II. СВЯТОЧНЫЕ УВЕСЕЛЕНИЯ.

Русское житье-бытье нигде не просвечивается так ясно, как на святках. Там все радуется и все забывают свое горе. Не одни девушки, но и пожилые женщины предаются тогда безотчетному разгулу веселости. Здесь народность высказывается в сердце каждого, и сами враги наших забав подслушивают игры, песни и загадки сельских девушек. О, как много красавиц, возлелеянных в блестящих палатах, спешат украдкою полюбоваться неподдельными играми деревенской жизни!

ЗНАЧЕНИЕ СВЯТОК У НЕКОТОРЫХ СЛАВЯНСКИХ ПЛЕМЕН.

У многих славянских племен святки не имеют того значения, какое у нас. Некоторые из наших писателей без всякой причины производят святки от балтийского идола Святовита. В славянских песнях и поговорках доныне в употреблении имя Бога Вито или Вида, в честь коего приносили жертвы и совершали празднества. Рюгенские славяне долго праздновали Святовита заодно со Св. Витом; в честь его жгли благоухающие деревья. Некоторые обратили Святовита в витай, означающее приветствие и поздравление. Все прибалтийские славяне приносили ему в жертву медовый калач или пирог величиною в рост человека. Арконский жрец выметал накануне праздника чистилище, недоступное для всех, кроме него одного. В день праздника он брал из рук истукана Святовита рог и смотрел, есть ли в нем вино? И по нему угадывал о будущем урожае. Оставшееся вино выпивал, наполнял новым и вручал рог божеству. Потом подносил ему пирог и, спрятавшись за него, спрашивал у народа, видит ли он его? Когда отвечали ему нет, тогда он объявлял благословение божества.

Чехи имели Вита или Вит. Венгерские славяне сохранили песнь в честь святого Вита и святого Дюнда.

Прийдже, шугай, прийде к нам, Сама коморку мам. Никто тя не збада, А я та мам рада. Прийдем, диовча, прийдем, Веру исте, прийдем. На Святого Вида Чо не буде никда.

Эта песнь доказывает, что святой Вит, который известен под именем славянского апостола, не есть Святовит. Название святок могло ли произойти от Святовита?

Другая песнь в честь Динда или Дюнда между теми же славянами может служить любопытным сведением об остатке язычества, вошедшего в хороводную забаву.

Девушки становятся в два ряда и поют попеременно:

1. Гоя, Дюнда, гоя! Послала нас Краловна. Гоя, Дюнда, гоя! 2. Гоя, Дюнда, гоя! На что же вас послала? Гоя, Дюнда, гоя! 1. Гоя, Дюнда, гоя! Пре три возы каменья. Гоя, Дюнда, гоя! 2. Гоя, Дюнда, гоя! На что вам каменья? Гоя, Дюнда, гоя! 1. Гоя, Дюнда, гоя! Злате мосты ставити. Гоя, Дюнда, гоя! 2. Гоя, Дюнда, гоя! Чи нас цес не пустате? Гоя, Дюнда, гоя! 1. Гоя, Дюнда, гоя! Чо нам за дар несете? Гоя, Дюнда, гоя! 2. Гоя, Дюнда, гоя! Чернооке девчатко. Гоя, Дюнда, гоя! 1. Гоя, Дюнда, гоя! Но бежте а поспеште. Гоя, Дюнда, гоя!

Иллирийские славяне празднуют Св. Вита июля 15 дня и совершают языческие обычаи, употреблявшиеся при поклонении идолу Святовиду.

Из церковной истории известно, что возвестители Евангельского слова, изменяя постепенно языческие обычаи, соединили празднование Святовида в одно время с христианскими святками, а простой народ принял это за одно и то же.

Новообращенные славяне воссылали долго такие же молитвы Святовиду, какие самому Богу [37].

ЗНАЧЕНИЕ СВЯТОК У РУССКИХ.

Древние христиане освящали все торжественные праздники благочестивыми делами. С Р. X. государи освобождали I' народ от разных недоимок, уменьшали подати, выпускали преступников из темниц и проч. Пастыри наставляли людей святить праздники Господни богоугодными приношениями. Христиане ревностно выполняли благие внушения наставников, делая в пользу страждущего человечества посильные подаяния, которые церковь освящала Божескими благословениями. Эти дни, ознаменованные душеспасительными делами, прослыли святками или Святыми; народ же обратил их в свои забавы.

Святки, происходя от глагола святить, находятся в тесной связи с воспоминанием о Рождении Спасителя мира.

В какое время появились святки в России? Откуда они перешли к нам? Об этом нет никаких исторических сведений. Изустные рассказы не превышают древности ста лет. Святки, конечно, сделались известными по введении христианской веры в России, но о них ни Нестор, ни продолжатели его летописи не упомянули. Перерывая многие русские летописи, я не встречал названия святок ранее XVII века; история же насчет сего предмета совершенно молчит. Летописцы наши, описывая события гражданские и церковные, не заботились о житье-бытье наших предков, а старые обычаи исчезли вместе с преданиями. Ныне собирают предания, и как это тяжело! Нельзя не допустить, что святки праздновались еще в отдаленные времена. Хотя новый год считался первоначально с марта месяца, со дня Благовещения, после, с сентября месяца, в великокняжение Симеона Гордого и, наконец (когда Петр В. ввел общее европейское летосчисление), с января месяца 1700 г., однако это летосчисление не изменяло святочных дней; празднование их приходилось в одно и то же время, как ныне. Но при всем усилии решение вопроса о положительном появлении святок остается невозможным по причине недостатка свидетельств.

Наши праотцы, без сомнения, праздновали святки иначе, нежели жившие после них и нежели празднуем мы сами. Время изменяет много в жизни. Сами забавы и игры предков уже не те, какие нынче. Весьма было бы полезно, если бы можно было представить картину житья-бытья давно минувших веков: в ней мы увидели бы историю нашей народности. Теперь одни старого времени люди утешают нас рассказали о былом, а нянюшки забавляют своими простодушными повестями о том, как припеваючи веселились наши деды, и поют песни о прошлом по одному искаженному слуху.

ВРЕМЯ ПРАЗДНОВАНИЯ СВЯТОК.

Святки начинаются в России с Р. X. и продолжаются до крещенского сочельника. С присоединением Малороссии к России в половине XVII в. малороссияне начали мало- помалу заимствовать некоторые святочные обряды от русских.

Святки составляют собственно время забав. Мы нигде не видим, чтобы святки праздновались с такой безотчетной веселостью, как между русскими. Многие славянские писатели, оставившие нам прекрасные отрывки по части древности, ничего не сообщили о святках.

ПРЕДМЕТ СВЯТОЧНЫХ ЗАБАВ.

Предмет святочных забав весьма разнообразен; он выражает народное веселье и семейную жизнь в гаданиях и переряживании, которые совершаются ночью, а ночи в это время бывают, как нарочно, темные, наводящие ужас на самих участников святочных игр. В некоторых местах России доселе думают, что в святочные ночи бегают черти. В Орловской губернии особенно опасаются чертей и их называют здесь святошными и святошами. Никто не ходит ночью поздно в гости и никто ни за что не согласится ходить в полночь из опасения попасться в руки чертей.

По мере ознакомления России с Европою перешли к нам многие иностранные обряды и поверья, но есть обычаи и увеселения, перешедшие также от греков и римлян. По разрушении Западной Империи готты ввели в Европу свои игры.

Некоторые из святочных игр суть: фанты, жмурки, жарты, наряжанье козою, журавлем, медведем. Хари, личины или маски, употреблявшиеся у нас издревле, были преследуемы духовенством. В «Кормчей» рук&;lt;описи&;gt; XVIII в. они назывались «обличьями игрещ, ликосягвенник и наличных»; в «Стоглаве» скаредными образованиями, лицами косматыми, козлими, салшрскими, окрутами, скуратами. Переряживанье именовалось москолюдством (надеванием маек) и окручаньем. Архиепископ Лука в поучении своем XII в. запрещает москолюдствовотпь, т. е. принимать нечеловеческие образы.

ДРЕВНОСТЬ СЛАВЯНСКИХ ГАДАНИЙ И ЧАРОДЕЙСТВО.

Из всех древнейших славянских обрядов известнейшие суть гадания. Ими прославились преимущественно ретрские и рюгенские женщины, за ними киевские, кои через свою наклонность к чудесным предсказаниям прослыли в народе киевскими ведьмами. Чудь и финны также славились волшебством, как в Италии древние этруски. Нестор рассказывает, что новгородцы в XI в. ходили в Эстляндию узнавать будущее от тамошних мудрецов, которые водились с черными крылатыми духами. Жены производили бесовские волхвования, искони бо бес жену прельсти, а жена мужа, Жены волхвуют чародейством и отравою. Один из финнов торжественно осуждал в Новгороде христианскую веру и хотел идти пешком через р. Волхов. Народ верил ему, что бози живут в бездне, образом черны и крилаты, хвосты имуще. Епископ Феодор стоял на площади с крестом в руках и убеждал христиан не верить финну. Но все было напрасно! Тогда князь Глеб подошел к чародею и спросил: «Знаешь ли, что случится с тобою в этот день?» Волшебник отвечал: «Я сделаю великие чудеса». — «Неправда!» — возразил князь и рассек ему голову топором [38].

Гадания сопровождаются иногда пением, а иногда таинственным молчанием. Существенный предмет гаданий суть суженые. Девушки приступают к сему с душевным волнением, и только в святочные дни они имеют право сидеть подле суженых и гадать при них. Матушки весело тарабарят про старину, грустят о девичьем житье, припоминают прежние счастливые годы и шепотом просят красных девиц загадать их судьбу.

ПРИГЛАШЕНИЕ НА СВЯТКИ.

Исстари ведется обычай, что молодые женщины ходят друг к дружке с работою на весь день, а ввечеру приходят к ним старушки потолковать о том о сем.

В дружеском кругу все были откровенны; матушки тужили, что их дочери уже взрослые, а женихов нет; молодые женщины вызывались помочь их горю. Наставали святки, и они принимались за дело.

Молодые женщины добровольно вступали в обязанность свах; об остальном предоставляли хлопотать родителям.

Богатый дом, назначаемый сборным местом для девиц, посылал нарядных с делом, просить старых и молодых посидеть вечером; но здесь разумелось просить девушек на святочные игры и посиделки. Посылаемые с нарядным делом были старые женщины и нянюшки, которые ходили по домам сзывать на святки. При приглашении они приговаривали: «Если милости вашей не оскорбительно, просят пожаловать с братцем», который всегда был в числе суженых.

Нарядных с делом принимали с поклонами и почестию и старались наперерыв угощать. Чарка вина встречала и провожала их. Матушки хлопотали узнать наперед у нарядных с делом, кто будет из молодых? Но они хранили глубокое молчание. Сметливая хозяйка дарила их белым платочком с красной обрубкою или куском полотна, или чем-нибудь другим. Тогда нарядные с делом открывали все и обещали хвалить их дочерей перед прочими. Ввечеру появлялись бабки-позыватки; их угощали еще усерднее, нежели первых, потому что они ходили высматривать невест. Им поручали бывать у соседей, родных и знакомых, выслушивать и замечать о житье-бытье их и потом избирать по своему усмотрению тех из девиц, которые согласовались с видами вечернего общества.

Бабки-позыватки получали от девиц подарки, узелки с орехами, пряниками и винными ягодами. Отдавая им, одна из девиц улыбалась и говаривала: «Вот те, бабушка, возьми, не прогневайся, внучкам твоим зубки позабавить, а тебе (йа потешенье». — «Вестимо, мать моя, — отвечала бабка-позыватка, — благодарствуем». И уходила от нее с поклоном. Одаренная трубила по всем домам о любезности и красоте девушки, которая в доме родителей сущий ангельчик, а маленькие детки у нее, что цветочки твои!

В иных местах приглашения на вечер происходили за несколько дней, а в других в тот же самый вечер, смотря по дому или местному расстоянию.

Приглашенные гости суетились о нарядах: девушки примеряли старые платья свои и матушек: тогда наряды всех шли ко всем. То-то было блаженное время! Смотрели друг на друга, любовались, хвалились и ожидали с нетерпением поезда.

В старые годы съезжались девушки длинным поездом; матушки неотлучно находились при своих дочерях. Если же девица не имела матушки, то ее заменяла няня или бабушка-воркунья, которая всю дорогу толковала ей, как вести себя и не крепко засматриваться на суженых: «Да они ведь плуты, мать моя!» В первых санях сидела матушка с дочкою, в ногах поверенная тайн барышни, горничная; в других санях няня с нарядными узлами. В третьих домашняя челядь, умножавшая тщеславие ехавших. К ним присоединялись иногда сестрицы и братцы. Чем длиннее поезд, тем более чести для званого дома. Рассказывают старые люди, что на святки съезжалось званых гостей до 100 человек, и гуляли несколько дней сряду. Девичьи посиделки превращались в пирование: веселились, как можно веселиться на свободе. Хозяин обязан был кормить и поить не только гостей и их прислугу, которая1 числом превосходила обыкновенно втрое против своих господ, но их лошадей и иметь надзор за всем, чтобы все были сыты и довольны. Дом такового хозяина представлял табор скитальцев. Не только из окружных деревень, но из уездов дальних съезжались туда.

ПРИЕЗД ДЕВУШЕК.

Когда поезд приближался к дому, тогда выходил из саней человек и стучал в ворота; все прочие сидели в санях. Хозяин немедленно выходил с хозяйкою, чтобы встретить гостей и просить в теплые комнаты. Гости чинно входили; молились сначала иконам, а потом сыпали взаимные приветствия. Гостей просили присесть, они отказывались; просьбы повторялись, но они все отказывались, пока не устанут стоя, и сами сядут. Девушки входили в покои молча, с особенной робостью, и только отвечали на приветствие дочери хозяйской,' которая из уважения к богатому поезду выходила в большие сени навстречу со своими сенными девушками и нянями. Пока матушки усаживались, девушки заводили между собою разговоры, менялись частыми поцелуями, садились по местам и молчали. Прислуга между тем выбирала из саней господские узелки, сносила их в отдельную комнату и заваливала углы всякой всячиною.

Если матушки приезжали сюда за тем, чтобы посмотреть, какие собирались девушки, и потом оставить гостить свою дочь одну, то они поручали иметь над нею попечение ухаживалке, которую не оставляли без подарков.

Матушки оставляли своих дочерей с крепким наказом, как вести себя, и прощались с ними со слезами. Хозяйка старалась утешить мать, говоря: «Э, матушка, не все с доченькой жить; не все глядеть на душку, красавицу ненаглядную. Угостим и потешим, мать моя. Потешим девиц разными затеями, авось не благословит ли Бог и погулять нам на свадебке». Последние слова произносились шепотом. Но девушки догадывались, о чем шла речь, и лица их покрывались румянцем стыдливости.

Девушки, не будучи никогда знакомы между собою, успевали в несколько минут сдружиться; называли одна другую милою подруженькою; сенные девушки величали их красными девушками.

УГОЩЕНИЕ.

Званых красавиц угощали сушеными плодами, пряниками и взваром; кормили вареньями и печеным и укладывали их спать на пуховых подушках, покутом в одной комнате. Нянюшки и сенные девушки рассказывали им поочередно сказки: про жар-птицу, семь женихов-молодцев, похождения Иеруслана Лазаревича и проч. Когда замечали, что красавицы начинают засыпать, тогда советовали им помнить, что приснится, а чтобы не забыть сна, не подкладывать правой руки под голову.

'Едва начинало рассветать, как все в доме поднималось И? суетилось: хозяйка отдавала приказания на кухне, что готовить к завтраку для барышень. Завтрак по обыкновению стоял из взвару, пирожков с сухими плодами, из молочных Калачей, яиц всмятку, молока, творога, сметаны и т. п.; чая и кофе тогда не знали. Всяк старался поставить на стол яств сколько можно более, не разбирая, что идет и что нет, лишь были бы они сытыми и здоровыми. Это было главным условием и заботою хозяйки, потому что хорошо поесть и попить составляло необходимую гастрономическую принадлежность наших предков.

ВСТАВАНИЕ ДЕВУШЕК.

Сенные девушки приготовляли для своих барышень платья. Подходили по нескольку раз к дверям на цыпочках, чтобы проведать, не проснулись ли они? Им строго запрещалось будить, пока сами не встанут. Солнце давно взошло. Хозяйка, |которая долго ожидала их пробуждения, потому что завтрак не был готов, подходила к дверям, отворяла понемногу и слушала, как они шепотом пересказывали друг дружке свои сновидения; до слуха ее доходили полувнятные слова: «Ах, я подруженька! Тяжелый мой сон, не к добру он». — «И мой тяжелый», — говорила другая. «Мой суженый не будет сюда», — говорила третья. «И мой тоже, я не увижу его более!» Но все ли то правда, что во сне пригрезится? Разговор девиц прекращался с появлением хозяйки: они поскорее укутывались одеялами. «Пора вам, красные девушки, вставать», — говорила хозяйка, окруженная нянюшками и сенными девушками.

«Пора, мои голубушки, ягодки малиновые, — продолжала няня, — пора! Уж ваши суженые давным-давно встали, а вы еще в постели. Чай, недобрый сон? Расскажи». Настой-чивая няня не отходила от красавиц, пока они не расскажут ёй про сон, и она толковала его по большей части в добрую сторону.

Девушки-красавицы набрасывали на себя слегка спальнее платье и потом умывались ключевой холодной водою; румянец играл по всему лицу, куда ваши розы! Волосы подбирались под ленту, рукава рубашки заворачивались. В пленительном уборе простоты они обращались к образу Спаса и горячо молились. После молитвы садились за уборный столик перед зеркалом и расчесывали свою богатую волнисто-русую косу. У кого коса была не длинная и не русая, та в глазах своих подруг теряла очаровательную прелесть. Сенная девушка расплетала и заплетала косу; алая лента привязывалась к ее концу. Серьги составляли необходимую часть украшений. Шейные наряды: жемчужные нитки, повязки из жемчуга в виде широкой тесьмы, золотые парчовые или бархатные малиновые нарукавники составляли предмет роскоши. Белая косынка, малиновый сарафан, белые кисейные накрахмаленные со сборами рукава длиною в два аршина, а шириною в аршин и более, кастровые или тонкие нитяные чулки, сафьянные башмаки на высоких деревянных каблуках, кисейная фата на кокошнике, душегрейка шелковая или бархатная — вот простой, но милый убор наших прабабушек.

ГОСТИНЦЫ.

Одевшись, красавицы собирались в одну общую комнату, где подавали им завтрак. Сюда никто не мог входить из мужчин, кроме горничных, нянюшек и свах-похожалок, кои обыкновенно приходили с поручениями от матушек: не был ли кто из суженых? что снилось? не скучно ли им без них? и т. п. А нянюшки держали узлы с гостинцами, кои состояли из орехов, изюма, винных ягод, варенья, сушеных сладких плодов, моченых яблок, груш, слив и пряников. Углы комнат были ими завалены, но хозяйка сердилась, что присылали гостинцы: у нас, дескать, будто нечего есть! Нянюшки успокаивали ее, приговаривая: «Красные девушки любят полакомиться; не сердитесь, матушка сударыня. Вестимо, у вас всего вдоволь, но уж так водится: детей как ни корми, они все не прочь от игрушек. А красные девушки, пока еще не любят, тоже дети». Нянюшки отдавали девицам гостинцы, которые наперехват вырывались ими из рук и с таким усердием, что забывали даже спросить про здоровье родных. Хитрые посланницы наблюдали за каждым поступком, за каждым словом барышень и не упускали им пересказывать, как грустят по ним родные. Слезы навертывались на глазах девушки, и когда, бывало, расплачутся подруженьки, тогда стоило великого труда утешить их. Если посланница замечала, что подруженька скучает или что ей не нравится званое общество, то об этом немедленно узнавала матушка дочери ненаглядной; она приезжала за нею и отвозила тот же час под предлогом, что по ней соскучилась или что ей привиделся недобрый сон.

ПРЕПРОВОЖДЕНИЕ ВРЕМЕНИ.

До съезда гостей подруженьки предавались приятному препровождению времени. На большом дворе стояли ледяные горы и саночки-самокаточки, окрашенные разными цветами. Ворота большого двора запирались накрепко запорами, чтобы никто не смел входить сюда. Девушки без дальних чинов свозили свои саночки на гору и с нее скатывались отлично. Случалось порой перевернуться — нянюшки и сенные сейчас на помощь: поднимают, голубят красным словцом, обвязывают полотняным платком голову, и боль прошла. Сделалась ли на руке опухоль или на другом месте, высасывают ее языком или делают припарки.

Наскучив катаньем, занимались бросанием друг в дружку снегом или делали снежные изображения, представлявшие дорогие для их сердца воспоминания. Если мороз загонял их в комнаты, то они приготовлялись к вечерним гаданиям, а покамест препровождали время в кусании орехов, лущении семян, кушаньи сластей и разговаривали о предстоящих играх.

ГОСТИ.

Вечером начинали съезжаться званые гости. Морозный скрип саней возвещал хозяину издали о прибытии гостей. Хозяин и хозяйка спешили встретить их у крыльца. Девушки выбегали сюда посмотреть: не приехали ли с ними суженые? Важных сажали на почетные места, прочие сами усаживались. Старики сидели на деревянной лавке, на первом месте, за простым деревянным столом, покрытым камчатной скатертью; в конце лавки помещался хозяин. В таком порядке усаживались и барыни. Румяная и дородная из них принималась хозяйкою с низкими поклонами; ее усаживали на почетном месте; с левой стороны располагались прочие гости. Только старики и пожилые женщины могли говорить; все прочие должны были слушать, не перебивать и не вмешиваться в разговор, пока их не спросят.

Молоденькие женщины и девушки, потупив глаза в землю, клали на колени руки, сводили пальцы с пальцами, вертели и хрустели ими; другие водили пальцем около руки и забавлялись перевиранием пальцев, что называлось переборочкою. Это было похвальным тогда делом, потому что оно относилось к скромности и стыдливости.

Матушки гордились дочерьми, а братцы хвалились повсюду. Суженые садились по углам и высматривали барышень украдкой. Считалось неблагопристойностью смотреть в глаза девушки и сидеть молодому мужчину наравне с нею. Это значило нанести позор семейству. Когда девушки соскучивались от переборочки, тогда они могли перешептываться между собою и выбегать для развлечения в другую комнату за гостинцами, или чтобы пошептать с нянюшками. Домашняя прислуга стояла за дверями и порой высовывала головы из любопытства.

Усевшиеся чинно гости щеголяли друг перед другом своими одеждами. Мужчины держали в руках высокие бобровые или лисьи с Соболевой опушкою шапки; наряжались в собольи или лисьи шубы, крытые персидской пестрой матернею; рукава у них были широкие и длинные, воротник стоячий с серебряною и золотою застежкой; любимый кафтан был синий и голубой, с золотыми остроконечными пуговицами почти во всю длину кафтана, который подпоясывался красивым малиновым шелковым поясом с висячими напереди концами. Выстроченные сафьяновые сапоги были на высоких железных или серебряных подковах, с рипами. Носили широкие рукавицы, обстроченные бисером. Рубашка была белая выстроченная, с высоким стоячим или откладным воротником. 'Шею повязывали бумажными цветным платком. Носовой белый платок, вышитый красным шелком, клался за пазуху; строчные концы торчали из-за груди. Одежда была в то время одинаковая для всех и отличалась только богатством. То же самое можно сказать и о женском уборе. Шили широкое и длинное платье, и чем оно было шире и длиннее, тем почетнее. Головной убор состоял из кокошников, коими славились московские, калужские, тульские и орловские женщины. Доныне орловские кокошники в большой известности. Они делались из разноцветных материй: бархатные, малиновые с золотою окромкой, с бисерным и жемчужным узорочьем, но это было отличием знатных и богатых людей. Серьги и жемчужные нитки на шее носили боярские жены. Епанчи, сарафаны и собольи шубы такие же носили, как и девицы.

Усадив гостей, хозяин подносил чарку вина прежде всех почтеннейшему. Он просил его выпить за здоровье с особым почтением; хозяйка держала поднос и кланялась ему в пояс, величая полным именем. Почтеннейший гость вставал с лавки и выпивал понемногу, с важной медленностью, желая здоровья всему дому хозяина. Особым считалось уважением, когда подносила хозяйка. Гость, вставая с места, кланялся ей и потом раскланивался по обе стороны. Тогда вставали все гости и не прежде садились, пока не усадится важный гость. За ним подносила хозяйка остальным гостям по порядку. Молодые мужчины и женщины не смели пить; им дозволялось только прикасаться к чарке губами и пожелать здоровья. Зато они выходили в другую комнату, когда мучила их жажда. Тут их угощали из темного стакана крепким медом, а случалось, и крепкой наливкою. Потом хозяйка обносила гостей приготовленными на деревянных тарелках лакомствами, которые потом ставились на столе в беспорядке. Чего там не была? Орехи каленые и простые всех названий, пряники вяземские, крендели смоленские, коровайники, папушники, медовые пироги, яблошники, пастила, яблоки моченые и свежие, сухие сладкие плоды, варенья из вишни, смородины, малины, крыжовника, морошки, брусники, клюквы и проч. На другом столе находились в глиняных закупоренных кружках наливки: сливянка, вишневка, клубниковка, малиновка и превосходная рябиновка; душистые меды: красные, белые и мартовские; пиво Красное, черное и бархатное. Тогда не знали ни заморских вин, портящих желудок и здоровье, ни зловредных конфектов, истребляющих зубы. Тогда жили по-своему и все были здоровы. Если хозяин и хозяйка замечали, что гости не едят и не пьют, то они приступали к ним с поклонами и не прежде переставали кланяться, пока не станут есть и пить. Чинились ли гости? Хозяйка жаловалась, что они ничего не едят, и сама насыпала им в руки орехи, ягоды и т. п. Хозяин также не переставал потчевать сначала чаркой, а потом кубком или стопою [39].

Домашняя прислуга, стоявшая толпою у дверей, не прислуживала: вся забота лежала на хозяине. Прислуга успевала заранее напиваться зеленого вина (зеленчаку), а сенные девушки крепких медов. Все ходило мыслетями. Гостям не давали отдыха: они должны были пить и есть, этим только доказывали особое уважение дому. Девушки угощали сами себя. Суженые смотрели на них исподлобья, перебирая пальцами пуговицы на кафтанах, или поправляли свои длинные курчавые волосы на голове.

ПЕНИЕ СЛАВЫ.

Вино скоро расшевеливало сердечушки; самая строгая молчаливость забывалась. Неприступные и важные до того гости делались разговорчивее: шутили, смеялись и, наконец, принимались петь подблюдные песни.

Подблюдными они называются по той причине, что их пели и теперь поют за столом при кушаньи. Я назвал их пением славы, потому что каждый стих оканчивается припевом: слава.

Новых подблюдных песен мы не имеем, а потому помешаются здесь старые, какие пели наши предки. Они;..пели от избытка радости и удовольствия, а мы, очужезем-ленные заморскими вычурами, повторяем их песни. Наши бояре, князья и знаменитые сановники не чуждались народных увеселений, и народ соперничествовал в том с ними. Знатные люди собирались в старые годы, чтобы повеселиться; ныне собираются большею частью для того, чтобы провести ночь за картами. Что скажет о нас потомство? Оно скажет, что мы открыли в картах новый путь к истреблению просвещения. Больно, когда об этом подумаешь! Посмотрите, как забавлялись прежде на святках. Знатные гости первые заначинали петь славу всему тому, что было достойно славы, что было славно. Наш Белый Царь, всегда драгоценный для русского сердца, приветствовался прежде всех:

Слава Богу на небе, Слава! Государю нашему на сей земле, Слава! Чтобы нашему Государю не стариться, Слава! Его цветному платью не изнашиваться, Слава! Его добрым коням не изъезживаться, Слава! Его верным слугам не измениваться, Слава! Чтобы правда была на Руси, Слава! Красно солнце светило, Слава! Чтобы Царева золота казна, Слава! Была век полным-полна, Слава! Чтобы большим рекам, Слава! Слава неслась до моря, Слава! Малым рекам до мельницы, Слава! А эту песнь мы хлебу поем, Слава! Хлебу поем, хлебу честь воздаем, Слава! Старым людям на потешенье, Слава! Добрым людям на усмеханье, Слава!

Славу поют все без различия, применяя ее к предмету и обстоятельствам. Девушки краснели, когда гости просили их пропеть, молодые женщины понимали, к чему клонилось прошение, начинали петь и своими намеками о суженых забавляли все общество.

ЗАМУЖЕСТВО С РОВНЫМ.

Катилось зерно по бархату, Слава! Еще ли то зерно бурмитское, Слава! Прикатилося зерно к яхонту, Слава! Крупен жемчуг с яхонтом, Слава! Хорош жених с невестою, Слава! Кому мы спели, тому добро, Слава! Кому вынется, скоро сбудется, Слава! Скоро сбудется, не минуется, Слава!

Три последних стиха присоединяются не только к подблюдным песням, но большею частию по произволу к игорным и гадательным.

ДЕВИЧЬЕ ПРОШЕНИЕ.

Пение славы в честь девицы невесты: Идет кузнец из кузницы, Слава! Несет кузнец три молота! Слава! Кузнец! кузнец! ты скуй венец, Слава! Ты скуй венец и золот, и нов, Слава! Из остаточков золот перстень, Слава! Из обрезчиков булавочку, Слава! Мне в том венец венчатися, Слава! Мне тем перстнем обручатися, Слава! Мне тою булавкою убрус притыкати, Слава!

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ МОЛОДЫХ.

Родители любят дочерей своих, а еще более любят видеть их счастливыми. С какою радостью поют они согласие и любовь молодых!

Летит сокол из улицы, Слава! Голубушка из другой, Слава! Сизыми крыльями обнималися, Слава! Уж и им добрые люди дивовалися, Слава! Как сокол с голубкой уживалися, Слава! Кому мы спели, тому добро, Кому вынется, тому сбудется, Тому сбудется, не минуется.

Во время пения держащая блюдо девушка дает кому-нибудь из загадавших положить под платок руку и потом велит вынуть вещь наудачу. Чья вещь вынется, тому спетая песнь служит предвещанием.

Другие поют эту песнь иначе:

Летит сокол из улицы, Слава! Голубушка из другой, Слава! Слеталися, целовалися, Слава! Сизыми крыльями обнималися, Слава! Кому мы спели, тому добро, Слава! Кому вынется, тому сбудется, Слава! Тому сбудется, не минуется. Слава!

ЗАМУЖЕСТВО.

Девушкам не суждено вечно жить в родительском доме. Грустно! но грустнее быть одинокой.

Ласточка, ласточка! Слава! Не вей гнезда в высоком терему, Слава! Ведь не жить тебе здесь и не летывати. Слава! Сердце девушки вещун — оно не обманулось, ожидая суженого. Ты, мати, мати, порода моя! Слава! И ты выгляни, мати, в окошечко, Слава! И ты выкини, мати, опутинку, Слава! Чтобы было чем опутать ясна сокола, Слава! Что ясна сокола, то мово жениха. Слава!

ЗАМУЖЕСТВО ЗА МИЛЫМ.

Ах ты, гнутое деревцо, черемушка, Слава! Куда клонишься, туда склонишься, Слава!

СУЖЕНЫЙ.

Сердце девушки грустит: оно ищет суженого, мысленно готовит ему полотенце и постель:

По огороду хожу, полотенца стелю, Слава! Я еще похожу, я еще постелю. Слава! Снимает колечко, катает его и идет за ним: Покачу я колечко кругом города, Слава! А за тем колечком я сама пойду, Слава! Я сама пойду, мила друга найду, Слава! Мила друга, суженого. Слава!

Под первой песнью разумеют замужество с милым, а под другою отъезд.

Красные девушки сидели как на иголках, когда им пели про будущую их долю; они переставали играть в переборочки и не смели поднять своих глаз. Не одни они терпели, но и сами суженые:

ИСКАНИЕ БОЯРЫШНИ.

Скачет груздочек по ельничку, Слава! Ищет груздочек беляночку, Слава! Не груздочек то скачет, дворянский сын, Слава! Не беляночку ищет, боярышню, Слава!

Суженые посматривали на своих красавиц, не смея говорить; но разгулье поющих вызывало новые песни:

ОТРОК С ОТРОЧИЦЕЮ.

Я брошу подушечку через ворота, Слава! Ты поди, моя подушечка, через ворота, Слава! Что через ворота во высок терем, Слава! Из высокого терема на тесовую кровать, Слава! Да кому на той подушечке спать, почивать, Слава! Спать отроку с отрочицею, Слава! Еще молодцу с девицею. Слава!

ПОТЧЕВАНИЕ.

Хозяин радовался, что его гости веселились, и снова подносил по чарке вина. Если он не догадывался, то пели:

Чарочка-поплывушечка, Слава! До чего тебе доплывати? Слава! Князьям и боярам вино подносить. Слава!

Подобным образом поются, со словом «слава», все нижеследующие песни:

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ.

Стоят санки снаряженные, И полостью они подернуты. Только сесть в сани, да поехати.

ОТЪЕЗД.

Саночки, самокаточки! И сами катят, сами ехать хотят. По огороду хожу, полотенца стелю, Я еще похожу, я еще постелю.

БУДУЩАЯ ПРИБЫЛЬ.

Растворю я квашонку на донышке, Я поставлю квашонку на столбушке, Я покрою квашонку черным соболем, Опояшу квашонку красным золотом. Ты выйди, моя квашонка, полным-полна, Полным-полна, со краями ровна.

БОГАТСТВО.

Щука шла из Новгорода, Она хвост волокла из Бела озера. Как на щуке чешуйка серебряная. Что серебряная, позолоченная, А головка у щучки унизанная.

ЗАМУЖ ИЗ-ЗА ДЕНЕГ.

Я на корыте сижу, я корысти гляжу; Я еще посижу и еще погляжу. И я глядь-поглядь, корысть на двор, Корысть на двор, сто рублей на стол.

ЗАМУЖЕСТВО С ДВОРЯНИНОМ.

Ах, сей, мати, мучицу, пеки пироги! Как к тебе будут гости нечаянные, Как нечаянные и неведанные, К тебе будут гости, ко мне женихи; К тебе будут в лаптях, ко мне в сапогах.

ЗАМУЖЕСТВО С ЧИНОВНИКОМ.

Вился, вился ярый хмель, Около тычинки серебряныя! Так вилися князья и бояре Около девицы, красной души.

СВАДЬБА.

Уж как на небе две радуги, У богатого мужика две радости: И он сына-то женит, Дочь замуж отдает.

ДЕВУШКАМ ЗАМУЖЕСТВО, А ХОЛОСТЫМ ЖЕНИТЬБА.

Уж как кличет кот кошурку в печурку спать: Ты поди, моя кошурка, в печурку спать. У меня, у кота, есть скляница вина, Есть скляница вина и конец пирога; У меня, у кота, и постеля мягка.

ЗАМУЖЕСТВО С БОГАТЫМ.

У Спаса в Чигасах за Яузою Живут мужики все богатые, Гребут золото лопатами, Чисто серебро лукошками.

Иные разумеют под сею песнью смерть пожилым, а не замужним брак, но это неправильно: само содержание выражает богатство, а не смерть. Значение же золота и серебра употребляется в гадании вместо богатых женихов.

НЕСЧАСТЬЕ.

Жемчужина окатная! До чего тебе докатитися? Пора тебе выкатитися Князьям и боярам на шапочку.

ВЕЛИКОЕ БОГАТСТВО И СЧАСТЬЕ.

Идет кузнец из кузницы, Шубенка на нем худенькая; Одна-то пола во сто рублей, А другая пола в тысячу, А всей шубенки цены нету: Цена-то ей у царя в казне, У царя в казне, в золотом дворце.

ЗАБАВЫ И РАССТАВАНИЯ.

Подблюдные песни пели по произволу: иногда прежде девичьих игр и гаданий, а иногда после потех, которые состояли в плясках, рассказах, прибаутках, сказочках и наряжанье. Не было правила для веселья: все зависело от расположения духа гостей; но хозяин, чтобы более развеселить их, вводил в комнату наряженных шутов. Скоморохи выдумывали забавные наряды, чтобы порассмешить. Узкие брюки, треугольная бумажная шляпа с гусиным пером, длиннополый с широкими фалдами до пядей фрак, долгий нос, сухощавое лицо, ноги тонкие и высокие и брюхо, вдавшееся во внутрь тела, были изображением немцев. «Моя твоя ходили с низкими поклонами и ели траву». Другие шуты представляли в смешном виде и боярскую спесь, не в бровь, а прямо в глаз. В числе наряженных находились часто сами суженые, которые принимали на себя разнообразные виды. Слепые лазари, одетые в оборванное платье и с кием в руке, были суженые; они подходили к девушкам просить милостыню, стараясь рассмотреть их поближе; с намерением вступали с ними в сердечный разговор; жаловались на тягостную судьбу, бездомную жизнь. «Лазарь, бедный Лазарь, чего ты ищешь?» — спрашивала суженая. «Судьбы своей», — отвечал он. Сердце девушки сильно билось, когда она узнавала знакомый голос; гости старались открыть его, но приличие не допускало. Суженому дозволялось тешить гостей, а невестам отгадывать. Иногда неожиданно вбегала в комнату толпа переряженных мужчин и женщин: лица их окрашивались кирпичом и охрою, а иногда вымазывались сажею; на голове торчал предлинный бумажный колпак, разрисованный произвольными изображениями. Толпа начинала плясать и скакать. К ней принадлежали и неприглашенные гости.

Судя по разнообразию переряживаний, нельзя утвердительно сказать, какие из них были употребительнейшие. Говорят, что бука, коза, медведь, яга-баба, плясуны и дорожные люди употреблялись всего чаще. Бука наряжался всех забавнее: лицо его было обмазано сажею, голова обставлена рогами, уши обернуты лохмотьями, руки из соломы, ноги толстые и кривые, тело обвивалось чем-нибудь косматым, с привешенными бубенчиками; во рту он держал раскаленные уголья и из оного выпускал он дым. Коза шла за букою, одетая в вывороченный тулуп, и кричала «бя»; за нею неповоротливый, в лаптях медведь с палкою и ревел. Его вел литвин в своем народном платье; по его требованию медведь плясал и делал разные кривлянья. Яга-баба ехала в ступе, с костяными ногами, помелом заметала свой след и правила костылем. Зубы имела она черные и открытые, лицо старое, морщинистое; делала загадки и сама отгадывала. «Загадаю я загадку, красная девушка, отгадаешь — сбудется. Двое идут и двое несут, а сам треть поет». Или: «Два кольца водит один отец; кому на руку, тому всему конец. Не отгадала, красная девица! Венчание, красавица-душа, венчание!» Загадаю еще загадку: «Под лесом, лесом, пестрые колеса висят; девиц украшают, молодцов дразнят. — Не отгадала? Серьги. Еще загадаю загадку:

Бежит, летит, На весь свет кричит: Раздайтесь, расступитесь, Меня спроситесь. (Сватовство). Дарья с Марьей видятся, да не сходятся. (Потолок с полом). Стоит баба на грядках, вся в заплатках; кто нейдет, всяк заплачет. (Лук). Две Матрены, пять Филилеев, да десять Андреев. (Дровни) [40]. Красный кочеток по нашестке бежит. (Огонь). Бык железный, хвост кудельный. (Огонь). Стоит поп низок, на нем семьдесят ризок. (Репа). Стоит мост на семь верст, на мосту яблоня, на яблоне цвет во весь свет. (Пасха). Летит орел, несет во рту огонь, и позади его смерть идет. (Ружье). Без окошек, без дверей полна церковь людей. (Огурец). Шерстка с шерсткой сходится, по-вечерошнему хочется. (Сок). Гни меня, ломи меня: у меня на макушке есть махнушка, в махнушке закрылось, то красным девушкам полюбилось. (Орехи). Стоит рогатка, на рогатке мохнатка, в мохнатке сладко. (Орехи). Кто таков, как Иван Ермаков: сел на кол, да поехал в огонь. (Горшок). Бык ревет, хвост до небу дерет. (Колодезь). Сутуленький, горбатенький все поле пробежал. (Серп). Сивый конь через ворота смотрит. (Луна). Выгляну в окошко, стоит репы лукошко. (Звезды). И у нас, и у вас поросенок увяз. (Мох). Четыре сестрицы под одной фатой стоят. (Стол). Четыре сестрицы в одну лунку глядят. (Доение). Загадаю загадку, закину за грядку, в год пущу, в другой выпущу. (Посев). Выгляну в окошко, стоит долгий Антошка. (Угол). Черная корова всех поборола. (Ночь). Лезу, лезу по железу; лезу на мясную гору, сяду на деревянну беседку. (Верховая езда). Стоит гора, в горе нора, в норе жук, а в жуке море. (Чугун, стоящий в печи с водою). Мать толста, дочь красна, а сын под облака ушел. (Печь, огонь и дым). Старый барин кусочками валит. (Овин). Блоха быка родила. (Редька). Два борова грызутся, промеж них пена валится. (Жернова). Режу, режу, крови нету; еду, еду, следу нету. (Корабль). Утка крякнет, берега звякнут, собираются детки к одной матке. (Церковь)» [41].

Загадки применялись к месту и обстоятельствам. Яга-баба [42] высказывая двусмысленно свои загадки, обращала их преимущественно на семейные дома. Если она замечала в них какие-либо недостатки или пороки, то никого не щадила. Яга-баба всегда ловко отделывалась от вопросов. Молодые люди подступали к ней и спрашивали: «Яга-баба, костяная нога! отчего болит голова?» — «Оттого, что болит сердце», — отвечала она. Ее дергали за косу и смеялись над нею.

Наряженные важничали и корчили знатных. К их толпе приставали плясуны. Сколько сладостных чувств в русской пляске! Это разговор сердца с сердцем, выражение мысли и желаний. Почтенные гости усаживались на скамьях и смотрели с невыразимым удовольствием на пляску, которая перерывалась на время переряженными. Входили дорожные люди, из всех опаснейшие для суженых. Это были нарядные с делом от матушек, чтобы высматривать и выведывать разговоры суженых. Они одевались попросту: холили с палкою в руке, в лаптях и дорожном кафтане. Лица имели подкрашенные; иные из них разыгрывали калек с поддельными горбами, привязав к спине решето или короб; иные были с отвислыми животами, поделанными из подушек, и с кривыми, уродливыми ногами. Дорожных людей расспрашивали про новости: где что слышно и издалека ли идут они? Угощали их и вновь спрашивали: куда теперь идут, как Бог привел их сюда? Дорожные отвечали: «Слыхали мы, матушка Ивановна, что сего дня вечер красных девушек у боярина Ильи Артамоновича, и мы незваные пришли погреться; да не прогневается хозяин, — говорили они и кланялись последнему в пояс». — «Без вас веселье не веселье», — отвечал хозяин. «Не нами оно начиналось, не нами кончится, — дорожные отвечали ему с поклоном. — Испокон века так ведется на Руси: где веселье, там девичье потешенье». — «Вестимо, добрые люди», — отвечал им хозяин. Сажал их на лавку, угощал вином. Между тем шли обиняком разговоры о суженых.

Вино текло рекою. Хозяин для поддержания важности своего дома не переставал угощать званых и незваных, наряженных и ненаряженных. Те, которые ничего не пили, считались важными и непитущими. (непьющими). Если же кто из почтенных гостей, напившись, начинал засыпать, того принимались качать на руках дворовые люди и пели ему: «Слава».

При наступлении разъезда гостей сговаривались, у кого попировать, и новые снаряжались поезда. Не всех приглашали одинаково ласково. Если приезжали наряженные, то тщательно старались узнавать про них; когда же не было возможности успеть в этом, то принимались качать их. Подхватывая гостя на руки, раскачивали и бросали его вверх; потом опять раскачивали и бросали при пении «Славы», пока гость не назовется. Тогда принимались пить за его здоровье, если гость по сердцу; в противном случае притворялись, что рады его приезду. За здоровье боярыни или красной девушки пили из башмака, сняв оный почтительно с «ее» ноги. Это обыкновение перешло к нам из Польши. Считалось великою обидой, если женщина отказывалась от этой чести.

Нагулявшись и навеселившись, гости разъезжались чинно. Хозяин и хозяйка упрашивали их посидеть еще немножко; они отказывались; хозяин и хозяйка кланялись в пояс, но они наотрез говорили: «Матушка свет! не все пить, надо и спать. Чай, петухи пели, только черти веселятся в полночь. Мы же никакие нехристи и никакие окаянные». — «И знае-мо, Анна Степановна, — отвечал хозяин, перекрестя лоб и говоря, — не при нас будь сказано, нечистая сила давно гуляет в поле!».

Прощанье продолжалось несколько часов: гости приседали и вставали, отказывались пить на дорогу и пили; целовались, обнимались, и всякое объятие скреплялось новою чаркою вина. Но уже нет возможности удерживать гостей. Давно рассвело, и все кричат: «Отпусти нас, хозяин!» Начиналось провожанье и наступало новое чмоканье, что частые звезды; все должны были перецеловаться, расцеловать хозяина, хозяйку и его детей. Двинулись санные поезда, а гости все кричали издали хозяину, стоявшему еще у ворот: «Пожалуй, не' забудь, батюшка, побеседовать на нашем вечере».

У стариков поныне льются слезы, когда вспомнят про былое.