I.

Лицом к востоку высилась снеговая гора, вся изрытая пропастями, а у подножия ее толпилось множество невысоких холмов, поросших мрачными дремучими лесами, среди которых сверкала голубая сталь воды. Еще кое-где на верхушках деревьев держались длинные полосы бледного тумана, но края их уже таяли в прозрачном воздухе, отступая перед утренней зарей. Впрочем, это было там, внизу. А на одинокой вершине Белой горы день уже наступил. Зубчатый гребень ее остроконечной верхушки внезапно загорелся алым огнем и купался в волнах розовых, нежно-красных и золотых лучей. Скоро весь горизонт запылал, и светлые воздушные волны сползли по склонам горы вниз, все обнажая и преобразуя. Они дошли и до отверстия пещеры на узком выступе скалы. Когда свет проник в мрачное отверстие, из него бесшумно выскользнул красно-бурый зверь, длинный, гибкий и мускулистый, точно и он хотел встретить рассвет и послать ему вызов. Выйдя из пещеры на высокий утес, служивший порогом, пума остановилась, широко расставив передние ноги. Раскрытыми во всю ширину и ярко горящими глазами неопределенного цвета она пристально всматривалась в горизонт и полные тайны окрестности. Пока величие рассвета спускалось с горы в долину, вытесняя серовато-голубую прозрачность теней, ее загадочный взор вонзался в каждую обнажившуюся прогалину, холм, оленя или лося.

Великолепным животным была эта пума с широкой головой и крепкими плечами, почти как у львицы. В этом спокойном и тщательном исследовании пространств, развертывавшихся перед ее пристальным взором, было что-то властное, как будто бы превосходство ее давно уже не подлежало ни малейшему сомнению. Внезапно, однако, она вздрогнула. Глаза ее сузились, могучие мускулы сжались, как сомкнутая пружина. Припав к земле, она быстро повернула голову влево и прислушалась. Далеко, под узким выступом, который служил дорогой в ее логовище, она уловила звук чьих-то приближающихся шагов.

Прислушиваясь, пума все ниже и ниже припадала к земле, и глаза ее загорелись хищным зеленым огнем. Она то злобно прижимала уши назад, то вновь поднимала их, словно допрашивая приближающиеся звуки. К злобе на непрошенного посетителя, осмелившегося войти в ее владения, примешивалось чувство страха, ибо за нею, в теплом углу логова, свернувшись, как котята, в клубок и образуя мягкий пушистый шар, спали двое ее детенышей.

Тропа к ее жилью была хорошо утоптана, и, так как крепкий запах ее распространялся вокруг, она поняла, что приближался к ней не неопытный, случайный гость. Это был, несомненно, враг, и враг самоуверенный, так как он не делал никаких попыток скрыть свое присутствие. Нет, это не человек — в этом пума быстро убедилась. И вместе с этой уверенностью уменьшился ее страх, но зато возрос гнев. Ее длинный пушистый хвост распушился еще более и пришел в движение. Припав на брюхо, она проползла всю дорогу над выступом и зорким взглядом окинула всю выдвинутую вперед часть скалы.

Еще пришелец не был виден, но звук его шагов совершенно явственно доносился до зверя. Мягкая, но тяжеловесная поступь, бесцеремонное передвигание камней, беззастенчивое сопение и чавканье — да ведь это медведь, и притом медведь, идущий на открытый бой. Хорошо же! Он найдет то, чего ищет. Огромная пума ненавидела медведей. Тысячи ее предков передали ей чувство непримиримой к ним вражды.

В нескольких милях на север от Белой горы, по другую сторону изрытого горного кряжа, находилась плодородная долина, куда недавно нахлынули поселенцы. Резкий стук топора несся со всех сторон. Ружейные выстрелы будили эхо. Властные голоса и самоуверенный смех человека загнали изумление и уныние на всех диких обитателей долины. Неоспоримым владыкой этих мест был старый огромный серебристо-серый медведь неприятного нрава. Взбешенный этим неожиданным нарушением его верховных прав, но успевший уже убедиться в невозможности бороться с человеком — существом, которое могло издалека извергать громы и молнии, — он решил отступить в более уединенное место. Он колебался, однако, несколько дней и мрачно ждал чего-то, чего — он и сам не знал. Наконец медведь встретил человека, проезжавшего в своем челноке совсем близко от отвесного берега реки. В слепой ярости и горя жаждой мщения, он бросился к берегу. Но когда он достиг края воды, человек был уже далеко. И вот в то время, как медведь стоял в нерешительности, собираясь поплыть за ним вдогонку, человек заговорил громом и молнией, по ужасному обычаю всех людей. Медведь почувствовал, как что-то ужалило его около верхушки плеча, точно миллион ос за раз, и жгучая боль заставила его прийти в себя. Ничего не поделаешь с этим проклятым человеком! Надо уйти подальше от него, куда не ступала еще его нога.

И вот уже в течение двух дней злобный медведь держал путь по направлению к югу, делая лишь небольшие остановки, чтобы покормиться или поспать. Он шел на одинокий пик Белой горы. Чем дальше он уходил от старых, насиженных мест, тем слабее был его страх. Но злоба его росла от непрестанно ноющей боли в ране на шее, как раз в том месте, где он не мог ее зализать. Зато мухам легко было добраться до раны, и они добрались. И к тому времени, когда медведь достиг самых крутых склонов Белой горы, им овладело бешенство. Он готов был напасть на целое войско, если бы оно попалось ему на пути. Перевернув какой-нибудь камень, под которым копошились черви, личинки и скорпионы, он отшвыривал его одним бешеным взмахом лапы. Поймав какого-нибудь кролика, он в ярости рвал его на части, как будто бы главным делом его было калечить, а не есть.

Наконец он напал на след пумы. Обнюхав его, он стал еще злее, чем прежде. Он всегда ненавидел пум. Ему никогда еще не представлялось случая насытить свою закоренелую вражду к ним, так как ни одна из них не осмелилась вступить с ним в открытый бой. Но часто они бросали ему, рыча, свой вызов из-за ветвей дуба или сосны, оттуда, где он не мог их достать. И медведь пробирался все вперед по тропе, полный жажды мести. Обнаружив, что тропа эта хорошо протоптана и идет вверх среди голых скал, он понял, что она, несомненно, ведет к логову пумы. И чувство радости овладело им. Он был убежден, что найдет или самую пуму, или ее детенышей без охраны.

Когда пума наконец увидела врага, выходящего из-за поворота, и заметила его огромные размеры, она бросила через плечо тревожный и внимательный взгляд назад на уголок, где лежали ее спящие детеныши. Если бы она имела малейшую возможность унести их обоих здравыми и невредимыми, она ради их спасения уклонилась бы от боя. Но она не могла захватить их обоих сразу в пасть и подняться с ними по склону горы, а покинуть хотя бы одного из них она не хотела. Она колебалась с минуту, как бы раздумывая: не подождать ли ей лучше нападения у входа в пещеру? Потом она проползла вперед, где выступ был не более трех футов ширины, и прилегла вплотную к земле, молчаливая, осторожная и неподвижная, как изваяние, на середине тропы.

Когда медведь увидел ее, его маленькие черные злобные глаза сразу загорелись красным огнем. С неуклюжей быстротой он двинулся вперед. Казалось, эта гигантская покрытая мехом туша быстро уничтожит гибкую и легкую пуму. Место было опасным для борьбы — узкий выступ скалы, нависший над пропастью в тысячу футов. Но презрение и бешенство ослепили проницательного медведя. Он заворчал и бросился в бой.

Припавшая к земле пума поднялась только тогда, когда противник приблизился к ней футов на десять. Тогда она сделала прыжок в воздух, точно на пружинах. Быстро, как стрела, медведь откинулся на задние ноги и замахнулся своей огромной черной лапой, чтобы отразить нападение. Но и он не был достаточно ловок и не предусмотрел всей гибкости пумы. С необычайной ловкостью она прыгнула ему на спину, мордой к хвосту. Не прошло и секунды, как она повернулась и стала рвать ему глотку когтями и зубами, а страшные когти ее задних лап терзали его бока.

Ошеломленный медведь, заревев от боли, старался стряхнуть пуму с себя и, охватив ее лапами, ударить. Одного такого удара достаточно было бы, чтобы раскроить череп самого могучего быка. Но он не мог достать ее. Тогда он встал на дыбы и попятился назад, к скале, чтобы раздавить пуму тяжестью своего огромного тела. И это ему почти удалось. Пума едва успела отскочить вверх, но недостаточно далеко. Одна лапа ее осталась в плену и была растерта в кисель. Через секунду, потеряв равновесие, медведь свалился через край откоса. В исступлении он старался уцепиться за что-нибудь, чтобы спастись, но угодил всего лишь в брюхо пумы. Пума снова впилась зубами ему в глотку, а ее когти рвали на части все его тело. Медведь сжал ее в своих объятиях, и тогда этот ужасный ком зверей, хватавших друг друга зубами и катавшихся от ярости по земле с визгом и ревом, рухнул вниз, в мрачную пропасть. Все еще держа друг друга в смертельных объятиях, они сначала ударились о выступ скалы и, отскочив от нее крепко спаянные, катились все дальше и дальше в пространство. Потом, перевернувшись при падении, оба тела разъединились, широко распростерлись в воздухе, рухнули вниз и канули в голубую тень пропасти, до которой день еще не дошел.

К непредвиденному концу этого ужасного боя подоспел бородатый поселенец одного из пограничных поселков, уже с полчаса выслеживавший медведя и ожидавший света, чтобы стрелять без промаха. Он подошел к месту страшной схватки с благоговением и, встав на колени, заглянул вниз, в бездонную пропасть.

— Ну и смела же была эта кошка! — пробормотал он, отступая назад и бросив многозначительный взгляд на окружающие его горы, как бы ожидая от них возражения.

Но горы, очевидно, были одного с ним мнения: они молчали. Человек осторожно поднялся на ноги и двинулся к пещере.

Смело он вошел в нее, так как знал, что муж пумы был убит несколько недель тому назад далеко внизу, в долине. Он нашел детенышей спящими и начал ласкать их. Почувствовав его прикосновение, услышав человеческий запах, они проснулись, фыркая и царапаясь так же храбро, как это сделала бы их мать. Хотя они были молоды, их когти царапались до крови.

— Ишь, храбрые маленькие чертенята! — проворчал человек добродушно, отдернув руку и обтирая кровь о брюки.

Потом он снял свою куртку, набросил ее на беспокойных зверьков, крепко завернул их в нее, так чтобы они не могли выпускать оттуда свои когти, и направился обратно в поселок с ворчащим и беспокойным свертком в руках.

Три месяца спустя детеныши пумы, всхоленные, откормленные и жизнерадостные, как два котенка, и убежденные в том, что человек — их благодетель, были проданы поселенцем странствующему торговцу. Один из пленников, самка, был послан в зоологический сад на берег Тихого океана, а другой, самец, крупнее ростом и в то же время более спокойный и более послушный, попал к укротителю зверей в одном из восточных штатов.