. Навсегда прощай. Спасибо за хлеб-соль и все такое. Да ты не журись, ты свое уже получил. Вон каким королем все это время ходил. Ибрагимов к тебе звонит лично. Это твоя цена и была. Получи.

С этими словами Чичиков вышел из дома и кликнул Степана, чтобы тот заводил машину.

Поначалу распорядился отвезти его к стадиону, где сегодня вечером клуб «Забойщик» должен был принимать лондонский «Челси». У всех четырех входов образовались плотные группы пикетчиков. Чичиков велел Бычку даже объехать разок вокруг стадиона, рассмотрел плакаты. «Ибрагимов, покайся!», «Ибрагимов, верни наворованное!», «Ибрагимов, деньги нужны не футболистам, а детям, старикам и инвалидам!». Ну, и разумеется, вездесущее «Добро побеждает!». С одним из пикетчиков Чичиков, опустив стекло, перебросился парой фраз:

– А если он деньги не отдаст?

– А мы его и спрашивать не будем. Мы пока по-хорошему. Деньги по-любому должны быть в добрых руках!

– Деньги? – усмехнулся Чичиков. – В добрых руках? Это вы, друзья, лихо закрутили. Если все вокруг будут добрые, зачем вам деньги?

И поехал себе дальше.

Возле «Дубков», как и предупреждал Паляницын, обнаружилась внушительных размеров толпа с теми же плакатами. Кроме того, человек с мегафоном взбадривал народ обращениями к Ибрагимову: «Леопольд, выходи! Выходи, подлый трус! Не прячься от народа! Верни награбленное! Служи добру!».

Чичикова остановили уже на съезде с трассы. Пятеро молодых, решительных людей с белыми повязками на рукавах, встали поперек дороги.

Чичиков улыбнулся, высунулся в окошко и громко произнес:

– Пропустите, добра вашего ради!

– А вы кто? – поинтересовался старший группы.

– Парламентер, – отчеканил Чичиков.

– У вас должно быть предписание тогда. От самого Артема.

– Я езжу сам по себе, без предписаний. Ну так что, расступитесь, или давить?

В руках у ребят возникли как по волшебству короткие пруты арматуры.

– Дави их, Степан! – распорядился Чичиков.

«Порш» рванул с места. Лицо Степана сделалось, как у именинника: дал хозяин волю. Трое ребят успели отскочить, двоих шибануло крепко.

«Порш», гудя клакосном, на всех парах приближался к толпе.

– Этих тоже давить? – деловито осведомился Бычок.

– Дави к лешему. Не парить же над ними.

Толпа пробовала сопротивляться и упираться в машину руками, но какое там. Наконец, когда «Порш» уже подбирался к воротам, кто-то нанес удар кирпичом по заднему стеклу. Как по команде, посыпались камни, но «Поршу» все было нипочем.

– Гранатометы припасли, ребята? – не без ехидства заметил Бычок и стал сигналить прерывисто.

Створки ворот разошлись, возникли автоматчики в камуфляже и шлемах. Чичиков въехал в «Дубки». При этом он улыбался, безмятежно как младенец.

Бывший Хозяин города, а ныне непопулярный в народе олигарх Ибрагимов принял Чичикова в уже известном кабинете. Невзирая на невзгоды, был он бодр, подтянут, одет с иголочки. Пожимая руку гостю, рассматривал того с интересом. Беседу же начал вполне официально.

– Очень вам благодарен, Сергей Павлович, что откликнулись на мое приглашение. – негромко произнес он, покручивая золотую запонку.

Чичиков небрежно кивнул и расположился в кресле.

– Вижу, вас охраняют, – заметил он.

Ибрагимов не понял, о чем говорит Чичиков, поэтому тот разъяснил:

– Я о прапорщике.

По лицу Ибрагимова пробежала тень. Он, наконец, положил руки на стол и, внимательно глядя в лицо гостю, сказал.

– Надеюсь прояснить у вас ряд вопросов. И про прапорщика тоже.

Чичиков снова кивнул, на сей раз благожелательно, и Ибрагимов продолжил.

– Не хочу вас обидеть… Меня информировали, что вы как бы не совсем человек.

– По правде сказать – вовсе не человек.

– И что вы в общих чертах имеете объяснение происходящему в городе.

– Да, собственно, в мельчайших деталях знаю. С тобой поговорю – еще больше узнаю.

Ибрагимов помолчал и счел нужным ответить.

– Все, что в моих силах.

– Так и рассказывай, что там у вас с Артемом вышло.

Ибрагимов напрягся. Тон Чичикова был ему неприятен, да и на «ты» он мало кому позволял себя называть.

– Хорошо, я расскажу. С месяц назад я работал ночью здесь, в кабинете. Около двух часов ночи из стены – окон, как видите, здесь нет – сюда шагнул человек в военной форме. В форме российской армии. Назвался Прапорщиком, сказал, что послан хозяином охранять меня. Я спросил – кто его хозяин. Он ответил, что когда хозяин захочет, я все узнаю. А пока будет охранять, потому что друзья хозяина хотят меня убить. – Тут Ибрагимов усмехнулся. – Он и сейчас в стене прячется.

– Да я вижу, – махнул рукой Чичиков. – Дальше-то как было?

– Как я уяснил, Прапорщик это так называемый «мертвяк». Все же, Сергей Павлович, можно вопрос?

– Знаю, Ибрагимов, хочешь спросить, почему у какого-то Шкурченков оказались в услужении целых четверо «мертвяков», у какого-то Кирияджи – тоже, а у тебя – ни одного. И у мэра с главным чекистом – ни одного. Знаю, что Паляницын тебе рассказывал, что «мертвяки» ищут хозяина волевого, деятельного, с целью, которую они начинают считать своей.

Ибрагимов кивнул, глаза загорелись.

– А ларчик просто открывался. Чтобы владеть мертвой душой, нужно иметь душу самому. Проще простого.

– Я не совсем понял, Сергей Павлович.

– Да что ж тут непонятного? Ясно же говорю – у хозяина у самого должна быть душа, собственная.

– А разве у меня?..

– Именно, милейший, – живо откликнулся Чичиков. – Ни у тебя, ни у Трубостроева с Весловым души-то и нет. Ни живой, ни мертвой.

– Что значит – у меня нет души? Разве может не быть души?

– Очень даже может. Сплошь и рядом. Нет, так, чтобы совсем уж ничего такого не было – это не допускается; без этого человека не бывает. Но оставим сложные материи. Скажем просто: вместо души у вас всех – душезаменитель. Вот под тобой кресло кожаное, а могло быть из заменителя.

– Знаете, это как-то оскорбительно звучит.

– Факт налицо, – невозмутимо заметил Чичиков. – Но бояться тут ничего не надо. Особых последствий этот факт не влечет. Ни юридических, ни, так сказать, моральных. Но вот «мертвяки» к заменителю не прилепляются. Да и зачем вам «мертвяки», с ними одна морока. Очень вы меня потешили, когда бились за «мертвяков» между собой.

У Ибрагимова заиграли желваки на скулах, на щеках выступил злой румянец.

– И злиться можешь совершенно спокойно, потому что раз нет души, то и отвечать ни перед кем не придется. Задачу, поставленную тем, кто слепил твой душезаменитель, ты выполняешь, так что не бери дурного в голову. Что Артем тебе предлагал? Давай, переключись уже.

Александр Владимирович, наконец, унял разбушевавшуюся злобу.

– В том-то и дело, что ничего не предлагал. Сказал, что должен я добровольно и осознанно сделать выбор в пользу добра. Должен буду покаяться перед народом и сдать все свои средства. Но пока, по его словам, я не готов. Хвастался, блядь, что все успехи моей команды – благодаря ему, хотя футбол, по его же словам, это зло, потому что – Ибрагимов замешкался, припоминая, – «эмоции большие, а напраправлены не на добро». Я его спросил, как он понимает добро. Он ответил: «Добро – это я!».

– Ну, узнаю, – развеселился Чичиков. – Наш паренек заигрался в мессию. Знаешь, кем он тут был две тысячи лет назад?

Глаза Ибрагимова округлились, но он лишь помотал головой.

– Пытался ходить в учениках у Христа. Все с Иудой корефанился. – Чичиков подмигнул. – Но учеником не стал, потому что нутром не вышел. Нутро подгуляло. Дух без лица – никому не нужный товар. Бесполезный. И беспомощный.

– А сейчас? – быстро спросил Ибрагимов.

– Сейчас… а черт его знает, как ему удалось родиться человеком. Собственно, весь разговор с тобой мне нужен лишь затем, чтобы собрать информацию. Там чуть-чуть, здесь капельку. Итак, все, что я мог узнать, я уже узнал. Что ж, уверен, что твоя команда сегодня победит, желаю приятного разговора с Рабиновичем. Он, кстати, предложит тебе продать клуб в связи с обстоятельствами твоими. Ты имей в виду, что я эти обстоятельства буду сегодня решать. Потому что они только косвенно твои. На самом деле, это мои обстоятельства, Ибрагимов.

Лицо Александра Владимировича сделалось мягким, даже умильным, совершенно таким, каким привыкли его видеть телезрители во время пространных интервью о лучезарных европерспективах клуба «Забойщик». И когда Чичиков поднялся, он с готовностью шагнул навстречу, протянул дружески обе руки и долго, благодарно тряс вялую ладонь Чичикова. Чичиков, видимо, оценив любезность, вдруг посоветовал:

– Ты Прапорщика, когда тот станет снова рассказывать, как в Чечне караваны охранял, просто пошли на три буквы. Ему дадено указание тебе не вредить, так что не бойся, будь с ним покруче.

– Очень хорошо, – с внезапным облегчением сказал Ибрагимов. – А то целый день расхаживает по кабинету, будто он здесь главный хозяин, и волны гоняет.

«Ну да, – подумал Чичиков, – а ты из бронированного кабинета, конечно, и носа не кажешь». А вслух сказал:

– Чем зря вертолет гонять, возьми этого Прапорщика в машину и езжай на стадион. Увидишь, как будет весело, хоть тут и не Чечня. Ну, бывай.

Оставшись один, Ибрагимов угрюмо уставился на стену и тихо, но жестко произнес:

– Выходи уже.

Прапорщик шагнул из стены.

– Все слышал? – сухо спросил Ибрагимов, поймавший, наконец, свою звездочку.

Прапорщик кивнул.

Ибрагимов посмотрел на часы:

– Через час я должен быть на стадионе. Все понял?

Прапорщик снова кивнул. Вид у него был, словно у выключенного робота, так что Ибрагимов тут же усомнился – а способен ли тот обеспечить безопасность проезда. Но решил удовлетвориться этим кивком и занялся текущими делами: позвонил в «Гранд-Централ», получил заверения, что праздничный обед подготовлен наилучшим образом. Поправил собеседника:

– Праздничность не выпячивать, должно быть солидно и внушительно.

Затем позвонил главному тренеру, спросил, как настрой у ребят, сказал, что не сомневается в победе, и пожелал удачи, чтобы обошлось без травм и дурного судейства. Тренер, видный евроспециалист, пожелал Ибрагимову того же и заверил в полной боеготовности команды. А потом Александр Владимирович вызвал начальника охраны и сообщил, что вертолет отменяется, нужно готовить кортеж.

Когда бронированный «Мерседес», словно океанский лайнер, выплыл из ворот «Дубков», толпа взревела. Но опустилось темное стекло, и человек в камуфляже, высунувшись по пояс, громко и надсадно заорал:

– Ложись, суки чеченские, всех к такой-то матери положу!

Народ бросился врассыпную, куда глаза глядят. Ибрагимов обалдело наблюдал результат стараний Прапорщика: дорога, сколько хватало взгляда, была свободна. У стадиона Прапорщик проделал тот же трюк. Здесь не обошлось без давки, потому что толпа оказалась внушительней, а врассыпную бросились все разом.

Трибуны городского стадиона почти пустовали. Лишь фанаты, которых не испугаешь народным гневом, с которыми в состоянии справиться разве только милицейский спецназ, заполнили один из секторов. Да небольшая делегация английских болельщиков, упившихся пивом. Этих провели под охраной милиции. К ним, впрочем, отношение пикетчиков было самое благожелательное. Кричали только: «Расскажите о нас в Европе!».

Футбольный клуб «Забойщик» творил на поле чудеса. Команда играла широко, на хорошей скорости, превосходя соперника и точностью паса, и обводкой и командным мышлением. Дирижером всего этого футбольного оркестра был Тимофей Онищук, игрок вне всякого сомнения блистательный, стоивший ныне на трансферном рынке не менее полусотни миллионов долларов. На перерыв «Челси» уходило, проигрывая два мяча. Мрачный Рабинович, приехавший на матч с супругой, нервно ерзал в кресле VIP-сектора. Ибрагимов, напротив, болел демонстративно и горячо, ни разу не присев за весь тайм. Когда команды ушли в раздевалку, все же уселся и добродушно посоветовал Рабиновичу:

– Не бойся, Абрам Самойлович, во второй половине судья обязательно сочинит пенальти в наши ворота.

Рабинович улыбнулся застенчиво, отвел глаза. Пробормотал: «Да я и не боюсь» и взялся за стакан с апельсиновым соком. Прочие присутствовавшие в VIP – ложе пошли в буфет – подогреть организмы, озябшие на вечернем ноябрьском холодке. Были среди них и Веслов, и губернатор, и прочие с незабудками в петлицах. Рабинович проводил их долгим взглядом, покачал укоризненно головой и кротко уставился на президента клуба «Забойщик».

– Я хочу с тобой поговорить.

– После матча у нас будет ужин, поговорим.

– Нет, разговор о деньгах. А деньги любят тишину. Кроме того, в твоем «Гранд-Централе», говорят, микрофонов много.

– Мой кабинет в «Дубках» не прослушивается. И тишина там гробовая.

– Очень хорошо, – пробормотал Рабинович и вновь улыбнулся застенчиво. – Хорошая у тебя команда получилась. Говорят, специальные медицинские методики применял? – И глянул в глаза Ибрагимова со всей доступной человеку невинностью.

«Хрен тебе обломится», – подумал Ибрагимов, поэтому приятно улыбнулся и ответил:

– Методики эсклюзивные. И патент принадлежит не мне.

– Вот как, и кому же? – проворковал Рабинович.

Ибрагимов только усмехнулся такой деланой наивности.

– У тебя, Абрам, лучшая частная служба разведки в Европе.

– Я люблю путешествовать. Для того мне служба и нужна. А что это за люди перед стадионом?

– Так, манифестанты.

– Ну-ну, – ответствовал Рабинович и занялся соком, напрочь утратив интерес к дальнейшей беседе.

Игра закончилась со счетом четыре-один, пенальти, как и предсказывал Ибрагимов, был назначен, но не забит. «Челси» удалось забить с «придуманного» судьей штрафного, и то благодаря случайному рикошету от «стенки».

На «солидный и внушительный ужин» было подано: суп-каппучино из лука-порея, салат из королевских креветок с жареными овощами и жареные же овощи с лососем под соусом «Монте-Карло», французские вина и икра севрюги. За белым роялем пианист исполнял пьесы Игоря Крутого. Ибрагимов охотно поднимал бокал и провозглашал тосты, но каждый раз ставил его на место, едва пригубив. Так же поступал и любезный гость, за тем единственным исключением, что тостов не произносил. Где-то в середине застолья к Ибрагимову подошел начальник охраны и что-то прошептал на ухо. Тот удивленно вскинул брови и расплылся в довольной улыбке, после чего подошел к роялю и принялся наигрывать гимн команды «Забойщик».

Начальник охраны сообщил ему, что антиибрагимовские пикеты сняты по всему городу. Вернувшись за стол, Ибрагимов пустился в рассказы о том, как у него была мечта построить тренировочную базу, и он это сделал; о том, как у него была мечта построить этот отель, и он его построил; о том, что у него была мечта создать команду с мировым именем, и он ее создал. Теперь его мечта – настоящий, современный стадион, которым станет гордиться вся страна.

– Работать, по моему мнению, надо так, чтобы всегда ощущать себя должником – перед своим городом, народом, – витийствовал он. – Вот ты, Абрам Самойлович, непатриотично поступил, отдал деньги, заработанные в России за зарубежную команду, вкладываешь средства в экономику Англии. А мой бизнес никогда не пересекал границу! И свой клуб я никогда тебе не продам, какая бы ни была сложная политическая обстановка.

У Рабиновича перехватило дыхание. Он кисло усмехнулся.

– Все-таки нам стоит поговорить.

– Поговорим, конечно, – небрежно согласился Ибрагимов.

Пока Ибрагимов решал свои мелкие проблемы, Чичиков проворачивал торговую операцию, достойную пера Данте.

Разговор с Ибрагимовым был в этой операции лишь прелюдией. Когда «Порш» выехал за ворота осаждаемой резиденции, Чичиков тухлым взглядом окинул толпу и произнес:

– Езжай Степан, прямо. Будем просачиваться.

Если бы участников пикета кто-нибудь спросил – видели ли они серебристую машину, выкатившую из ворот и неторопливо направившуюся к шоссе, – они бы приняли вопрос за скверную шутку. Они ничего не видели. Как удалось «Поршу» пробраться через густую массу народа, знал только Чичиков. А у него не спросишь.

– Давай, дружочек, смотри, как я это делаю, – приговаривал Сергей Павлович, адресуясь, разумеется, к незримому противнику. – А теперь ты чем-нибудь удиви эдаким.

Долгого ответа ждать не пришлось. Как только «Порш» выбрался на трассу, набрал скорость и помчал в вечерней тьме в город, разрывая ее пучком галогенного света, рявкнул гром, и прямая как копье молния сорвалась с неба. Достигнув в тысячные доли секунды чичиковского авто, молния вдруг изогнулась под острым углом и угодила в придорожный тополь. Сила удара была столь велика, что дерево переломило пополам, и оно, пока падало, успело превратиться в уголь. За ней последовала вторая, третья. Грохот стоял как во время фейерверка, что устроил Ибрагимов в честь долгожданной победы клуба «Забойщик» в чемпионате.

Бычок вел машину недрогнувшей рукой. Ему удавалось держать ее на трассе, невзирая на то, что воздух отчего-то перестал пропускать свет фар. Воздух, сделавшийся как черный студень, дружил лишь с ослепительным блеском молнии да раскатами грома.

– Во как! – не без удовольствия заметил он. – Кажется, кто-то в этом городе, наконец, признал вас, хозяин.

– Покамест я в этом не уверен. Молнии – это несерьезно, – невозмутимо ответил Чичиков. – Что-то кофейку захотелось. В термосе не осталось?

Не дожидаясь ответа, Чичиков вынул термос из мини-бара, откупорил, потянул носом.

– Конечно, остыл.

Тем не менее налил в чашку и стал пить размеренными мелкими глотками.

Гроза за окнами прекратилась. Зато автомобиль вдруг понесло в гору. Машину тянуло вперед и вверх. Затем все так же вперед, но уже вниз.

– В петлю взяли, – доложил Бычок.

– Мелко. Нет, он до сих пор не узнал меня. Он думает – я лох.

Чичиков вновь полез в мини-бар, добыл сувенирную стограммовую бутылочку «Метакса». Своротил крышечку, добавил коньяк в кофе.

Как по команде дорога вновь сделалась прямой и вполне обыкновенной. Обозначились городские предместья.

– Никак нас занесло в Лондон, – сообщил Степан. – XVII век, или я ничего не помню.

По сторонам накатанной грунтовой дороги мелькали низкие каменные домишки, а дальше, в самом городе на темных узких улицах громоздились дома в три этажа.

– Думаю, хватит фейрверков и исторических казусов, пора нанести визит.

В тот же миг автомобиль оказался у крыльца лечебно-методического центра.

Над крыльцом сияла неоновыми огнями вывеска: «Дом добра всегда открыт для друзей».

Чичиков с легкостью, которую он в этом городе ранее не выказывал, буквально выпорхнул из «Порша» и, бросив взгляд на вывеску, произнес:

– Друзья не друзья, но встретиться после долгой разлуки будет небесполезно.

В двери он входить не стал. Просто исчез с крыльца и обнаружился уже в кабинете Артема.

– Ну, принимай гостей, – громко и радостно произнес он, распахивая объятия. – Дай же я тебя обниму, прохиндей ты мой любезный.

Артем стоял посередине комнаты и напряженно всматривался в чичиковское лицо, будто старался обнаружить в чертах его то существо, что некогда знал и с которым даже водил дружбу. Впрочем, сам он не вполне помнил то время. Он лишь знал, что нечто происходило, но не с ним, не с Артемом, а с кем-то иным, который одновременно – он.

– Вижу, приходишь в чувства.

Чичиков все-таки заключил Артема в объятия. Долго хлопал по спине и тискал. Наконец угомонился и со свойственной ему непринужденностью уселся за стол с компьютером.

Артем неприятно улыбнулся, вспомнив, как Чичиков уже сидел за его компьютером на прежней квартире и читал его личный дневник. Но ведь тогда это был не он, не Артем. Или, наоборот, тогда Артем не был им.

– Ты вспоминай, вспоминай, – благодушествовал Чичиков. – Разговор у нас будет серьезный. Ты буквально обязан вспомнить себя. Тогда ты малый был мнительный, только Иуде и доверял. А у него свои тараканы. Дух ты был, по правде сказать, совсем уж ничтожный, но любопытный до крайности, все высматривал, вынюхивал. За мной увивался. Зачем ты моих «мертвяков» себе забрал? Отвечай.

– Не надо было уезжать из города, – криво усмехнулся Артем.

– Может, ты помнишь, тогда мы заключим купчую…

Вдруг в кабинете погасли все лампы – и тут же вспыхнули. Артем уже сидел в кресле, в непривычной для себя позе – не развалившись, не согнувшись, а прямой, излучающий силу невероятную, даже сияние. Глаза его сделались двумя угольями, взгляд был нестерпим и убийственен для человека. Но на Чичикова сила Артема не действовала. Он даже зевнул и, сложив пухлые свои ручки на животе, продолжил:

– Я помню, – чужим, заполнившим собой всю комнату голосом, сказал Артем.

– Тогда ты помнишь, как бегал за мной, дружил с Иудой Искариотом, и очень злился, что Иисус тебя не воспринимает. А с чего бы Ему тебя воспринимать? Ты для Него мелок и несерьезен. Спасать тебя от тебя самого – только зря время изводить. Скажешь, что хотел познать добро? Ну, так тебе Его добра не надо. Ты хотел узнать, как можно ловить людей на удочку добра.

– Это не так, Аздегард. Я хотел большего.

– Вот и имя мое вспомнилось, – съязвил Чичиков. – Прошу не называть меня тем персидским именем. Больше я в магов не играю. Здесь и сейчас я – Чичиков, предприниматель. Просто Чичиков. Да, отчетливо я видел, зачем ищешь дружбы со мной. Хотел уяснить, как я управляюсь с «мертвяками». Вижу, шпионил ты не зря и кое-что постиг.

Чичиков шевельнул «мышкой», компьютер загудел, просыпаясь. Сергей Павлович открыл программу карточного пасьянса «Паук». Дальнейший разговор шел под деловитое пощелкивание «мышки».

– Но всему рано или поздно приходит конец. Поиграл ты в хозяина, и хватит, – негромко говорил Чичиков. – По закону, я у тебя «мертвяков» могу просто отобрать. Потому что ты – не человеческая сущность, а твоя душа – не настоящая.

Артем рассмеялся громко и хрипло.

– За какие деньги ты мог купить? Деньги мне не нужны.

– Я могу и не за деньги.

– Оставь. Что ты готовился мне предложить?

– Тебе или настоящему Артему?

– Мне! – торжествующе воскликнул Артем.

Чичиков важно поднял палец. И положил листки купчей на стол.

– Да, раньше ты был потише. Если хозяин – человек по имени Артем, какое юридическое отношение к делу имеешь ты?

– Я – его душеприказчик. Адвокат, агент, юрисконсульт, доверенное лицо, чтоб ты провалился.

Чичиков хмыкнул и воспарил под потолок. И уже оттуда возразил:

– Проваливаться я покуда не собираюсь.

Артем тоже взлетел и в тот же миг превратился в ослепительный сгусток света. Могучая сила ударила в Чичикова. Он даже бровью не повел. Ослепительный свет, пронзающий все предметы в помещении, растворяющий их в себе, проваливался в Чичикова как в черную дыру. И сама парящая фигура Чичикова сделалась черной кляксой в море бушующего света.

– Не выйдет, голубчик. Мне что свет, что тьма. Я всякого повидал.

Артем вернулся в человеческий облик и встал на ноги.

– Но и у тебя не выйдет, Щ-щищиков, – презрительно превратив «ч» в «щ», бросил Артем.

– Значит, – вернувшись в кресло, произнес Чичиков, – «мертвяки» записаны на Артема. Это осложняет дело.

– Еще бы.

– Но в таком случае необходимо его согласие. Как я могу удостовериться в том, по своей воле он стал хозяином или по принуждению?

– Да по своей, – брезгливо ответил Артем.

Чичиков внимательно вгляделся в его лицо.

– Ни черта не разберешь. Умеешь ты так это все запутать. Придется звать третейского судью, чтобы удостоверил факт передачи мертвых душ душе Артема. Иначе буду отбирать силой.

– Ну-ну, – хмыкнул Артем. – Я мог бы отделиться от тела, и ты бы мог пообщаться с этой живой душенькой. Но отделяться я не буду. На, читай.

Из воздуха возник лист плотного пергамента и плюхнулся поверх чичиковской купчей.

Знакомый Чичикову запах исходил от этого документа. Точно так же пахла лицензия на право скупки мертвых душ и окончательного и безусловного владения ими. Лицензия самого Чичикова. И печать на этом документе была та же самая.

Лицо Сергея Павловича на мгновение исказила гримаса злости и растерянности. Артем наблюдал за манифестациями его лица с удовольствием и злорадством.

– Но зачем? Зачем какому-то засранцу такая сила?

– А все ради того же самого, Сергей Павлович. Исключительно ради добра. Могу показать и другую подобную бумагу.

Рядом с пергаментом возник еще один. Чичиков двумя пальцами поднял и прочитал: «Дух без лица Агграбш наделяется правом творения добра и посылается в Палестину с целью изучения основ оного».

– Вот поэтому наши пути и пересеклись, Щ-щищиков, – прокомментировал Артем.

– Да. Тяжелый случай. Но это никоим образом не отменяет моей лицензии.

– Не вопрос. Так в подобных случаях говорят здесь? – на этот раз без издевки улыбнулся Артем. – Когда срок, указанный в документе, – он постучал пальцем по первому пергаменту, – закончится, я тебе их сам отдам.

– А не будет поздно?

– В самый раз. Люди станут добрыми и смогут обходиться без помощи мертвых душ.

– Что может тебе помешать перевернуть Землю? «Мертвяки» могут и такое, а ты, в отличие от обычных хозяев, это знаешь.

– Переворачивать Землю не входит в мои планы, – сухо сказал Артем.

«Да нет, есть в тебе эта чокнутость. Ты и на документы, и на предписания плюнешь, когда почуешь за собой силу. А она у тебя будет. На сотне «мертвяков» ты, пожалуй, не остановишься, ты впереди меня побежишь. «Мертвяки» на тебя сами, как мухи на говно, будут слетаться, и искать их не надо, – подумал Чичиков. – Значит, моя проблема – не только моя. Уже легче. Разве можно выдавать лицензии таким безответственным сущностям?».

– В таком случае, – Чичиков заглянул в пергамент, – господин Агграбш, подождем. Подождем. Может, и до конца срока ждать не придется, а?

Свет в помещении снова мигнул.

– Вали отсюда, козел, – негромко сказал собеседник голосом Артема, того самого Артема, что работал в фирме «Эъ» и вел дневник интернет-знакомств.

Окружавшее его сияние померкло, и глаза обрели обычный человеческий блеск.

– Незачем обнаруживать свои комплексы, молодой человек, – укорил его Чичиков. – Я среди людей кручусь давно и кое-что в людях понимаю. Зачем устраивать все эти протесты и демонстрации? К чему такое распыление сил? Не так с людьми надо, и не такого добра люди ищут. Они ищут счастья. Простого и человеческого. Счастье же видят они в покое. Дай им покой, а не гони на митинги. Дай покой и иллюзию воли. Покой их, воля твоя. Рассели их всех по аккуратным таким коттеджикам на одну семью, укрась все вокруг зеленью, цветами. Дай каждому авто, проложи ровные, радующие глаз дороги. Работу не отменяй. Пусть только они от нее ловят кайф. Дай им небольших, мелких проблем, чтобы, справляясь с ними, они чувствовали свою значительность. Не обдели и зрелищами. Да хотя бы тот же футбол. Чем он тебе так поперек горла стал? Ибрагимов к тебе на поклон не пришел? Так и не придет к тебе Ибрагимов. Его душезаменитель не для тебя создавался, а для большой политики. И, наверное, чтобы ты не зарывался, чтобы осознавал пределы своего могущества. Я так думаю. Ну а про кары всякие для людей и судилища, думаю, ты уже все давно придумал. И такое покойное счастье твои люди будут считать добром. С тем позволь откланяться.

– Прощай, Чичиков, – равнодушно произнес Артем.

Чичиков исчез, растворился в воздухе. Только ветер прошелся по кабинету и ударил в дверь, распахнув ее.

За дверью обнаружилась Светлана, подслушивавшая весь разговор. Сияние, которым Артем слепил Чичикова, легко пробило толстые рифленые стекла и на какое-то время ослепило ее. Но вместе с тем она испытала весьма приятное ощущение, сравнимое, пожалуй, только с оргазмом.

И когда Чичиков исчез из их кабинета, она ворвалась внутрь и припала к ногам Артема, страстно обхватив руками его колени.

– Темочка! Ты великолепен!

– Не так страстно, моя милая. Не так страстно.

– Я теперь всегда буду страстно! Ты такой удивительный! Ты – супермен! – Подумала и добавила: – И вообще супер. Ты когда свою фару засветил, я такой оргазм поймала! Исключительно!

– Не страшно тебе, девочка моя, что я не совсем человек? – серьезно спросил Артем.

– Ты шо, в натуре? Ты же для меня – все!

Он погладил ее по волосам, скорее отечески, и поднял на ноги.

– А как тебе Чичиков? Как ты его находишь? Тоже ведь серьезная личность.

– Этот противный папик? Правильно сделал, что погнал его. Какой-то он скользкий. Женщинами не интересуется. Слушай, может, он гомик?

Артем рассмеялся.

– Чудо ты мое, – нежно произнес он и поцеловал ее в губы. – Никому тебя не отдам.

– Не отдавай, – едва слышно прошептала Светлана.

Вскоре в городе Н. жизнь переменилась совершенно. Уже ничем более Н. не напоминал обычный южно-российский город. Не пугали своей неизбывной тоской кирпичные и панельные пятиэтажки. Не подпирали небосвод многоэтажные уродцы. А вездесущая пыль совершенно исчезла с зеленых улочек и улиц города. Всюду радовали глаз уютные и аккуратные домики, магазинчики, небольшие офисные сооружения, узнать в которых их офисное назначение постороннему взгляду было нелегко: до того они были богаты формой, утонченностью архитектуры, что казалось, в городе высадился десант первостатейных архитекторов и дизайнеров. Да так оно и было.

За одну неделю Н-ские окраины превратились в цветники, а убогие лачуги обернулись виллами. Это так растрогало сердца горожан, что они массово пожелали распространить начинание на весь город. Решено было снести все, что не представляло исторического интереса или не полюбилось жителям. Артем пригласил лучших специалистов страны, благо те прозябали в нищете и безвестии, и озадачил их идеей города-сада.

Все бремя материальных преобразований легло на слуг Артема, давешних «мертвяков», которых теперь в Н. знали, уважали и называли Гвардией добра или просто Гвардейцами.

Большие заводы перешли безболезненно в муниципальную собственность и были вынесены за городскую черту. Их бывшие владельцы, кто, проникнувшись идеями добра, кто в принудительном порядке, с радостью расстались с беременящей их души обузой. Да и вообще люди в Н. очень переменились.

На улицах Н. не услышишь бранного слова. Все вежливы и приветливы. Ни пьяниц, ни курящих, никто не плюнет и не сморкнется на тротуар. Люди с радостью трудятся. Кто оказался расположен к физическому труду, те вкалывают на заводах, а после работы балдеют в невероятной эйфории, от этих гудящих мышц, от ломоты в спине, от отекших ног, от чего-то такого, чему нет названия, но благодаря чему они открыли, наконец, для себя радость труда.

То же можно сказать и об Н-ском бизнесмене, и об ученом, и об офисном работнике, и о чиновнике.

А какие в Н. чиновники! Сказка что за чиновники живут в этом цветущем городе. Взяток не берут, волокиты не разводят, на посетителей волком не смотрят. Ничего этого здесь не встретишь. Наоборот, словно отец родной или мать ненаглядная, встретят тебя, выслушают, дадут разумную консультацию и помогут со всей возможной в природе заинтересованностью в твоем деле. Их слово – это слово честного человека. «Мы – слуги народные! – говорят о себе государственные мужи. – Не более того!».

Игнат Матвеевич Веслов публично раскаялся во всех своих грехах и попросил перед всем миром прощения. Мир простил его и вверил его заботам нелегкое дело градоначальствования. Его почину последовали и другие государственные люди. Покаялся и городской прокурор Мотузко, за что был поставлен в Главу Коллегии Обличителей. На досуге он купается в проруби, когда зима, или рыбачит в море, когда лето. На Крещение от лица городской администрации первым опускается в прорубь-иордань и говорит, что это великолепно открывает чакры, нимало не смущаясь неканоничностью своих высказываний. Недавно он выставил в местном краеведческом музее свою коллекцию икон.

Огорчил городских жителей один лишь полковник Паляницын. Он не стал каяться ни в каких грехах. И спустя несколько месяцев после описываемых событий пустил себе пулю в лоб.

Очень уважаемые люди в городе, бывшие санитары-уголовники, Бес и Рыжий. Они возглавляют очень уважаемую организацию Братьев. Называется она просто, но делает для людей очень много. Со всеми проблемами может обратиться к ним человек. Здесь посоветуют и помогут. С подростком разберутся – выяснят его наклонности и таланты, посоветуют в какой вуз или училище лучше поступать, какую профессию выбрать. Бизнесмена успокоят, снимут груз стрессов. Хотя жизнь в городе Н. мало располагает к стрессам, одно лишь общение с партнерами и контрагентами из-за пределов города способно серьезно пошатнуть душевное равновесие Н-ского жителя, быстро отвыкшего от грубости и жестокости внешнего мира.

Мораль, главная основа добропорядка, охраняется специальной инстанцией – Судом Высокой Морали. Первичное расследование лежит целиком на плечах Гвардии Добра. Главная заповедь жителя Н. – не согрешить даже в помыслах. Потому за помыслами неусыпно следят специальные Гвардейцы. На всех их, конечно, не хватает, но рано или поздно затаивший дурные мысли горожанин предстанет перед Судом Высокой Морали. По тяжести содеянного и по степени раскаяния суд выносил вердикт – останется ли провинившийся в категории друзей Артема, если он невосприимчив к добру – то останется ли он в рядах верных сотрудников или будет переведен в разряд слуг, то есть будет лишен инициативной воли и активного разума.

Гвардеец, руководимый Обличителем, прокрутит в цвете и звуке все греховные помыслы, а также сопутствующие им внешние обстоятельства. Поскольку наиболее популярным прегрешением, как ни крути, оказывается желание жены ближнего своего, то эти представления пользуются повышенным интересом жителей Н.

И про футбол. Футбол сделался для Н. все равно, что Эйфелева башня для Парижа. Новейший, невиданный даже по мировым меркам стадион вырос в главном городском парке. Словно бутон цветка возвышается он на изящной, и, на первый взгляд, хрупкой опоре, над парком и виден чуть ли не из каждого дома. Команда «Забойщик» переименована в «ФК Город Н.» и стоит ныне в первых строчках мирового рейтинга ФИФА.

Ибрагимов, лишившийся и бизнеса, и самого дорогого, что у него было в жизни – футбольного клуба, хотел было покинуть Н. Но Артем его не отпустил. Держал в друзьях-приятелях, позволил тому быть уважаемым в городе человеком, наряду с бывшим гуру Федором, председателем Совета Старейшин. Может быть, Артем запомнил слова Чичикова о том, что такие как Александр Владимирович необходимы, чтобы он, Артем осознавал пределы своего могущества и в каждый миг помнил, что власть его ограничена только лишь городской чертой.

Светлана, первая леди города и патронесса всех сотрудников, открыла шикарный дом моделей. Н-ские дамы поговаривают, что в ней течет цыганская кровь, а в глазах такое бесовство, что любой мужик пляшет перед ней гопака. Но поговаривают шепотом, скорее полунамеками, опасаясь Суда Высокой Морали за такие недостойные мысли.

В платья от Светланы одевается весь городской бомонд. Менеджером у нее бывший бандюк Клоп, а его друг Шайба, не пожелавший стать вторым менеджером – топ-модель. С энтузиазмом несет он добро, демонстрируя строгие вечерние костюмы, смокинги и модные модели плавок.

К слову сказать, пытался Артем распространить движение добра и на другие населенные пункты. Но безуспешно. Никто не откликнулся на его горячую проповедь. Ни один «мертвяк» не прибежал и не прилип к нему, как к своему хозяину. Только Н-ские «мертвяки» пребывают в его услужении.

И часто думает Артем – как хорошо и чудесно движется его дело, и какие ослепительные перспективы могут открыться, собери он еще силы, найди он еще хотя бы один такой город Н. И кружится в эти минуты его голова, и кажется, что ничего невозможного нет. И посторонятся тогда соседние народы и страны. И удивятся невиданному размаху. И воцарится на Земле такой мир и покой, что, честно сказать, ничего большего и желать будет нечего.

Но несется Земля, кружит в космическом мраке и холоде. И нет ей дела до человеческого счастья или горя. Куда-то она, окаянная карусель, нас вынесет?