Быт русского народа.

А. ЧИСТЯКОВ. ЭНЦИКЛОПЕДИЯ РУССКОЙ ЖИЗНИ.

Книга «Быт русского народа» была издана полтора века тому назад. К этому моменту имя автора огромного труда было уже известно в научных и культурных кругах России. Александр Власьевич Терещенко (1806–1865) — неутомимый археолог, этнограф, изучавший старину родной страны. Он исследовал историю кочевников причерноморских степей, вел многочисленные раскопки. Его работы «Очерки Новороссийского края», «О могильниках, насыпях и каменных бабах в Екатеринославской и Таврической губерниях», «Опыт обозрения жизни сановников…» и многие другие явились заметным вкладом в познание прошлого Руси.

Появление «Быта русского народа» в 1847–1848 гг. принесло ученому заслуженную популярность. И до и после выхода в свет этой монографии было создано немало серьезных и талантливых произведений по данному вопросу. Достаточно назвать «Русский народ: его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзия» М. Забылина, «Сказания русского народа» И. Сахарова, «Бродячая Русь Христа ради» С. Максимова, «О повериях, суевериях и предрассудках русского народа» В. Даля… Но семь частей-томов А. Терещенко значительно превосходят все перечисленные и многие другие сочинения как по объему, так и по обстоятельности исследования.

В самом деле, вникните в содержание только одной первой части «Быта русского народа». В ней полно и ярко раскрываются понятие и сущность народности, дается подробное описание жилищ, в которых обитали наши пращуры, повествуется об образе их жизни, рассказывается о домоводстве и одежде. Не забыта музыкальная культура — без нее немыслимо представить себе русского человека. Задушевные песни и хороводные, плясовые мелодии, самобытные музыкальные инструменты типа рожков, гуслей, свирелей и т. д. — обо всем этом со знанием дела рассказывает автор.

Тешим себя надеждой, что читатели дождутся выхода в свет и остальных шести, не менее интересных, частей этой неординарной книги.

Свыше 600 страниц насчитывает вторая часть. Она целиком посвящена свадьбам во всем их разнообразии в связи с необъятностью государства Российского. Это поистине энциклопедия бракосочетания! В третьей части описываются обряды крещения, похорон, поминок. Здесь мы знакомимся также с летосчислением, с Дмитриевской субботой, о глубоком смысле которой многие сегодня уже не знают. Забавам, играм, хороводам посвящена часть четвертая. А в следующей, пятой — трудно оторваться от увлекательного рассказа про встречу весны-красны, празднование Красной горки, Ивана Купалы, о том, как справлялись обжинки, братчины, как отмечали бабье лето… Предпоследняя часть отведена главным образом описанию празднования на Руси Пасхи и Троицы, а последняя, седьмая — Святкам и широкой Масленице.

Мы публикуем первую часть популярнейшего в свое время и ни разу до сих пор не переиздававшегося уникального исследования. Разумеется, современному читателю могут показаться наивными либо устаревшими некоторые утверждения автора, однако не будем забывать, что работа эта писалась много лет назад.

Старая орфография и пунктуация приведены к нормам современного русского языка. По возможности сохранена авторская стилистика.

Переводы иноязычных слов, выражений и цитат, а также некоторые редакторские пояснения даются в угловых скобках. В конце книги помещен краткий словарь редких и старинных слов.

Время не властно над книгами, любимыми народом, особенно над теми, героем в которых выступает сам народ. Долгая жизнь — уже в очередном издании — суждена и этому замечательному произведению.

Александр ЧИСТЯКОВ.

Предисловие.

Иностранцы смотрели на наши нравы и образ жизни по большей части из одного любопытства; но мы обязаны смотреть на все это не из одного любопытства, а как на историю народного быта, его дух и жизнь и почерпать из них трогательные образцы добродушия, гостеприимства, благо<го>вейной преданности к своей родине, отечеству, православию и самодержавию. Если чужеземные наблюдатели удивлялись многому и хвалили, а более порицали, то мы не должны забывать, что они глядели на нас поверхностно, с предубеждением и без изучения нашего народа, поэтому впадали в большие заблуждения, часто вдавались в заключения странные, переходили от одной крайности к другой таким образом, что один писатель выставлял похвальным и прекрасным, то другой находил то же самое порочным и смешным; что один списывал из рассказов, то другой дополнял несбыточными своими истолкованиями и всегда направлял их в дурную сторону. Перечитывая описания, повествования и сказания на многих европейских языках, вы постоянно читаете, и не без улыбки, что все иноземные писатели как бы условились однажды и навсегда хулить и бранить нас, и эта страсть до того проникнута в их сочинения, что нет ни одной книги, которая бы при имени России не восклицала: «Варварская Московия! Земля дикая, народ в ней раскольнический и совершенно отступивший от чистой католической веры». — Всякий, знакомый с историей своего отечества, знает, что эти приписки на предков наших истекли от непреклонности их подчиниться игу католических проповедников и их верховному представителю, который вместе с ними и легкомысленными писателями называл еще нас «погибшими чадами», «отверженными детьми от Бога», «овцами без пастыря», а поэтому не могущими наследовать царствия небесного и наслаждаться благами здешней жизни. — Таковые нарекания суть следствия страстей, а не истины; движения изуверных мыслей, а не чистоты Евангельской; таковые злословные провозглашения относятся к чести наших предков, а не к бесславию их: они отстояли свое право и достояние и перенесли умно все осуждения, которые пали на головы наших хулителей.

Оставив людские страсти, которые мы относим к понятиям века, нам усладительно вспомнить, что предков жизнь, не связанная условиями многосторонней образованности, излилась из сердечных их ощущений, истекла из природы их отчизны и этим напоминается патриархальная простота, которая столь жива в их действиях, что как будто бы это было во всяком из нас. Кто хочет исследовать быт народа, тот должен восходить к его юности и постепенно снисходить по ступеням изменений всех его возрастов. Тогда мир наших предков не будет для нас безжизненным, мертвым: он представится сильнее нашему воображению, со всеми его причудами и понятиями; тогда увидим все стороны картины: суровой и гордой, воинственной и мирной, несчастной и торжествующей, печальной и добродетельной; на ней увидим предков, увенчанных славою, и сердце наше забьется крепче!

Давно я имел намерение изобразить жизнь нашей Руси, но всегда был останавливаем мыслью: труд не по моим силам. Эта мысль — действительно справедливая — отнимала у меня всякую надежду приступить когда-нибудь; но рассуждая, что и слабое ознакомление, по возможности точное, не должно быть порицаемо — я решился начертить его в «Быте русского народа». Не без робости представляю его моим соотечественникам. Если они найдут его достойным своего внимания, то буду радоваться с ними. Признаюсь, занимаясь с любовью изложением «Быта русского народа», я укреплялся еще надеждою, что даровитые люди разовьют со временем это сочинение, которое, по скудости собранных сведений, разделено на VII частей, и в них помещено:

В части I–I. Народность. П. Жилища. III. Домоводство. IV. Наряд. V. Образ жизни. VI. Музыка. В части II — Свадьбы. В части III–I. Времясчисление. II. Крещение. III. Похороны. IV. Поминки. V. Дмитриевская суббота. В части IV — Забавы: I. Игры. II. Хороводы. В части V — Простонародные обряды: I. Первое марта. П. Встреча весны. III. Красная горка. IV. Радуница. V. Запашка. VI. Кукушка. VII. Купало. VIII. Ярило. IX. Обжинки. X. Бабье лето. XI. Братчины. В части VI. - I. Обрядные праздники. II. Неделя вай. III. Пасха. IK Русальная неделя. V. Семик. VI. Троицын день. VII Первое апреля. VIII. Первое мая. В части VII–I. Святки. II. Масленица.

Некоторые из отечественных писателей занимались исследованиями русской жизни, обычаев и забав, и в начале первых своих трудов обещали многое; потом, встретив трудности, охладели в своем усердии. — Вскоре заняли их места два ревностных писателя: г. Снегирев и г. Сахаров. Первый, издав «Русские простонародные праздники и суеверные обряды» в четырёх выпусках, остановился. Второй, представив скромно «Сказания русского народа», расширил их впоследствии дополнениями и новыми сведениями. Его сказания, одно из отрадных явлений в нашей словесности, обратили на себя справедливое внимание любителей народного быта, но, к сожалению, в них есть недостаток, и в этом не г. Сахаров виноват, но постоянные препятствия в собирании сведений; трудность в изложении по чрезмерной разнообразности об одном и том же предмете; местные изменения и переиначивания одного и того же обряда или забавы не только по всей России, но в одной даже губернии, — мало этого, в одном и том же уезде, так что делается в одном селении, то в другом, того же уезда, или уже изгнано, или совсем отправляется противоположно. При этом еще неизбежная борьба с суеверными людьми, которые никак не соглашаются пересказывать свои обычаи, и не всегда можно положиться на верность передаваемых ими известий, не говорю уже об игре или о песне, которая переменяется ими быстро, как хамелеон. Песнь, только что пересказанная вам и записанная вами, — и вы радуетесь, думая, что она полная, — станете же выслушивать ее от другого, выходит разница не в одних словах, но в расстановке стихов и в порядке самого содержания, так что если бы вздумалось кому-либо исправлять одну какую-нибудь песнь через пересказы многих певцов, то не было бы конца поправкам и исправлениям. Сколько неприятны и не тяжелы подобного рода источники, столько они важны: ими только можно убедиться, что народ наш сочиняет беспрерывно песни, не воображая; что он живет своей жизнью и своей поэзией; что народ наш высказывает в них самого себя, не гоняясь ни за честью — чтоб быть стихотворцем, ни за славою — чтобы слышать рукоплескания в большом свете. Он передает себя живо и часто восторженно: что чувствует неиспорченное сердце его и что мыслит доморощенный его ум.

Изложить быт народа, сколько можно с должной верностью, нет возможности одному человеку: это труд многих. Я старался представить его, сколько мог по моим силам, и отнюдь не думаю, чтобы мой труд не был изменен даже в самое короткое время, и надобно желать, чтобы любители отечественного дополнили его новыми, еще <более> богатыми источниками. — Если бы местные жители собирали туземные сведения и делали их доступными, то можно бы достигнуть общего описания русского быта. Только при содействии местных собирателей в состоянии объясниться наш народ. Иначе все излагаемое о нем останется в одних очерках, в каковых и я представляю здесь. Кто же лучше может знать и должен знать свой край, как не тот, кто родился в нем и живет в нем? — Ему известны все уловки и изгибы своего земляка, а этот земляк и важен в своей самобытности.

При собирании мною сведений я встречал бесчисленные противоречия и постоянные исправления, особенно в песнях. Оттого многие из них неполные, сбивчивые или уже сходные с напечатанными, но много достоинства утрачено в наших песнях еще тем, что они напечатаны без объяснения обрядных наших действий. Находятся десятки песенников под названием: полных, новых и полнейших, которые большей частью лишены пояснений: при каких случаях поются помещенные в них песни? Какое их назначение, их дух, сила и какой их обряд? — Все наши песни слагались по случаю какого-либо печального или радостного события, которое гремело в разгуле веселия, на свадьбе, в игре, забаве и хороводах. Ни одна из них не составлена произвольно, без причины. Песни без изъяснения обрядных их действий скучны и утомительны. Правда, они любопытны, занимательны и поучительны, зато потеряно невозвратно действительное их значение. — Можно догадываться и выводить о них заключения, но можно ошибаться и выводить ложные заключения. Этими примерами служат все сборники песен. Конечно, они дорогой запас — должно радоваться и благодарить любителей за собирание, но нельзя не сознаться, что этот дорогой запас подобен алмазам, не имеющим блеска и не могущим получить своего сияния без руки художника. Если в настоящее время не объяснятся песни обрядными своими назначениями, то и в будущем останутся не объясненными: примером тому собрание древних стихотворений Кирши Данилова и других.

Я боролся еще с напуганностью простолюдинов и их предрассудками. Случалось, что если кто пересказывал свой обряд или передавал свою песню, то вскоре пробуждалось в нем раскаяние, робость и его стращали, что за то, что пересказал, отдадут его под суд! Наш народ так боится судов, что одно их имя заставляет трепетать его. Случалось, что когда записывал песнь и потом станешь исправлять ее, тогда рассказчик бледнел и произносил жалобно-просительным голосом:

— Батюшка! не пиши.

— Отчего?

— Почитай, пишешь меня: коли узнает городничий, аль земский, беда мне!

Некоторые даже думают, что пересказывать песни стыдно и грех, и эта мысль до того поселилась в голове многих простолюдинов, что никак не разуверишь их в противном и слышишь одни отговорки: да, мне стыдно и грех. Когда я была молода, тогда я была неразумная и пела по глупости своей, а теперь, говорят старые люди, петь грешно.

— Отчего же грешно?

— Да так, грешно.

— Да отчего же так?

— Добрые люди говорят. Вишь, намедни пригрозил мне пономарь: Марфушка! Не пой. — Да отчего же, батюшка? — спросила я его, а он мне в ответ: ты голосишь не своим голосом.

Случалось еще слышать, что кто пересказывает песнь, тот пересказывает ее по дьявольскому наущению. Поверяя однажды песнь одного рассказчика с другим, один из них начал смотреть пристально на мою бумагу, потом спросил:

— Скажи, батюшка, кто у нас теперь царь? Не пишешь ли ты по антихристову велению?

В народе есть мнение, что со списыванием песен явится антихрист, которого веления исполняет списывающий, невольно и противу своего ведения, и что это уже верный признак наступлению преставления света.

В изложении быта нашего народа я пользовался устными рассказами и сам был свидетелем многих обрядов и забав. Не многие доставили мне, что обещали, а обещали золотые горы. Многие и очень многие не исполнили своего обещания, быть может по их легкомыслию, а другие, как мне известно, пренебрегли важностью предмета, думая: ну что хорошего — описывать быт нашего мужика. И выйдет все мужицкое! — Да простит Бог таковых мыслителей. — Из необещавших, но исполнивших больше обещания, я могу поименовать только г. Френева и благодарю его от души. Этот молодой человек делился со мною радушно своими источниками.

I. НАРОДНОСТЬ.

Народность есть выражение любви к отечеству.

СВОЙСТВА ЛЮДЕЙ.

Все обитатели земного шара, согреваемые одним солнцем, живущие под одним всемирным небом, представляют в своих наклонностях и действиях большое разнообразие. Климат, резко выказывающийся во всем существующем в природе, отпечатлевается равномерно в умственных и физических свойствах человека: в его способностях и деятельности, росте и силе. — Жители жаркого пояса, расслабляемые нестерпимым зноем, нечувствительно предаются неге и беспечности. С воображением пламенным, с начинаниями решительными, они весьма скоро охладевают в случае неудач к своим предприятиям. Рассудок их постоянно заглушается страстями. Мстительность и отчаяние, лукавство и малодушие — вот главные качества этих племен, не выдерживающих в себе высокого достоинства и благородной цели в общественной жизни. Поэтому народы, живущие под экватором, ничего доселе не создали величественного и исторического. Обитатели умеренных поясов, в коих сосредоточивается вся Малая Азия и большая часть Европы, ознаменовали себя поучительными событиями: науки и художества, изобретения и утонченность вкуса проистекли отсюда. С крепкою и благоразумною волей, с чувством возвышенным и благородным, с сознанием заблуждений и с исправлением их они шли вперед, дружно стремились к усовершенствованиям и соперничали друг перед другом в утверждении общественного благосостояния. — Аравитяне, персы и армяне были водимы по большей части огненными страстями; зато гибельные последствия их действий остались спасительными уроками для других народов: европейцы воспользовались ими и основали на их ошибках свое величие. Люди северных поясов, испытывая все ужасы холода, находились во всегдашнем движении, посему деятельность, бодрость и мужество суть отличительные их качества. — Крепкие и неутомимые, хладнокровные и расчетливые, любознательные и легко все перенимающие, они твердо идут вперед и достигают своей цели.

РАЗДЕЛЕНИЕ ЛЮДЕЙ ПО ОЧЕРКУ ЛИЦА И ОБРАЗОВАНИЮ ТЕЛА.

Самая наружность людей выказывает умственные и телесные силы, которые легко распознаются по очерку лица и образованию тела. Поэтому безошибочно, кажется, можно разделить их на пять пород: 1) монгольскую, 2) малайскую, 3) негрскую, 4) американскую и 5) кавказскую. 1) Монгольская занимает всю восточную и северную часть Азии: ее порода цветом желто-черная и оливково-темная; волосы черные, редкие и жесткие; лицо приплюснутое, под скулами широкое, подбородок узкий; глаза маленькие, нос небольшой, уши большие и отвислые, голова четвероугольная и челюсть выдавшаяся. 2) Малайская заселяет все острова Восточной Индии, Великого Океана и часть Океании. Здесь порода цветом черная, волосы вьющиеся, лоб возвышенный, нос короткий и расплюснутый, рот очень большой, челюсть несколько выдавшаяся; росту среднего, талия правильная. 3) Негрская обитает собственно в Африке и большей части Океании. Наружность сажевидная, волосы смолистые, лоснящиеся и курчавые как войлок, лоб узкий и сжатый, глаза круглые и влажные, нос курносый и как бы отрубленный, губы одутловатые. 4) Американская, принадлежность собственно Америки, исключая эскимосов и некоторых <племен> северо-восточной ее части, отличается флегматическим характером; жители рослые, крепкие и гибкие. Наружностью весьма приятные, цвет лица сходствует с красною медью, нос орлиный, рот средний, губы европейские, глаза большие и черные, волосы черные, лоснящие и жесткие. 5) Кавказская расселена по всей Европе, за исключением самоедов, финнов, лапландцев, маджаров и венгерцев. Она занимает большую часть западной Азии и северные берега Африки, отличается от всех прочих белизною тела, лбом возвышенным, лицом круглообразным, носом продолговатым под углом от 80 до 90®, ртом умеренным, губами небольшими и приятными, глазами открытыми, светлыми, большими и голубоватыми, волосами тонкими, мягкими и длинными, ростом высоким, поступью гордою, талиею привлекательною, силою и умом гибким.

СЛАВЯНЕ, КОРЕННЫЕ ЕВРОПЕЙЦЫ.

К этой породе принадлежат наши предки, славяне. Ошибочно мнение тех из наших писателей, которые выводят их из глубины Азии. Наружность славян противоречит догадочному выводу. Из истории мы видим, что в то же самое время, когда в Малой Азии и Африке славились политическим устройством своим многочисленные республики и монархии (за 2000 л. до Р. X.), тогда Италия, вся Германия до Дуная и Крым имели уже свои цветущие города: следовательно, народы жили здесь уже давно, и если они не возвышались до мудрости малоазийской и египетской, то причиною тому был недостаток сообщения между тогдашними народами. Однако мудрость Миносов, критских царей, столь была известна, что жрецы и философы Малой Азии и Египта приходили в Крит изучать ее. А это было весьма в отдаленной древности, именно за 1300 л. до Р. X. — Конечно, мы ничего не можем сказать в пользу наших предков, как они жили тогда или чтобы славились уже своими делами, но то должно быть достоверно, что они издревле заселяли Европу и поэтому суть коренные европейцы. Здесь не надобно даже ссылаться на сочинения многих писателей, подтверждающих эту истину; довольно сказать, что славяне наружностию и умом ни в чем не уступают прославленным коренным европейцам — германам и франкам; что они очерком лица, белизною тела, станом и душевными силами суть настоящие европейцы; что они в первые столетия своей известности бедствовали, лили кровь за свою свободу, гибли от раздоров иноземных, но и среди лютых испытаний и переворотов не падали духом — были тверды и непоколебимы, как скала среди бурного моря, и что они своими вековыми несчастиями проложили путь к будущему величию их потомков.

СВОЙСТВА СЛАВЯН.

Славяне, живя первоначально рассеянно по всей Европе и в приморских местах Анатолии, презирали зной и холод, привыкали ко всякой нужде и ко всем лишениям. Дикая пища казалась им вкусною, сырая земля была обыкновенным их ложем. Они гордились крепостью сил и нимало не заботились о наружности: часто в грязи и пыли теснились толпами на сборных местах и рассуждали не об украшениях и богатых одеждах, но о том, что всё достоинство человека состоит в силе, мужестве и быстроте, с помощью коих взлетали они на крутые вершины скал, бросались во рвы и переплывали глубочайшие реки. — Загорая от лучей солнца, они были смуглы и волосы имели по большей части русые, подобно европейцам. Искусно бились в ущельях, скрывались в траве и изумляли неприятелей неожиданным нападением; таились еще в реках и дышали в них свободно посредством сквозных тростей, торчавших из воды; жили в норах и лесах и ужасали соседей по Дунаю своими набегами; попадаясь неприятелям в руки, переносили истязания без воплей и стона; умирали в муках, не открывая врагу ни своих жилищ, ни своей силы[1]. Византийские писатели, которые знали их еще в VI в.[2], удивлялись их геройской неустрашимости, превозносили их стройность, высокий рост и мужество. Оставляя кровавые битвы, они возвращались домой с редким добродушием; снимая с себя смертоносное оружие, они забывали своих неприятелей. Кротость и гостеприимство снова водворялись в их уютных жилищах. Славяне дышали простотой, не знали ни злословия, ни коварства. Пленных не тяготили вечной неволею, подобно германам и франкам, но определяли сроки для их свободы, которую они могли выкупать и потом возвращаться на свою родину или оставаться между ними, пользуясь всеми правами дружбы. — Балтийские славяне были мирны, избегали войн и любили музыку. Они наслаждались тишиною, когда гунны громили Европу, а германы блуждали по лесам. Чехи и дунайские славяне попеременно воевали с неприязненными им немцами и аварами. Подпав под власть последних (в VII в.), они терпели всевозможные насилия угнетателей, которые впрягали самих жен в телеги вместо волов и коней. Но эти варвары телом великие, умом гордые исчезли в нашем отечестве от моровой язвы, и гибель их обратилась в пословицу: «погибоша аки Обри, их же несть ни племени, ни следок»[3]. — Нет ни одного народа, — восклицает один писатель XI в., - честнее и благосклоннее славян[4]. — Путника встречали славяне с чрезвычайною лаской, пеклись о его здоровье и с особенною заботливостию передавали его от места к месту. Если же по какому-либо небрежению прохожий подвергался обидам, то соседи мстили за него[5]. — Хозяин, выходя из дому, ставил на стол приготовленную пищу, которою пользовался всякий путник. Бедный человек, не имевший способов угостить неожиданного пришельца, мог унести съестные припасы от зажиточного, чтобы накормить странника. Самое воровство не считалось в этом случае за порок. Удивительная черта гостеприимства! — Все славянские племена любили песни и музыку, услаждавшие их в самом горе. Песни воспламеняли сердца мужеством, а музыка смягчала дикость нравов. Сердечное удовольствие отражалось в плясках и играх, состоявших в борьбе, кулачных боях, конских скачках, в прыганье, топанье ногами и вприсядку: а это не есть ли выражение душевного веселья и крепости телесных сил?

СВОЙСТВА РУССКИХ СЛАВЯН.

Наши предки, расселенные по обширной нынешней империи, отличались самостоятельностью и единодушием, не терпели иноземного владычества: пока действовали согласно, дотоле не знали ни переворотов, ни междоусобий. — Каждое племя славянское имело свой нрав и свои обычаи, и это отличало их между собою. Поляне были стыдливы, тихи и кротки; почитали супружеские связи. Древляне жили зверски и скотообразно: убивали друг друга, ели все нечистое, не соблюдали никакого брака. Радимичи, вятичи и северяне витали в лесах как звери; ели все нечистое, срамословили пред отцами, не знали брака, который заменяли игрищами[6], забавлялись пением и пляскою. — Вообще нравы сего времени изображают смесь добродушия с дикостью. Впоследствии свет веры смягчил грубость славян.

ВОИНСТВЕННОСТЬ.

От Рюрика до Владимира I[7], мы видим удальство воинов и постоянное опустошение ими константинопольских пределов. Добыча и корыстолюбие награждали и обогащали и воинов, и великих князей. Отважные Игори и Святославы умели вселить в душу своих сподвижников решимость — почти невероятную. Кто не знает красноречивых слов любимого воинами вождя — князя Святослава, произнесшего их на поле битвы, и в коих резко выражено бесстрашие и честь воинственной доблести: «Не посрамим земли русские! Ляжем здесь костьми: мертвым нет срама! Если побежим, то позор нам. Станем крепко[8]!» Этот дух поныне живет в русских. Византийские писатели свидетельствуют, что под крепостью Доростелем[9] герои наши оказывали чудеса храбрости, которая доходила до остервенения. Когда не могли противостоять оружию неприятелей, тогда они вонзали сами себе мечи в сердце, думая, что убитый врагом должен служить ему на том свете, а потому хотели сохранить свою вольность и в будущей жизни[10].

НАБОЖНОСТЬ.

Владимир озарил Россию истинной верою. Начали строить церкви и монастыри, и укрываться в них от превратностей мирских. Нередко дети знаменитых бояр кончали жизнь в уединенной монастырской келье. Духовенство господствовало над умами народа.

ВЕСЕЛОСТЬ, ГОСТЕПРИИМСТВО И ХРАБРОСТЬ — СУТЬ ОТЛИЧИТЕЛЬНЫЕ КАЧЕСТВА РУССКИХ.

При всем благочестии наши предки не забывали и веселой жизни. Набожный Владимир пировал по неделям в кругу граждан, и однажды он сказал: «Веселие русского — питье, без него мы не можем»[11].

За княжескими столами кипел мед, любимое тогдашнее питье. В этих угощениях государь был окружаем своим семейством — народом. Пили мед, но хвалили трезвость как добродетель; любили веселье, игры, забавы, музыку и пляску. Бояре, воеводы, знаменитые сановники и духовенство, забывая свой верховный сан, угощали друг друга; простой гражданин сидел наряду с боярином и пил с ним из одной чаши. Вельможа гордился не пышным титлом, но братством; сердца всех сливались в одно чувство любви к отечеству и престолу. Ратоборство не усыплялось туком роскоши; воины, поборая за отечество, гремели славою побед. Церковные уставы укрепляли доблестные подвиги: воин пред днем похода освобождался от всякой эпитимии и принимал тайны причащения[12].

ВОЗРАСТАНИЕ КНЯЖЕСКИХ ДЕТЕЙ СРЕДИ БИТВ.

Княжеские дети росли на браном поле, и едва протекали их младенческие лета, они уже с мечом сидели на борзых конях. Святослав I, будучи еще отроком (в 946 г.), метал копьем во врагов — древлян[13]. Десятилетний Георгий и пятилетний Владимир, сыновья в. к. Всеволода III, были под осадою г. Пронска[14].

ЗАМЕНА НАУК ПАСТЫРСКИМ УЧЕНИЕМ.

Святители и пастыри церкви учили народ и государей. Наука считалась тогда сверхъестественным знанием. Честность и благородство души, справедливость и совесть руководили простым, но светлым умом.

— Да будем золоти, яко золото, — говорили наши предки вместо клятвы[15]. Митрополит киевский Никифор, славившийся душеспасительными наставлениями, так писал к Владимиру Мономаху: «Ум есть око души. Ты, государь мудрый, управляешь своим народом чрез воевод, а душа управляет телом посредством пяти чувств. Твой ум постигает смысл каждого слова: мне ли предписывать тебе законы умеренности? Властитель земли сильной! Твоя десница ко всем простерта. Ты не таишь ни серебра, ни золота; но раздаешь их. Благодать Божия пребывает с тобою. Скажу одно: душа обязана поверять действия своих чувств, а государь своих слуг. Испытай, князь, помыслы об изгнанных, осужденных и презренных неправдами. Вспомни, кто кого оклеветал, и сам суди. Не печалься моей речью и не думай, чтобы кто приходил ко мне печален и просил, чтобы я писал к тебе. Пишу только для воспоминания, ибо твоя власть великая требует великого отчета; пишу как церковь повелевает пастырям говорить правду князьям. Знаю, что и мы, грешники, покрытые греховными стругами, нуждаемся в исцелении… Человек в лице, а Бог в сердце»[16]. Россия вскоре прославила Нифонта, новгородского епископа, запечатлев его имя названием «поборника всей земли русской»; ибо он мирил князей и хранил православие. Когда он помер в Киеве, находясь здесь по делам церкви, тогда все плакали по нем, и современный летописец Новгорода восклицает: «За грехи наши мы лишились здесь видеть гроб его!»[17].

ОЖЕСТОЧЕНИЕ ВОИНСТВЕННОСТИ.

Воинственный дух наших предков носит уже во время междоусобных браней отпечаток бесчеловечия и зверства. Удельные князья, кипя злобою друг на друга, убивали безоружных, поражали мирных граждан смертоносным оружием; предавали селения мечу и огню и тщеславились опустошением отечества! Таковые события должно приписать ожесточению, мести, необузданности и непросвещению князей, но как должно судить об них потомство? Оно произносит беспристрастный суд над виновниками несчастия. Но не одна отечественная история наша памятна событиями грустными: мы находились еще в полуобразованном состоянии, но лучше ли нас в этом <отношении страны> Европы тех же веков? Грабежи, истребления целых городов, кровавые дела безрассудного рыцарства, постоянное восстание вассалов, кровожадность принцев и королей, безнравственность духовенства и его сластолюбие ознаменовали эти самые времена.

СЛЕДСТВИЯ ОТ МЕЖДОУСОБИЯ КНЯЗЕЙ.

Несчастия, происходившие от раздоров наших удельных князей, были естественным следствием всеобщего бедствия: нашествие татар поглотило Россию. Тогда расстроилось гражданское благосостояние и самое человечество унизилось; тогда отечество, обагренное кровью, утешалось еще тем, что оно могло оплакивать бедственное событие Калкской битвы[18]. Наши праотцы были осуждены на рабство! Отряд Чингис-ханова войска, остервененный сопротивлением великого князя киевского, Мстислава Романовича, рубил жителей беспощадно и все обращал в пепел. Этот князь, достойный имени Мстислава, явил на себе пример воинственной гордости. Заслонив берега реки Калки с небольшою дружиной, он решился умереть со своими воинами. Три дня бились с ним лютые враги и не могли одолеть; но, прибегнув к льстивым обещаниям пропустить, если он оставит поле битвы, устремились на отступавших и вероломно изрубили всех в куски; трех князей задушили под досками и пировали на трупах истребленного полчища. Вот чем ознаменовалось первое бедствие; за ним последовало зло гораздо ужаснейшее, это — иго!

ВСЕОБЩЕЕ УНЫНИЕ И УНИЖЕНИЕ.

Суеверие носило молву, что татары суть предтеча разрушения мира. Народ стенал и с воплем обращался к Богу: «Всевышний! Ты караешь Русь в своем праведном гневе, но откуда же сии страшные пришельцы? Ты один знаешь, великий Боже! — Мудрые книжники ведают, но мы не постигаем, кто они? Мы знаем их по нашим страданиям»[19]. — Страх был повсюдный: все постились. Духовенство день и ночь воссылало молитвы к Тому, который одним мановением сокрушает величие царств. Прощались со здешним миром, готовились к последнему суду. Все думали, что близок час разрушения вселенной! Толпами стекались в мирные кельи, надевали монашеские одежды и верили, что она их спасет. Молились, чтобы Бог пощадил их от мечей татарских, по крайней мере для принесения раскаяния в своих грехах. Этот ужас был подобен тому, какой распространяли норманны в VI веке, когда они свободно опустошали Англию, Шотландию, Францию, Андалузию и Италию. — По церквам тогда читали установленную молитву: «Спаси нас, Господи, от ярости норманнов»[20]. Униженные наши праотцы не находили заступников. Головы князей падали в Орде по одному взгляду ханов. Многие из князей запечатлели свою жизнь мученической смертью. Роман, князь рязанский, неосторожно говоривший в Орде об Алкоране, был потребован к ответу Мангу-Тимуром. Князь смело говорил свое мнение. Озлобленные поклонники Алкорана заткнули ему рот, изрезали его по суставам и, содрав с его головы кожу, воткнули голову на копье. — Русские плакали по своем князе, но славили умершего за православную веру[21]. — Все трепетало пред именем хана; что он ни приказывал, все повиновались раболепно. — Только говорили: «Царь велит, царь приказывает, да будет его воля!» Из этих слов произошла древняя пословица: «Близ царя, близ смерти». Князья наши ездили в Орду как на Страшный суд. Представляясь царю, они не ручались за свою жизнь. Ласкаемые и угощаемые ханом, они не были еще уверены, как их отпустит царь. Нередко после милостивого принятия следовала смерть. И тот был счастлив, кто мог возвратиться в отечество с головою! Потому все наши князья, вельможи и сопровождавшие их, отправляясь в Орду, принимали Тайны Св. Причастия, прощались навсегда со всеми родными и знакомыми и писали духовные завещания [22].

Не утомляя внимания читателей изображением тогдашних бедствий, не можем, однако ж, пройти молчанием о том унижении, какое должны были совершать наши князья при приеме послов. Когда хан отправлял посла в Москву, тогда великий князь встречал его за городскими воротами как самого царя и подносил ему чашу кобыльего молока. Князь наблюдал пред ним величайшее почтение, безотчетную покорность и не смел пред ним садиться. Когда посол садился на коня, тогда князь наклонял пред ним свою спину, а тот, став на нее ногами, взлезал на лошадь[23]. Этот обычай прекратился в конце XV века. София, супруга в. к. Иоанна III, убедила его не встречать ордынских послов[24]. Никто не избегал угнетения и никто не был уверен ни в своей собственности, ни в своей жизни. Богачи лишались имений без всякой вины; матери оплакивали честь дочерей: враги презирали невинность! Часто жены и девицы, защищая свою добродетель, бросались с высоких хором или поражали себя ножами! Часто татары в глазах родителей топтали младенцев конями и смеялись над воплями несчастных; часто в присутствии детей они вырывали внутренность отцов и матерей и сдирали с живых кожу. О, тогда живые завидовали мертвым! Гордые некогда боярыни преклоняли с трепетом свои головы пред повелениями татарских жен; нося прежде золотые ожерелья и шелковые одежды, едва уже прикрывали наготу рубищем; некогда окруженные толпою слуг, они сами сделались рабынями татарок: носили для них воду, мололи хлеб, готовили пищу в дымной избе, в коей закуривали свои нежные, белые лица чернотою неволи; тогда уже никого не различали. Потушали самую честь, которая драгоценна только при благоденствии.

ИЗМЕНЕНИЕ МНОГИХ БЛАГОРОДНЫХ КАЧЕСТВ ОТ УГНЕТЕНИЯ.

Наши праотцы, повинуясь всему, искали облегчения; но варвары следовали другому образу мыслей: они думали, что покоренные не могут быть друзьями победителей; что истребление первых необходимо для успокоения последних. От таковых действий азиатской политики изменился народный дух: угнетение, страх и раболепная покорность унизили благородные свойства. Обман уже не был пороком, клевета не казалась гнусным поступком. Лишение женской свободы, введение холопского состояния, брание взяток, наказывание кнутом на торговых местах, клеймение воров за кражу, вешание преступников и всеобщее невежество достались в удел от поработителей. Самые благороднейшие чувства стыда, чести и совести исчезли: мы пресмыкались и низкими доносами губили единокровных. Разоряли даже собственные свои владения. Мы гибли от самих себя, а татарские мечи довершали наше горе. Победные венки наших предков не пленяли угнетенных. Некогда витязи говорили своей дружине: «Станем за отечество и смертью искупим его, а ныне и последняя искра любви угасла. Горе нам, горе!» — восклицают современные летописцы. «Защитники добрые исчезли; ничто не ратоборствует за нас; кровь льется за хана. Прошли те благословенные годы, когда великие князья не разоряли нас, не грабили единоземных владений. Сокрылись навек от нас покой и гражданское счастье! Баскаки сидят у нас на троне, наши государи преклоняют колена пред ними, а с нами они поступают как с презренными, осужденными на вечное рабство: закладывают, продают и убивают без суда». — Понятие о чести и справедливости так изменилось тогда, что князь липецкий Святослав почитался нами за злодея, потому что отражал насилие татар; а князь рыльский Олег, вонзивший в его грудь свой меч, был похваляем современниками. Самые нравы носили тогда отпечаток азиатской свирепости. Одно великокняжение Василия Темного ознаменовано многими злодействами. Князь Василий Косой отсек руку и ногу Роману, кн. переславскому; в. к. Василий и племянник его Василий Косой ослеплены; кн. Шемяка и кн. литовский Михаил отравлены. Чернь без всякого суда топила и жгла людей. Кн. Иоанн Можайский, осудив на смерть боярина Андрея Дмитриевича, всенародно сжег его на костре с женою за мнимое волшебство. Верные гибли, гражданское бытие исчезло, порядок и тишина, необходимые средства для возрастания благосостояния, нарушались еще постоянными набегами и внутренними смутами. Дети великих князей спорили о наследстве престола, а племянники с дядьями; вероломство следовало за вероломством, разбои за разбоями, в коих отличился хищный князь Борис Александрович тверской (1445). Так поступил и Дмитрий Шемяка, нарушавший постоянно спокойствие великого княжения и давно сделавшийся ненавистным народу. Духовенство вступалось за бедствия отечества, напоминало Шемяке, что он не живет в мире, грабит бояр, тайно сносится с врагами. В несчастных временах России православные пастыри являлись ее утешителями. Они укрепляли народ верою и грозили небесною карой губителям благосостояния. Они бестрепетно напоминали князьям их долг и сами свято выполняли свое призвание: говорили истину, не страшась гнева. «Ты ведаешь, — писали наши святители к жестокосердому Шемяке (1449 г.), — сколько трудился твой отец, чтобы присвоить себе великокняжение: лил кровь россиян, сел на престол и должен был оставить его; выехал из Москвы с пятью слугами и сам звал Василия на Государство; снова похитил престол и долго ли пожил? Едва достиг желаемого и скрылся в могиле, осужденный людьми и Богом; но что случилось с братом твоим? В гордости и высокоумии он резал христиан — благоденствует ли ныне? Вспомни и свои дела! Когда безбожный Махмет стоял у Москвы, ты не хотел помогать государю и был виною пролития христианской крови. — Сколько сожжено храмов, убито людей, поругано девиц и монахинь! Ты, ты будешь ответствовать Всевышнему! — Великий князь молил тебя идти с ним на врага — но тщетно. Пали верные воины в крепкой битве: им вечная память, а на тебе кровь их! Господь избавил Василия от неволи, но ты, вторый Каин и Святополк в братоубийстве, разбоем схватил великого князя, истерзал его: на добро ли себе и людям? Долго ли господствовал, и в тишине ли? Волнуемый беспрестранно страхом, ты не находил покоя днем и не знал ночью сна от страшных сновидений: искал великого княжения и погубил свой удел. Великий князь снова на престоле: данного Богом не отнимет человек! — Но ты и ныне не выполняешь клятвенных условий мира: именуешь себя великим князем и требуешь от новгородцев войска, будто бы для изгнания татар, призванных Василием для своей защиты. Они немедленно будут высланы из России, когда докажешь свое миролюбие к государю. Он знает все твои происки. — Мы, служители алтарей, молим тебя, господин князь Дмитрий, очисти совесть, удовлетвори праведным требованиям великого князя, готового простить и жаловать тебя из уважения к нашему ходатайству, если обратишься к раскаянию. Когда же в безумной гордости посмеешься над клятвами, тогда не мы, а сам возложишь на себя духовную тягость: будешь чужд Богу, Церкви, Вере и проклят навеки со всеми своими единомышленниками». — Эти убеждения не подействовали на Шемяку. Он начал войну и в битве под Галичем потерял свой удел[25]. Пастыри духовные проповедовали мир и желали благоденствия народу. Св. Иосиф, основатель волоколамского монастыря, сильно изобличал даже тех из духовных, которые вводили расколы. Так он писал к суздальскому епископу Нифонту по случаю распространившейся жидовской ереси: «Древние орлы веры, святители наши, возвещали истину в вертограде церкви». В важных случаях, где требовалось приговора решительного, возвышался голос достойных пастырей[26].

МНЕНИЯ ПРЕДКОВ О НЕВОЗМОЖНОСТИ ОСВОБОЖДЕНИЯ ИЗ-ПОД ИГА.

Европейские государства в XIV в., когда мы стенали в оковах собственного плена, стремились к просвещению. — Какое же сравнение нашего состояния с европейским? Невежество, грубость и забвение сознания, что мы повелевали некогда обширными и богатыми странами, овладело нашими умами до суеверия. Мы думали, что нельзя восстать противу угнетателей, что одна небесная сила, а не человеческая, могла бороться с врагами веры и народности. Утрата независимости обезоруживала нас, и мы, как низкие поклонники, не смели замышлять о справедливой свободе: деспотизм давил! Народ и государи, смиряясь по необходимости, страдали и безмолвствовали. Казалось, что нельзя уже было надеяться, кто бы напомнил им о прежнем их величии и могуществе, кто бы воспламенил их самоотвержением. Хотя победы невские и раковорские свидетельствовали монголам о силе нашего меча, но мы не восставали противу наших поработителей. Ум Александра Невского блеснул во мраке, а Раковорская битва оставила одни печальные следы воспоминания[27]. Всяк заботился о сохранении своей жизни; казалось, что никто не хотел слышать, что друг его, его соотечественник, гибнет от руки татарина; что по стогнам льется кровь без наказания; что кинжал дерзкого самоуправителя рассекает с зверской радостью верных поборников отечества; что прекрасные и добродетельные жены преданы поруганию; что свобода мыслей уничтожена, и цепи рабства заглушали повсюду святую любовь к родине, отечеству, своей собственной жизни — в неволе было не до просвещения! От Владимира Равноапостольного до смерти Владимира Мономаха был у нас счастливейший период благосостояния и просвещения. От Мономаха до Донского[28] — горестное воспоминание! — это период наших бедствий: тут мы совершенно загрубели от татарского ига. Россия не уцелела бы от совершенного уничтожения, если бы не способствовали ей внутренние раздоры в Орде.

Славяне мужественные, сильные, верные, бестрепетно взиравшие на смерть, думали ли когда-нибудь, что их потомки будут стенать в рабстве! Отдаленная будущность ничего не предвещала им ужасного. Их будущее мы только знаем, прошедшее изучаем, настоящее нас радует. А что таинственное будущее готовит нашим потомкам?

ВРЕМЯ ВОЗРОЖДЕНИЯ РОССИИ.

Народ объясняется событиями, и если мы в продолжение двухсотлетнего рабства не лишились своей самобытности, то не менее обязаны, кроме раздоров в Золотой Орде, действию Веры: в унижении мы любили Отечество как землю Православия; пресмыкаясь в Орде, мы тихо и медленно подкапывали доверие властелинов. Князья ослепляли ханов золотом, бояре и народ почитали его своим царем. Великие княжества Владимирское на Клязьме и Московское, более всех наученные опытами междоусобия, стремились к государственной целости. Утверждалось наследственное право, уделы присоединялись к великому княжению. Мы шли вперед постепенно, но верно: так начал в. к. Даниил в нач. XIII в., первый великий князь московский; сын его Георгий, зять хана Узбека, усыпляя его родством и преданностию, расширял свои владения. Брат его Иоанн Калита снискал полную доверенность Узбека (в начале XIV века); внук его Димитрий Донской решился на битву с Мамаем. Наши предки, исчисляя все бедствия, претерпенные от угнетателей, пробудились от глубокого сна и долговременного ужаса. Они сами дивились постыдному терпению своих отцов. Все вспоминали древнюю свою независимость и ревновали сбросить цепи рабства — одни мечом, другие молитвою. Мужи и юноши точили оружие; жены и старцы молились в храмах; богатые раздавали милостыню, бояре и граждане собирали воинство, а народ готовился умереть за отечество. Наступила Куликовская битва (1380 г. сентября 8), заря освобождения, и все говорили: «Час суда Божиего наступил; умрем, братия, за отечество!» Решительная битва увенчала общий порыв. Виновники славы, кн. Владимир Андреевич, внук Калиты, прозванный Храбрым, и Дмитрий Михайлович Волынский, победитель Олега и болгар, воодушевили полки. Хотя эта битва не доставила никаких существенных выгод, кроме славы, однако она произвела благодетельное действие в умах: стали думать, что враги не суть непобедимые, что тиранов истребить можно, что сам Мамай разбит и бежал[29]. — Наследник Дмитрия, Василий, был уже ласкаем и чтим в Орде: ханы требовали одной только покорности. Народ поздравлял друг друга, что дожил до времен столь счастливых, и считал Мамаево побоище выше Альтской и Невской. И действительно, это событие до времен Полтавской битвы (1709 г. июня 27) есть весьма важное в истории нашей: оно доказывало возрождение сил русских и подкрепило его в несомненном освобождении. Самые добродетели воинские, запечатлеваемые верою, внушали безотчетную преданность к отечеству. Измена наказывалась примерной строгостью ввиду врагов. Наместник смоленский, князь Василий Шуйский, узнав, что злоумышленники государства заманили литовцев под Смоленск, велел схватить заговорщиков, одел их в собольи шубы и бархат; потом, привязав им на шеи жалованные королем Сигизмундом серебряные ковши и чары, вывел на городскую стену и повесил на глазах неприятелей! Граждане и воины славили справедливость наместника и доказали свое усердие к отечеству мужественным отражением врагов[30]. Дух народной гордости был уважаем даже врагами. Но возвеличение России предназначено было Иоанну III, хотя менее счастливому, однако Великому. Доблестные полководцы его: Холмский, Стрига и Щеня поражали врагов, а он, сидя дома, утверждал государственное бытие внешней и внутренней политикою, восстановлял свободу и целость России; искал орудий для собственных выгод и никогда не служил орудием для других; действовал как великий муж без страстей в политике; имел в виду одно благосостояние и достигал его. От хижины до престола — все спешило к своей независимости: бояре и духовенство, воины и земледельцы славили век Иоанна III, который разительно сходствует с Петром Великим: первый был творец, а второй преобразователь России. Оба ревностно вводили искусства образованных народов, и оба созидали ее могущество.

НЕОЖИДАННОЕ ПРИРАЩЕНИЕ РОССИИ.

Сверх тяжких опытов судьбы, сверх бедствий удельного правления и ига монголов наше отечество должно было испытать грозу Иоанна IV; но с любовью к самодержавию оно повиновалось ему. В смирении великодушном умирали доблестные сыны отечества и мирные граждане; духовенство и жены[31]. Все говорили о долге и чести, и под осадою гор. Вендена (в 1578 году октября 21, в Лифляндии) это подтвердилось на самом деле: воеводы кн. Вас. Андр. Сицкий, окольничий Василий Федосеевич Воронцов, Дан. Бор. Салтыков, кн. Мих. Вас. Тюфякин не хотели сдаться и нашли смерть под ее стенами; а московские пушкари, тем же одушевленные, повесились на своих орудиях. Эти люди не искали славы, но думали о чести; имена их неизвестны, но их подвиг служит трогательным примером доблести воинской.

Действуя с полною уверенностью в том, что силы возрастали, русские приобрели царства Казанское и Астраханское, и горсть донских и волжских казаков в числе 840 человек под предводительством Ермака Тимофеевича завоевала Сибирь: от березовских пределов до Тобола (1582 г.). «Бог послал нам новое царство», — говорил народ с живейшею радостью и пел молебны благодарственные. Преемники Ермака довершали завоевание дикого и сурового края от каменного пояса до Северной Америки и Восточного Океана. — Труды вознаградились богатыми рудниками, дорогими мехами и выгодной торговлею. — В то время как толпы Кортеца и Пизарра распространяли завоевания в Америке (около 1519 г.), русские вели торговлю по хребтам уральским, укрепляли там свою оседлость мечом, селились спокойно между Камою и Северной Двиною, привлекаемые сюда изобилием, дешевизною, выгодами мены с полудикими народами, доставлявшими во множестве дорогую мягкую рухлядь. Самое жестокое правление царя, казалось, было заглушаемо радостными событиями нашего отечества, приобретавшего новые и обширные страны и входившего в тесные связи с иностранными державами, преимущественно с Англиею.

БЕДСТВИЕ ВОЗВЕЛИЧИЛО РУССКИХ.

Россия возвеличенная должна была испытать новые удары несчастий в течение 15 л. (1598–1615), со времен Бориса Годунова до восшествия на престол Богом ниспосланных Романовых. Хотя распространение пределов Сибири до Северного океана упрочивало наше могущество, доставляло богатство, славило народный дух и отважные предприятия новых витязей, хотя нагайские и крымские татары страшились русского меча, хотя древняя Иверия (Грузия) увеличивала славу нашу с принятием ее под покровительство наше (1604 г.) и царь грузинский Александр считал нас своими защитниками, однако мы сами нуждались в защите от неожиданных появлений — лжецарей. — Возобновилось время бедствий! Цари Годуновы и Шуйские гибли; самозванцы возмущали народ, который сам не знал, кому верить; партии крамольников и губителей пользовались смутами и объявляли царями то из иноземных властителей Польши и Швеции, то попеременно являвшихся Лжедмитриев. Блистательные успехи доблестных мужей: Прокопия и Захария Ляпуновых, победы кн. Скопина-Шуйского, подвиги Истомы Пашкова, Лыкова и кн. Андр. Голицына не могли остановить полчища мятежников; шайки польские и татарские грабили повсюду. Окрестности Москвы кипели бродягами, внутри ее рыскали ватаги буйных Жолкевских, Сапегов, Гонсевских, Хоткевичей и немца Струйса: рубили и все жгли, что им попадалось. — Сердце России было разорвано, воины рассеяны, города и селения в пепле, жители в ужасе, правительство в бессилии. Казалось, что народная самобытность исчезла, и к довершению ее разорений — поляки осадили Троицкую Лавру, но это самое спасло Россию! В общем унынии духа еще не все упало. — Гетман Сапега, злодей Лисовский, князья Тишкевичи, Вишневецкие и другие начали осаду (1608 г. сент. 23) с 50 000 армией; между тем, как в обители смиренной находилась горсть иноков, высоких единственно душою, коими управляли достойные бессмертия кн. Григ. Долгорукий и Алексей Голохвастов. Все целовали им крест, чтобы не выдавать отечества. День и ночь бились, больные и раненые лежали на дожде без присмотра; юноши и дряхлые заступали их места; много падало от зимнего холода, а еще более от голода; но никто не думал о сдаче. Шестнадцать месяцев обороняли иноки Лавру и со славою отстояли. Таковых примеров не много во всемирной истории. Сколько твердости, сколько чувств благородных в народной гордости! — Старцы и жены умирали с честью, никто не боялся смерти. Вся Россия была усеяна трупами ее сынов; внутренность ее была изрыта могилами — все гибло, кроме добродетели и чести. Но когда восстала вся Россия на своих врагов, тогда все поклялись испить смертную чашу. Два мужа, назначенные Провидением для спасения отечества, начали первые: старец патриарх Гермоген и Захарий Ляпунов. Гермоген, не соглашавшийся на возведение на русский престол польского короля, был заточен на Кириловском подворье. Томимый заключением, он стоял у гроба, но и на пороге вечности ревностно занимался судьбою своего отечества. — Пламенная любовь к отечеству подкрепляла дряхлые и горестные дни его жизни. Он молился за спасение России, клял мятежников, убеждал бояр не жертвовать Церковью; — он один среди коварства и обмана не был коварен. Изменники много раз приступали к Святителю, требуя его благословения на избрание нового царя. Сам Гонсевский увещевал его, угрожал ему гневом короля и даже смертью. Ветхий старец, указывая на небо, говорил: «Боюсь Одного, там живущего!»[32] Изнурением голода думали убедить его, но он благословлял народ на защиту отечества, и предсмертный голос его был о спасении России.

Так кончил жизнь свою великий иерарх — лучезарное светило отечества. Смерть его воспламенила сердца всей России; все люди закипели мщением. Опорою бедствовавшей России еще оставался Ляпунов, но злодей Заруцкий оклеветал его пред своими казаками. Они взволновались, провозгласили его изменником, и среди высоких помыслов об освобождении отечества Ляпунов встретил неотвратимый удар — он пал на гроб отечества! Великие тени Гермогена и Ляпунова навсегда пребудут в событиях истории священными[33]. Казалось, все погибло со смертью этих великих защитников. Отечество погрузилось в печаль безутешную: все страдало и плакало. Думали, нет надежды на избавление: нигде не видели спасителей. Но на голос о спасении явились Козьма Минич Сухорукий и кн. Дм. Мих. Пожарский, и тогда единодушно объявили своим царем юного Михаила. Враги, однако, подослали злодеев в Ипатьевский монастырь, в коем жил Михаил, чтобы умертвить его. Крестьянин Ив. Сусанин известил избранного на престол об угрожавшей ему смерти и сам умер за него, будучи замучен поляками[34].

К концу 1612 г. большая часть России очистилась от наших губителей, и это самое время, лютейшее из всех государственных, ознаменовало русских более, нежели когда-либо. Тут вылился весь народный дух, кипевший священным чувством любви к отечеству. Народ познается только в бедствиях. Чувство благородного самоотвержения восторжествовало, и отечество вышло из пучины смут и крамол светлым, чистым, блестящим как солнце! Всегда, во все века были у нас разительные доказательства самопожертвования. Это не пристрастие, а истина, как Божий свет. Быть молчаливым о славе своего отечества, великих деяниях народа — это обнаруживает одно робкое и неуместное смирение, которое весьма вредно в политике.

НЕИЗМЕННОЕ СВОЙСТВО ВЕСЕЛОСТИ.

Предки наши и в самой неволе увлекались забавами и пляскою. Горе их услаждалось тихим и боязливым веселием, которое отразилось в песнях, напоминающих доныне грусть и тоску. Пение нередко сопровождалось музыкою, которая невольно переходила в печальные звуки сетования. Оттого напев и музыка русского заунывные. Некоторые игры доселе носят отпечаток истомы, олицетворенной в голубе, коршуне, сером волке и пр. Предрассудки и суеверия владели умами; искусства и художества начали распространяться только со времен Иоанна III. Тогда стали уважать плоды гражданского образования, но любили святыню древних нравов и простоту жизни, отдавая справедливость разуму и просвещению; перенимали все, что было хорошее, отнюдь не чуждались иностранцев, приносивших к нам полезное с собою. Древние народные обычаи мало изменялись до конца XVII в. Хотя мы познакомились с винами иноземными, однако русские яства и хлебосольство, радушие и роскошные одежды еще напоминали и тогда старинную самобытность. Все любило свое собственное, им жило и веселилось, и это чувство переходило от потомства к потомству как завет самосохранения.

СОХРАНИВШАЯСЯ НАРОДНОСТЬ В ДРЕВНИХ СОЧИНЕНИЯХ.

Науки облагораживают сердце, раскрывают душу и возносят ум; но без истинного просвещения они не согревают, а воспламеняют; не ведут к цели благосостояния, а кружат головы пылкими затеями и превратными начертаниями, потому знания, жизнь народов должны отсвечиваться в действиях общих, а не гениев. Русские издавна любили науки и постоянно стремились упрочить их своими понятиями и своим образом жизни. В первых веках нашей гражданственности познания тесно сливались с народностью, могуществом, роскошью, изобилием, удальством и силою. Древние песни и сказки славили могучих богатырей, сподвижников Владимира I; великолепие его пиров и ласковое его обхождение[35].

   В стольном городе Киеве,    Что у ласкова, сударь, князя Владимира    А и было пированье, почетный пир,    Было столованье, почетный стол,    Много на пиру было князей и бояр,    И русских могучих богатырей.    А и будет день в половину дня,    Княженецкий стол в полу столе…    Владимир князь распотешился,    По светлой гридне похаживает,    Черные кудри расчесывает.

Когда пировали, <тогда> богатырь сам наливал чару зелена вина, не велика мера, в полтора ведра, а турий рог меду сладкого в полтретья ведра[36].

Законы черпаются из обычаев и жизни народов. Правда, русские и церковные уставы носят отпечатки тогдашнего духа и потребности. В нач. X в. мы имели уже училище народное, заведенное в Новгороде для 300 детей[37]. Междоусобия князей и нашествие татар заглушили первые начатки образования. Словесность и науки нашли убежище в монастырских стенах: там иноки занимались списыванием священных книг, сочинением летописей и поучений. Наставления в. к. Ярослава (1054 г.) к детям его; церковное правило митроп. Иоанна (около 1093 г.), наставника добродетельного и друга несчастных; поучения епископа Луки Жидяты (1059 г.), поучения Владимира Мономаха (1125 г.), сочинения митроп. Никифора (около 1120 г.) — все это ознаменовано сердечным умилением, мольбою к Вседержителю за отечество и народ, который любил добрых князей и пастырей, как дети своих отцов. «Слово о полку Игореве», древнейший памятник русской поэмы (сочин. в конце XII в.), возглашает славу наших витязей, хвалит доблестный дух народа, который и в несчастии был велик преданностью беспредельной к своему отечеству. Имя сочинителя неизвестно, но его произведение запечатлено силою выражения языка живописного. — Начиная поэтический рассказ о былинах своего времени, он с восторгом восклицает о песнопевце Бояне, соловье старого времени, которого вещие персты, касаясь живых струн, рокотали славу нашим витязям. — До нас не дошли песни Бояна, но они свидетельствуют, что мы имели еще до XII в. знаменитых стихотворцев, коих творения с древнейшими русскими сказками о делах и богатырях погибли в бедственную эпоху междоусобий и угнетения России. Выпишем замечательнейшие места. Новгород-Северский удельный князь Игорь, исполненный ратного духа, ведет свои храбрые полки в половецкую землю; но, увидев красное солнце, покрытое тьмою, которая распростерлась на его воинов, он воодушевляет их: «Братия и дружина! Лучше нам умереть на поле битвы, нежели достаться в плен. Сядем, братия, на свои быстрые кони и полетим к синему Дону. Я хочу с вами изломить свое копье на половецких степях; там положить свою голову или шеломом испить Дону! Не буря несет соколей чрез широкие поля; но стадо галок к великому Дону. — Лошади ржут за Сулою, звенит слава в Киеве, трубят трубы в Новгороде, развеваются знамена в Путивле, — Игорь ждет к себе на помощь милого своего брата Всеволода». — Он не замедлил прибыть и говорит своему брату: «Мои воины метки в стрелянии, под звуками труб повиты, под шеломами взлелеяны, острием копья вскормлены, пути им ведомы, овраги знаемы, луки у них натянуты, колчаны раскрыты, сабли заострены. Мои воины носятся в поле серыми волками, ищут себе чести, а князю славы». — Игорь разъезжает по чистому полю, но потемневшее солнце преграждает ему путь; ночь стонет грозно и разбуживает птиц, звери рыщут в пустынях. Игорь ведет своих воинов к Дону. Уже птицы хищные предвещают ему беду, волки бегают по оврагам, орлы своим клек<о>том созывают зверей на кости, лисицы воют на червленые щиты. Русские уже за Шеломянем. Ночь долго меркнет, и заря утренняя не всходит. — Битва началась: неприятели побеждены; в добычу достались нам дорогие ткани, золото и красные девицы. Но с юга налетели черные тучи — новые полки врагов. Русские стали противу них своими щитами. «Всеволод сыплет на неприятелей стрелами, звенит по шлемам булатными мечами. Где сверкнет златый его шишак, там лежат головы половецкие; раздробляются шлемы неприятельские от саблей каленых. Два дни кипит битва страшная. Летят стрелы каленые, гремят сабли о шеломы, трещат копья булатные; земля усеяна костьми и облита кровью; но печаль облегла русскую землю: на третий день к полудню пали знамена Игоря! Недоставало кровавого вина, но храбрые русские кончили свой пир: напоили гостей и сами легли за отечество! Невеселая настала година! — Жены русские восплакали: не видать нам своих милых, ни мыслию помыслить, ни думою сдумати. Застонал Киев скорбью, а Чернигов бедами; тоска разлилась по всей России: Игоря ведут в плен, девицы половецкие поют радостные песни на берегах синего моря и звенят русским золотом. В. к. Святослав роняет золотое слово, омоченное слезами, и говорит: «О, племянники мои, Игорь и Всеволод! Рано вы подняли мечи на половецкую землю, а себе искать славы. Несчастно бились, но несчастнее пролили кровь поганую. Сердца ваши скованы булатом и закалены мужеством, но что нанесли моей серебряной седине! Много у нас воинов, но и те без щитов. Величаясь прадединой славою, вы говорили: мужайтесь! Славу прадедов исторгнем и ею увенчаемся! Если сокол летает на добычу, то он нападает свысока». Песнопевец приглашает князей соединиться, чтобы наказать половцев: «В. к. Всеволод! Ты можешь Волгу раскроить веслами, а Дон вычерпать шлемами. О, Рюрик и Давид! Не ваши ли позлащенные шлемы плавают в крови? Не ваша ли храбрая дружина рыскает, как дикие волки, уязвленные калеными саблями? Галицкий Ярослав Осмомысл! Сидя высоко на своем златокованом престоле, ты подпираешь венгерские горы своими железными полками, преграждаешь путь королю, затворяешь ворота Дуная, открываешь путь к Киеву, стреляешь за земли султанские — стреляй в Кончака, нечестивого кощея, за землю русскую, за раны Игоре вы! А вы, Роман и Мстислав, летая высоко отвагой, как сокол на крыльях ветров, под вашими булатными мечами склоняют головы: литва, ятвяги, древляне и половцы. — Ингварь и Всеволод и все три Мстиславичи, знаменитого гнезда шес-токрыльцы! Заградите поле врагу своими острыми стрелами за землю русскую, за раны Игоревы! Уже Сула не течет серебряными струями, а Двина течет болотом, под грозным кликом поганых. Изяслав, сын Васильков, сразился острыми мечами со щитами литовскими и нашел славу: он пал на кровавой траве, изрубленный литовскими мечами. Дружину твою, князь, приодели птицы крыльями, а кровь ее полизали звери. Ты выронил жемчужную душу из храброго тела. Приуныли голоса, замолчало веселие! — Ярослав и все внуки Всеслава! Склоните свои знамена, вложите свои мечи. Вы своими крамолами навели поганых на землю русскую. На берегах Немана они стелют снопы головами, молотят булатными цепями и веют душу от тела. — На кровавых берегах Немана не болог посеян, а посеяны кости русские! — О, стени русская земля, вспоминая про времена первых князей своих!» Супруга Ярослава плачет, говоря: «Полечу незнаемой кукушкой по Дунаю, омочу шелковой (бебрянь) рукав в реке Каяле и утру кровавые раны на изрубленном теле моего друга». Супруга пленного Игоря проливает слезы в Путивле, смотря с городской стены в чистое поле: «О, ветер, ветер! Для чего ты веешь! К чему мечешь ханские стрелы на воинов моего друга? Разве тебе мало веять на горах под облаками, носить корабли на синем море? К чему мое веселие развеваешь? О, славный Днепр! Ты пробил каменные горы в земле половецкой, носил на себе Святославовы ладии к стану Кобякова; принеси ж ко мне моего милого, чтобы я не посылала к нему в море утренних слез моих. О, светлое и пресветлое солнце! Ты для всех теплое и красное: для чего ж падаешь горячими лучами на воинов моего милого, палишь их в безводной пустыне и угнетаешь печалью?» Игорь освободился из плена: обманув бдительность стражи, он садится на борзого коня и летит соколом; утомив коня, он садится в лодку и плывет в отечество р. Донцом. Река приветствует князя: «Князь Игорь! Не мало тебе величия, Кончаку досады, а русской земле радости». Князь отвечает: «О, Донец! Не мало тебе величия, когда несешь на своих волнах князя, стелешь ему зеленую траву на своих серебряных берегах; одеваешь его теплыми мглами под сенью зеленого дерева; охраняешь его гоголями на воде, чайками на струях, чернетьми на ветрах». За Игорем гнались Гзак с Кончаком: «Тогда вороны не крякали, галки замолкли, сороки не трескотали, лазя по деревьям. Дятлы указывали ему путь к реке, а соловьи повещали возвращение князя веселыми песнями». «Хотя тяжко голове без плеч, — говорит песнопевец словами Бояна, — но худо телу без головы, а русской земле без Игоря. — Солнце сияет на небе, Игорь в русской земле! Девицы поют на берегах Дуная; радостные голоса вьются чрез море в Киев: Игорь едет по Боричеву во храм Св. Богородицы Пирогощей». Стихотворец заключает: «Да здравствуют князья и дружина, поборовшие за християн поганые полки. Слава князьям и дружинам!»[38].

Науки были любимы в уединенной келье. Верхуслава, невестка кн. Рюрика, ревностно покровительствовала ученым мужьям: епископу суздальскому Симону и монаху киевской лавры Поликарпу (около 1226 г.). Период татарского владычества, мрачный для воспоминания, но утешителен крепкой верою. Святители и пастыри проповедовали христианское смирение и утверждали в уповании на Бога защитника. Духовенство, приобретя большое влияние на народ, умело защищать его пред ханами. Так, митрополит Св. Алексей успокаивал свое отечество ходатайством в Орде; архиепископ ростовский старец Вассиан, Демосфен своего времени, напоминал Иоанну III (в 1480 г.) стоять крепко за отечество и веру. «Наше дело говорить царям истину», — писал он к царю. — «Что я прежде изустно сказал тебе, славнейшему из владык земных, о том и ныне пишу, ревностно желая утвердить твою душу и державу. — Когда ты поехал из Москвы к воинству с намерением ударить на врага христианского, тогда мы, усердные твои богомольцы, денно и нощно припадали к алтарям Всевышнего, да увенчает тебя Господь победою. Что же слышим? Ахмат приближается, губит Христианство, грозит тебе и отечеству: ты же от него уклоняешься! — Государь! Каким советам внимаешь? Помысли! Предать землю русскую — мечу и огню; людей погибели! Чье сердце каменное не обольется слезами от единой мысли? О, Государь! Кровь вопиет на небо. Мы уповаем на Вседержителя, что ты не оставишь нас и не будешь именоваться предателем отечества. Отложи страх: Господь мертвит и живит. Поревнуй предкам своим: они хранили русскую землю и покоряли многие страны. Мы все благословляем тебя на Ахмата, не царя, а разбойника и богоборца. Лучше солгать и спасти государство, нежели истинствовать и погубить его»[39].

Этот самый период замечателен духовными сочинениями митрополитов: Киприана (1406 г.), Фотия (1410), Григория Самблака и Макария, которые, конечно, не все в духе народном, зато везде проникнуты священным чувством любви к отечеству. Такой дух господствовал постоянно в нашем дорогом отечестве; такой дух спас Россию и вручил ее венценосным Романовым. — Иоанн В. и Борис Годунов вызывали иностранцев и старались поселить науки. Годунов предполагал даже открыть в Москве университет, по крайней мере высшее народное училище. Царствование его, нарушенное смутами Лжедимитриев, не дало созреть благим начинаниям — это предоставлено было счастливому веку императрицы Елизаветы.

НЕПОКОЛЕБИМОСТЬ НАРОДА И ЕГО СЛАВА.

Наступала новая гражданская жизнь, появлялись новые источники благоустройства; но это совершилось не вдруг, потому что предстояла еще сильная борьба народу: ему надлежало бороться со своими непримиримыми врагами — соседями: поляками, шведами и татарами крымскими. Укрепляемый любовью народа, Михаил принял царский венец (1613 г. мар. 3). Призванный им единодушно, он ревновал о благоденствии и упрочил его, сколько было возможно. Он прекратил споры за московскую корону, уничтожил крамолы внутри отечества и восстановил достояние России; но мы не знаем, кто был во всех сих действиях душою неопытного и юного государя? Когда святитель Филарет томился неволею в Варшаве, кто врачевал тогда раны нашего отечества?[40] Кто указывал ему на благо общественное? Видим блистательных полководцев, но они были сильные на войне, а не в совете; были крепкие мужеством, а не знанием науки государственного управления. Кн. Одоевский, истребитель шайки атамана Заруцкого; кн. Пожарский, спаситель отечества, поражавший еще скопища лисовщины[41]; боярин Лыков, памятный шведам своею доблестью; боярин Шеин, защитник Смоленска, и другие радовали отечество и доказывали его силу[42].

Борьба с теми же неприятелями продолжалась в царствование Алексея Михайловича и была упорнее. Зато принятие Малороссии под покровительство России (1654 г. янв. 8) и прекращение войн миролюбивыми и полезными договорами с неприятелями укрепили нас во владении. Великий муж этого времени Аф. Лавр. Ордин-Нащокин много содействовал утверждению Малороссии за Россиею. Друг человечества, достойный сын России А. С. Матвеев трудился и умер за честь и пользу. — Недоставало исполинского гения, который вдвинул бы Россию в систему европейских государств, ибо русский народ любил пламенно свое отечество, а с такою любовью чего нельзя было предпринять и совершить? — Явился великий ум, и слава России озарилась сиянием Петра. Он соединил нас с Европою и показал нам выгоды просвещения. — Мы как бы одним взглядом присвоили себе плоды долговременных ее трудов. Великий монарх едва указал воинам, как надобно сражаться, они уже летали от побед к победам. Явились наши полководцы и доказали, как мы умеем бить шведов и поляков. Победные звуки разнеслись по Европе. — Прежний порядок управления изменился, преобразовались все сословия людей, появились лучшие законы, правильные судилища. — Между многими доблестными подвигами его полководцев не менее поражает меня кн. М. М. Голицын, взявший Шлиссельбург. Взятие этой крепости было ему поручено; осаждаемые были поражаемы со всех сторон; войска гибли, но не отступали. — Царь велел прекратить осаду, но Голицын, влезая на крепостные стены, отвечал посланному: «Скажи Государю, я теперь не ему принадлежу, а Богу». — Крепость обливалась кровью, и стены ее пали пред Голицыным. Отец народа облобызал с гордостью сына отечества[43]. Венценосный Петр сам на себе показывал примеры самоотвержения, и между многими: Полтава и Прут.

Великий монарх созидал величие своего отечества на отдаленные грядущие века. Он везде сам судил, сам избирал мужей и не ошибался в выборе своих сотрудников, которые если не стоят наряду с ним, то и не могут быть отделены от него: — Головины, Меньшиковы, Голицыны, Головкины, Шафировы, Долгорукие, Остерманы и многие другие.

Примеру своего отца следовала неукоснительно Елизавета; оружие ее воинов: Минихов, Лассиев, Апраксиных, Фермора, Салтыковых — гремело повсюду; хитрые действия политика-канцлера гр. Бестужева-Рюмина дали чувствовать Европе быстро возраставшее могущество русских. Но что можно сравнить с исполинскими делами Екатерины II? — Иоанн III был творец России, Петр I ее преобразователь, а Екатерина II, мудрая и прозорливая, вознесла ее на верх славы: она венец народной гордости! Обнимая в уме своем систему европейских государств, она не упускала из виду Швеции, Польши и Турции. Она приобретала земли для пользы России, ее могущества и внешней безопасности. Она знала, что все союзы и дружественные договоры суть только кратковременное перемирие и что единственный способ утвердить их — следовало держать неприятелей в трепете. Европа испытывала это многократно и убедилась, что монархиня не разрывала мира без нарушения его другими, и когда меч блистал в руках ее полководцев, тогда было горе супостатам! Проницательный взор ее нашел Румянцевых-Задунайских, генералиссимусов Потемкиных-Таврических, Долгоруковых-Крымских, генералиссимусов князей италийских графов Суворовых-Рымникских, — бича турок, карателя Польши и грозу французов. Последние изведали в Италии весь ужас его штыков. Этот альпийский герой, Аннибал русский, трепет нерешительных австрийцев летал от побед к победам по одному мановению Великой в империи жены — Екатерины II. — Когда он вошел в Италию, тогда казалось, что великие тени Фабрициев, Камиллов, Сципионов, восстав из гробов, смотрели с удивлением на трофеи его. Суворов принадлежит к числу необыкновенных полководцев. Где он ни сражался, везде побеждал. Подобно Цезарю, он ставил себя выше судьбы. Он не шел, а летел к славе, которая встречала его с лавровыми венками. Цезарь, Суворов и Наполеон — вот явления всемирные! Дальновидный взор, изумительная быстрота и верный удар были родные им свойства. — Русские не останавливались, шли вперед, думали о пользе и славе, и вскоре молниеносные их орудия осветили Эвксинский Понт. — Здесь увековечили себя Орловы-Чесменские. — Принцы Кобургские ревновали <к> Чесменским; Ферзены текли по следам Рымникского. Умные государственные мужи: Панины, Безбородко, Репнины, Штакельберги, отец и сын, благодетельные Бецкие, вдохновенные Державины увенчали имя русское. Не здесь исчислять блистательные дела, украшающие по справедливости гордость народную. Довольно, что век Екатерины не разделен с именем русского. Не здесь, а в бытописании царств должно следовать за величием России. В сиянии славы и благоденствии народ рукоплескал уму Екатерины и ее сотрудникам. От берегов Невы до Царьграда, от льдистых стран Северного моря до благословенной Италии, от кавказских хребтов до Пекина — все говорило и завидовало русским.

Наше отечество, наслаждавшееся миром, вскоре было вызвано на новый бой с непобедимым для Европы Наполеоном. Чрезвычайные его победы наводили повсюду ужас; русские точили оружие и встретили, к удивлению его, внутри своих земель. Барклай-де-Толли, Багратионы, Кульневы, Раевские, Коновницыны и Ермоловы бились и изумляли врагов, не веривших самим себе, что они воюют с русскими. Они еще не знали их! Когда Кутузов принял начальство над войсками[44], тогда открылась народная война. Каждый закипел духом мужества: юноша и старик, земледелец и богач, женщины и духовенство. Все и повсюду ревновало о спасении любезного отчества: несли добровольно груды золота, составляли ополчения, помогали раненым и одушевляли их. Мать не оплакивала падшего сына, но гордилась его смертью; отцы, благословляя детей на брань, напоминали им священный долг — умереть с оружием: да не посрамим земли русской! — Дано кровопролитнейшее сражение на бородинских полях, названное битвою полководцев (авг. 26). Сто восемь тысяч нашего войска билось с 180 000 неприятельской армией; гром 2000 орудий гремел беспрерывно; земля дрожала, кровавые реки лились, и мы ни на шаг не отступали. Наконец, отдали Москву; неприятель вошел сюда, не думая, что вновь раздадутся отсюда молниеносные перуны на его погибель; что Москва сделается гробом для двадцати его союзников. — Наполеон предложил здесь мир, говоря: война уже кончилась, но Кутузов-Смоленский отвечал ему: война теперь только начинается. Последовали битвы решительные; ряд полководцев: Витгейнштейны, Милорадовичи, Платовы, Орловы-Денисовы, Баговуты, Бенигсены и другие соперники славы явили образцы бесстрашия и любви к отечеству. А народ и неопытные ратники — партизаны, ища не славы, а справедливого наказания своему врагу, спешили наперерыв вредить ему: отнимали у него жизненные припасы, нападали неожиданно в тыл, делали засады, рубили лес и жгли его, или, укрываясь в нем, внезапно бросались на неприятелей с копьями, косами, ножами и топорами; загоняли в болота или озера и топили целыми отрядами; зажигали собственные дома и целые селения, где проходил неприятель; отнимали у него всякое средство для приюта и жизни. Недостаток в жизненном продовольствии, наставший зимний холод, будучи ужасным для самих туземцев, увеличивал еще более опустошение и погибель и к концу 1812 г. врага уже не стало в России! Этот год, обремененный славою русских, перешел с ними во храм бессмертия. — 1612 и 1812 годы оба были обагрены кровью и увенчаны лаврами. Там и здесь одна народность спасала отечество; там и здесь пожинались лавры на кострах мертвых, и со снежных полей Петербурга русские развернули победные свои знамена на стенах Парижа. Европа невольно воскликнула: велик Бог русской земли — велик и народ ее! — Народ, изливая чувства благодарения пред престолом Всевышнего, наименовал Александра, любимого своего монарха, благословенным, а Кутузова — спасителем; но история с их именами записала в свои бессмертные листы чудесные дела русских.

Там, где более всех лилась чистейшая кровь сынов отечества, там погибли сильные. Сергиевская лавра и Бородинское поле, указывая на доблестные подвиги наших прадедов и отцов, всегда будут наводить усладительную задумчивость и на резвую юность, оживлять пленительной беседою и старцев — на закате дней их жизни. — Согбенный летами и воин молодой, вспоминая о славе протекших дней, вздохнут не раз, вздохнут, обливаясь радостными слезами. Воин! По тебе есть память: она живет в родных тебе — всех твоих русских. — Путник не раз склонит здесь свою голову и воскликнет в восторге небесном: они здесь узнали бессмертное свое жилище! — Сладко умереть за отечество. — Учитесь! — О, для любящих отечество — не надобно учиться. — Кто любит отечество, тот учит других.

По освобождении Европы, обязанной единственно успехам русского оружия, наши воины-орлы недолго отдыхали на лаврах. Раздались в Азии новые громы: Кавказ и Арарат содрогнулись. Князь варшавский — граф Паскевич-Эриванский, принося на алтарь отечества постоянно лавры и трофеи, доказал персиянам, туркам и Европе, что для русских ни палящий зной солнца, ни смертоносные болезни, ни преграда стремительных рек, необозримых пропастей, непереходимых гор не останавливали, а еще более усиливали их рвение. Чем более встречалось им на пути препятствий, тем более воодушевлялись они мужеством и непоколебимостью — свойство великого народа! — Победы нам открыли путь к благоденствию, а слава наша есть право на твердость политическую.

ДЕЙСТВИЕ НАРОДНОСТИ.

При всех переворотах гражданственности русский любил богатые одежды и роскошь, гордился своим хлебосольством и негою. Любил травить зверей и не боялся идти на него прямо с одним топором или с рогатиной; тешился плясками и веселил себя песнями. В самом горе он услаждал себя ими: певал почти безумолчно. И теперь он тот же самый: работает ли он, или сидит в праздничный день у ворот своей избы, поет и радуется. Пища, одежда и привычки его страны и родины дороги для его сердца: все сочувствуют с ним, все ему знакомое. Голубое небо, усеянные поля душистыми цветами, нежные плоды южных жителей не производят в душе его столько сладких воспоминаний, как сумрачный день, свист бури и снежные долины: они напоминают ему родное. Воздух морозный, зелень дикая, могилы его предков, гробы его родных, все тут его! Его предки тут родились и уснули — и он здесь успокоится с ними. Конечно, истлевать телу везде равно, но покоиться праху среди родных, на своей родине, усладительно для памяти: она не умирает, переходит по наследству, по чувству бессмертия, и самый прах оживает тогда! — И дикие звери, и хищные птицы знают свое рождение, свое гнездо: берегут и защищают его воплем, ревом и стоном. А человек, царь природы, не постоит за свою родину? Это чудовище, а не гражданин, и произведшая его на свет должна проклясть день рождения! Нет в мире ни одной былинки, ни одного насекомого, которое бы не любило свою родину. Пересадите растение в страну, ему не свойственную, оно зачахнет и умрет. Перенесите самое презренное насекомое в область, ему чуждую, оно не перенесет потери своего отечества: и самое презренное любит свою землю! Нет ничего в природе, что бы не дорожило своим собственным, не любило бы и самые странности, но только свои. Они странны для тех, которые рождены с каменным сердцем, чугунным рассудком, ледяным умом. Но и самый лед, перенесенный в теплую страну, тает — он тает от любви к своему северу; разрушается и оставляет слезы. Все плачет, все рыдает по своему родному, по своей жизни! Магнит устремляется на север и указывает каждому: вот где мое отечество. Не разлучайте меня с ним! Вы не любите своей родины, но не думайте погасить во мне любовь!

Привязанность к своей земле есть общая для всего живущего, для всех людей, потому что в ней скрывается пленительное воспоминание о своей отчизне; но есть другое чувство, высшее, нравственное, которое прославило все народы — это чувство есть любовь к благу и славе своего отечества. Мы видели тому разительные примеры в нашей истории. Кто же не знает нашего народа! — Крепкий и чуждый заразительных болезней — он всегда веселый, живой, разговорчивый, обходительный, ласковый, не мстительный, терпеливый и любящий Православную веру. Редкие качества обитателей земного шара! Питается здоровою и часто скудною пищей: хлеб с солью и квасом — он сыт; живет в черной избе и проводит зиму самую лютую почти равнодушно; одевается просто и даже грубо; прикрывает тело в свирепые морозы почти тою же одеждой, какую носит летом: полушубок и лапти; но в его неизнеженном теле, необразованном уме таится великий дух и возвышенные его добродетели. На зов отечества он первый летит, первый проливает за него кровь свою; он первый умирает за него с восторженным чувством. Умереть за веру и отечество — довольно для русского! Согреваемый божественным светом Православия, он всегда стоял за него грудью, не думая о славе. — Укрепленное верой гражданское общество есть прочное, а это доказано русскими при всех его невзгодах. Православная вера всегда спасала нас. Променять свою веру на другую; допустить думать, что чужая лучше его, покориться власти иноземной, но другого вероисповедания воспламеняло его до ожесточения. Русский предпочтет лучше умереть, нежели захочет видеть Православие униженным; но допустить ругаться над его храмами и алтарями — это невозможно! Пастыри церкви, поддерживавшие чувство к Православию, умели соединить с ним спасение отечества. Никогда русский не потерпит, чтобы кто надругался над его святыней. Уже тот непримиримый ему враг, кто посягает на его Православие, — и горе супостату! С Православием тесно связано отечество. Кто нападает на его веру, тот нападает на его отечество, потому прежде надобно истребить веру, чтобы, не говорю, уничтожить народ, даже завладеть им! Нашествие французов в 1812 г. никогда не могло быть достигнуто цели — цели завоевания России, потому что они были враги Православной веры. Положим даже, что они могли бы иметь торжество над нами и повелевать империею! Но надолго ли? — Это торжество обрушилось бы к погибели властелинов. Рано или поздно, но русские не снесли бы иноземного владычества. Скажут, как же татары господствовали над нами более двухсот лет? Как мы терпели это? — Татары господствовали над нами потому, что наши князья беспрестанно находились в междоусобных раздорах из личных выгод; но религия была покровительствуема самими угнетателями для того только, чтобы усыпить нас. Когда же укрепилась единодержавная власть, тогда все кончились крамолы. Доколе пребудет единство чувств и согласия, доколе благодетельное самодержавие будет управлять нами — дотоле никто не овладеет Россией!

Посмотрите на разнообразие русской жизни, и вы удивитесь, если я скажу, что это разнообразие не мешает народности. Разве можно назвать то народностью, что составляет ее оттенки: нравы и обычаи? Разве народность в том состоит чтобы носить свои одежды, питаться своей пищей, жить в своих старинных хоромах, поступать по обычаю своей страны? — О, тогда бы каждый город — что говорю! — каждый уголок деревни должен искать своей народности. Это не народность, повторяю, а ее туземные обыкновения и привычки, изменяемые местностью — это быт русской жизни. — Что в одном месте принято, то в другом уже смешно; что в одном месте соблюдается со всею строгостью, то в другом почитается причудами; что в одном городе или деревне составляет предмет набожных воспоминаний, то тут же, по соседству, они не допускаются как остатки язычества. Это есть местная потребность, привязанность к своей земле и есть физическая народность, а не нравственная. Кто с материнским молоком всосал любимые привычки, тот не может расстаться с ними — он любит их, но любит от привычки. Неоспоримо, что любовь к своим привычкам существует, даже должна существовать пристрастная, подобно тому, как один пол дышит пристрастием к другому. Разочаруйте слепую его преданность к любимому предмету, раскройте глаза, поверьте недостатки и слабости, сравните с достоинствами другими, более обворожительными, и что произойдет с вашим божественным предметом, без которого вы не могли жить? Раскаяние и, может быть, самое презрение! — Ум рассуждает, сердце холодеет, и чем хладнокровнее станете сравнивать богиню вашего блаженства, коей недавно созидали алтари, курили фимиам; тем более будете убеждаться, что ваш ангел небесный, кроткий как нагорный житель, — имеет недостатки! — Рассуждаете более, и вы краснеете, как могли ослепиться! Хранитель вашего сердца, звезда вашего счастия — уже не по вашему сердцу. — Сладостные мечты исчезли, потому что пристрастие уничтожено. — Такая сила привычек! Но не должно простирать их безусловно, беспредельно, иначе будет не уважение к истине, не признание благородного чувства у других народов.

Пища и одежды, старинное украшение домов, храмов и зданий, конечно, имеют влияние на дух народа. Но в каком смысле? В физическом. Ему нравится одеваться по-своему, ходить в свободных платьях, носить туземные украшения, расписывать дома любимою краской, строить храмы по старинным преданиям, в коих живет его воспоминание, согревает его душу — но не есть ли это действие обычая и, если хотите, той самой привычки? — А привычка есть вторая природа. Мы часто смешиваем действие нравов и обыкновений с чувством народности. Неужели никто не согласится, что, живя в пышных палатах новейшего зодчества, нося иностранные одежды — нельзя не любить свое отечество так же пламенно и страстно, как завещали нам любить его наши праотцы? — Посмотрите на расселение нашего народа по трем частям света — и что их соединяет? Что их держит и хранит? Священнейшее чувство любви к отечеству, основанное на Православии и Единодержавии. Все дышат и пламенеют одним чувством, желают счастия и утверждают благосостояние — вот где кроется народность! Вот его сила и опора.

ВЛИЯНИЕ ЯЗЫКА НА НАРОД.

Нравственная народность выше всякого могущества; она всегда неразлучна с господствующим языком — но у нас им говорят по всем отдаленным концам обширной монархии. И в самое древнее время говорили им при дворах турецкого и египетского султанов: жены, нововерцы и мамелюки[45]. Язык сближает всех, пленяя слух и народную гордость, но где говорит сердце или ум, там образцы вкуса и ума; где кипят страсти, там унижается небесный дар слова; где чистый пламень мыслей, там присутствие доброго гения, которого вдохновение все разделяем невольно: оживаем в его дыхании, возносимся в его парении — и чье сердце может быть бесчувственным к трогательным звукам слова? — Даже простого, обыкновенного, но давно неслыханного своего родного. Надобно видеть двух единоземцев, встретившихся нечаянно на чужой стороне: с каким восторгом они обнимаются и изливают радостные воспоминания на своем языке. Кажется, что все окружающее завидует им; но их восторг неописанный! Они увиделись в первый раз и уже знакомы и дружны. Они росли, воспитывались и жили на одной земле; они говорят одним языком, а это как электрическая искра пробегает по их жилам, пробуждает тысячу воспоминаний о родине, и слезы навертываются на глазах! Полные избытка сладостных мыслей спешат на перерыв передать свои впечатления, перебивают друг друга, говорят и не наговорятся; прислушиваются к отрадным звукам, повторяют их и не верят, что слышат родной язык. О, этой божественной радости никто не поймет, кто не был в чужих землях, кто не любил своего родного! Обагренный кровью воин опускает немедленно свой меч, когда услышит голос о пощаде на родном его языке. — Звери узнают друг друга в страшном рыкании и не терзают; птицы приветствуют птиц приятным для них щебетанием; змеи и гады ползут друг к другу на свист и шипение, для нас страшное — но для них сладостное; деревья преклоняют свои ветви: они говорят, перешептываются; цветочек склоняет свою головку к другому, вместе с ним родившемуся, и своим колебанием выражают взаимною тихую радость, как бы переговариваясь украдкой между собою. Язык природы разлит повсюду. И чувство его столь пламенное, столь горячее, что оно двигает самими металлами. Одинаковый металл сродняется с однородным. Язык, таинственный узел народности, скрепляет еще более людей между собой: им изъясняют и учат, как надобно любить отечество; на нем произносят священные поучения и совершают моление пред алтарем Всевышнего; им просвещают и указывают гражданину его назначение. Довольно странно мнение тех, которые утверждали, что мир есть всеобщее отечество; что человек может любить столько же чужую землю, сколько свою! Гражданин всего мира не может существовать по причине бесчисленных изменений духа правления и противоречий в действиях к общественному благу. Он не в состоянии любить иноземное, сколько свое; потому что душа его не находит родного отголоска в сочувствии чужеземцев, хотя добрых и просвещенных, и никто не может быть счастливым вне своего отечества, а следовательно, и любить другое и быть гражданином всемирным.

СПОСОБНОСТИ РУССКИХ К ПРОСВЕЩЕНИЮ.

В науках мы стоим далеко позади европейцев потому единственно, что менее других занимаемся. Ученое сословие не находится у нас на той ступени, на какой во Франции, Германии, Англии и даже Италии; но оно и не может существовать по причине недоучивания. Наши юноши учатся многому и не научиваются; оканчивают образование скоро и не думают об усовершенствовании себя; более читают, нежели сколько знают. Но доказывает ли это, что мы без способностей? Не можем обрабатывать учености и наук? — Посмотрим. — Народное просвещение с восшествием на престол благословенного дома Романовых произвело ощутительное благое действие: появилась в Москве Славяно-греко-латинская школа (1643 г.) и академия (1682 г.), а духовная Киевская академия сделалась рассадником просвещения в России. Ученые малороссияне были учителями и проповедниками, из коих многие оказали великую услугу наукам, и их наставническое влияние продолжалось почти до конца XVIII века. Памва Берында, Епифаний Славенецкий, Св. Димитрий, Гавриил Бужинский, Феофан Прокопович, Георгий Конисский, Иоанн Леванда, Анастасий Братановский, Евгений Болховитинов и многие другие суть тому доказательство. Из духовных великороссиян не менее содействовали: патриарх Никон, Гедеон Крыновский, Дим. Сеченов, Платон Левшин, Михаил Десницкий, Амвросий Протасов. Во всех их сочинениях разлито, правда, более нравственного и назидательного; но зато с каким редким красноречием соединена любовь к отечеству, укрепленная верой.

В начале XVIII ст. открыто народных училищ 51, семинарий 26, училища: артиллерийское, инженерное и морское, Академия наук (1725 г. дек. 29), сухопутный кадетский корпус, называемый ныне первый кадетский. Тогда изменился слог языка, особенно когда появились: князь Кантемир, Крашенинников, Сем. Климовский, малороссийский казак, сочинявший народные песни. Открытие Московского университета (в 1755 г.) и Академии художеств (в Петербурге 1758 г.) распространили область наук и изящества, коих покровителем был И. И. Шувалов. — Во второй половине XVIII ст. преобразованы военные училища, открыто общество для воспитания благородных и мещанских девиц (в 1764 г., в простонародии Смольный монастырь), учреждено Вольное экономическое общество (1765 г.), основан Горный корпус (1772 г.), открыто хирургическое училище (1783 г.) и распространены повсюду народные училища. В начале XIX ст. учреждено (1802 г.) министерство народного просвещения, коему поручены все светские учебные заведения в России, кроме женских, обязанных благодетельному покровительству императрицы Марии Федоровны — истинной матери несчастных. Преобразованы и открыты университеты: московский, дерптский, санкт-петербургский, харьковский, казанский и виленский; потом александровский (в Гельсингфорсе) и киевский, вместо виленского; высшие училища, лицеи, духовные училища, медико-хирургическая академия (1808 г.), институты, пансионы, гимназии, уездные приходские и военные училища; общества в пользу языка и наук, одним словом, столько открыто и распространено заведений по всей России, что всякому сословию и званию даны средства к образованию. По одному ведомству народного просвещения считается ныне более 2166 учебных заведений[46]. Если примем в соображение число духовных, военных, промышленных, земледельческих и женских заведений, то они, быть может, не уступят числу гражданских. Какое быстрое распространение просвещения! Не свидетельствует ли это <о> больших наклонностях русского к образованию[47]?

Создание русской словесности в прямом смысле принадлежит Ломоносову. Творец языка и слога, он первый начал писать чисто и правильно. В торжественных одах Ломоносова, Сумарокова, Кострова и Петрова слог возвысился. Тогда возникла у нас лирическая, эпическая, драматическая и дидактическая поэзия. Здесь прославились Богданович, Хемницер, Фонвизин, Державин, Дмитриев, Княжнин, Капнист, Нелединский-Мелецкий, Бобров, Измайлов, кн. Шаховской, Карамзин, преобразователь языка и знаток изящного слога; Муравьев (Мих. Ник.), Озеров, Шишков, Крылов, народный баснописец; Жуковский, Батюшков, Козлов, Пушкин неподражаемый, Гнедич, Грибоедов, Востоков, Воейков, Веневитинов, Давыдов, бар. Дельвиг, девица Кульман, граф. Ростопчина, кн. Баратынский и др. Греч, Булгарин и Сеньковский дали новое направление языку, очистив его от многих застарелых грамматических форм; Кукольник, Загоскин, Гоголь, Кольцов, Даль, прославившийся народными сказками — все они представили образцы сочинений в народном духе и жизни русской. Но гораздо сильнее и умилительнее излилось чистое русское слово и чувство в сочинении Цыганова. — Его народные песни — трогательные и поучительные, увлекательные и восхитительные[48]. — По части истории много сделал хорошего и полезного, кроме бессмертного Карамзина, Полевой; как исследователи ее особенно замечательны Каченовский, Арцыбашев, Калайдович, Пав. Строев, П. Г. Бутков и Д. И. Языков; но история никогда не забудет великодушных пособий государственного канцлера гр. Н. П. Румянцева, сына Задунайского. Нынешние разыскания Археографической комиссии в пользу отечественной истории бесспорно принадлежат министру народного просвещения графу С. С. Уварову.

Из очерка о распространении просвещения мы видим сильное рвение русских к наукам. Правда, науки у нас еще не заняли должного места; легкие сочинения и поэзия господствуют пред нами, но так начинал свою умственную жизнь каждый юный народ, который прежде любит вымыслы, потом гоняется за отборными выражениями и набором слов, не установив еще языка; и наконец переходит к положительному труду, требующему зрелого ума и терпения в науках. Народ с крепкою силой, пламенною наклонностью к любознательности, удобно все перенимающий и усваивающий, чего не обещает в будущем? Народ наш еще не возмужал; пылкий и стремительный ко всему полезному, он достигнет со временем возможной степени просвещения. И кто знает будущее?

СОХРАНЕНИЕ НАРОДНЫХ МЫСЛЕЙ В СТАРИННЫХ ПЕСНЯХ И СКАЗКАХ — И УКЛОНЕНИЕ ОТ САМОБЫТНОСТИ.

Весьма жаль, что многие из наших с большими способностями литераторов уклонялись от своей народности; заменяли русские выражения иностранными и подражали слепо чужеземному. Старинные народные и нынешние песни убеждают нас, что можно писать без слепого подражания к другим народам. Какая сила и простота чувствований сохранились во многих наших песнях! Какой в них стройный звук и какая невыразимая приятность в оборотах и мыслях! Потому что все излито из сердца, без вымысла, натяжки и раболепной переимчивости. В них все трогает нас, потому что оно близко к нашим мыслям; потому что все это наше, русское, неподдельное; все проникнуто любовью к родине, отечеству. Народные песни суть драгоценный памятник самобытной поэзии нашей. Это наша слава, без подражания иноземной. — Конечно, песни наши не везде стройные, но полные страстей: печаль льется рекою томительных страданий; разочарованная горькая безнадежность омывает слезами грудь, иссушивает сердце, и оно умирает без утешения; любовь или тонет в море сладостных упоений, или погибает без участия к ней. Отвага, молодечество, радость, веселие и забавы воспеваются без хитрых затей, складываются в простоте лепета и высказываются по вдохновению собственного сердца.

Вот для образца несколько песен древнейших из XVI в.

Описание умирающего витязя подле огня в дикой степи.

   Ах! Как далече, далече в чистом поле,    Раскладен там был огонечек малешенек;    Подле огничка разослан шелковый ковер,    На ковричке лежит добрый молодец,    Припекает свои раны кровавые!    В головах стоит животворящий крест,    По праву руку лежит сабля острая,    По леву руку его крепкий лук,    А в ногах стоит его добрый конь. —    Добрый молодец уже кончается,    При смерти добрый молодец сокрушается,    И сам добру коню наказывает:    «Ах ты, конь мой, конь, лошадь добрая!    Ты видишь, что я с белым светом разлучаюся    И с тобой одним прощаюся:    Как умру я, мой добрый конь,    Ты зарой мое тело белое    Среди поля, среди чистого, —    Среди раздольица, среди широкого.    Побеги потом во святую Русь,    Поклонись моему отцу и матери,    Благословенье свези малым детушкам;    Да скажи моей молодой вдове,    Что женился я на другой жене:    Во приданое взял я поле чистое;    Свахою была калена стрела,    А спать положила пуля мушкетная.    Тяжки мне рапы палашовые,    Тяжче мне раны свинцовые!    Все друзья, братья меня оставили,    Все товарищи разъехались:    Лишь один ты, мой добрый конь,    Ты служишь мне верно до смерти    И ты видишь, мой добрый конь,    Что удалой добрый молодец кончается».

Убитый воин, коему постелею служит камыш, изголовьем ракитовый куст, а тело его орошается слезами матери, сестры и молодой жены:

   Ах ты, поле мое, поле чистое,    Ты, раздолье мое широкое!    Ах ты всем, поле, изукрашено,    И ты травушкой и муравушкой,    Ты цветочками василечками;    Ты одним, поле, обесчещено:    Посреди тебя, поля чистого,    Вырастал туг част ракитов куст,    Что на кусточке, на ракитовом,    Как сидит тут млад сизый орел,    В когтях держит черна ворона,    Он точит кровь на сыру землю.    Как под кустиком, под ракитовым,    Что лежит убит добрый молодец,    Избит, изранен и исколон весь.    Что не ласточки, не касаточки,    Круг тепла гнезда увиваются, —    Увивается тут родная матушка:    Она плачет, как река льется,    А родна сестра плачет, как ручей течет;    Молода жена плачет, что роса падет:    Красно солнышко взойдет, росу высушит.

О другом воине, коему постелею служит то же самое, что первому, но одеялом темная, осенняя и холодная ночь:

   Как доселева у нас, братцы! через темный лес    Не пропархивал тут, братцы! млад бел кречет,    Не пролетывал, братцы! ни сизый орел.    А как нынече у нас, братцы, через темный лес    Пролегла, лежит, широкая дороженька.    Что по той ли по широкой по дороженьке    Проезжал туда удалой добрый молодец.    На заре то было, братцы! да на утренней,    На восходе было красного солнышка,    На закате было светлого месяца.    Как убит лежит, удалой добрый молодец.    Что головушка у молодца испроломана,    Ретиво сердце у молодца испрострелено.    Что постелюшка под молодцом камыш трава,    Изголовьице под добрым част ракитов куст,    Одеяличко на молодце темная ночь,    Что темная ночь, холодная, осенняя.    Прилетали к доброму молодцу три ласточки,    Из них первая садилась на буйной его голове,    А другая-то садилась на белой его груди,    Ах! как третья садилась на скорых его ногах.    Ах, как первая-то пташка, родная матушка;    А другая-то пташка, то мила сестра;    Ах, как третья-то пташка, молода жена.    Они взяли мертво тело за белы руки,    Понесли они то тело во высокий терем.    Его матушка плачет, что река льется,    А родная сестра плачет, как ручьи текут,    Молода жена плачет, как роса падет.    Как солнышко взойдет, росу высушит,    Как замуж она пойдет, то забудет его.

О преступнике, освобожденном из темницы полюбовницею его:

   Ты воспой, воспой, млад жавороночек,    Сидючи весной на проталинке!    Добрый молодец сидит в темнице,    Пишет грамотку к отцу, к матери.    Он просит того жавороночка:    Отнеси ты, млад жавороночек,    На мою ли, ах! дальну сторонку    Ты сие письмо к отцу, к матери.    Во письме пишет добрый молодец:    Государь ты мой, родной батюшка,    Государыня моя, родна матушка,    Выкупайте вы добра молодца,    Добра молодца, своего сына,    Своего сына, вам родимого.    Как отец и мать отказалися,    И весь род, племя отрекалися:    Как у нас в роду воров не было,    Воров не было и разбойников.    Ты воспой, воспой, млад жавороночек,    Сидючи весной на прогалинке.    Добрый молодец сидит в темнице,    Пишет грамотку к красной девице.    В другой раз просит жавороночка,    Чтоб отнес письмо к красной девице.    Во письме пишет добрый молодец:    Ты душа ль моя, красна девица,    Моя прежняя полюбовница.    Выкупай, выручай добра молодца,    Свово прежнего полюбовника.    Как возговорит красна девица:    Ах вы, нянюшки, мои мамушки,    Мои сенные верные девушки!    Вы берите мои золоты ключи,    Отмыкайте скорей кованы ларцы,    Вы берите казны сколько надобно;    Выкупайте скорей добра молодца,    Мово прежнего полюбовника!

Взятие Казани.

   Вы, молоды робята! послушайте,    Что мы, стары старики, будем сказывати,    Про грозного царя Ивана, про Васильевича,    Как он, наш государь царь, под Казань город ходил;    Под Казанку под реку подкопы подводил,    За Сулой за реку бочки с порохом катал,    А пушки, а снаряды в чистом поле расставлял.    Ой татары по городу похаживают    И всяко грубиянство оказывают,    Они грозному царю насмехаются:    Ай, не быть нашей Казани за белым за царем!    Ах как тут наш государь разгневался,    Что подрыв так долго медлится.    Приказал он за то пушкарей казнить,    Подкопщиков и зажигальщиков.    Как все тут пушкари призадумалися,    А один пушкарь поотважился:    Прикажи, государь царь, слово выговорить!    Не успел пушкарь слово вымолвить —    Тогда лишь догорели зажигательные свечи,    И вдруг разрывало бочки с порохом.    Как стены бросать стало за Сулой за реку,    Все татары тут, братцы, устрашилися,    Они белому царю покорилися.

Опричник Малюта Скуратов клевещет Иоанну IV на старшего сына его царевича Иоанна, будто бы он водится с изменниками царя, вооружается с ними противу него, а между тем пьет и ест с одного блюда, носит с ним одно царское платье. Разгневанный государь велит своим опричникам немедленно предать его смерти; но спасителем невинного царевича явился боярин Никита Романович Романов. — Послушаем, как говорит старина:

   Когда зачиналася каменна Москва,    Тогда зачинался и грозный царь Иван, сударь, Васильевич.    Как ходил он под Казань город,    Под Казань город и под Астрахань.    Он Казань город мимоходом взял,    Полонил царя и с царицею,    Выводил измену изо Пскова,    Изо Пскова и из Новгорода.    Ах как бы вывесть измену из каменной Москвы!    Что возговорит Малюта злодей Скуратович:    Ах ты, гой еси, царь Иван Васильевич!    Не вывесть тебе изменушки до веку:    Сидит супротивник супротив тебя,    Он пьет и ест с одного блюда,    Цветное платье носит с одного плеча.    И тут царь догадается,    На царевича злобно осержается.    Что возговорит грозный царь Иван Васильевич:    Ах вы, гой еси, князья и бояре!    Вы берите царевича под белы руки,    Поведите во палату особую;    Вы снимайте с него платье цветное,    Надевайте на него платье черное.    Поведите его на болото жидкое,    На тое ли лужу поганую,    Вы предайте его скорой смерти.    Все бояре испугалися,    Из палаты вон разбежалися;    Большой за меньшего хоронятся.    Один остался Малюта злодей,    Он брал царевича за белы руки,    Повел во палату особливую,    Снимал с него платье цветное,    Надевал на него платье черное;    Повел на болото жидкое,    Что на ту ли лужупоганую.    Проведал слуга Никиты Романыча,    Садился на лошадь водовозную,    Скоро скакал к Никите Романычу,    Как кричал он громким голосом:    Гой еси, батюшка, Никита Романович!    Ты пьешь и ешь, прохлаждаешься,    Над собой кручинушки не ведаешь:    Упадает звезда поднебесная,    Угасает свеча воску ярого,    Не становится у нас млада царевича. —    Никита Романович испугается,    Садится на лошадь водовозную,    Скоро скачет на болото жидкое,    Что на ту ли лужу поганую:    Ударил он Малюту по щеке.    Ты, Малюта, Малюта Скуратович!    Не за свой ты кус принимаешься,    Ты этим кусом подавишься.    Он брал царевича за белы руки    И повел его куда надобно.    Что возговорит грозный царь:    Ах вы, гой еси, князья мои и бояре!    Надевайте на себя платье черное,    Собирайтеся ко заутренней    Слушать по царевичу панихиду. —    Я вас, бояре, всех в котле сварю!    Все бояре испугалися,    Надевали они платье черное,    Собиралися ко заутренней,    Слушать по царевичу панихиду.    Приехал Никита Романович,    Нарядился во платье цветное,    Привел с собою млада царевича    И поставил за дверьми северны. —    Что возговорит грозный царь:    Ах ты, гой еси, Никита Романович!    Что в глаза ли ты мне насмехаешься?    Как упала звезда поднебесная,    Что угасла свеча воску ярого,    Не стало у меня млада царевича.    Что возговорит Никита Романович:    Ах ты, гой еси, надёжа православный царь!    Мы не станем петь по царевичу панихиду,    А станем петь молебен заздравный мы.    Он брал царевича за белу руку,    Выводил из-за северных дверей.    Что возговорит грозный царь:    Ты Никита, Никита Романович!    Еще чем мне тебя пожаловать?    Или тебе полцарства дать,    Или тебе златой казны сколько надобно?    Ах ты, гой еси, царь Иван Васильевич!    Не надо мне полцарства, ни золотой казны,    Только дай ты мне злодея Скуратова.    Я сведу на то болото жидкое,    Что на ту ли лужу поганую.    Что возговорит царь Иван Васильевич:    Еще вот тебе Малюта злодей,    И делай с ним, что хочешь ты.

Об убиенном царевиче Димитрии. — Наши летописи говорят, что царевич пал от рук злодеев, подосланных Борисом Годуновым; народная песнь, современная этому происшествию, подтверждает вполне несчастное событие.

   Не вихрь крутит по долинушке,    Не седой ковыль к земле клонится;    То орел летит по поднебесью,    Зорко смотрит он на Москву реку,    На палатушки белокаменны,    На сады ее зеленые,    На златой дворец стольна города [49].    Не лютая змея возвывалася,    Возвывался собака булатный нож,    Упал он ни на воду, ни на землю;    Упал он царевичу на белу грудь,    Да тому ли царевичу Димитрию, —    Убили же царевича Димитрия!    Убили его на Углищи,    На Углищи, на игрищи.    Уж как в том дворце черной ноченькой    Коршун свил гнездо с коршунятами;    Уж как тот орел, Дмитрий царевич;    Что и коршун тот, Годунов Борис.    Убивши царевича, сам на царство сел;    Царил же он, злодей, ровно семь годов.    Не вихрь крутит по долинушке,    Не седой ковыль к земле клонится;    То идет грозой Божий гнев    За православную Русь!    И погиб коршун на гнезде своем:    Его пух прошел по поднебесью,    Проточилась кровь по Москве реке.

Некоторые песни начала XVII в. и половины того же века не менее запечатлены выразительностью чувств и сердца, как, наприм., смерть кн. Михаила Скопина, который на пиру отравлен княг. Екатер. Шуйской, женой кн. Дм. Шуйского, брата царя Шуйского. — Она была дочь Малюты Скуратова.

   У князя было, у Владимира,    Было пированье почетное.    Ой, крестили дитя княженецкое!    Ах! кто кум-то был? кто кума была?    Ай, кум-то был князь Михаила Скопин,    Князь Михаила Скопин, сын Васильевич.    А кума-то была дочь Скуратова.    Они пили, ели, прохлажалися,    Пивши, евши, похвалялися,    Выходили на крылечко на красное.    Уж как учали похвалу чинить князья, бояре.    Один скажет: у меня больше красна золота.    Ах, что взговорит князь Михаила Скопин,    Михаила Скопин, сын Васильевич:    Еще что вы, братцы, выхваляетесь,    Я скажу вам не в похвалу себе:    Я очистил царство московское,    Я вывел веру поганскую,    Я стал за веру христианскую.    То слово куме не показалося,    То крестовой не понравилось.    Наливала она чару водки крепкой,    Подносила куму крестовому.    Сам же он не пил, а ее почтил.    Ему мнилось, она выпила;    А она в рукав вылила, —    Наливала еще куму крестовому.    Как выпил князь Михаила Скопин:    Трезвы ноги подломилися,    Белы руки опустилися.    Уж как брали его слуги верные.    Подхватили его под белы руки,    Повезли его домой к себе.    Как встречала его матушка:    Дитя мое, чадо милое!    Сколько ты по пирам не езжал,    А таков еще пьян не бывал! —    Свела меня кума крестовая,    Дочь Малюты Скуратова.

Отсечение головы Стеньке Разину.

   На заре то было, братцы, на утренней,    На восходе красного солнышка,    На закате светлого месяца.    Не сокол летал по поднебесью,    Есаул гулял по насаднику.    Он гулял, гулял, погуливал;    Добрых молодцев побуживал:    Вы вставайте, добры молодцы!    Пробужайтесь, казаки донски!    Не здорово на Дону у нас,    Помутился славный тихий Дон:    Со вершины до черна моря,    Да черна моря Азовского:    Помешался весь казачий круг,    Атамана больше нет у нас!    Нет Степана Тимофеевича,    По прозванию Стеньки Разина.    Поймали добра молодца,    Завязали руки белые,    Повезли во каменну Москву.    И на славной Красной площади    Отрубили буйну голову!

Наказание виселицей пойманному разбойнику.

   Не шуми, мати, зеленая дубровушка!    Не мешай мне, доброму молодцу, думу думать.    Что заутра мне, доброму молодцу, в допрос идти,    Перед грозного судью, самого царя.    Еще станет государь царь меня спрашивати:    Ты скажи, скажи, детинушка, крестьянский сын!    Уж как с кем ты воровал? с кем разбой держал?    Еще много ли с тобой было товарищей?    Я скажу тебе, надёжа, православный царь!    Всю правду скажу тебе, всю истину,    Что товарищей у меня было четверо:    Еще первый мой товарищ, темная ночь;    А второй мой товарищ, булатный нож;    А как третий-то товарищ, то тугой лук;    Что рассыльщики мои-то калены стрелы.    Что возговорит надежа, православный царь:    Исполать тебе, детинушка, крестьянский сын!    Что умел ты воровать, умел ответ держать.    Я за то тебя, детинушка, пожалую    Среди поля хоромами высокими, —    Что двумя ли столбами с перекладиной.

Молодая жена, выданная замуж за разбойника, оплакивает убитых ее родных:

   Из-под лесу, лесу темного,    Из-под частого осинничку,    Как бежит тут конь, добра лошадь,    А за ней идет добрый молодец,    Идучи сам говорит ему:    Ты постой, постой, мой добрый конь.    Позабыл я наказать тебе:    Ты не пей воды на Дунай реке,    На Дунае девка мылася    И совсем нарядилася,    Нарядившись, стала плакати,    И заплакав, сама молвила:    Или в людях людей не было!    Уж как отдал меня батюшка,    Что за вора, за разбойника.    Как со вечера они советовались,    Со полуночи на разбой пошли,    Ко белу свету приехали.    Ты встречай, встречай,    Узнавай коня томлёного.    Ах! томлёный конь, конь батюшков,    Окровавлено платье матушкино,    А золот венок милой сестры,    А золот перстень мила брата.    Как убил он брата милого,    Своего шурина любимого.

Молодая женщина оплакивает свою участь и свою опрометчивость в том, что она выбрала себе не по мыслям друга вековечного.

   Возле садику млада хожу,    Возле зелена млада гуляю,    Соловьевых песен слушаю.    Хорошо в саду соловей поет!    Он поет, поет припеваючи,    К моему горю применяючи,    К моему житью ко бессчастному!    Не пеняю я, молодёшенька,    Ни на батюшку, ни на матушку,    Ни на братца, на ясного сокола,    Ни на сестрицу, лебедь белую;    Что пеняю я, младешенька,    На свою ли участь горькую,    На свои ли очи ясные!    Ах вы, очи, очи ясные!    Вы глядели, да огляделися;    Вы смотрели, да осмотрелися.    Не по мысли вы друга выбрали,    Не по моему по обычаю.

Слезы верной жены по убитому мужу, который оставил после себя детей, и она, несмотря на советы вступить в новый брак, отрекается из любви к убитому мужу и своим детям.

   Как на дубчике два голубчика    Целовалися, миловалися,    Сизыми крыльями обнималися.    Отколь ни взялся млад ясен сокол,    Он ушиб, убил сизого голубя,    Сизого голубя, мохноногого,    Он кровь пустил по сыру дубу,    Он кидал перья по чисту полю,    Он и пух пустил по поднебесью.    Как растужится, разворкуется    Сизая голубушка по голубю,    О голубушке мохноногоньком.    Как возговорит млад ясен сокол:    Ты не плачь, не плачь, сиза голубушка!    Сиза голубушка по своем голубчике.    Полечу ли я на сине море,    Пригоню тебе голубей стадо:    Выбирай себе сизого голубя,    Сизого голубя, мохноногого.    Как возговорит сиза голубушка:    Не лети, сокол, на сине море,    Не гони ко мне голубей стадо.    Ведь то мне будет уж другой венец,    Малым голубятушкам не родной отец.

Гибель молодого парня за его страсть к полюбовнице, которую простой народ называет змейкой-скоропейкой.

   Ты змейка-скоропейка, змея лютая!    Из норы ты, змея, ползешь, озираешься;    По песку ползешь, извиваешься;    По траве ты ползешь, всю траву сушишь.    Иссушила в поле всю травушку,    Да всю травушку, всю муравушку,    Все цветочки, все лазоревые.    Ты душа ль, душа, красна девица!    Иссушила ты добра молодца,    Как былиночку в чистом поле.    Довела его ты до погибели,    Что до той ли темной темницы.    Что из славного села Преображенского,    Из того приказу государева,    Что вели казнить доброго молодца,    Что казнить его, повесити.    Его белые руки и ноги скованы,    По правую руку идет страшен палач,    По левую идет мать его родная,    Позади идет красная девица,    Его милая полюбовница,    Что зазноба его ретива сердца,    Погубительница живота его.

Сестра по злости к своему брату решилась отравить его; но обман открылся преждевременно и она была сожжена посреди двора.

   Стругал стружки добрый молодец,    Брала стружки красная девица,    Бравши стружки, на огонь клала,    Все змей пекла, зелье делала:    Сестра брата извести хочет.    Встречала брата середи двора,    Наливала чару прежде времени,    Подносила ее брату милому.    Ты пей, сестра, наперед меня.    Пила, братец, наливаючи,    Тебя, братец, поздравляючи.    Как канула капля коню на гриву,    У добра коня грива загорается,    Молодец на коне разнемогается.    Сходил молодец с добра коня,    Вынимал из ножен саблю острую,    Снимал с сестры буйну голову.    Не сестра ты мне родимая!    Что змея ты подколодная.    И он брал с костра дрова,    Он клал дрова середи двора.    Как сжег ее тело белое,    Что до самого до пепелу,    Он развеял прах по чисту полю,    Заказал всем тужить, плакати;    Что она над ним худо делала.    Ей самой так рок последовал,    От ее злости ненавидныя[50].

Отмеченная у меня под № 121, ч. 2, совсем иначе напечатана. — Или:

   Не шуми, мати, зеленая дубровушка,    Не мешай мне, доброму молодцу, думу думати.

Несправедливо приписывают ее Ваньке Каину — он только любил ее петь. Каин разбойничал в царствование Елизаветы. Пойманный и сужденный за преступление, он был сослан с клеймом на лбу и двух щеках и с вырыванием ноздрей в каторжную работу в порт Рогервик, ныне балтийский…

Вот где народная поэзия, проникнутая истинным чувством!

В царствование Иоанна IV толпы скоморохов ходили из села в село и пели песни от избытка чувств, раздающиеся поныне в деревнях и городах. Сам набожный царь Федор любил внимать пению: по отслушании вечерни он проводил все остальное время до ужина в забавах, коими тешили его шуты и карлы и услаждали песнями.

Предания старины памятнее для народа: лелея давно прошедшие события, он переносился в глубокую даль времени, украшал ее песнями и передавал потомкам. — Кто сочинял эти песни? — Имена сочинителей потеряны, но утвердительно сказать можно, что многие песни составлялись в кругу дружеской беседы, как это делали индейские певцы: харуны и бгаты, которые славили деяния своих предков[51]; ионические рапсоды, гомеровские греки, кельтийские барды, скандинавские скальды, германские минезингеры, французские трубадуры, менестрели, сербские гусляры и все воодушевленные песнопевцы, увлекаемые преданиями. Так сочиняли малороссийские кобзари (бандуристы) и казаки, собираясь на вечерницах (вечерних сходбищах) или в кругу пленительной дружбы. — Особенная жалость в тех думах, в коих глубоко запали в сердце уныние, тоска и печаль.

Для сравнения с приведенными образцами: об убитом воине, лежащем в степи, представляется здесь несколько малороссийских песен, которые древностью и, говоря беспристрастно, красотою, силою и живопроникнутой грустью превышают русские песни и думы.

1.

   Витер гуде, трава шумит,    Козак бидный убит лежит!    На купини головою,    Накрыв очи осокою.    Кинь вороный у ноженьках,    Орел сизый в головоньках:    Вин козака доглядае,    На кучери наступав.    Козак до его промолвляе,    Сизый орле! побратаймось.    Як ты, брате орле, станет,    З лобу очи выдирати,    Дай же моей неньци знаты,    Моей неньци старесенький,    Матусеньци риднесенький.    Ой, знай, орле, що казаты,    Як у тебе моя маты    Буде про мене пытаты.    Скажи: служит вин у хана,    У пана хана татарина,    У крымского добродия;    Да выслужив королевиньку,    У чистым поли могилоньку.

2.

   Ой, кинь бежит, трава шумит,    Да вжеж козак убит лежит!    На купини головою,    Прикрыв очи осокою,    Жовтое тило рокитою,    Билы руки хустиною,    Ясне личко китайкою.    В головоньках ворон кряче,    А в ноженьках коник плаче.    Копытом землю выбывае,    Свого пана вин пытае:    Ой, пане ж мий, пане!    Пане копитане!    Ой, кому мене вручает?    Кому коня покидает?    Чи турчину, чи татарину?    Тебе, коню, турчин не пиймае,    А татарин не осидлае.    Ой, бежи, коню, темными лугами,    Бежи, коню, битыми шляхами;    Да пробежи, коню, до двору    Та вдарь копытом в болону.    Ай выйде до тебе ненька старенька,    Козацькая матусенька:    Вона буде тебе за поводы браты,    Буде тоби сина подкладаты,    Буде тоби вивса подсыпаты,    Холоднею водицею наповаты;    И скризь слезы про мене пытаты.    Да не кажи, коню, що я убывся,    А скажи, коню, що я оженывся:    Та поняв соби паняночку,    У чистом поли земляночку.    Що куды витер не вие.    Ни сонечко вже не грие.    Без виконец и без дверец,    Там спит козак — молодец.

3.

   Сидит козак на могили,    З оружины огонь креше,    Скалки ломит, розкладае,    В свои раны заглядае:    Пострелены — к сердцю пришили;    Порубаны — кровью зийшли.    Закладався орел за конем,    А за тый криниченьки:    Ой, чи скорийш ты добежиш,    Мени крыльця повтинаеш? —    Ой, ты скорийш долетиш,    Мени ноги повтинаеш. —    Ой, кинь бижит, земля дрожит;    Орел летит, перо дзвенит;    Ой, кинь бижит все ярами,    Орел летит все лугами.    Кинь до воды прибигае,    Орла братца выглядае.    Орел летит и не смие.    Коня брата не низнае.    Даруй, коню, крылечками,    А хто ходит нижечками!

Печальные воспоминания казака по оставленной им родине.

   Ой кряче, кряче, черненький ворон,    Та на глыбокой долине;    Ой плаче, плаче, молодым козаче    По несчастливой годыне.    Ой кряче, кряче, да черненький ворон    Та у лузи над водою.    Ой плаче, плаче, молодый козаче    По конику по вороному.    Вороный коню! грай ты пидо мною,    Та розбий туту мою!    Розбий, розбий тугу по темному лугу,    Козакови та молодому.    Ой, иде козак дороженькою,    Слизоньками умываеця:    Десь моя пенька, десь моя старенька,    Да за мною убиваеця!    Та в недилоньку рано пораненьку,    Да як сонце не зходило,    Та зезжалася вся моя родына,    Вона мне выпроводила, —    Выпровожаеш, моя родинонько!    Та чи не жаль тоби буде,    Як я пийду на ту украину,    Да меж чужии люди?    Ой, загадай мене, моя стара нене,    Сидаючи обидаты.    Десь моя дитина, на чужой сторони? —    Да никому одвидати!    Ой, згадай мене, моя стара нене,    Як сядеш у вечери исти:    Десь, моя дитина, на чужой сторони? —    Да не мае одней висти.

Могила, разговаривая с ветром, предвещает казаку, оставляющему своего отца, неминуемую смерть:

   Ой, у поли могила з витром говорила:    Повий витре на мене, щоб я не чорнила,    Щоб я не чорнила, щоб я не марнила,    Щоб на мени трава росла, да й ще зеленила.    И витер не вие, и сонце не грие,    Тилько в степу при дорози трава зеление.    Ой у степу ричка, через ричку кладка,    Не покидай, козаченьку, ридненького батька!    Як батька покинет, сам марне згинеш,    Риченькою быстренькою за Дунай заплынеш.    Бодай тая ричка, рыбы не плодила:    Вона того товарища навики втопыла!    Бодай тая ричка, кошуром заросла:    Вона мого товарища за Дунай занесла![52]

Необыкновенная красота и сила малороссийских песен заставляли многих собирать их и печатать; но никто доселе не был столько счастлив в собрании их и ознакомлении с ними нас в такой степени, как трудолюбивый писатель наш, г. Максимович. У него ныне собрано до двух с половиною тысяч разных песен и отрывков. С нетерпением ожидаем выхода в свет. — Г. Киреевский давно собирал русские народные песни и собрал их весьма много. Более десяти лет ожидали появления в свет обещанных им песен и, к сожалению, обещание не выполнено. — Постигшая смерть в 1843 г. похитила его у нас; с ним она унесла в могилу нашу надежду. Может быть, кто-нибудь из любителей народности издаст их; а теперь мы лишены возможности сказать о них что-либо. — Приведенные малороссийские песни принадлежат, судя по слогу, к концу XVI в. Но вот определенные по своему времени: на взятие Варны и на взятие Львова. Гетман Федор Богданко, опустошив Синоп, Трапезунд и Анатолию, подошел под Царьград (в 1577 г.) и ограбил его предместье; отсюда поплыл с казаками к Варне, которую он взял. По этому случаю сочинили казаки песнь:

   Чы я бы вийску не заплатила,    Червонными золотыми    Та биленькими таларами?    Чы я бы вийску не заплатила,    Червонною китайкою    За услуженьку козацкую?    А в недиленьку пораненько,    Збыралася громадонька    До козацкой порадоньки.    Ставилы раду, та ставилы,    Виткиль Варну мисто достаты:    Ой чы з поля, чы з моря?    Чы з рички невиличкой?    Пыслали писла та под Варну,    Пиймав же посел турчапина,    Старого ворожбина.    Сталы его выпытываты:    Виткиль Варну мисто достаты,    Ой, чы з поля, чы з моря?    Чы з той рички невеличкой?    А в недиленьку пораненько    Бигут, пливут човеньцами,    Поблыскивают весельцами.    Вдарылы разом з самопалыв,    А з гарматы вси козаки.    Воны туркив забиралы,    Сталы, нарекалы:    Була Варна, була Варна,    Славна славна;    Славнийше того козаки,    Що той Варны досталы,    И в ней туркив забралы.

По взятии Львова Богданом Хмельницким (в 1648 г.).

   А в чистым поли, близко дороги,    Стоит наметец дуже шовковый;    В тым наметци стоит столичек,    На тым столичку зречны молодец.    Конце вийско збирае, над Львив встае,    Тай пид Львив встае, все шерегуе,    Свое вийско на Львив рихтуе.    Як киньми зернув, аж Львив здвигнувся,    Як шабелькой звив, Львив поклонывся.    Ой, вийшлы к нему мищаны    Ой, вси мищаны, вси предмищаны:    Вынеслы йому мысу червонных.    Вин тое бере, тай не дякуе,    А свое вийско на Львив рихтуе.    Ой, вийшлы к нему вси жидове,    Вси жидове, вси кагалове:    Вынеслы йому мысу червонных.    Вин тое бере, тай не дякуе,    А свое вийско на Львив рихтуе.    Ой, вийшли к нему уси Панове,    Уси Панове, вси гетманове:    Вывелы йому конников в сидли,    Конников в сидли, панну в карети.    Вин тое бере, красно дякуе,    А свое вийско та шерегуе.    Як зачав вийско шереговаты,    Ой, бильше Львива не турбоваты.

По летописям видно, что Львов избавился от грабежа казаков выкупом 200 000 червонцев, собранных с жидов и купцов армянских. — Не должно думать, чтобы песни на взятие Варны и Львова только и были бы определенные по своему времени — их довольное число. На некоторые из них указано для сравнения только с приведенными русскими…

Думая, что при звуках пленительной старины никто не может быть равнодушным, я решился привести несколько отрывков из сочинений пол. XVII в. и конца тоже века — казака Кирши Данилова и неизвестных.

Завоевание Сибири Ермаком, хранившееся долго в устах простолюдинов, носит отпечаток исторической верности:

   И собиралися во единой круг    И думали думушку крепко за едино:    Как бы им приплыть к горе тобольской той!    Сам он, Ермак, пошел устьем верхним.    Самбур Андреевич устьем средниим,    Анофрий Степанович устьем нижниим,    Которое устье впало против самой горы тобольской.    Татары в них бьют со крутой горы;    Стрелы летят, как часты дожди.    И тому татары дивовалися,    Каковы русские люди крепкие,    Что ни единого убить не могут их.    Каленых стрел в них, как в снопики налеплено,    Только казаки все невредимо стоят.

Описание доспехов Михаилы Казарянина:

   Выезжал удача, добрый молодец,    Молодой Михайло Казарянин.    А конь под ним — как ясен сокол,    Крепки доспехи на могучих плечах,    Куяк и панцирь чиста серебра,    А кольчуга на нем красна золота.    Шелом на буйной голове замычется,    Копье в руках мурзамецое, как свеча горит;    Ко левой бедре припоясана сабля острая,    В длину сабля сажень печатная,    В ширину сабля осьми вершков;    Еще с ним тугой лук разрывчатой,    Полосы были булатные,    А жилы елены сохатные    А рога красна золота,    А тетивочка шелковая,    Белого шелку шамаханского,    И колчан с ним каленых стрел.    А конь под ним, как лютый зверь;    Цены коню сметы нет.    Почему коню цены сметы нет?    Потому ему цены сметы нет:    За реку броду не спрашивает,    Скачет конь с берегу на берег,    Котора река шириною пятнадцать верст.

Жалоба русской девицы, плененной татарами:

   На беседе сидят три татарина,    Три собаки, наездники.    Пред ними ходит красна девица,    Русская девочка полоняночка,    Молода Марфа Петровична.    Во слезах не может слово молвити,    Добре жалобно причитаючи:    «О, злосчастная моя, буйна голова!    Горе горькое, моя руса коса.    А вечер тебя матушка расчесывала,    Расчесала матушка, заплетала.    Я сама, девица, знаю, ведаю,    Расплетать будет мою русу косу!    Трем татарам, наездникам».    Они те-то речи, татары, договаривают,    А первый татарин проговорит:    «Не плачь, девица, душа красная,    Не скорби, девица, лица белого;    Асдему, татарину, достанешься.    Не продам тебя, девицу, дешево;    Отдам за сына за любимого.

В горе не должно кручиниться, говорили наши прадеды:

   А и горе, горе, гореваньице!    А и в горе жить, не кручинну быть;    Нагому быть, не стыдитися;    А и денег нету перед деньгами,    Появилась гривна перед злыми днями.    Не бывать плешатому — кудрявому;    Не бывать гулящему — богатому;    Не отростить дерева суховерхого,    Не откормить коня сухопарого,    Не утешити дитя без матери,    Не скроить атласу без мастера.    А горе, горе, гореваньице!    А и лыком горе подпоясалось,    Мочалами ноги изопутаны.    А я от горя в темны леса,    А горе прежде век зашел;    А я от горя в почетный пир,    А горе зашел, впереди сидит;    А я от горя на царев кабак,    А горе встречает, уж пиво тащит.    Как я наг-то стал, насмеялся он.

Изведение брата напоем лютых кореньев.

   Кабы по горам, горам, по высоким горам,    Кабы по долам, долам, по широким долам,    А и по край было моря синего,    И по тем и по хорошим зеленым лугам.    Тут ходила, гуляла душа красна девица,    А копала она коренья, зелье лютое.    Она мыла те кореньица в синем море,    А сушила те кореньица в муравленой печи,    Растирала те коренья в серебряном кубце,    Разводила те кореньица меды сладкими,    Рассычала коренья белым сахаром    И хотела извести своего недруга;    Невзначае извела своего друга милого,    Она по роду братца родимого.    И расплачется девица над молодцем,    Она плачет, девица, причитаючи:    За<на>прасно головушка погибнула!

Об удалых с усами молодцах:

   Ах! доселева усов и слыхом не слыхать;    А слыхом их не слыхать, и видом не видать;    А нонеча усы проявились на Руси,    А в новом усольи у Страганова.    Они щепетно по городу похаживают.    Собиралися усы на царев кабак,    А садил и ся молодцы во единый круг.    Большой усище и всем атаман:    Сам говорит, сам усом шевелит.    А братцы усы, удалые молодцы!    А и лето проходит, зима наступает,    А и надо чем усам голову кормить!    На полатях спать и нам сытым быть.    Ах, нутеж ко, усы, за свои промыслы!    А мечитеся по кузницам,    А накуйте ножей по три четверти,    Да и сделайте бердыши    И рогатины и готовьтесь все.

Докончим выписку из старинных песен забавной сказкой о дурне. Это характеристика, достойная внимания:

   А жил был дурень,    А жил был бабин,    Вздумал он, дурень,    На Русь гуляти,    Людей видати,    Себя казати.    Отшедши дурень    Версту-другу,    Нашел он, дурень,    Две избы пусты,    В третьей людей нет.    Взглянет в подполье,    В подполье черти    Востроголовы;    Глаза, что часы,    Усы, что вилы;    Руки, что грабли:    В карты играют,    Костью бросают,    Деньги считают,    Груды переводят!    Он им молвил:    «Бог вам в помочь,    Добрым людям».    А черти не любят!    Схватили дурня,    Зачили бити,    Зачили давити.    Едва его, дурня,    Жива отпустили.    Пришедши дурень    Домой-то плачет,    Голосом воет. —    А мать бранити,    Жена пеняти,    Сестра-то так же.    «Ты, глупый дурень,    Неразумный бабин!    То же бы ты слово    Не так же бы молвил:    Будь враг проклят    Именем Господним    Во веки веков, аминь!    Черти б убежали,    Тебе бы, дурню,    Деньги достались,    Вместо кладу». —    Добро ты, баба,    Баба бабариха,    Мать Лукерья.    Сестра Чернава. —    Потом я, дурень,    Таков не буду.

* * *

   Пошел он, дурень,    На Русь гуляти,    Людей видати,    Себя казати.    Увидел дурень    Четырех братьев,    Ячмень молотят,    Он им молвил:    «Будь враг проклят,    Именем Господним».    Бросилися к дурню    Четыре брата,    Стали его бити,    Стали его колотити;    Едва его, дурня,    Жива отпустили.    Пришедши дурень    Домой-то плачет,    Голосом воет, —    А мать бранити,    Жена пеняти,    Сестра-то так же.    «А, глупый дурень,    Неразумный бабин!    То же бы ты слово,    Не так же бы молвил;    Ты бы молвил    Четырем братам,    Крестьянским детям:    «Дай вам Боже!    По сту на день,    По тысяче на неделю».    Добро ты, баба,    Баба бабариха,    Мать Лукерья,    Сестра Чернава.    Потом я, дурень,    Таков не буду.

* * *

   Пошел же дурень,    Пошел же бабин,    На Русь гуляти,    Себя казати.    Увидел дурень    Семь братов:    Мать хоронят,    Отца поминают;    Все тут плачут,    Голосом воют.    Он им молвил:    «Бог вам в помощь,    Семь вас братьев,    Мать хоронити.    Дай Господь Бог вам    По сту на день,    По тысяче на неделю».    Схватили его, дурня,    Семь-то братов:    Зачали его бити,    По земле таскати,    Валяти.    Едва его, дурня,    Жива отпустили.    Идет-то дурень    Домой-то, плачет,    Голосом воет.    Мать бранити,    Жена пеняти,    Сестра-то также.    «А, глупый дурень,    Неразумный бабин!    То же бы ты слово    Не так же бы молвил,    Ты бы молвил: прости,    Боже благослови!    Дай Боже им    Царство небесное,    В земле упокой,    Пресветлый рай всем.    Тебя бы, дурня,    Блинами накормили,    Кутьей напитали».    Добро ты, баба,    Баба бабариха,    Мать Лукерья,    Сестра Чернава.    Потом я, дурень,    Таков не буду. —

* * *

   Пошел он, дурень,    На Русь гуляти,    Себя казати,    Людей видати.    Навстречу ему свадьба,    Он им молвил: прости,    Боже благослови!    Дай вам Господь Бог    Царство небесно,    В земле упокой,    Пресветлой рай всем!    Поехали дружки,    Наехали бояре,    Стали дурня    Плетьми стегати,    По ушам хлестати.    Пошел, заплакал,    Идет да воет. —    Мать его бранити,    Жена пеняти,    Сестра-то также.    «Ты, глупый дурень,    Пошел он, дурень,    Неразумный бабин!    То же бы слово    Не так же бы молвил,    Ты бы молвил:    Дай Господь Бог    Новобрачному князю    Сужено поняти,    Под злат венец стати,    Закон Божий прияти,    Любовно жити,    Детей сводити»,    Потом я дурень,    Таков не буду. —

* * *

   Пошел он, дурень,    На Русь гуляти,    Людей видати,    Себя казати.    <На>встречу дурню    Идет старец,    Он ему молвил:    «Дай Господь Бог    Тебе же, старцу,    Сужено поняти,    Под злат венец стати,    Любовно жити,    Детей сводити».    Бросился старец,    Схватил его, дурня,    Стал его бити,    Костылем коверкать.    И костыль изломал весь.    Не жаль старцу дурака-то,    Но жаль ему, старцу, костыля-то.    Идет-то дурень    Домой-то, плачет,    Голосом воет,    Матери расскажет.    Мать его бранити.    Жена журити.    Сестра-то также.    «Ты, глупый дурень,    Неразумный бабин!    Так бы ты слово,    Не так же бы молвил,    Ты бы молвил:    Благослови меня, отче,    Святой игумен!    А сам бы мимо».    Добро ты, баба,    Баба бабариха,    Мать Лукерья,    Сестра Чернава.    Потом я, дурень,    Впредь таков не буду.

* * *

   Пошел наш дурень    На Русь гуляти,    В лесу ходити.    Увидел дурень    Медведя за сосной:    Кочку роет,    Корову коверкает.    Он ему молвил:    «Благослови меня, отче,    Святой игумен!    А от тебя дух, дурень».    Схватил его медведь — ать!    Зачал его драти,    И всего ломати,    И смертно коверкати,    Едва его, дурня,    Жива оставил.    Пришедши дурень    Домой-то плачет,    Голосом воет.    Матери расскажет.    Мать его бранити,    Жена пеняти,    Сестра-то также.    «Ты, глупый дурень,    Неразумный бабин!    То же бы слово,    Не так же бы молвил.    Ты бы заускал,    Ты бы загайкал,    Ты бы заулюкал».    Добро ты, баба,    Баба бабариха,    Мать Лукерья,    Сестра Чернава.    Потом я, дурень,    Таков не буду. —

* * *

   Пошел же дурень    На Русь гуляти,    Людей видати,    Себя казати —    Будет дурень    В чистом поле,    <На>встречу дурню    Шишков полковник.    Он заускал,    Он загайкал,    Он заулюкал.    Наехали на дурня    Солдаты,    Набежали драгуны.    Стали дурня бити,    Стали колотити.    Тут ему, дурню,    Голову сломили,    И под кокору    Бросили;    Тут ему, дурню,    И смерть случилась[53].

Продолжать выписки о старинных народных произведениях было бы здесь излишним. Всяк, кто сколько-нибудь знаком с напечатанными уже песнями, тот согласится, что многие из них так трогательны и сильны излиянием сердца, что они не только восхищают простолюдина, но и знакомого с изящными творениями.

Недавно стали думать, чтобы писать в народном духе, и некоторые в том успевали. Должно желать, чтобы наша словесность, богатая языком и чудесными оборотами, стремилась преимущественно к своему собственному назначению. Не надобно заимствовать не свойственного нам: ни предметов, ни красок, ни оборотов для слова и мысли. У нас всего в избытке. Каких хотите народных предметов? — Загляните в отечественную историю — там несчетное число событий величественных и печальных, отрадных и убийственных, поучительных и злодейских. А где краски? Ваша родина, ваше дорогое отечество: дремучие леса и бездонные пропасти, воды и океаны, богатства южных и горячих стран, ужас природы от берегов Ледовитого моря до упоительной роскоши — предметов бесчисленное множество! Человек с пламенной душою, возвышенной мыслью, чистым сердцем, с жаром ко всему прекрасному, изящному и благородному найдет везде себе пищу — ему не надобно указывать. — Но можно ли найти для предметов и красок приличные обороты и мысли? — Не только приличные, но возвышенные и глубокие. Это зависит от выбора предмета, который часто сам воодушевляет, и от места, поражающего наши чувствования, потрясающие душу и вызывающие, так сказать, слова и мысли на простор беспредельных размышлений: тут они стаями явятся, налетят на вашу душу, на ваше благородное сердце, унижут его жемчужными словами и развернутся пред вами бриллиантовою струей, в ослепительном сиянии. Рой звонких выражений и плачевных отголосков отзовется в оледеневшей душе и соплетет с лучезарной светочью мыслей блестящие украшения. Поверьте, можно достигнуть украшений: надобно уметь чувствовать.

Я уклонился от предмета, но он так близок к нашему сердцу, что невольно увлекает.

Не все наши песни и сказки носят древность даже половины XVII века — потому что они забыты или истреблены временем. Большая часть существующих ныне суть первой половины XVIII века, а другие сочинены в конце XVIII века. — Многие уже переделаны местною потребностью и вкусом или вновь сочинены — народ их сам производит. Плясовые, свадебные и протяжные часто сокращаются, дополняются новыми или вновь составляются. Замечено, что по прошествии 25 лет самые любимые песни, которые певали прежде повсюду, оставляются: считают их уже старыми и заменяют новыми. Неграмотный народ имеет свою поэзию и своих стихотворцев — а мы их не уважаем и не хотим! — Богатый запас народности погиб уже и погибнет от небрежения нашего или, справедливее сказать, от наших мудрований, и <мы> погребаем безжалостно свои сокровища. Если бы дошли до нас все народные стихотворения, даже начала XVII в., то мы, вероятно, получили бы другое направление в области языкознания, но потеря невозвратная! По крайней мере не допустим теперь, будем собирать, изучать и дорожить своими памятниками. Время все истребляет, а люди как бы не думают об этом. — Пора уже нам оставить чужеземные восторги, восхищаться одним заморским и слепо думать, что мы не в состоянии создать собственного природного; что наш язык не заменит приторных выражений: comme c'est beau! quel jolie enfant! Vraiment, c'est un ange[54] и т. п. — Оставим это доказывать прекрасному полу, и кто смеет спорить с ним? Кто будет столь невежлив, чтобы осмелился сказать: сударыня! вы ошибаетесь, вы судите ложно!!! Мужчины не одарены нежным свойством судить ложно и не все они так пристрастны, как римский император Карл V, который утверждал, что на испанском языке говорят с Богом, на французском с друзьями, на немецком с неприятелями, а на итальянском с женским полом. — Мы знаем, что наш язык сладкозвучен и чувствителен, громок и живописен, силен и богат. Иностранные писатели этого не знают — и какая надобность знать им? Они любят свое и ожидают только похвал от нас своему собственному — а мы? — Мы точно их хвалим, ничего не надеясь от них в нашу пользу, потому русским надобно внимание русских. — Какого хотите от нас внимания? Разве мы не читаем русских повестей, рассказов? И помилуйте, Бог знает что говорите! Требуете нашего внимания! А посмотрите, есть ли у нас язык? Где он? По каким примерам станем изучать его? — Говорят, что его надобно изучать в высшем обществе; говорят, что там он господствует во всей чистоте и правильности. — Подобные замечания мне делали часто. Что я мог отвечать? Молчал — и мое молчание всегда принимали за согласие с ними, что у нас нечему учиться, что наш язык употребляет mauvais gens! — чернь! простые люди!! — Внимание нужно к русскому языку потому, что он наш отечественный, а кто любит отечество, тот любит свой язык. — Повести и рассказы доставляют приятное чтение, читать же их без разбора, без знания языка то же самое, что ходить по золотоносным горам и не видеть золота. Надобно прежде изучать красоту и прелесть слова. — Язык не только существует, но он богатейший в мире после аравийского; образцы его оставили нам бессмертные наши писатели: светские и духовные; у них должны изучать, а не в высшем обществе, где часто говорят не по-русски, мешая природные слова с иностранными, даже там многие не оценивают его — это уже доказано[55]. Ни московское, ни новгородское, ни ярославское наречие, ни другое какое-либо не может сделаться повсюдным. Это только местное наречие, но самое лучшее, правильнейшее и чистейшее, существует между людьми, изучившими свой язык по определенным правилам, которые, однако, не могут быть постоянными, положительными: с просвещением народа язык изменяется — а отсюда следуют изменения и новые правила. Тот бедный язык, который стоит на одной ступени. Французский уже не двинется далее; только вносятся в него преобразованные слова вместо застарелых, а застарелые занимают место новых, так что в нем теперь произошла мена слов. — Если бы допустить, что в обществе заговорили бы в одно время на ста местных наречиях, проистекающих из одного общего, родного им языка, то вышло бы странное смешение — недалеко от вавилонского. — Каждый захотел бы отдать преимущество своему туземному выговору, произошли бы споры, а за спорами неуместные доказательства. Мы знаем на опыте, что в образованном обществе говорят наречием правильным и очищенным. Это доказывает, что эти люди изучали его свойство, силу и дух; что они знают, где надобно избегать несвойственных выражений, приличных одному какому-нибудь месту, городу или деревне; что они сами признают тот правильным язык, который освобожден от местных привычек. Смешно было бы, если бы кто стал изъясняться книжными словами. Были примеры, что многие из прекрасного пола говорили целыми статьями из какого-нибудь любимого ими романа или повести, написанной, правда, увлекательно, но это обнаруживает явное незнание языка, слепой вкус и тщеславное желание блеснуть чужими оборотами выражений, которые весьма кстати были сказаны писателями; но изуродованы легкомысленными подражателями[56].

МЕСТНЫЕ ОТЛИЧИЯ И НАКЛОННОСТИ РУССКИХ НЕ МЕШАЮТ НАРОДНОСТИ.

Наше отечество, заключающееся в пределах трех частей света, на пространстве 350 000 кв. м., имеет народонаселение до 63 1/2 мил. На одном этом протяжении рассеяны многочисленные племена, не сходствующие между собой ни нравами, ни образованием: живут язычники, иноверцы, кочевые и полудикие; но число их довольно незначительное. Можно насчитать более 100 племен, совершенно чуждых одно другому; но все сохранили свой язык, веру и предания. Расселение племен можно подвести под 12 родов: 1. славянское, 2. германское, 3. латышское, 4. финское, 5. татарское, 6. кавказское, 7. монгольское, 8. манчьжурское, 9. самоедское, 10. племена американского происхождения, 11. жиды, 12. цыгане. Славянское, состоящее из русских, малороссиян, казаков: донских, черноморских, уральских, сибирских, гребенских и пр. и поляков простирается до 54 мил.; исповедующих же православную веру до 50 м. Германцев более 1 1/2 м., остальные 8 м. образуют все следующие за ними десять племен. Господствующий народ далеко превышает числом все другие, и нет никакой опасности от разноплеменности обитателей, тем более что самодержавие, вера и просвещение утверждают общественное направление ко всему благому. — Владычествующий народ, тесно связанный религиею, преданный своему отечеству, радующийся его благосостоянию, имеющий свое могущественное царство и гордящийся им, упрочивает безопасность нашу. Правители царств всегда смотрят далее своего века, а мудрый монарх бессмертен в делах своего народа. Россия, обязанная своей славою великодушному самодержавию, Россия, любя своих царей, как дети отца, умеет благотворить и своим врагам. Она любит их, как ближних, но еще более любит своих русских.

Несмотря на разнообразные наклонности и свойства природных жителей, у них общее народное: вера и благо отечества. — Разнообразие это происходит от местных привычек, а не от духа; оно никому из них не препятствует гордиться общностью и дружеством; оно, раскрывая друг пред другом превосходство в способностях, успехах разума и промышленности, соревнует их друг пред другом, одушевляет к постоянным предприятиям и напоминает каждому гражданину о почетном его назначении.

Пограничные обитатели севера и степей, отличающиеся особою телесной крепостью, занимаются звериною и рыбного ловлями и меновой торговлею: они смелые и отважные. Беспокоиваемые часто хищническими набегами, они беспрерывно борются с ними, оттого умом хитрые, изыскательные, воинственные; росту среднего, стану гибкого, цветом лица смуглые, волосы имеют черноватые. Внутренние обитатели северо-восточной части проницательные; все они с большими наклонностями к познаниям: переимчивы и изобретательны, деятельны и неутомимы. Торговля всеми вещами, приобретаемыми изнутри и вне поверхности земли, промышленность и фабричные произведения, проистекающие отсюда, расходятся по всей империи и вывозятся за границу. Выгоды, получаемые от деятельности и предприимчивости, распространяют изобилие и роскошь — изощряют ум и направляют его к полезному образованию. Внутренние обитатели, одаренные предприимчивостью, устремляются в отдаленные края, чтобы изыскивать средства к постоянному своему улучшению. Наделенные мужеством и самоотвержением, они жертвуют своими частными выгодами общественным; устраивают общеполезные заведения и расширяют область познаний. Более хладнокровные, чем горячие, они прежде рассчитывают, нежели решаются. — Гражданственность, услаждающаяся очарованиями преданий и народными рассказами о собственном величии, утверждает прочность обитателей внутренности России — потому-то здесь гораздо более, нежели где-либо, каждый дышит любовью к своей родине. Тут не поэзия, не жажда честолюбия — жить в потомстве, а наука любить отечество. — Жители юго-западной части, избалованные расточительной природою, более ленивы, но пламенны. Они роста высокого, гибкие телом, привлекательны собою и по большей части страстные поклонники неги. Белые лицом, с волосами черными и глазами огненными, они страстно любят умственные занятия. Нигде между русским народом не было такой высокой поэзии, как между малороссийскими казаками. Шел ли казак на войну, он одушевлял себя песнями и рассказами об удальстве своих витязей и атаманов. Жил ли он в мире, служил примером доброго и верного гражданина. То же чувство руководит им ныне: он любит Россию с жаром юноши — это им доказано. Излишне было бы приводить примеры, что из его казацкой страны вышли добродетельные святители, великие государственные мужья в политике и на поле брани и знаменитые ученые, которые все служили с такой же беспредельной ревностью, как и собственно русские. Между малороссиянами и русскими нет никакого различия: один дух и одно благородное желание управляет ими. Если мы видим различие нравов, то это не есть противодействие народности. Мы уже говорили, что народность основывается на общественном стремлении к единству, коего возглас есть: благо и слава народа, поэтому всякий из нас дорожит своей святой Русью, гордится своим именем, отвечает всегда радостно на призыв любимых нами монархов, коим наше отечество вручено самим Провидением. Каждый из нас хранит в сердце своем заветные слова наших предков, что мы должны жертвовать собою за веру, царя и отечество и помнить твердо: с нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог!

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Любовь к собственному счастию рождает любовь к своему отечеству; благородное честолюбие каждого, народную гордость. — Народная гордость не может существовать без сознания собственного достоинства; слава народа не может проявляться без любви к отечеству. Напрасно некоторые говорят, что любовь к отечеству можно внушить умствованиями. Кто не гордится народностью, тот не может питать любви ни к чему родному. Кто не знает, что народность есть истинная любовь, основа к благоденствию царства, тот только может быть всемирным гражданином. Божественный свет религии скрепляет все общественные связи, а народность утверждает в любви к своему отечеству. Религия есть тайный союз человека с Богом; внутреннее, неизглаголанное чувство с Небом: она выше всего земного, выше всех мудрых законов; но народность есть душа отечества, врожденное чувство ее жизни, невидимая связь соотечественников, сближение ее с одними чувствами, с одними мыслями, и она везде действует на земле с самоотвержением, как действовала прежде, — следовательно: народность есть выражение любви к отечеству. — Но каким образом можно приобрести народность? Странный вопрос! Как будто бы народное чувство можно купить как сребролюбивое сердце. Но тот, который продает себя, продает себя всем безотчетно. — Как же мы можем понять народность и где можем ее изучать? Вопрос весьма важный, но ответ написан в сердце каждого русского: в воспитании народном[57].

Иноземец никогда не воспламенит сердца нашего к отечеству нашему — потому что он чужд его. Не согреет наших чувств трогательными примерами из нашей истории, потому что не знает их или увлекается пристрастием. Он всегда уверен в достоинствах своего народа и всегда склонен к мысли о превосходстве своих соотчичей. Он будет указывать на разительные примеры только из своей истории — как будто бы у нас их нет! Как будто бы мы скудны ими! Нам надобно знать свои примеры и любить в них свое возвышенное, свое родное. Как несовместны в природе две любви, так никто не может любить двух отечеств, а потому напрасно увлекаться безотчетным благоговением к одному иноземному. Не поймем народного духа, когда не станем изучать его. Прилепляясь к чужому, мы не сроднимся с ним и не оценим своего. Мы должны заставить наших клеветников уважать нас — преданностью своею к самодержавию и православию, к своему величию и отечеству. Кто думает дурно о своем отечестве, тот не достоин жить в нем. Если злословы наши стараются видеть у нас все дурное, то могут ли они сказать когда-либо хорошее? Если осуждают нас, то единственно из ненависти к нашей силе. — Кто может противоречить истине? — О! Если найдутся люди, то да поклянутся гробами своих родных, чтобы обличить нас. — Нет! Не найдется дерзновенного… и если… нет! нет! — Творец милосердный! Не допусти их до заблуждения. — Русский любит свою землю, свое солнце. Земля — его мать, солнце его мир ненаглядный: оно согрело его помыслы благородные, озарило величием, пленило сердце славой и той землею, где все мы родились, живем и ляжем подле наших отцов — умрем с ними, любя свою родину, свою землю.

Следуя правилу государственной науки — ограждать свою безопасность и укреплять народное чувство, мы должны стремиться к образованию, свойственному духу спасительного самодержавия. Своими победами мы устранили препятствия, заграждавшие <путь к> успехам образования: теперь мы должны усваивать одно доброе и полезное. Мы живем в России и должны жить для нее. Мечтая о гениальности чужих умов — как будто бы у нас их нет и не было! — не вознесемся чужим умом и не будем счастливы ложным, чужим счастием. Россия — счастье наше.

II. ЖИЛИЩА.

ПРЕВОСХОДСТВО ЕВРОПЕЙСКОГО КЛИМАТА ПРЕД ПРОЧИМИ ЧАСТЯМИ СВЕТА.

   Благословите, братцы, старину сказать —    Как бы старину стародавнюю. [58]

Если станем рассматривать Европу с незапамятных времен, то она представится нам самою бедной страною. За исключением хвойных лесов и незначительных растений все, что в ней находится теперь, есть иноземное, перенесенное из других частей света, не говоря уже о просвещении. Нынешним богатством она обязана единственно труду и деятельности человеческой. Хлебные растения: рожь, ячмень, овес, гречиха, пшеница, кукуруза, полба перенесены из Азии; плодоносные деревья, кроме тощих видов груш и яблонь, перешли к нам из Азии. Римляне за несколько лет до Р. X. перенесли вишню, лимоны, виноград, дыни, финики, персики (из Персии), померанцы (из Китая), розы (из малой Азии). — Картофель, табак, разные виды домашнего леса, большое множество полезных и приятных для глаз растений и деревьев: цветы, душистые травы, тополь и пр. перевезены из Америки. Домашние животные по большей части, кроме лошадей, верблюдов и ослов, суть туземные; серна, сайга, дикие козы, овцы и пр. суть переносные; медведь, волк, лисицы, заяц и кролик приписываются Европе. Из птиц павлин вывезен римлянами из Азии, индийский петух и некоторые другие птицы не европейские. Усваивание великого множества растений и животных доказывает бывшую непроизводительность Европы и с тем вместе воспроизводительность ее земли пред прочими частями света, потому что в ней легко принимаются произведения тропических стран и обращаются в туземные. Европа не имеет ни гор, ни рек, ни долин, ни степей, какие в Азии и Америке; ее леса скудные в сравнении с мирозданными Америки; ее животные даже карлики в сравнении с великанами африканскими и азиатскими; зато природа ее восприимчивая, воздух умеренный и здоровый. Ей неизвестны ни опустошительные ураганы, ни мгновенный переход от чрезвычайного жара к оцепеняющему холоду, как в Азии и Америке. Небо не сияет тропическою прелестью, не обвораживает смертного, зато не веют на него заразительные болезни, истребляющие целые города. Азиатская и африканская моровая язва, желтая лихорадка Америки останавливаются на пределах Европы. Холера, зашедшая к нам из восточной Индии, не появляется более. У нас нет тех страшных пустынь, как в Азии и Африке, где они образуют кладбища от внезапно умирающих людей; мы не подвержены нападению бесчисленных роев ядовитых насекомых и высасывающих кровь; мы не терпим хищнических опустошений от свирепых зверей, ни удушливого зноя. Если европеец не отдыхает в прохладной тени величественного пальмового дерева, то он засыпает безбоязненно среди безвредных своих полей и лесов. Его не тревожит неожиданный ужас, быстрое дуновение заразительного ветра или нечаянное нападение лютого животного.

ДРЕВНЕЙШИЕ СВЕДЕНИЯ О РОССИИ.

Эту часть света занимали в самой глубокой древности германны и славяне. Все они жили первоначально в лесах; болота и высокие горы разделяли их друг от друга. От Карпатских гор и устья Вислы до Пиренейских гор и Атлантического океана воздух был суровый и холодный; зима стояла по полугода и дикие звери витали здесь. В X в. по Р. X. находим эти места измененными: людность смягчила суровость природы; но и тогда еще леса непроходимые, по берегам Дуная и Роны, наводили ужас, и зимы бывали продолжительные. Еще в XV в. германцы носили меха и согревались дома огнем.

Гомер, писавший <в> IX в. до Р. X., или <в> 27 в. до нашего времени о южной части России, нынешней Тавриде, передает о ней известия со смесью баснословия: «Там небо подернуто вечными туманами, солнце не показывается на горизонте и глубокая ночь царствует вечно». — Эти известия хотя не совсем верные, однако весьма любопытные, даже важные: они подтверждают общее мнение, что часть Европы была мрачная, болотистая и холодная; жители ее были дикие дети природы.

Места от Карпатских гор до Балтийского моря и далее на север до Ледовитого моря вовсе были неизвестны ни римлянам, ни грекам даже до пол. V в. до Р. X. Они имели о ней самые темные и изуродованные предания. Персидский царь Гистасп Дарий, жив. за 500 л. до Р. X., и македонский царь Александр в первой пол. IV в. до Р. X., гоняясь за кочующими скифами от Азовского моря до р. Дон, встречали на сем пространстве степи и безлюдность. Орды многих племен проходили здесь, вытесняли бездомных обитателей, которые в свою очередь были выгоняемы отсюда другими. Геродот, живший за 445 л. до Р. X. и сам посещавший греческие поселения в нашей Тавриде, исчисляет уже племена, имевшие гражданскую оседлость. Он говорит, что места между Тавридою и Днепром были необозримые степи и безлесные; что зима стоит 8 месяцев и воздух в это время наполнен летающими перьями (снегом); что Азовское море покрывается льдом, по коему ездят жители на санях и сражаются на нем, ничего не боясь; что некоторые из них питаются человеческим мясом, а другие обращаются ежегодно в волков на несколько месяцев — первое означает свирепость народа, а второе, что зима там была довольно жестокая и люди одевались в волчьи кожи, а, быть может, в бараньи, из коих стали выделывать шубы. — О полунощных землях носился один темный слух, что там живут люди, которые спят шесть месяцев в году (в продолжительные ночи на севере). — Об отдаленнейшей части севера потеряны известия. Хотя Тацит (писатель первого века по Р. X.) говорит о балтийских вендах, наших соплеменниках, что они имели дома, жили в кибитках; однако мы ничего не знаем о климате прибалтийских наших мест. — Иорнанд, готский писатель VI в., говорит уже о многочисленности наших венедов. Вообще можно сказать, что одни греки и римляне передают нам некоторые сведения о славянах, которые были неверные, сбивчивые и искаженные, именно, что вся полоса земли от балтийских берегов до устья Днепра была покрыта лесами непроходимыми и болотами, которые испугали Бату в начале даже XIII в. идти на Новгород; что почва была необработанная и представляла пустыню, что стаи диких и хищных животных рыскали по пространству необозримому, снега глубокие ужасали туземцев, но реки изобиловали рыбою, а леса дичью и пушными зверями. Последнее известие согласуется с безлюдностью, потому что это есть принадлежность всех незаселенных и холодных стран. Хлебное растение едва тогда было известно, и оно заменялось кореньями, земляными плодами, мясом дикого животного, молоком и сыром.

ЖИЛИЩА СЛАВЯН.

На этих холодных и безлюдных местах селились славяне и жили по природе: в лесах и пещерах[59]. Когда они получили гражданскую оседлость, а с тем вместе и выгоды от постоянных жилищ, тогда стали строить хижины; но в местах диких, уединенных и среди непроходимых болот иноземец не мог путешествовать в их земле без вожатого. Ожидая беспрестанно врага, славяне брали еще другую предосторожность: делали в своих жилищах разные выходы, чтобы в случае нападения можно было спастись: скрывали в глубоких ямах драгоценные вещи и хлеб и селились более между болотами и лесами[60].

Зарывание хлеба в землю господствовало в Малороссии до наших времен. Еще недавно казаки для сохранения зернового хлеба ссыпали его нарочно на зиму в ямы, в коих он оставался невредимым.

С узнанием выгод от скотоводства и земледелия они получали от них все необходимое для поддержания своей жизни: поля и животные снабжали их пищею и одеждою; непроходимые леса охраняли жилища и служили при военных событиях часто оградою. Не страшились уже ни голода, ни свирепых зим, ибо запасались достаточными пособиями, которые находились в их стране.

ЗДАНИЯ ДЕРЕВЯННЫЕ И КАМЕННЫЕ, ХОРОМЫ В. К. ОЛЬГИ.

Первоначальные жилища состояли из лесных срубов; ставили их обыкновенно по произволу и удобству хозяйственных помещений. Внутренность их состояла из одной общей комнаты, в смежности с коею находились пристройки для домашнего скота и птиц и для хранения земледельческих вещей, хлеба, сена и пр. Овины или гумно стояли недалеко от избы. Мы не имеем самых древних сведений о наружности и постройке наших домов. Судя о простоте тогдашних нравов, должно думать, что избы и хоромы располагались без украшений, но строились, сколько нам известно, из дерева. Жилые покои стояли внутри двора и обводились деревянными заборами с решеткою и без решетки и частоколом. Конечно, это делали одни богатые; недостаточные и бедные окружали плетнем или оставляли незагороженными, как доселе по многим городам, селениям и деревням. Хоромы в. к. Ольги были уже каменные (в пол. X в.). Стены и башни, окружавшие города, были деревянные и каменные. Владимир I строил церкви и здания при содействии греческих художников, напр. дубовую церковь Успения Пресв. Богородицы (в 991 г.), и украсил ее иконами и церковными вещами, доставленными из Константинополя. Того же года такая же церковь с тем же именем построена в Ростове, которая стояла 168 л. и сгорела во время пожара[61]. В пол. XII в. построена каменная церковь в. к. Андреем Юрьевичем во Владимире на Клязьме во имя Успения Богородицы, с одним куполом[62]. Церковные каменные здания предшествовали построению домов.

ЕДИНООБРАЗНОЕ ПОСТРОЕНИЕ И РАСПОЛОЖЕНИЕ КОМНАТ.

Нет сомнения, что за исключением Ольгина терема все тогдашние сельские избы не отличались от нынешних: были невысокие, крылись досками и соломою. Горожане строили высокие дома и жили обыкновенно вверху или в верхнем жилье, это видно из того, когда язычники киевляне хотели принести в жертву идола Перуна христианина, родом из варяг, тогда подрубили сени и убили его с отцом. — Тело умершего Владимира I спустили по веревкам из верхнего жилья, разобрав помост между двумя клетьми. — Низ дома служил тогда для погребов, называвшихся медушами, потому что в них хранился мед, и для кладовых. — Дом делился на клети (комнаты). — Он разделялся пополам сенями, называвшимися иногда помостом. Вдали от дома строились особые почивальни или одрины, коих название чисто славянское показывает, что тут стояли постели и служили не для одного ночного отдохновения, но и послеобеднего. — Наши предки любили уснуть после обеда, и это называлось у них отдохнуть немножко.

Приемные в великокняжеских покоях еще до Владимира I назывались гридницею. В ней в его время угощались бояре, гридни, сотники, десятские и все нарочитые люди (именитые граждане). Гридни составляли отборную дружину княжескую, которая переименовалась потом в мечников[63]. На дворе строили вышки и, повалуши для голубей, коих любили наши предки издревле, и назывались еще голубницами[64]. Хоромами назывались у нас высокие деревянные дома, а теремами покои или комнаты, расположенные в верхнем ярусе.

ОСВЕЩЕНИЕ.

Жилые покои освещались свечами и светильнею. В великокняжеских и боярских хоромах горели восковые свечи, потому что воску было у нас в изобилии: его снимали в лесах из диких пчельников и продавали, вероятно, дешево; недостаточные люди жгли обыкновенное масло, наливаемое в глиняные круглые сосуды, как поныне в обыкновении между малороссиянами, у коих такой сосуд называется каганец, а в Великороссии жирник. Простые или бедные люди жгли лучины сосновые, которые поныне в употреблении. Иностранцы, бывавшие у нас по делам посольским в XVI и XVII в., говорят единогласно, что путь их в ночное время освещали лучинами, которые горели так светло, как бы самое солнце светило среди дня; что по дорогам зажигали смоляные бочки, пуки соломы и костры дров. — Сальные свечи появились у нас не прежде XVII в., их в это время употребляли уже многие[65].

Сальные фабрики появились в царствование Петра I, и тогда они стали входить во всеобщее употребление. Подсвечники появились, конечно, с восковыми свечами, и церковные служили им образцом.

КАМЕННЫЕ ПАЛАТЫ.

Строителями домов были природные русские. Наш мужик, от природы сметливый, сам плотник и зодчий; так было и в самой отдаленной древности. В XII в. распространялись у нас ремесла и полезные знания; мы имели живописцев и строителей иноземных, кои преимущественно занимались украшением храмов[66]. Кремлевский дворец был первоначально деревянный, как дворцы великих князей в Киеве. — В. к. Иоанн Калита, украшая Москву каменными храмами, обвел ее в 1339 г. дубовыми стенами и возобновил сгоревший в его время кремник (кремль)[67].

В его время были построены соборы: Успенский и Архангельский, церковь Св. Иоанна Лествичника и Преображения. До XV в. не было здесь, кроме храмов и городских укреплений, ни одного каменного дома; князья и вельможи строили деревянные по избытку леса и трудной выделке кирпича, который продавался, без сомнения, весьма дорого и, сверх того, требовал искусства в построении.

Новгородский архиепископ жил уже в каменных, с тридцатью дверями хоромах, построенных немецкими зодчими (1433 г.). Его палаты были расписаны и украшены боевыми часами. На великокняжеском дворе, за церковью Благовещения, были выставлены еще в 1404 г. боевые часы, стоившие около 30 ф. серебра[68].

Митрополит Иона построил для себя в Москве каменные палаты с домовым храмом Положения риз (1449 г.).

ПРОСТОТА В ПОСТРОЕНИИ.

Среди самой столицы находились тогда рощи и луга, стояли мельницы и сады; дома боярские отличались от простолюдинов высотою и глубокими погребами, наполненными медом[69]. Если в это время господствовала в столице городская простота, то нельзя удивляться, что она по городам и деревням была общею. Самые деревни, состоявшие тогда из немногих изб и получившие свое название от построения их среди деревьев или лесов, как селение от села или заселения мест пустопорожних, представляли повсюду единообразие: вокруг сеяли хлеб и косили траву, как и ныне. Дома горожан в XV в. строились почти по-прежнему: с большими сенями, низкими дверями, так что входивший, чтобы не удариться головою о верхний косяк, должен был наклоняться[70].

УКРАШЕНИЕ КОМНАТ.

Стены комнат были голые, столы и лавки дубовые только у богатых; они стояли вокруг стен, часто покрывались коврами. Тогда не знали ни стульев, ни кресел[71]. Великие князья при приеме послов садились на возвышенном круглом седалище, заменявшем трон; во время обедов на обыкновенных лавках, застланных пышными материями, шелком и бархатом. Украшение комнат составляло повсюду изображения Св. мучеников и угодников, особенно чудотворца Николая, вставленные в киоты в углу; пред ними теплилась лампада, а в праздник освещали еще образа восковыми свечами; под иконами было почетное место; тут же стоял крытый белою тканью стол.

ПОЯВЛЕНИЕ КАМЕННЫХ ДОМОВ.

Зодчество начало распространяться только в XV в. Иностранные художники укрепляли города, строили церкви каменные, и они построили Грановитую палату (1491 г.), которая в течение 320 л. сохраняла прежнюю свою красоту, и дворец Теремный (в нач. XII в.). Знатные люди также начали строить каменные дома. Митр. Зосима поставил на своем дворе три келии каменные с подклетями. Голова Дм. Вл. Ховрин и Вас. Феод. Образец построили каменные дома (1485 г.)[72]. Тогда многие явно чувствовали превосходство европейцев в гражданском искусстве; старались заимствовать от них все полезное, кроме обычаев, к коим оставались верными. Нельзя оставить без внимания, что построение и укрепление многих пограничных городов было производимо знанием русских, познакомившихся уже с искусством военным. — Правда, стены воздвигались деревянные, зато внутри их была земляная насыпь, смешанная с песком, или крепко сплетались из хвороста стены[73], огражденные земляным валом.

ЖИЛЫЕ ПОКОИ В XV И XVI ВЕКАХ.

В XV в. дома дворян и горожан были по большей части небольшие и крытые соломою; в них ставили хлебные печи, где варили и пекли, отчего покои наполнялись дымом. В тех же избах нередко толпились телята и другие домашние животные, как доселе. — По недостатку в стекле для окон обтягивали их говяжьими пузырями или намазанной маслом холстиною, которую заменили впоследствии слюдою[74]. В конце XVI ст. столица величалась прочными зданиями: каменными лавками и домами, но нашлись злодеи: кн. Вас. Щепин, дворяне: Вас. Лебедев и два Байковы, отец и сын, которые сговорились зажечь Москву в разных местах; однако умысел их открылся заблаговременно: виновников схватили и казнили (1597 г.)[75].

ПОСТРОЕНИЕ ВЫСОКИХ ДЕРЕВЯННЫХ ДОМОВ, ИХ ВНУТРЕННОСТЬ И ВАЖНОСТЬ ВЫСОКИХ ХОРОМ.

Успехи гражданского образования сколько ни были важны для удобства жизни, но повсюду еще строились дома из соснового леса в два или три жилья с большими крыльцами и дощатыми свислыми кровлями, а на дворах особо летние спальни и кладовые. Печи делались изразчатые, стены комнат расписывались изображениями из церковной истории. В светлицах были печи с лежанками, на коих любили покоиться ночью, или сиживали днем в зимнее время. В печных стенках делались печурки, в коих нагревали кушанье и что было надобно для хозяйства, или держали домашнюю посуду, и такие печурки заменяли часто шкафы. Петр В., построив для себя небольшой деревянный домик из трех комнат (на петербургской стороне), имел таковую же печь с печурками, в коих он ставил свой чайный прибор, разные домашние вещи и там нагревал воду. Его домик, обращенный ныне в часовню, не имеет прежней печи. — В холодных местах поныне делают у нас печи с лежанками. — Высота дома и обширность двора означала богатство и важность хозяина.

ИЗБЫ И ПРОСТОТА СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ В САМОЙ СТОЛИЦЕ.

Недостаточные и простолюдины жили даже в столице в дымных избах, часто без труб или с деревянными трубами. По изготовлении кушанья гасили огонь, за чем смотрели нарочные пристава. Картина сельской жизни не изменялась долгое время в Москве: вокруг домов зеленели рощи, луга, огороды и сады; у Кремлевского дворца косили сено, и в нем красовались три больших царских сада; мельницы на реках Яузе и Неглинной довершали деревенские нравы[76].

РАСПРОСТРАНЕНИЕ КАМЕННЫХ ДОМОВ.

Борис Годунов, любя пышность, ослепляя богатством народ и чужеземных послов, воздвигал каменные палаты и хотел распространить вкус и изящество, но его желание не исполнилось: оно начало распространяться не ранее царствования импер. Елизаветы, которая с благополучным своим правлением умела поселить вкус к изящному — с открытием Академии художеств (1758 г.). Вообще должно сказать, что до полов. XVIII в. царствовало однообразное направление в постройках не только в простом сословии, но и в боярском. Ближние люди и бояре жили в деревянных домах без украшений. В пол. XVII в. был уже отведен для царских послов каменный дом[77].

У знатных людей находились на дворах летние дома и церкви. Дома делались уже просторнее; но в окнах вставляли, вместо стекол, слюду, которую получали из Карелии (нынешней части Финляндии)[78].

Достоверно неизвестно, что вошло прежде в употребление в России: стекло или слюда? Хотя никаких не имеем сведений из нашей старины, однако мы думаем, что стекло, будучи вывозимо из Царьграда, употреблялось богатыми и в княжеских палатах; что недостаточные закрывали окна ставнями или залепляли пузырной кожею, как это делалось в Германии и Франции в полуобразованном их состоянии; что приобретение слюды и ее доставление, будучи сопряжено с великими трудностями по отдаленности места, сделалось известным у нас не ранее XVI в., и то в северо-восточной России, а в юго-западную не заходила тогда — в ней она поныне составляет предмет редкости.

СТРОЕНИЕ ДОМОВ И ИЗБ В ПОЛОВИНЕ XVII ВЕКА.

Дома поселян и городских жителей не улучшились и в полов. XVII в.; строились, как и прежде, с высокими крышами; не сделались ни обширнее, ни красивее, и плотники наши при строении своих изб с маленькими окнами не употребляли других орудий, кроме топора, пилы и скобеля. Дома богачей и знатных особ были обширнее и выше обыкновенных. Расположение комнат было почти повсюду одинаковое. На одной половице находилась большая комната, которая разделялась на две или три части, и вся эта часть называлась светлицею. В ней окна были гораздо большие, нежели в других покоях, и по большей части выкрашенные, отчего они получили название красных окоп, в противоположность волоковым или обыкновенным. Волоковые окна находились в четвероугольных отверстиях, в кои вкладывались рамы со стеклами, или те отверстия задвигались на ночь вделанною в стену доскою — это доселе в употреблении по деревням. В светлицах делывались деревянные трубы, и эти светлицы топились из сеней. Противу светлицы находилась простая комната, называвшаяся избою; между светлицею и избою были устроены теплые сени, в коих иногда находилась кладовая, именовавшаяся чуланом. В сенях жили горничные девушки, называвшиеся тогда сенными; печи делались из битой глины или муравленые, поды были кирпичные; под жилыми покоями делались подклети. В дальнем расстоянии от хором стояли конюшни, клети, спальни, терема, чердаки и бани.

УКРАШЕНИЕ ПОКОЕВ, САДЫ И РЫБНЫЕ ПРУДЫ.

Внутренность каменных покоев обшивали досками в том мнении, что от этого в комнатах воздух здоровее, суше и теплее; стены ничем не окрашивали. У некоторых они были расписаны или обиты голландскою позолоченой кожею. Комнаты царицы Ирины, супруги Феодора, были расписаны великолепно: стены были изукрашены мусиею с изображением на ней Спасителя, Божией Матери, Ангелов, иерархов и мучеников; на потолке лежал прикрепленный к своду лев, который держал в зубах змею с висячими на ней роскошными подсвечниками. — Две царские палаты, Большая Грановитая и Золотая Грановитая, были расписаны событиями из священной и русской истории, аллегорическими изображениями добродетели и порока, времен года и явлений природы[79]. Картины, портреты и эстампы появились в это время, и первый стал употреблять бояр. Арт. Серг. Матвеев, украшая ими внутренность своего дворца, который, однако, был деревянный. — Почти при каждом доме находился сад, но наилучшее украшение домов составляли рыбные пруды. Двор обводился частоколом или плетнем, называвшимся тыном; ворота были вальящатые, вереи дубовые, подворотина из доски или бревна.

ПОЯВЛЕНИЕ ЯГОД, ПЛОДОВ И МАХРОВЫХ РОЗ.

До XV в. были у нас овощи сладкие; в XVI в. встречаются во множестве орехи, малина, смородина, яблоки и вишня. — Груши, сливы, дыни и арбузы только что разводились. Дыни славились отличным своим вкусом. Многие иностранцы утверждали, что за Самарою, между р. Волгою и Доном, растут дыни удивительные: они наружным видом похожи на ягненка и со всеми членами этого четвероногого животного, потому называются баранцами. Эти барашки по созре<ва>нии перекатываются с места на место в длину своего стебля, выходящего из пупа к корню, и пожирают растущую вокруг них траву. На баранцах образуется курчавая кожа, как на ягненке, из коей можно приготовлять зимнюю одежду. Олеарий даже пишет, что в Москве ему показывали несколько небольших лоскутков одеяла, сшитого из баранцев: шерсть из них была легкая и курчавая. — Иностранцы долго верили, что у нас находятся животные из растительного царства, называемые естествоиспытателями зоофитом, пока ученый Кемпфер, живший в XVIII в., не объяснил, что овчины получаются не из растений, а из овец.[80] — Из яблок особенно славились наливные, потому что они были нежные и прозрачные. — В пол. XVII в. появились садовые и махровые розы; в нач. XVIII в. появились в садах оранжереи; сады и дворы обводились уже дощатыми заборами[81].

К особенной чести наших предков должно сказать, что они были хорошие домохозяева, начиная от селянина до великого князя. Владимир Мономах в духовной к своим детям наставляет их между прочим: «В хозяйстве сами смотрите за всем внимательно, не полагаясь на отроков и тиунов, да гости не осудят ни дому, ни обеда вашего».

ПЫШНОСТЬ ХОРОМ, ПРЕВОЗНОСИМАЯ ПЕСНЯМИ.

В старинных песнях начала XVIII в. превозносятся роскошные украшения домов, наприм. в рассказе о Соловье Будимировиче.

   Гой еси вы, мои люди работные!    Берите вы топорики булатные,    Подите к Запаве в зеленой сад,    Постройте мне снаряден двор,    В вишенье, в орешенье. —    С вечера поздним поздно,    Будто дятлы в дерево прощелкивали,    Работала его дружина хоробрая;    Ко полуночи и двор поспел.    Три терема златоверховаты,    Да трои сени косящатые. —    Хорошо в тереме изукрашено:    На небе солнце, в тереме солнце;    На небе месяц, в тереме месяц;    На небе звезды, в тереме звезды;    На небе заря, в тереме заря. —    И вся красота поднебесная.

Изображение богатого дома новгородского купца Терентьева.

   В стольном Новегороде    Было в улице во Юрьевской,    В слободе было Терентьевской.    А и жил-был богатый гость,    А по имени Терентьище.    У него двор на целой на версте,    А кругом двора железный тын,    На тынинке по маковке,    А и есть по жемчужинке.    Ворота были вальящатые,    Вереи хрустальные.    Подворотина рыбий зуб.    Среди двора гридня стоит,    Покрыша седых бобров,    Потолок черных соболей,    И иматица-то валженая,    Была печка муравленая,    Середа была кирпичная.    А посереди кроватка стоит,    Да кровать слоновых костей;    На кровати перина лежит,    На заголовье молодая жена,    Авдотья Ивановна.

Из удалой жизни Дюка Степановича — его дом.

   Ой ты, ой еси, Владимир Князь![82]    В том ты на меня не прогневайся:    Печки у тебя биты глиняны,    А подики кирпичные,    А помелечко мочальное;    В лохань обмакивают.    А у меня, Дюка Степановича,    А у моей сударыни матушки:    Печки биты муравлены,    А подики медные,    Пометелечко шелковое. —    В сыту медвяную обмакивают,    Калачик съеш, больше хочется.

Описание богатства у Ставра боярина:

   Что это за крепость    У великого князя Владимира?    У меня де, Ставра боярина,    Широкий двор не хуже города Киева;    А двор у меня на семи верстах,    А гридни, светлицы белодубовы,    Покрыты гридни седым бобром,    Потолок во гриднях черных соболей;    Пол середа одного серебра;    Крюки да пробои по булату злачены.

Богатство Чурилы Пленковича, витязя Владимира I.

   Чурила живет не в Киеве,    А живет он пониже малого Киевца.    Двор у него на семи верстах,    Около двора железный тын,    На всякой тынинке по маковке    А и есть по жемчужинке.    Середи двора светлицы стоят,    Гридни белодубовые,    Покрыты седым бобром,    Потолок черных соболей,    Матица-то валженая;    Пол середа одного серебра;    Крюки да пробои по булату злачены.    Первые у него ворота вальящатые,    Другие ворота хрустальные,    Третьи ворота оловянные[83].

Нет сомнения, что прадеды наши завидовали роскошной жизни своих предков, а мы завидуем их простоте.

ИСТРЕБЛЕНИЕ ДЕРЕВЯННЫХ ДОМОВ ОТ ПОЖАРОВ.

Дома, сады и дворовые места огораживались плетнем или досками, а мостовые делались из брусчатого дерева, отчего во время пожаров истреблялись нередко целые города. — Приведем замечательные пожары. В 1124 г. июн. 23 и 24 сгорело в Киеве одних церквей около 600; 1185 г. апр. 13 во Владимире на Клязьме 32 церкви; 1192 г. в июне месяце там же истреблено 14 церквей и более 1000 домов; 1194 г. горели города: Русь, Ладога и Новгород, и жители со дня Всех Святых до Успения Богородицы должны были жить на открытом поле; 1199 г. в июле месяце сгорело во Владимире на Клязьме 16 церквей и около половины города; 1212 г. в Новгороде 25 цер. и 4300 домов, а 1217 г. в мае месяце 15 цер.; 1227 г. во Владимире на Клязьме обращено в пепел 27 цер., в том числе дворец в. к. Константина Всеволодовича с его церковью и редким книгохранилищем; 1231 г. истреблена в Новгороде вся славянская часть; 1267 г. в мае месяце вся неревская часть превращена в груду пепла; 1299 г. та же часть вновь опустошена, и тогда сгорело великое множество домов и 22 цер.; 1340 г. истреблена пожаром большая часть Новгорода; 1355 г. то же случилось с Москвою, причем весь Кремль и 13 цер. обращены в пепел; 1349 г. сильный пожар в Новгороде поглотил множество домов, восемь каменных и две деревянные церкви; 1412 г. сгорели в Твери на Волге крепость Городень с церковью Пресвятыя Богородицы и княжеским дворцом; 1445 г. июл. 14 почти вся Москва превращена в пепел. Не только истреблены тогда пламенем деревянные строения, но и каменные, пали даже городские стены. Множество жителей погибло в огне. Семейство великокняжеское должно было переехать в Ростов до построения дворца. Никогда огонь не свирепствовал так ужасно в Москве, как в 1547 г. — Апреля 12 сгорели лавки в Китае с богатыми товарами, гостиные казенные дворы, обитель Богоявленская и множество домов от Ильинских ворот до Кремля и реки Москвы. — Высокая башня, где лежал порох, взлетела на воздух с большей частью городской стены и реку запрудило кирпичами; апр. 20 обратились в пепел за Яузою все дома, в коих жили гончары и кожевники; июня 21 вспыхнул пожар за Неглинною в страшную бурю: огонь разлился рекою и вскоре запылал Кремль, Китай и большой посад. Вся Москва представила зрелище необъятного пылающего костра; вверху носились черные тучи густого дыма. Рев бури, треск огня и вопль людей заглушались взрывами пороха, хранившегося в разных частях города. Царские палаты, сокровища, оружие, древние хартии, книги и иконы, все сгорело. Из Успенского собора едва успели вынести образ Св. Марии, писанный Св. Петром митрополитом и Правила церковные, привезенные Киприя-ном из Царьграда. — Ни огороды, ни сады не уцелели; деревья обратились в уголь, трава в золу; сгорело 1700 челов., кроме младенцев. — В три часа ночи угасло пламя, но развалины дымились несколько дней. Нельзя, по сказанию современников, изобразить этого бедствия. Люди бродили как тени среди ужасов обширного пепелища; искали детей, родителей, остатки имения, не находили и вопили в отчаянии! — «Счастлив, — говорит летописец, — кто, смирясь душою, мог смотреть на небо и плакать!» Утешителей не было. — Царь Иоанн IV удалился с вельможами в село Воробьеве как бы для того, чтобы не слыхать народного вопля. — Приближенные объявили царю, что Москва сгорела от чародейной силы злодеев, и через два дня он приехал в Кремль. Собрали граждан на площади и спрашивали: кто жег столицу? Злоумышленники отвечали: «Глинские! — Их родная мать, княгиня Анна, вынимала сердца из мертвых, клала в воду и кропила ею все улицы, разъезжая по Москве». — Государь с трепетом услыхал обвинение на свою бабку. Он не верил, но, видя ярость черни, спешил укрыться в церкви Успения; народ вломился за ним, убил пред его глазами родного дядю; извлекли тело из Кремля и положили на лобном месте. Никто не унимал! Царь дрожал, добродетельная Анастасия молилась. Тогда явился Сильверст, и Москва успокоилась[84].

Прекращая сим исчисление опустошительнейших пожаров, нельзя пройти без внимания известия двух иноземцев: Олеария и Таннера. Первый говорит, что в бытность его в Москве редкая неделя проходила без пожаров; иногда ночью загорались дома в двух и трех разных местах, и целые улицы выгорали[85]. Второй говорит, что в его время шесть раз горела Москва, и всякий раз обращалось в пепел более 1000 домов[86]. Их известия правдоподобны: тогда дома строились близко; дерево было сухое, и пламя, обхватив один дом, распространялось быстро по прочим так, что не было возможности тушить.

Пожары, оставляя по себе следы печальных опустошений, были тогда ужасные. В наше время, когда столько придумано спасительных мер, часто деревни и города делались добычей огня. — Но ни в каком году не было столько бедствий от огня, как в 1842 г. Во всех пяти частях света происходили тогда неслыханные пожары, поглощавшие многолюдные города. В России также погорело множество селений, деревень и городов; но самый большой пожар, истребивший 1375 домов, был в Казани (августа 29). - 1842 год может назваться пожарным годом. — В этот бедственный год огненные искры как будто бы вылетали из небесных сводов и зажигали обреченные в жертву города. Народ трепетал и молился.

МЕРЫ ДЛЯ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ ПОЖАРОВ.

О внутреннем устройстве городов, порядке и безопасности жилищ мы никаких не имеем сведений. Назначение же чиновников, которые надзирали за всеобщим спокойствием обывателей, появляется не ранее XV в. — Наместники и воеводы были блюстителями вверенных им городов: они собирали подать, судили и решали спорные дела и наказывали нарушителей спокойствия. Иоанн III первый учредил для безопасности жителей разъезды в Москве, доверяя их знатным лоюдям. В 1504 г. устроены рогатки по улицам; каждая часть города была обведена решетками; никому не позволялось ночью ходить без надобности по городу без огня, и смотрение за внутренней безопасностью возложено было на городскую стражу, избираемую самими жителями[87]. В XVII ст. находились по разным местам улиц часовые, которые производили оклик, давали знать о пожаре и били в деревянные доски равномерно о пробитии часа, с которого времени никто не должен был ходить по городу[88]. В пол. XVII ст. издан уже наказ для городского благочиния, который касался одной Москвы. — Назначенные тогда для объезда по городу Ив. Новиков и подьячий Викула Панов имели обязанностью прекращать воровство и смотреть за огнем. Во время разъезда они имели при себе пять решеточных приказчиков и с каждых десяти дворов по человеку с рогатинами, топорами и водоливными трубами; наблюдали еще, чтобы в жаркие дни не топили изб и бань, и к ним прикладывали печати — и чтобы не сидели поздно с огнем. Для приготовления кушанья и печения хлебов велено делать русские печи в поварнях; у кого не было отдельных, тем приказывалось устраивать на огородах или полых местах вдали от хором и прикрывать их от ветра щитами.

Служители, кои непосредственно наблюдали за городскою чистотой и гасили огонь, назывались земскими ярышками и огневщиками. Земские ярышки носили в Москве красное и зеленое платье, а в других городах иного цвета; на груди нашивались буквы З. Я., означавшие их звание. При крестных ходах и выезде царя стояло готовых несколько человек с метлами и лопатами, которые, находясь впереди, мели улицу и не допускали тесниться народу. Ссорившихся или дравшихся они брали немедленно и отводили в городскую избу. — Огневщики же были пожарные служители.

Заведение собственно полицейского порядка принадлежит Петру I. Он учредил в Петербурге (1718 г.) главную полицию и генерал-адъютанта Девиера назначил генерал-полицмейстером; потом учредил ее в Москве (1722 г. мая 19), дал полицмейстерскую инструкцию (в том же году дек. 10) и московского обер-полицмейстера подчинил генерал-полицмейстеру. С утверждением полиции на нее возложено непосредственное попечение о спокойствии и безопасности горожан. Таковые меры распространены впоследствии на все города в России, и полиция, дотоле неизвестная, заняла почетное место в области государственных постановлений. В наше время для содействия городской полиции учрежден еще корпус жандармов.

При появлении где-либо пожара определено было особым градским чинам, а потом стрельцам, давать знать жителям битьем в доски и трещотки и звоном колоколов, приказано разламывать смежные дома или покрывать их мокрыми кожами, поливая беспрестанно водою. В половине XVII в. (1649 г. в апр.) постановлено в Москве иметь при каждых пяти дворах по одной медной водоливной трубе, а при каждом дворе по одному деревянному ведру. Впоследствии времени (в нач. XVIII в.) заведены со стороны городской стражи пожарные трубы, постановив жителям в обязанность содействовать тушению пожара. По улучшении пожарной стражи возложена на нее обязанность гасить пожар. — В нач. XIX в. подтверждено, чтобы не только в городах, но в селах и деревнях иметь каждому дому по запасному ведру, а богатым людям готовую бочку с водою, и чтобы все содействовали прекращению огня. Эта мера принята в таких лишь местах, где не существует пожарная стража.

Ни одна из пожарных страж, быть может во всей Европе, сколько мне не случалось ее там видеть, не поступает с таким самоотвержением, как петербургская. Ужас обнимает, когда смотришь на действующих во время пожара. Сквозь пламень и ад огня пожарный служитель взлетает бесстрашно на крайнюю высоту здания: он — горит! — Но он не заботится об этом: ему надобно спасать несчастных. Испепеляющий жар, дым столбом, огненное облако искр охватывают его — он погиб! Нет, он спасает: на своих плечах он выносит ребенка или дряхлого старца, передает другому и вновь летит спасать, не думая ни о себе, ни о своем семействе! Товарищи его, обожженные и обгорелые, отуманенные удушливыми облаками дыма и охватываемые огнем — носят смерть в своей груди, но они ничего не видят, кроме своей обязанности. — Иные, держась одной рукою на лестнице и часто вися на воздухе, схватывают другою остатки имущества несчастного; другие, не зная смерти, кроме смерти других, устремляются на огненный костер и вырывают из его вулканических челюстей вопиющих о спасении! Вот уже валятся бревна, рассыпается дом с ужасным громом, ничто не сопротивляется сокрушительной силе. Но один противится русский! Он действует бестрепетно, идет навстречу смерти и, если падает под грудою развалин, то умирает с благороднейшим самопожертвованием, свойственным русскому.

СТРОЕНИЕ ПО ПЛАНУ.

Несмотря на предосторожности противу пожаров, сильные огни беспрестанно опустошали города. Это происходило от множества деревянных домов, строенных без плана, почти кучей; от неправильных, кривых и узких улиц, в коих никому нельзя было действовать с успехом: мгновенно охватывались части города, и все обращалось в пепел. Каменные дома появлялись изредка даже в больших городах. При построении новой столицы, Петербурга, ей стоило великих трудов выстроиться из кирпича — по недостатку в нем. Изобилие леса и удобство в доставлении его предпочиталось <по> прочности каменным зданиям. Москва же до 1812 г. строилась большею частью из дерева — пожар этого года заставил ее строиться по плану и из кирпича, хотя она издревле слыла белокаменною. О других городах нечего говорить — все из дерева. Правда, есть города, как, например, Харьков, Одесса, Тверь, Новгород, Нижний Новгород, Казань, Ярославль, Тула и еще некоторые, где распространяются каменные здания; но они составляют там роскошь, а не потребность. — Много раз подтверждалось городским жителям строиться по плану и из кирпича для безопасности от огня; но эти меры не были приводимы в исполнение самими жителями по причине несостояния и нераспланировки города. В конце XVII ст. предписано уже было, чтобы строящимся в Москве выдавать пособие из Приказа Большого Дворца. Указом 1681 г. окт. 23 повелевалось, чтобы все строящиеся крыли дома тесом, а поверх теса засыпали землею и укладывали дерном. Кто не мог этого сделать, тот должен был крыть дранью на подставах, дабы во время пожара легче было снимать кровлю. На палатном дворе воспрещалось строить деревянные хоромы. Жившим на большой улице и погоревшим недавно велено отпустить кирпичу в долг из Приказа Большого Дворца по указной цене: по полтора рубля за тысячу, рассрочив платеж на десять лет[89]. — Эти меры не изменили образа постройки. Петр I повелел при построении Петербурга всем строиться по плану, и ежели не из камня, то по крайней мере на каменном основании, и чтобы дома ставились окнами на улицу, а конюшни, сараи и другие здания — внутри двора. В 1718 г. указано то же самое в Москве; в 1722 г. поведено крыть дома железом; в селениях же и деревнях обзаводиться чистыми домиками, и запрещены в Москве черные избы без труб и с одними деревянными трубами; подтверждено иметь заливные пожарные и расписано каждому из обывателей: кому с чем являться для тушения пожара. — С этого времени несравненно реже случались опустошительные пожары.

УЛУЧШЕНИЕ ДОМОВ СОДЕЙСТВОВАЛО ПЕРЕМЕНЕ ОБРАЗА ЖИЗНИ.

Екатерина II, распространив полезные учреждения, доставила городским и сельским жителям еще большую безопасность. Правительственные меры приводились в исполнение повсюду, и ныне большая часть городов, можно сказать, щеголяет правильностью постройки домов и улиц, чистотою города и вкусом. Даже по отдаленным деревням хоромы отличаются изяществом, убранством и, некоторым образом, роскошью. Жизнь сделалась везде если не блестящею, то расточительною: с нею соединилась прихоть и подражание столичному вкусу. Картины, обои, отборная мебель и фортепиано почти неразлучны в помещичьем быту. Самые избы сельские делаются гораздо чище и содержатся опрятнее. Уже выходит из употребления во многих местах держать в жилых покоях домашних животных; для них делают особые теплые на зиму отделения. В некоторых деревнях, особенно в расположенных по большим проезжим дорогам, встречаются каменные избы, выстроенные по плану, и улицы прямые и широкие, или дома с высокими кровлями и широким навесом. Внутренность разделена уже на жилые покои и на приемные для гостей; окна довольно достаточной величины, до 1 1/2 арш.; у других бывают такие же, как у городских жителей. Оконницы и ставни расписаны голубою или зеленою краской с разноцветными изображениями. Богатые и достаточные, познакомившись с выгодами гражданской жизни, живут уже в хороших избах; недостаточные и земледельцы живут вместе с семейством, часто в тесноте — как бывает везде с бедными; пол дощатый, но встречается и земляной. Наши земледельцы в сравнении с прежними годами изменили устройство самих изб: делают их просторными, с перегородками, палатами, нарами и примостками и заботятся о чистоте.

ИЗБЫ ИЗ СРУБОВ.

За всем тем доселе в обыкновении делать хижины из срубов. Это подало повод многим иностранцам, бывшим у нас из любопытства или по делам службы, с XVI по XIX в. писать и разглашать нелепости, что на торгах продают подвижные и перевозные дома, не рассудив о невозможности и не вникнув в сущность самого дела. Читавшие таковые описания, разумеется, верили и, быть может, еще думали, что у нас продают на рынках готовые палаты и дворцы! — Делание изб из срубов происходит в лесных и приречных местах в промежутке земледельческих работ. Составляют четвероугольник из четырех бревен и связывают их в концах зарубками, называемыми венцом. Таковых венцов складывают в несколько рядов, плотно друг на друга, пока вышина будет соответствовать требуемой ширине и сбору материала для постройки. Сложенный с венцами костер называется срубом, который сплавляют потом на плотах в безлесные места и продают. По перемеченным венцам разбирают сруб и перевозят куда надобно для постройки; его могут поставить четыре человека в неделю; из него делают, кроме изб, хлева, амбары, овины и клети.

КУРЕНИ.

Во всех безлесных и степных местах существовали еще курени (землянки), которые были привольными жилищами украинских казаков, когда удальство и наездничество составляло стихию разгульной их жизни. — С устройством бездомных казаков (в XIV в.), живших под особым предводительством атамана или кошевого, они ни в какие не вступали семейственные связи, жили в куренях холостыми, вне селений; служили верными защитниками окрестным городам, славились отчаянной храбростью и постоянной воинственностью.

В земле выкапывались широкие и глубокие ямы, в коих помещались от 5 до 10 человек; внутри обмазывались стены, которые укреплялись на подпорах вместе с кровлею, состоявшею из земляной насыпи, и поверх ее покрывали соломою, очеретом, травою или делали прежде верх из плетеного хвороста, а поверх его насыпали землю; кровля обрастала травою и сама кровля делалась в уровень с землею. Только были видны торчавшие деревянные трубы, а часто одни дыры, чрез кои проходил дым и обкуривал верх, отчего произошло название куреней. В курень входили по земляным ступеням; двери делались довольно крепкие, хотя маленькие; внутри затворялись деревянною задвижкой или просто притворялись; посреди куреня стояла кирпичная печь, а иногда просто раскладывали огонь, который выходил через двери; окна редко бывали, и если бывали, то курень делался повыше земли. — Курени занимали пространство многолюдного города и отличались от него своими невидимыми жилищами. Предводители невидимых обитателей именовались куренными атаманами. Малороссийские казаки, будучи преследуемы польским правительством за неприсоединение их к Унии, часто спасались в своих куренях, которые, по описанию иностранцев того времени, трудно было разорить, потому что все находилось в земле, и что неприятелю, нападавшему на них, неминуемо предстояла собственная погибель; ибо, набегая на курени, он проваливался в них и гиб. Другие пишут, что ногайские и крымские татары, враждовав беспрестанно с казаками, гонялись за ними в их земле и не находили их там, потому что они таились в своих зарытых норах, и когда неприятель проходил мимо, тогда они как подземные духи вылетали из куреней, нападали на врага в тыл и истребляли его. — Курени, не стоившие никаких расходов для постройки, существовали по селениям еще во время императрицы Екатерины II. В начале XIX в. стали строиться повсюду. В великой России и во всей юго-западной ее части делают поныне землянки; но они без труб и притом это летнее жилище, выкапываемое разными промышленниками, например рыболовами, судовщиками, надзирающими за продажею вина и пр.

Не у одних малороссийских казаков существовали курени, но у волжских, донских, уральских, гребенских, одним словом, у всех тех, которые проводили воинственную жизнь и беспрестанно были подвергаемы неожиданным нападениям враждебных им неприятелей или должны были сами нападать на них: посему если враги, вторгаясь в их куренские селения, истребляли огнем, то они легко выкапывали новые подземные жилища и снова поселялись. Сокровища, скопленные ими на войне или на грабежах, прятались в потаенных ямах и в лесу, и потому в куренях ничего не находили. Скопленное богатство часто прятали на кладбищах, между гробами.

Между куренями возвышались насыпи, или курганы, которые не что иное были, как сторожевые: по ним давали знать о движении неприятелей или хищнических набегах, но в их курганах никаких не открывали сокровищ, потому что они служили маяками.

МАЗАНКИ.

В юго-западной России строились с самых древних времен мазанки, которые впоследствии переименовались в хаты (избы); но между ними есть различие. Мазанки делались, как и ныне у горских и всех полудиких и степных жителей Кавказа, довольно незатейливо. Предназначенное место для жилья Огораживали плетнем; разделив внутренность на части или покои, разгораживали их другим плетнем, который состоял из хвороста или тростника, называемого в Малороссии очеретом. Плетень облепливали землею, смешанной с глиною, или просто одною глиной; потом смазывали нагладко глиною, и от мазания произошло название мазанок. Посреди мазанки ставилась кирпичная печь, которая топилась из сеней очеретом, кизяками (засушенным навозом) или валежником; пол бывал земляной, иногда он укрывался травою или соломою, но более всего он смазывался желтой глиною. Стены внутри и снаружи обеливали или завохривали (красили желтой глиною). Поверх земляной насыпи часто выводили соломенные крыши. В стене прорезали небольшие окошки; со стороны наружных дверей приделывали по бокам призьбы[90]; дом обгораживали тыном (плетнем); во дворе находились устройства для домашних животных и хранения хозяйственных вещей.

ХАТЫ.

Хаты строятся, как строились прежде, из леса; обмазываются глиной с обеих сторон; внутреннее расположение удобное и широкое; оно разделяется на две половины: в одной живут и готовят кушанье, а в другой принимают гостей — и это называется свитилкою (светлицею); пол вымазывают глиною; печи белят, а у богатых они делаются из кахли разноцветной (изразцов); окна довольно большие; покои очень светлые, чистые и опрятные; внутренние и наружные стены обеливаются, отчего все избы в малороссийских местах представляют издали белый город; стрехи (кровли) покрываются соломою и очеретом, у богатых же дранью или тесом; вокруг хаты делаются те же присьбы, как у мазанок; трубы бывали деревянные, ныне большей частью кирпичные. — Дворы обводят плетнем или забором; домашние устройства — хлевы, амбары, конюшни и другие службы — делаются мазанками. Хаты и мазанки бывают значительно высокие; зимою они очень теплые и замечательно, что в них не заводятся тараканы, прусаки и другие нечистые насекомые, оттого что летом и зимою чистят и белят избы. При каждом хорошем дворе находится сад, состоящий из яблонь, груш, слив, вишен, дуль, чернослив, бергамота, черешни, смородины, малины, разных цветов и душистой зелени: руты (резеда), любистка, пижмы, кануфера, божьего дерева, пивонии, мяты, гвоздик, зирок (звездочек), барвинка, васильков, незабудок, нагиток, колокольчиков, бузка (сирени), бузины, калины и пр. За садом обыкновенно огород из поваренных растений, а далее левада (усадьба), засеянная коноплей, огурцами, дынями и арбузами. Если сеются одни огурцы, дыни и арбузы, то это место называется бахчою и баштаном[91], которые бывают и при нивах на полях. В иных местах левадою называют сенокосный луг и домашнее пастбище для скота и гусей. Места вне города для пастбища лошадей, овец, коров, свиней и пр. называются выгонами. В стороне от дома устроены гумно и ток. Тут же стоят в скирдах хлеб и сено в продолжение всей зимы.

ПОСТРОЕНИЕ БОГАТЫХ ЗДАНИЙ ПОСЕЛИЛО РАСТОЧИТЕЛЬНОСТЬ.

С половины XVIII в. распространились вкус и изящество не только в построении дворцов, но частных домов. — Палаты богачей и вельмож изумляли иностранцев уже в царствование императрицы Елизаветы пышностью, великолепием и привлекательностью. Петербург осыпаем был похвалами и в то время от всех иноземцев и, сделавшись ныне единственною столицей в мире по своей красоте, правильности и просторности улиц, щеголеватости и роскоши зданий, обширности и величественности дворцов и по многим памятникам века и искусств по справедливости может быть назван красавцем[92].

Из первых столичных городов в Европе, виденных мною, я могу сказать беспристрастно, что Петербург по своей обширности, правильности и изысканной чистоте — во главе первых городов, за ним Дрезден, Мюнхен, Вена, Москва, Брюссель, Лондон, Париж, потом Берлин, который во многих местах от незакрытия водопроводных каналов довольно смрадный; за ним Варшава, Бреслав, Львов и т. д.

Дома наши стали украшаться со всею изысканностью: богатые персидские ковры, превосходные произведения живописи, зеркальные стены, роскошь в мебели и столовых вещах, сделались теперь необходимостью светской общежительности. Кто только малейше имеет средство блистать, истощается в бесконечно утонченной прихотями жизни.

Едва протекло у нас столетие от распространения каменных домов и ознакомления с общежительной роскошью, как уже, не говорю Петербург, но вся Россия заразилась пышностью и расточительностью: каждый только думает о том, чтобы блистать, а не о том, чтобы жить и думать о будущем. Все живет настоящим, для себя, а как будут жить дети и внуки — нет надобности никому! Непомерное увеличивание роскоши — дурная примета для всякого государственного благосостояния.

О ЧИСЛЕ ДОМОВ ВО ВСЕЙ РОССИИ.

Число домов во всех городах европейской и азиатской России составляет 513 370. В том числе каменных: 78 170, деревянных 435 200. Отношение между сими последними, как 1 к 5У2. В Санкт-Петербурге каменных домов 3265, деревянных 5 096; в Москве каменных 3 765, а деревянных 9047. — На один дом приходится в городах 9 жителей, но эта пррпорция совсем другая по губерниям, а именно: в Петербургской губернии: 45 жител. обоего пола на 1 дом, в Московской 21, Курляндской 19, Виленской 18, Волынской 13, Гродненской, Лифляндской и Эстляндской 12, но самую меньшую пропорцию составляют: Енисейская, Костромская, Олонецкая, Тверская, Тобольская, Томская, Херсонская, Земля Донского Войска, Кавказская область, Камчатское приморское управление — по 6 жителей на один дом; Грузино-Имеретинская, Пермская и Смоленская губ. и Каспийская область по 5, а Якутская область по 4 души обоего пола[93].

УЛУЧШЕНИЕ ГОРОДОВ.

Если в прочих европейских владениях все строится из кирпича, то этому там причиной недостаток в лесе. У нас же пока не будут нуждаться в лесе, дотоле каменное строение не может сделаться повсеместным. Наши города то имеют преимущество пред многими европейскими, что они строятся без стеснения: улицы в них широкие и прямые, площади и рынки вместительные и содержатся в большой чистоте; мостовые хорошие и прочные, устилаются булыжником или другим крепким камнем; освещение находится во всех больших и торговых городах — одним словом, городское благоустройство соединено у нас с полезной деятельностью, и если присоединить промышленную производительность, разлитую во всех состояниях, и фабричные заведения, занимающие многие сословия, которые не только питаются от фабрик, но богатеют, то нет сомнения, что города наши скоро улучшаются. — Самое число фабрик и заводов заметно распространилось в короткое время, не более в 20 л., и ныне считается:

[94].

Хотя числа рабочих и фабрик ясно доказывают, что государство наше более земледельческое, нежели промышленное, однако нельзя не согласиться, что Россия весьма в недавнее время стала заниматься фабричными и заводскими устройствами и что едва прошло четверть столетия, как многие города до того изменили сам наружный вид, что их совершенно узнать нельзя: промышленность и торговая деятельность этому причиной. — Но что будет по истечении ста лет?

III. ДОМОВОДСТВО.

ДРЕВНЕЙШАЯ ПИЩА.

Предки наши, живя в простоте патриархальной, довольствовались весьма немногим: полусырая пища, мясо, коренья и шкуры диких и домашних зверей удовлетворяли их нужды. Наши предки долго не знали роскоши. В XI ст. они питались еще просом, гречихою и молоком; потом выучились готовить яства. Для гостей ничего не жалели, обнаруживая к ним свое радушие изобильными кушаньями.

МЕД.

За столом кипел мед — любимый напиток всех наших славянских племен, коего введение современно первоначальной истории славян. Северные немцы также употребляли мед, если не прежде наших единоплеменников, то и не позже их, и он в таком был у них изобилии, что в IX в. самые бедные пили мед, а богатые кобылье молоко[95]. Эдда[96] называет мед божественным питьем. Жители Дании употребляли его в V в. вместо вина[97].

Мед был первым нашим напитком, и он делался столь крепким, что от него упивались, как от самой водки[98]. В. к. Ольга, будучи у древлян (945 г.), повелела жителям Искоростеня (ныне Коростень Волынской губ.) приготовить для нее меда, коим она хотела угостить их самих[99].

Разведением пчел не занимались тогда, они сами водились в лесах. Иностранный писатель XVI в.[100] пишет, что ему рассказывал в Риме наш посол Дмитрий, что дикого меда было у нас в таком множестве по лесам, что не было возможности проходить от пчел. Однажды, говорит он, мужик отправился в лес и попал нечаянно на борть (улей с медом), и потонул в меде: два дня он сидел там, не могши вылезти. К счастью его, что в ту же борть полез медведь задними ногами; мужик схватил его за хвост и крикнул; медведь испугался, бросился назад и вытащил его с собою. Этот рассказ, конечно, преувеличенный, однако он подтверждает, что у нас долгое время не занимались разведением пчел, которые сами снабжали медом. — Другой иноземец, Франциск да Колло, уверяет, что он сам видел леса на сто миль, в коих водились пчелы без всякого рачения людей; что только стоило пойти в лес, набрать меду и сварить напиток, который, будучи приготовлен на ягодах, был самый вкуснейший и превосходнейший[101]. И ныне во многих лесах сами водятся пчелы.

Искусству приготовления медов, их крепости, многим цветам и названиям удивлялись вообще все иностранцы. Виды медов были: вишневый, смородинный, можжевельный, обарный, приварный, красный, белый, белый паточный, малиновый, черемховый, старый, вешний, мед с гвоздикой, княжий и боярский. — Для лучшего вкуса и цвета выжимали из свежих вишен сок и подливали в мед. — Все отзывались с великою похвалою о красном и белом меде, но отдавали преимущество красному. — В жаркое время хранили в ледниках мед, пиво и брагу. Для прохлаждения клали в бокалы лед. — Во многих уездах Саратовской губ., особенно в Новоузенском и Царевском, делают арбузный мед, который даже не составляет там лакомства. Берут арбуз, изрезывают его на ломти, складывают в чугунный с водою котел и кипятят долго на сильном огне, пока все не раскипит и не превратится в темно-красную жидкость; потом процеживают ее сквозь сито, сливают в посуду и хранят для употребления[102]. Узнав выгоды гражданской жизни, мы стали заниматься разведением хлебного зерна, и тогда же стали печь хлебы и делать квас. В X ст. это было уже во всеобщем употреблении, и даже обливались квасом в банях[103]. Нифонт, епископ новгородский, дозволил пить монахам в праздничные дни во время поста квас и мед, а светским людям употреблять, сверх кваса и меда, икру и рыбу[104]. В пол. XVII ст. иностранцы находили у нас в употреблении яблочный квас[105]. — В Олонецкой губ. делают квас из репы, который, как говорят, весьма приятный и вкусный.

Времени введения кваса нам неизвестно. — Хлебное зерно росло у нас в изобилии, но почва земли юго-западной России, славящаяся ныне хлебом, не была тогда превозносима иностранцами. — На пространстве от Астрахани до Москвы, говорит Контарини, путешественник конца XV в., мы не находили ни леса, ни дров, чтобы сготовить для себя кушанье, и употребляли вместо дров сухой коровий навоз[106]. В северо-западной России водилось тогда много пушных зверей, особенно бобров[107].

ПИВО И ПЕРЕВАР.

Пиво называлось прежде олуй[108]. Оно делалось крепким и было разных названий и цветов и обыкновенное черное и белое. Каждый зажиточный сам приготовлял для себя.

Перевар, древнее русское горячее, упоминается в отечественных известиях в нач. XII в. (1128 г.). В. к. Всеволод, пируя с боярами, приказал выставить для народа по улицам вина, меда, перевара, овощей и всякого кушанья[110]. Перевар то же самое, что сбитень, назывался еще взваром. Он приготовлялся из меда на зверобое, шалфее, лавровом листе, имбире и стручковом перце. Ныне употребляется сбитень между простыми людьми. Продавцы разносят его в саклах (медных чайниках), имеющих форму самовара и обернутых в холст. — Другие кипятят его в самоварах, выставленных пред лавочками, или на рынках и продают маленькими стаканами. При кипячении сбитня в сосудах русские выдумали самовар, но время введения его неизвестно.

ИЗОБИЛИЕ В СЪЕСТНЫХ ПРОИЗВЕДЕНИЯХ.

В великокняжение Владимира I не было недостатка ни в плодах, ни во вкусных яствах: рыба, дичь и мясо были в изобилии. Однажды на пиру его находилось триста вар (бочек) меду, и он велел развозить еще по городу в телегах хлебы, мясо, дичь, рыбу, овощи, мед и квас в бочках, и угощать всех[111]. Следовательно, в конце X в. мы имели уже в юго-западной России плодоносные деревья.

Пиры были тогда в обыкновении, и не было праздником для богатых без угощения бедных. Сами великие князья потчевали гостей; ели и пили вместе с ними. Вельможи и знаменитые духовные особы мешались с толпами гостей всякого сословия: дух братства сближал сердца. Это сближение поддерживалось благоразумно нашими государями долгое время — до угнетения России татарами. — Азиатская гордость и недоступность испортили древние похвальные наши обычаи.

Нестор и его современники с изумлением говорят о размножении всякого рода дичи и домашних животных.

ПРЯНОСТИ.

Перец шел к нам из Царьграда и Болгарии. — Оттуда же мы получали миндаль, кориандр, анис, имбирь, корицу, лавровый лист, гвоздику, кардамон и другие пряные коренья, которые давно служили приправою нашим кушаньям.

МЕЛЬНИЦЫ.

Говоря о печении хлебов, должно сказать, что муку приготовляли на мельницах, которые давно были у нас известны, как видно из устава Ярослава, гораздо прежде XI в. До того же времени мололи хлеб в жерновах руками. Мельницы распространились у нас прежде XVI в.

ПИЩА ПРОСТОЛЮДИНОВ.

Простой народ питался довольно умеренно: хлеб, квас, соль, чеснок и лук составляли обыкновенную его пищу. Голод и холод он переносил терпеливо[112]. Идя на войну, он нес в своей сумке сухари и овсяную муку, которую замешивал на воде ложкою и делал толокно. Щи, каша и кисель овсяный готовились повсюду дома. Щи приготовлялись с куском свиного сала или говядины. Они были любимым кушаньем и при даоре. Царь Иоанн IV, обедая однажды с кн. Ос. Гвоздевым, рассердился на него за какое-то дело и в гневе своем велел вылить на него мису горячих щей.

Хороший хлеб, рыба свежая и соленая, яйца, огородные овощи: капуста, огурцы соленые, на уксусе и свежие, репа, лук и чеснок считались лучшими кушаньями, и только в XVI в. мы узнали от англичан и голландцев салат, который считали прежде за траву. — Масло и творог нехорошо выделывали у нас[113].

В «Правде русской» говорится о соли, — но мы не знаем, какую тогда употребляли у нас: вываренную или озерную? В Бохнии и Величке копали соль в царствование Казимира Справедливого между 1178 и 1198 г.[114] В Червонной России, Больший и Украине долгое время употреблялась вываренная соль, и она выделывалась формами наподобие сахарных голов, которые называются у поляков slupkami, glowkami и gajskami, а русские называют их гусаками[115].

Все славянские племена любят кашу, пироги, клецки, горох, кисель, капусту, лапшу, густую кашицу и на все это сохранились у них причитания. Напр., у венгерских славян.

На кашу:

   Лала сем му три гроше,    Миле мужу: куп каше!    А он купил табаку,    Сафрамешки гапаку.

* * *

На кашу с молоком:

   Немцем зелина,    Угром сланина;    А словаком    Каша с млеком.

* * *

   А та наша Катаринка,    А та наша Ганка,    Наварилм каши с млеком,    Накрисилы янка.

* * *

   Недобре есть вино детом,    Лепша есть им каша с млеком.

* * *

На кашу с медом:

   Гостя наша, гостя, цо вам предложите    Каши наварыме, медом осладим

* * *

На мучную кашу, или хамулю:

   Шла варити мучницу,    Преврела си повницу,    Мать вареху хытила,    Дёвку варить учыла.

* * *

   Хамулю варила, а гричок забила;    И масло зожрала, на мачку рептала.

* * *

На свадебную кашу:

   Отварайте руку вашу,    Кухарка проси за кашу.

* * *

На кашу и куляш (густую кашицу):

   Нехцела каше,    А ни куляше    С олёем:    Побрала гандры,    Та шла на вандры    С Ондреем.

* * *

На остуживание каши:

   Ез кашу, не духай,    Под облочком не бухай;    Як же бы сам не бухав,    Кед сом дёвча занухав.

* * *

На кашу с жиром:

   Научи те жена морес,    Будем глады мрет, яко пес.    Сама буде есть белуше,    А тебе да с лоем каше.    Упражи ее, праженицу,    Ты будешь хлептать жентицу.    Она буде курецину,    Ты даку запаренину.    Собе упече печену,    Тобе да звару смуденю.    Она буде есть пироги,    Ты бухты жебрак убогы.    Она буде пить паленку,    А ты си ходь на студенку.

* * *

На кашу с свежим мослом:

   Мамичка! кде са бола? — Во млыне.    Чос там робила? — Мучку сом млела.    На чо ти е та мука? — Кашичку варити.    Пре кого? — Пре теба. —    Чим ю осолишь? Белой осолишкой.    Чим ю омастишь? — Младым масельцом.

* * *

На кашицу:

   В паклину пенызе,    Не бойме се нузе, нии?    Дам грош на кашичку,    Ах, Боже, в покличку ниц?

На неупревшую кашу:

   Нагневай са стары на свою жену,    Же му дала кашу недоварену.

* * *

На упревшую:

   Рад сей бы си жены кашу доварили.    Яко небозятка девки овравали.

* * *

На пироги:

   Пан патер са дива, чи со дожне нива?    Дожне, ак да женцом пирогов а пива.    Дожне ай повяже ай, ай сносы до крыжов,    Ак слюбы вязаном винечка а слижов.

* * *

На маковые галушки (клецки):

   Едла бы я, едла,    Перемажане едла,    Акове, такове,    Галушки макове.    Кебы мы донесли    Хлапцы суседове.

* * *

   Галушка са не гневаю,    Кед их маслом облеваю,    А зузаки небожятка    Лежя в маку, як просятка.

* * *

На горох:

   Не ведала, что ма робит од страху.    Насыпала шошовиче да граху.

* * *

На чечевицу и кисель:

   Яко будем господарить,    Так ти будешь ести варить:    На полудня шошовицу,    А на вечер кыселицу.    Кыселица кысела,    Чтыри роки висела,    А в пяты ю дол зала,    Висецци за ной плакали.

* * *

На кисель:

   На рыбнику заказали,    А бы кысель не варили.    Лен голушки пытловане,    Пре те дёвки цифроване.

* * *

На капусту:

   Яздина, яздина, зле са яздовала.    Капуста ти зшила, кедьс ги не змывала.

* * *

На лапшу:

   На вяносе опеканце, па новы рок локше:    Уж та дёвча занеховам,    Hex та везме кдо хце.

* * *

На репу:

   Рядком хлопцы, рядком,    долу нашим садком,    Там е мила гладка, ако репа сладка.

* * *

На печение хлеба:

   Поведав ми едан хлопец,    Же я не вем хлеба напечь.    Злигав хлопец, ако шелма,    Напечем го ако земла.

Полевые занятия, уборка, молочение хлеба, сенокос, жатва, шитье, пряжа, беление холста, одним словом, все домашние работы имеют свои особые причитания — Kollar Narod. zpiew. Ч. I. с. 313–318.

ВВОЗ ВИН И ПЛОДОВ ИЗ ЦАРЬГРАДА.

Олег по возвращении его из похода константинопольского (907 г.) привез с собою в Киев золото, ткани, овощи и вина[116]; следовательно, мы уже были тогда знакомы с винами греческими. Какие же именно вывозили? — Неизвестно. В конце XV ст. упоминается белое и красное. Новгородский архиепископ Феофил при прощании с в. к. Иоанном III (1476 г.) подарил ему три бочки вина белого, две красного и две меду старого[117]. Нет сомнения, что эти вина были известны гораздо прежде. — В начале XVI века мы узнали бургонское, называвшееся романеею; его привозили немецкие купцы. — Романеею, по словам Карамзина, называется еще в питейных домах красная наливка, настоянная на водке с медом, также на чернике и клюкве. — Канарское вино, или бастр, и мальвазию[118] пили за столом одни богатые, и этими винами потчевали отличных гостей — особенно маль-вазиею: ее давали понемногу и принимали вместо лекарства. — Красное греческое вино, называемое иначе церковным от употребления при богослужении, также давалось больным вместо лекарства[119].

ХЛЕБНОЕ ВИНО ИЛИ ВОДКА.

Упоминаемое вино в нач. XII века, которым в. к. Всеволод угощал народ, не было хлебное. — Водка есть собственно аравийское произведение; в Европу перешла не ранее конца XIII, а к нам в конце XIV века. — Раймунд Луллий, находясь на острове Майорке, бывшей тогда в руках аравитян, узнал там от одного ученого мужа способ приготовления водки, именовавшейся жизненной водою (aqua vitae), и привез ее в Европу (1290 г.). — Весь свет считал эту воду за извлечение из философского камня. Ее предписывали принимать каплями, и она производила целебное действие. Генуэзские купцы, узнав способ приготовления этого напитка от Арнольда де Виллана, который выведал от Луллия, продавали в склянках за дорогую цену как целительный бальзам под именем жизненной воды. Они производили ее посредством взгонки из винных дрожжей, сочных плодов и хлебного зерна. — После падения генуэзской торговли в XV веке тайна выделывания сделалась всем известною, за всем тем водка долго еще продавалась в аптеках как лекарство. — Весьма вероятно, что по найдении способа генуэзцами курить вино оно вскоре перешло на юг России, а тогда генуэзцы, владея приморскими местами Таврического полуострова, имели с нами сношение по торговле. Правдоподобнее полагать можно, что водка появилась у нас не ранее 1398 года: тогда уже генуэзцы доставляли водку в Литву[120] и ознакомили нас с пагубным напитком.

Продажа горячего вина и всех хмельных напитков была у нас сперва вольная, но как излишнее их употребление причиняло бедность и разорение бесчисленным семействам, то это побудило великих князей ограничить неумеренное потребление. В. к. Иоанн III совершенно запретил приготовлять крепкие напитки. В бытность в Москве посла бар. Герберштейна (нач. XVI века) позволялось народу пить крепкие напитки только в некоторые праздничные дни. Царь Иоанн IV, построив первый для своей опричнины кабак в Москве на Балчуге, дозволил им пить сколько угодно. За всем тем он не любил пьянствующих; он позволил народу веселиться в кабаках только на Святой неделе, Рождество Христово и в Дмитриевскую субботу; во всякое другое время велел сажать в тюрьму[121].

Царь Федор приказал разломать кабак, но Борис Годунов, думая о доходах, а не о сохранении нравственности, приказал вновь выстроить и отдал все крепкие напитки на откуп. В начале XVII в. находились во всех городах и селениях кабаки, называвшиеся кружечными дворами, от слова кружка, коею мерилось и продавалось вино. В Сибири такие же дворы заведены в 1617 г. со стороны казны: но как многие перестали заниматься работами, проводя жизнь в пьянстве и приходя в нищету, то царь Михаил, уничтожив все кабаки, учредил одни питейные дома, в коих продавалось вино только в большом количестве. Царь Алексей отдал опять на откуп и повелел завести кабаки во всех городах по одному, а в Москве три; впоследствии их размножилось до чрезмерности[122].

Место, в коем ныне производится мелочная продажа водки, называется питейным домом, а в Малороссии, Литве и Белоруссии шинком[123], корчмою и постоялым двором с шинком, коих содержатели преимущественно жиды.

Водка делалась у нас прежде, по свидетельству иностранцев, столь крепкою, что подобной ни у какого народа не бывало. Крепость ее усиливали еще посредством различных пряностей, кореньев и трав. Приправленное этим способом вино называлось настойкою, наливкою, травником и ерофеичем.

ЕРОФЕИЧ.

Последний сделался известным во второй половине XVIII в. Он вошел в употребление около 1768 г., но прежде всего в Петербурге. Граф Алексей Григорьевич Орлов был болен; врачи истощили все знание для его излечения. Тогда славился своим искусством цирюльник Ерофей. Граф прибегнул к его помощи. Посредством настоянных трав на водке, которая проименовалась впоследствии «Ерофеичем», он совершенно выпользовал его, за что от него и императрицы получил великое награждение. Ерофей не имел никаких познаний в врачевании, но он знал свойства трав, коим изучился, находясь еще в Китае, у тамошнего врача.

СТАРИННЫЕ ПОПОЙКИ.

До времен Петра I знатные люди проводили праздное время в пирушках, на коих самые попойки не считались пороком. Это было тогда общим по всей Европе. Хозяин, не употчевавший своих гостей, почитался неласковым и с ним не хотели знаться; но чтобы к наполнению головы винными парами иметь благовидную причину, то попойку начинали кубками, сначала за здоровье государя, потом государыни, там за каждое царственное лицо, патриарха, знаменитых сановников, победоносное оружие и, наконец, за каждого из присутствующих. Не опорожнить за здоровье каждого целый кубок значило иметь неуважение к дому, не желать ему добра и тому, за чье здоровье пили. Хозяин начинал первый и неотступной просьбою заставлял выпивать до капли. В половине XVIII в. попойки происходили только в дружеских обществах, на именинах, крестинах и свадьбах, и никогда не расходились не упившись даже первостепенные особы. — По деревням и городам не было веселости без вина[124].

 Чару пить, здраву быть;  Вторую нить, пьяну быть;    Третью нить, безумцу быть.

* * *

Пить до дна, не видать добра. — Другие, несмотря на поучение, приговаривают, когда пьют:

   А ты, чарочка, каток,    В один тоненький глоток:    Лейся прямо в роток,    Чарочка моя, серебряная!

В Малороссии, когда женщины потчуют друг друга варенухою, тогда, подавая чарку, поют протяжно и унывно и, если сходятся хорошие голоса, то производят тоску на сердце:

   Выпьем по повний!    Вик наш не довгый!    Не довгый, не довгый, не довгый!

Там, съезжаясь друг к другу, проводили время в попойке иногда целые недели и по миновании разгулья начинали похмеляться столько же времени. Надлежало пить, чтобы не быть в презрении от товарищей. Женский пол нередко хлебал зеленое, а чаще белый крепкий мед. В конце XVIII в. значительно изменилось неотступное потчевание; стали пить умеренно и стыдились беспокоить гостей частыми подносами хмельных напитков. Прекрасный пол изгнал их из своего круга: вкус и утонченность приличий, распространенные Екатериной Великой, совершенно истребили этот порок между ними. Ныне наши дамы образец для мужчин.

Страсть к вину, впрочем, виноградному была в Европе всеобщею. Людовик XI постоянно пил со своими приближенными и тех из них отличал, кои пили и умели веселить его похотливыми рассказами о женском поле. Римлянки и француженки пили наповал. У древних греков это считалось добродетелью (заслугою). Кир между прочими качествами, коими он хвалился, говорил, что он лучше пьет своего брата, царя Артаксеркса, и потому достойнее ему сидеть на престоле. Александр Македонский и Марий померли от пьянства, и многие другие. В Европе все университеты отличались разгульной жизнью. Вновь поступавших в университет товарищи записывали в число пьяниц, обязывая их торжественными обрядами и клятвой во имя Стефана лесного, что они будут пропивать все свои деньги, какие получат от родителей. Если же товарищи замечали, что кто-нибудь из них более слушался ректора, то немедленно сами выгоняли его из училища или приколачивали. — Такой обычай долгое время, почти до наших дней, господствовал в разных заведениях — где пили не вино, но водку. — Ближе к цели.

ДЕЙСТВИЕ ВОДКИ НА УМСТВЕННЫЕ СПОСОБНОСТИ.

Между простым народом водка до такой степени в употреблении, что об ней заботятся едва ли не более, нежели о самой пище — даже последнее несут в питейный дом. Есть особо записные пьяницы, которые всю свою жизнь проводят в кабаках. Целовальники нарочно заманивают таковых и поят их ежедневно безденежно. Обязанность записных пьяниц состоит в том, чтобы завлекать сюда всех проходящих и поселять в них страсть к невоздержной жизни. Получая даром каждодневно четыре чарки водки, они являются поутру, пред обедом, пред полдником и ввечеру и стараются заводить ссору или драку с гуляющими. Целовальник же, пользуясь этим случаем, грозит им полицейским усмирением. Тогда поссорившиеся прибегают к мировой: требуют штоф водки, за этим другой и т. д. Вместо того, чтобы посорившийся выпил сам две или три чарки, он выпивает уже несколько штофов и поит записного пьяницу, который гуляет в чужом похмелье, а целовальник тогда безжалостно обманывает пьющих: обсчитывает и насчитывает на них. — Если записной пьяница не может поссорить кого-либо, то он пьет из десятой чарки. Пьющие, допивая девятую чарку, подносят десятую записному пьянице, который сторожит свою добычу — как серый кот. Если бы пьющие не поднесли ему десятой чарки, то он сам вырывает из их рук.

Удовольствие от опьянения так сильно, что оно губит каждого. Сначала оно приятно возбуждающее, потом производит ослабление тела и, наконец, умственных сил, и пьяница обращается тогда в полусумасшедшего: он пьет донельзя, и рассудок его помрачается. Такой человек или такое пьющее общество на что не может решиться? Благосостояние граждан ему непонятно; он считает их своими врагами, потому что благоразумные граждане чуждаются его. Чем более пьющих, тем они вреднее, сердце у них черствеет и развращается, совесть не пробуждается. Нет на земле тяготительнее рабства, какое налагает на людей пьянство. Надобно иметь необыкновенную силу собственного убеждения, чтобы вырваться из оков продолжительного безумия, потому что влияние винных спиртов столь же враждебное, сколько злоба адского духа противу счастия смертных[125]. Большую часть преступлений должно приписать пьянству. — Вред от него неизъяснимый: поля остаются не засеянными, дома в развалинах, семейства с обнаженными детьми: они скитаются по миру, выпрашивают подаяние и пропивают выпрошенное. Если что удерживает их от разбоя, то этому причиной чувство религии, которое в них не погасло еще. Мысль, что они будут грабить своих единоземцев, будут лить их кровь — еще ужасает их. — Сколько открывали разбойничьих шаек, в коих русский лил кровь своего собрата в буйном пьянстве? — Эта шайка и предводитель ее, бежав из тюрьмы или ссылки, уже грабили не из одной ненависти и мщения к правосудию, но по иступлению в пьянстве. В то время каждый из них ознаменовывал себя смертоубийством, истреблением городов и резал с восторженной радостью.

Пьянство производит другое еще страшное действие: оно мертвит просвещение и загребает его заживо в могилу — оно подрыв всему обществу. — Яд скоро прививается, но исцеление от него необыкновенно медленное и часто бывает невозможное. Против разбоя принимаются открытые меры: поиски и оружие, но против яда застарелого? — Могут быть только скрытные и гадательные меры!

В 29 великороссийских губерниях[126] продано в 1836 г. на 140 230 479 р<ублей> ас<сигнациями>; питейных домов находилось 10 525. — Если принять в соображение не показанные здесь 36 губ., области, градоначальства и управления, числом 14, и высокие цены винного откупа в 1843 г., то можно полагать, что продажа во всей империи едва ли менее 240 мил. р. ас. Присоединив к этому многочисленные погреба с виноградными винами и иностранными водками, то выходит чрезвычайный итог израсходования горячительных напитков. Губернии, в коих более всего израсходуется водка, это суть: Петербургская, Московская, Орловская, Тульская, Курская, Воронежская, Тамбовская, Саратовская и Пермская. В Курской губ. находилось питейных домов в 1836 г. 1004; в Орловской 644, Воронежской 641, Тамбовской 553, Московской 458, Пермской 428, а в Петербургской 343.

Нельзя пройти здесь молчанием, что главная причина бедности и неустройства крестьянского хозяйства, и даже равнодушия крестьян к своему положению — это есть страсть к горячим напиткам. Из достоверных сведений, собранных на месте, видно, что потребление горячих напитков государственными поселянами в питейных заведениях, существующих в казенных селениях, простирается в Курской губ. до 4 р. 59 к. ас, а в Харьковской до 28 р. ас. на душу. Среднее потребление вина во всех губерниях составляет 13 р. 60 к. ас. Если принять в расчет, что эти крестьяне пьют еще в питейных домах, находящихся вне казенных селений, то можно положить пропиваемую сумму в год на душу по 15 р. ас. Взяв за основание, что крестьянин пьет в продолжение 33 л. средней своей жизни и пропивает ежегодно по 15 р. ас, то если бы он не пил и пускал их в оборот, которые по среднему расчету принесли бы ему по меньшей мере по 10 %, он мог бы получить процентов на эту сумму в первый год 150 к. — всего 16 р. 50 к.; во второй уже 34 р. 65 к.; в третий 54 р. 61 к. и т. д., а в 33 года 3666 руб. 30 коп. Оцен<ива>я еще на деньги время, в которое крестьянин мог бы заработать, но вместо того проводит в пьянстве и опохмелении, выходит, что его потеря простирается до 60 р. в год, следовательно, вся потеря 75 руб. на душу. Сосчитав с этой суммы проценты, расход каждого крестьянина простирается в 33 года до 18 552 р. 27 к. — Если помножить это количество на общее число государственных крестьян, то выходит, что одно их поколение в 33 г. теряет 25 176 132 328 р. ас, а со временем, проведенным в пьянстве: 139 019 540 861, всего же 154 186 473 189 руб. — Выводя такой расчет для всех прочих классов крестьян, мещан, казаков и военных поселенцев, они израсходуют деньгами и временем в одно поколение 91 569 150 000 р. Итак, в продолжение существования целого поколения теряется во всем государстве от пьянства деньгами и временем 245 755 623 189 р. Если бы наш народ не тратил заработанных денег на покупку вина и не губил лучших дней своей жизни на пьянство, то общее благосостояние производительного класса в империи увеличивалось бы ежегодно на 188 м. р., а по миновании поколения в 33 г. следующее поколение получило бы в наследие 245 755 000 000 р.; сверх того, что при обыкновенном порядке вещей может поступить от отцов к их детям.

Влияние пьянства на рабочий класс народа и проистекающие отсюда вредные последствия стесняют сердце грустью. — Министерство государственных имуществ уже успело в недавнее время своего существования сделать много полезного, улучшив нравственность крестьян, вверенных его попечению. Не говоря о разных полицейских мерах к воздержанию крестьян от излишнего употребления горячих напитков, министерство госуд. имущ, старается достигнуть этого самым верным и благонадежным путем: оно стремится возвысить благосостояние казенных поселян распространением между ними учебных заведений, чтобы, просветив их, сделать пьянство в собственных их глазах постыдным пороком[127].

БУЗА.

При порабощении нас татарами мы позаимствовали от них напиток бузу, он делался из проса, и пили его холодным; ныне он не в употреблении[128].

НЕУПОТРЕБЛЕНИЕ В ПИЩУ НЕКОТОРЫХ ЖИВОТНЫХ, ОСОБЕННО ЗАРЕЗАННЫХ РУКОЮ ЖЕНЩИНЫ.

Предки наши с самых древних времен не употребляли телятины, зайцев, голубей, раков и тех животных, которые были закалываемы или зарезываемы руками женщины, почитая оскверненными. Это обыкновение еврейское зашло к нам по преданиям.

За приготовлением кушанья смотрела домашняя прислуга. Но если бы женщине случилось зарезать какую-нибудь птицу для стола, и тогда никого бы из мужчин не было в доме, то она выходила за ворота с ножом и просила первого проходящего, чтобы ей зарезали[129].

КУШАНЬЕ, ПРЕИМУЩЕСТВЕННО РЫБНОЕ; БОТВИНЬЯ, ОКРОШКА, БЛИНЫ И ОЛАДЬИ.

Вареная и жареная рыба, икра волжская и балык составляли любимое кушанье[130].

К столу подавали уху скоромную и постную, как-то: юрму, уху с курицею на шафране; уху черную, белую с умачем и манты, готовленные с курицею; калью с лимонами, огурцами и лапшою; уху рыбную с пряными кореньями. — Домашнюю птицу и дичь кушали не так охотно[131]. В летнее время подавали к столу ботвинью, которая приготовлялась на квасе с рыбою и щавелем[132]. Окрошку делали во всякое время из жаркого и огурцов и часто подливали к ней квас или кислые щи. — Блины, давно употребляемые при поминовении, готовились по праздникам. Оладьи пеклись с сыром и на яйцах и составляли лакомое кушанье. Были еще оладьи с сахаром, блины красные и тонкие и сырники на яйцах.

Курицы, утки и прочие домашние птицы продавались в XVI ст. по копейке серебряной[133]. Простое сословие чаще употребляло: толокно, щи, квас и ржаной хлеб; но все страстно любили приправлять кушанье луком и чесноком. Бедные пили за обедом квас, а богатые вино и мед.

Один иностранец рассказывает: кто шел в гости, тот непременно носил с собою мед и угощал им, хвалясь превосходством своего приготовления[134].

ИЗОБИЛИЕ В СЪЕСТНЫХ ПРИПАСАХ.

Изобилие во всех родах жизненных припасов и чрезвычайная во всем дешевизна, конечно, весьма много содействовали довольству жизни и гостеприимству. — Фазаны, куропатки, дрозды серые и черные, перепелки, жаворонки и бекасы наполняли леса. Журавли, аисты, лебеди, дикие гуси и утки летали беспрепятственно стадами. Зайцев белых и/серых встречали повсюду; голубей до того было много, что их ловили руками. Стерлядь, белуга, осетры, белая рыбица, семга, форель и пр. наполняли реки. — Всего этого было вдоволь и дешево еще в конце XV в. — Тогда ягненок продавался по 10 к., курица по 7 полушек[135].

Хлеба и мяса было также в изобилии; мясо не продавали на вес, но глазомером; 4 ф. мяса можно было купить за один марк (около 15 к.), 70 куриц за один червонец, а гуся за три марка[136].

При изобилии в естественных произведениях и животных все там обходится дорого проезжему в самых дешевых местах. Отчего бы это? Жители, занимаясь скотоводством и земледелием, заготовляют для одного домашнего своего потребления жизненные запасы и нимало не заботятся для приготовления на продажу. Дичи не стреляют по неупотреблению и отвращению к ней. Если постороннему предстоит надобность в сельских произведениях, как-то: в молоке, масле, твороге, домашней птице или в дичи, то он должен заранее заказать, иначе ничего не получит, хотя бы хотел заплатить то, что с пего запросят. Захотелось бы ему иметь кусок говядины, надобно купить целую корову для одного супа. Захотелось бы иметь кусок жаркого из телятины — надобно купить целого теленка. — Хотя всего у нас много, однако оно находится в руках таковых людей, которые не понимают выгод от общежительности и, запасаясь грубыми произведениями для своего употребления, полагают, что этим обеспечен уже каждый человек. Что же доставляет природа весной и летом: птицы и овощи разнообразные, то oim не считают для себя полезным промышлять ими, потому что занимаются обрабатыванием одних полей и, снимая хлеб, употребляют его частью для своих надобностей, а частью отвозят на продажу оптом. Огтого не найдете в продаже хорошей даже муки. — Надобно для двух или трех фунтов хлеба заготовить пуд муки и приказать спечь, но к этому горю, нет пекарей. — Делается женщинами попросту, без всякого внимания к улучшению или к удовлетворению собственной прихотливости и лакомства. Там все довольствуются тем, чтобы только набить желудок.

Сказания иностранных писателей XV, XVI и XVII в. о богатстве и изобилии нашей России: хлебом, рыбою, овощами, домашнею птицей и дичью оправдываются ныне только в отдаленных краях нашего отечества; но эти места изобилия дотоле будут малоценны, доколе не проникнет сюда городская жизнь и не распространится потребность вкуса к лучшей пище — между детьми природы. — Тогда появятся лакомые кушанья и пропадет охота жить по природе.

СОБЛЮДЕНИЕ ПОСТОВ.

Столы наших предков были тогда приготовляемы сообразно вкусу и состоянию поваренного искусства. Наши предки строго соблюдали посты: по понедельникам, середам, пятницам и даже субботам. Самые безнадежные больные не смели употреблять мясного. Великие князья и цари не изменяли общепринятых правил[137]; нарушавшие их почитались католиками, погаными и басурманами[138].

Не соблюдавших постов не принимали в обществе. — В Филипповку, Петров и Великий Пост не только не ели мясного, но и рыбного; последнее допускалось только по воскресеньям. Нарушителей подвергали эпитимии или налагали на них покаяние.

ВРЕМЯ КУШАНЬЯ И ОТДЫХА.

В день ели по нескольку раз, но обыкновенно завтракали, обедали, полудничали и ужинали. Все отдыхали после обеда по нескольку часов, ибо изобилие трапезы усыпляло за столом. Малое движение рождало тучность, особенно у знатных и богачей. На дородность смотрели с почтением, как на некоторое достоинство. Думали, быть дородным — значило иметь право на уважение[139].

Отдых после обеда есть самое древнее обыкновение. Владимир Мономах, говоря в поучении к своим детям о том, как он проводил жизнь, продолжает: «Потом садились думать с дружиною, или судить народ, или ездили на охоту, а в полдень спали: ибо не только человеку, но и зверям, и птицам Бог присудил отдыхать в час полуденный»[140]. По свидетельству некоторых иностранных писателей, все в городе было пусто после обеда: лавки и дома были заперты; иные спали дома, а другие пред своими лавками не менее трех часов[141]. Народ наш, осуждая первого самозванца за несоблюдение отечественных обрядов, ставил ему в вину, что он никогда не ложился спать после обеда.

Завтрак бывал поутру рано, обед около полудня, полудничание около четырех или пяти часов, а ужин после захождения солнца; потом, спустя час, молились Богу и ложились спать. — Не садились за стол и не вставали из-за него, не помолившись. Один иностранный писатель, бывший у нас в начале XVI века[142], говорит, что русские не знают ужинов, но это известие ошибочное. Кн. Василько, шедший воевать поляков (в конце XI века), остановился около Киева с своим войском, чтобы отправиться в монастырь Св. Михаила помолиться Богу и потом по совершении молитвы ужинал с монахами. В. к. Святополк обиделся, когда он пригласил Василька к себе на ужин, и тот не был у него.

Вообще все вставали у нас до солнечного восхода. Служившие при дворе и состоявшие на жалованья вставали еще ранее, ибо они отправлялись ежедневно во дворец и сопровождали государя в церковь; после обедни рассуждали бояре с царем о делах. Потом каждый обедал и отдыхал два и три часа. По вечернему звону колокола сходились снова в церковь и, отслушав с государем вечерню, расходились по своим домам; там ужинали и ложились спать.

СОДЕРЖАНИЕ ПО СЛУЖБЕ.

Состоявшие на службе получали от двора содержание, которое определялось степенью должности и ее важностью. Из известий конца XVI в. видно, что члены Думы получали от 500-1200 р. Самый большой оклад имел один только кн. Феод. Ив. Мстиславский, занимавший всегда первое место. — Окольничие получали от 200–400 р. и земли на посев хлеба от 1000–2000 четвертей; думные дьяки от 100–200 р. и земли от 800 до 1200 четв., московские дворяне от 20-100 р. и земли от 500-1000 четв.; выборные дворяне от 8-15 р.; городовые от 5-12 р. и земли до 500 четв. — Жалованье выдавалось ежегодно, но земли назначались им в потомство с тем, что они обязаны были выставлять по первому требованию с каждых ста четвертей по 2 челов. — Дети и сыновья боярские получали от 4–6 р. однажды в течение шести и семи лет, но зато их награждали пожизненно землею на посев хлеба от 100–300 четв[143].

ПЕЧЕНИЕ РАЗНОГО ХЛЕБА.

Приготовлением съестных припасов занимались хозяйки дома; богатые возлагали попечение на слуг. — С печением хлебов соединялось знание домоводства, и та пренебрегалась хозяйка, которая не умела хорошо спечь их: ибо думали, в чьем доме хороший хлеб, в том хорошая хозяйка.

Хлебы пшеничные и крупитчатые пеклись на сладостях, с разными изображениями[144].

За треугольным серебряным столом в. к. Василия подавали калачи и хлебы наподобие хомута[145].

Крупитчатые и пшеничные хлебы были не что иное, как сайки. Они доселе в славе, и лучшие из них можно иметь в Москве на Красной площади недалеко от царского амвона, у пекаря Румянцева, который здесь продает их и они слывут румянцевскими сайками. Нельзя не подивиться: отчего умеющие печь так превосходно свои хлебы дозволили немцам овладеть булочной частью? — Московские сайки, как равно Вяземские пряники только могут печься на своем месте. В другом же месте никакое искусство не сделает их вкусными — этому причиной вода и выделка местной муки. Выборгские крендели как ни пекутся хорошо пекарем Ивановым (в Петербурге), но они не могут сравниться с настоящими выборгскими — по той же причине. — Превосходные валдайские баранки, малороссийские бублики, калужское тесто, смоленские крендели, московские калачи и прочее давно у нас в употреблении. Нельзя определить времени их появления, но они появляются уже прежде XIII в., исключая калужского теста.[146].

В глубокой древности не были известны булочники; тогда довольствовались простою пищею и самые хлебные зерна кушали вместо плодов. По открытии способа делать муку стали ее месить и потом квасить. В глубокой древности пекли к столу лепешки хлебные, заменявшие наш хлеб, и пекли, когда садились обедать. Царь сам закалывай ягненка, а царица занималась кухнею. Авраам приказывал своей Саре, когда он садился обедать, печь хлебы на угольях. Римляне также поступали. — Первые булошники появились на востоке. Евреи, греки, капподокияне, лидияне и финикияне завели их; но у римлян появились они за 150 л. до Р. X. От римлян распространились булошники по Европе.[147].

Пироги пекли с разною начинкой: из яиц, капусты, рыбы, грибов, риса, гороха и пр. Должно думать, что пироги с начинкой были те же кулебяки — старинное и любимое русское кушанье, которое превосходнее многих заморских выдумок по пирожной части. — Пироги сладкие, приготовлявшиеся на сахаре, с изюмом, вареньем и пряными кореньями заменяли в то время нынешние кондитерские и назывались левашниками. Они имели форму труб. — Употребляли еще пироги подовые с сахаром, мясом, яйцами, сыром, пряженые с сахаром, пряженые с сыром, пряженые кислые с сыром[148]. — Русские весьма любили пироги, отчего произошла поговорка: не красна изба углами, а красна пирогами.

ОБЕДЫ.

До нас не дошли сведения о семейных обедах бояр, дворянства и остального сословия. Есть некоторые известия о великокняжеских обедах, которые могут несколько ознакомить нас с тогдашним вкусом. — В большой комнате ставились в несколько рядов длинные столы. — По подании на стол кушанья объявлялось царю: «Государь! Кушанье подано». — Тогда он отправлялся в столовую и садился на возвышенном месте; подле царя садились его братья или митрополит; там вельможи, чиновники и простые воины, отличенные заслугами.

Во время принятия посла бар. Герберштейна в. к. Василий один сидел на возвышенном месте, окруженный пышным двором. С правой его стороны лежал колпак, а с левой посох, тут же стоял двухгорловый сосуд с полотенцем. Подавши руку послу, он после мыл ее, думая, что католический закон нечистый. В середине, на высоком столе, блестело множество золотых сосудов, чаш и кубков. — Первым блюдом всегда были жареные лебеди. — За обедом разносили кубки с мальвазией и другими греческими винами. Государь посылал со стола своего кушанье в знак особой милости отличенному им гостю, который тогда вставал и кланялся ему. Другие также вставали из уважения к милостивому гостю, а он должен был им кланяться[149]. Во время обедов вели разговоры без принуждения. — Обедывали серебряными ложками, которые сделались у нас известными в конце X века[150].

При обедах царских находились: крайчий, чашник и чарошники; каждый из них смотрел за своевременным по-даванием кушанья и напитков; но сверх их назначались еще столу особые чиновники, которые должны были «встолы смотреть и встолы всказывать». Они подавали за столами ковши или чаши, кому государь приказывал. Поднося знатному боярину ковш с вином, именовали его с прибавлением ста, или су, например, если имя его Василий. — Василий-ста! Великий государь жалует тебя чашею. Тот, приняв ее, выпивал стоя и кланялся, а подносивший докладывал царю: Василий-ста выпил чашу, челом бьет. Менее знатных именовали: Василий-су, остальных без всякого прибавочного окончания просто Василий[151].

Иностранцы с изумлением отзывались о пышности царского стола: гости пили и ели из золотых сосудов; слуги во время обедов три раза переменяли свое платье, и обед продолжался до ночи. Обеды Иоанна IV продолжались по шести часов; от 600 до 700 гостей пресыщалось не только изобильными, но дорогими яствами, плодами и винами. Однажды в Кремлевских Палатах обедало 2000 ногайских воинов[152]. Борис Годунов давал пиры в Серпухове в продолжение шести недель, и каждый раз угощал под шатрами по 10 000 человек. — Кушанье подавали на серебряной посуде[153]. — Расставаясь с войском, он дал роскошный обед в поле 500 000 гостей, пировавшим на лугах р. Оки. Яства, мед и вино развозили обозами; чиновников дарили бархатами, парчами и камками[154]. Иностранец Варбоч, посол императора германского[155], не мог исчислить серебряной и золотой посуды, которая лежала горой в комнате, смежной со столовою. — При нем подавали на стол около ста различных блюд.

За торжественными царскими обедами служили по 200 и 300 жильцов в парчовой одежде, с золотыми цепями на груди и в черных лисьих шапках. Государь садился на возвышенном месте; слуги низко кланялись ему и потом, по два в ряд, отправлялись за кушаньем. — Между тем подавали водку; на столах тогда ничего не ставилось, кроме хлеба, соли, уксуса, перца, ножей и ложек; тарелок и салфеток не знали. — За одним разом приносили сто блюд и более, отведанные поваром при стольнике; после отведывались крайчим, в глазах царя. — Потом царь посылал гостям ломти хлеба, яства, вина, мед и в конце стола раздавал сам сушеные венгерские сливы. Всякий гость отпускался домой с блюдом мяса или пирогов[156]. — Поныне соблюдается обыкновение, что хозяйка при отпускании гостей от обеда или ужина навязывает им узелки с разными лакомствами: пряниками, орехами, сушеными плодами, пирогами сладкими и пр. Крайнею было бы для нее обидою, если бы не приняли. Хлеб-соль — дар Божий, говорят русские. — Не принять хлеба — значит прогневить Бога.

За столом царя Феодора были уже дорогие вина и мальвазия; обеды его продолжались до полуночи[157].

БОГАТСТВО СЕРЕБРА, ЗОЛОТА И ДРАГОЦЕННОСТЕЙ.

Иностранные послы всегда говорили с удивлением о богатстве серебряной и золотой посуды. Бурхард, посланник импер. немецкого Генриха IV, увидев блеск двора, сказал: никогда мы не видали столько золота, серебра и богатых одежд. — А другой посол императора, Ламберт, не верил своим глазам, видя кучи золота и серебра[158], и пишет, что столы, покрытые блестящею серебряной посудою, гнулись от ее тяжести. — Герберштейн говорит, что на посудном столе лежали одни серебряные и золотые сосуды[159], и рассказывает за редкость, что первое блюдо состояло из жареного лебедя; что после обеда подавали разные прохладительные напитки и заедки: сахарные, анисовые и из корицы. — Франциск да Колло пишет, что денег, серебра и золота столько у в. к. Василия, что он есть богатейший и могущественнейший из европейских владетелей; что он, сверх богатства, хранящегося в казначействе, собирает ежегодно огромное количество золота и дорогих мехов с разных мест своего царства; что великий князь щедро одарил самого Франциска да Колло серебряно-позолоченными сосудами и другими вещами[160]. — Другие видели в кремлевских палатах горы жемчуга, золота и серебра[161]. Маржерет видел в кладовой литые серебряные бочки, огромные серебряные тазы, кои поднимали за ручки четыре человека. Он видел еще три или четыре вазы с большими серебряными чашами, назначенными для черпания меда, которые (т. е. вазы) были столь великие, что надобно было употребить 300 челов., чтобы наполнить каким бы то ни было напитком. Все это делано руками русских, и все из серебра[162]. Польский посол кн. Гедроцкий и патриарх Иеремия приходили в изумление от великого множества серебра и золота[163]. — Принятие датского принца Иоанна, жениха Ксении, дочери Бориса Годунова, ослепило блеском и пышностью глаза иностранцев. — Столы трещали от тяжести золота и серебра. Посредине столовой находился четвероугольный стол, искусно украшенный серебряными подносами, чашами, блюдами, кубками; многие вещи были из чистого золота. Кресло царское было из одного золота, стол серебряный с позолоченными ножками, который был покрыт вязанной из золота скатертью; комнату украшала тонкой работы люстра с боевыми часами. Посол Лжедимитрия Афанасий Власьев поднес в подарок Марии Мнишек от имени ее жениха рубиновое перо, гиацинтовую чашу, золотой корабль, осыпанный драгоценными каменьями; золотого быка, павлина и пеликана; часы с флейтами и трубами, три пуда жемчуга, 640 редких соболей, кипы бархата, парчи, штофа и атласа. Сверх того, многие подарки ее отцу и родственникам, всего на 200 000 червонцев. Иностранцы, описывая блеск Лжедимитриева двора, с изумлением говорят о его престоле, вылитом из чистого золота, обвешанном кистьями алмазными и жемчужными, утвержденном внизу на двух серебряных львах и покрытом накрест четырьмя богатыми щитами; над ним блестели: золотой шар и золотой орел. Самозванец имел колесницы и сани, окованные серебром, обитые бархатом и соболями; на его конях узды, седла и стремена сияли золотом, изумрудами и яхонтами. Он заказывал беспрестанно драгоценные вещи и в три месяца издержал на одну пышность суетную более 7 мил. руб. сер. — Народ роптал, потому что он не любил расточительности государей, страшась новых налогов. — Корб, бывший в Москве в конце XVII в., не мог исчислить богатства царских палат[164].

Герберштейн пишет, что в Калуге весьма искусно делали деревянные стаканы и другие домашние вещи для домашнего употребления, и они продавались в Литве и других местах[165].

Сосуды, чаши и кубки делались продолговатыми, круглыми, одним словом, кому как хотелось. В X в. пивали из позолоченных рогов[166], и это продолжалось до пол. XVIII в. — Псковские посадники, встречая (в 1473 г.) невесту в. к. Иоанна III Софию, пили за ее здоровье из злащенных рогов[167]. Хан крымский Менглигирей, друг в. к. Василия, просил его письменно, чтобы он прислал ему в подарок между прочими вещами серебряную чару в два ведра. В. к. Иоанн III присылал ему прежде серебряную чару с серебряным черпалом, но ее взял у него шах Зада, почему он хотел иметь другую, за что, писал он великому князю: «Я бы всегда из нее пил, а тебя, брата своего, поминал».

Столовая посуда знатных особ в средние века была большею частью серебряная и золотая. Серебряные ковши, обложенные жемчугом, весили по три фунта и более; серебряные золоченые кубки бывали в 14 фунтов; чары серебряные и золотые часто по 12 ф.; мисы, кружки серебряные и позолоченные, кубки из строфокамиловых яиц по нескольку фунтов. Были чарки сердоликовые, обложенные серебром; рога буй<во>ловые и воловые, оправленные в золото и серебро; делали сосуды из одного серебра наподобие рогов, отчего такие сосуды часто именовали рогами заодно с простыми, оправленными только в золото или серебро[168]. — Арсений, бывший с патриарх. Иеремиею в Москве (1590 г.), удивляясь богатству и разнообразию сосудов, говорит: «Я был поражен неисчислимым сокровищем; необыкновенною пышностию первостепенных сановников, облитых в золото. Я видел серебряные сосуды с золотыми коронами, наполняемые критским вином. Из многих золотых чаш была одна, которую едва 12 человек в состоянии были несть. — Чаши изображали львов, медведей, волков, быков, лошадей, зайцев и оленей; были единороги, отлитые с огромными рогами, и разные четвероногие животные; птенцы и павлины золотые и золоченые; журавли, аисты, утки, гуси, пеликаны, страусы большие и малые, фазаны, голуби, куропатки, горлицы — и все это или из золота, или из серебра. Но всего искуснее и естественнее изображен был охотник с силком, который, закидывая свою сеть на добычу, радовался вперед своему успеху. — Сверх исчисленных мною чаш и бокалов такое было множество другой посуды, что я не в силах поименовать ее»[169]. Многие из владетельных князей, отказывая своим наследникам имущество, именуют разные сосуды столовые, которые в то время были весьма дорогие. В. к. Иоанн Данилович, отправляясь в Орду, разделил свои дорогие вещи между тремя сыновьями и супругою Еленою. Старшему сыну Симеону отдал четыре золотые цепи, три пояса, две чаши, блюдо с жемчугом, и три блюда серебром, и два ковша; Ивану четыре золотые цепи, два пояса с жемчугом и каменьями, третий сердоликовый, два ковша, две круглые чаши и три блюда серебром; Андрею четыре золотые цепи, пояс фряжский, другой жемчужный с крюком (с застежкою) на красном шелку, третий ханский, два ковша, две чарки и три блюда серебром. Дочери Фетинье: 14 колец, новый складень (ожерелье), чело (головное украшение) и гривну. Большое серебряное блюдо о четырех кольцах в храм Владимирской Богоматери[170]. Внук его в. к. Иоанн II завещал (в 1359 г. ноябрь 13) детям своим — кн. Димитрию: золотую шапку (корону), бармы, жемчужную серьгу, коробку сердоликовую, золотую саблю и шишак; кн. Иоанну: саблю и шишак, жемчужную серьгу и стакан цареградский, а двум будущим зятьям по золотой цепи и поясу[171]. Когда в. к. Иоанн III гостил в Новгороде (1467 г.), тогда его дарили шелковыми тканями, сукнами, ловчими птицами, рыбьими зубами, иностранными винами и драгоценными сосудами. Владыка Феофил подарил ему золотой ковш с жемчугом, два рога, окованные серебром, серебряную мису; Вас. Казимер золотой ковш; Яков Короб рыбий зуб; знатная вдова Анастасия Ивановна два рыбьих зуба и пр. По приведении Великого Новгорода «во всю волю» Иоанна (1478 г.) ему поднес в дар на Паозерье один архиепископ Феофил: панагию, обложенную золотом и жемчугом (князья и цари носили их на груди, на золотой цепи); строфокамилово яйцо, окованное серебром, в виде кубка; сердоликовую чарку, кристальную бочку, серебряные мисы, цепи, чары, два ковша золотые и пояс серебряный весом в 31 ф. — Если верить сказанию современного польского историка Длугоша, то Иоанн нагрузил тогда 300 возов: серебром, золотом и драгоценными каменьями[172]. Кн. Иоанн Борисович Волоцкий исчисляет в завещании (1504 г.) 29 серебряных блюд, 5 мис, 1 уксусницу, 1 перечницу, 1 солонку большую, 2 солонки малые гладкие, чарку серебряную, 11 ложек, 7 ковшей, 7 чарок гладких, одну чарку с полкою, 2 чарки больших, 4 чарки малых, три кубка, 1 рог, 3 стакана, ковш большой, сковороду серебряную с венцом, серебряник и посуду каменную.

При домашних столах бояр и дворянства подавали яства и напитки в простой посуде. — Принц Бухау пишет[173] (в пол. XVI в.), что в его время по большей части кушали и пили из деревянной посуды, коей края бывали позолочены, и она делалась монахами. — Оловянные блюда и тарелки составляли редкость; но каждый боярин непременно имел серебряный кубок, который подавался гостям для питья за здоровье. — Вилки были в редкости.

Тот же Бухау, обедая у царя Иоанна IV, говорит, что он, Бухау, не имел ни тарелки, ни ножа, ни вилки; но пользовался ими, заимствуя от сидевшего подле него боярина. Олеарий, бывший в Москве в нач. XVII в.[174], пишет, что у богатых людей редко встречалась, оловянная посуда и что за редкость считалось, если серебряная появлялась у бояр. — Маерберг, бывший в Москве в пол. XVII в., говорит, что у многих богачей оловянная посуда, ложки, ножи, вилки и тарелки подавались одним знатным или почетным гостям.

ЗВАНЫЕ ОБЕДЫ.

Чтобы показать более отличий в царских милостях и польстить суетности вельмож, Борис Годунов первый ввел званые обеды в царствование еще Феодора, который приглашал думных сановников и угощал их в своих чертогах, обнаруживая пред ними всю гостеприимность обыкновенного хозяина[175].

Хлебосольство, известное одним нашим русским, отличалось более всего в частных домах, где вольность в обхождении, соединенная с равенством, ничьего не обижала честолюбия. Хозяин с радостью принимал гостя, не скупился пред ним, ставил все на стол, что имел: яства, мед и водку, чтобы не прослыть негостеприимным. От этого произошла доныне употребляемая поговорка: все на стол мечи, что есть в печи. — Самым величайшим упреком было еще, кто скажет: «Ты забыл мой хлеб-соль»[176].

Мясные яства приготовляли весьма просто — варили в одном горшке несколько различных мяс. — Кроме соли, перца и уксуса находились на столе соленые огурцы, сливы и кислое молоко. Все это употребляли с соусом и жарким, которое приправлялось довольно много луком и чесноком[177].

Последующие иностранные писатели, говоря о кушанье, подтверждают то же самое.

МУЗЫКА И ЗВОН ВО ВРЕМЯ ОБЕДА.

Пышное угощение, какое оказывали иностранцам, было иногда сопровождаемо музыкою. Контарени пишет, что по дороге к Москве он был великолепно принят наместником Помартшом и им угощаем; что во все время обеда играла музыка — это происходило в кон. XV в.[178] Варбоч, обедавший у царя Феодора, говорит, что во все обеденное время звонили в дворцовые колокола, коих звук раздавался по всем комнатам. По отъезде его из дворца в десять часов вечера он проезжал сквозь ряды стрельцов, стоявших с ружьем в руках; 6 конных москвичей освещали ему дорогу фонарями, а 16 факелами к самому его дому[179].

СТОЛЫ В XVII ВЕКЕ.

Бояре и богатые (XVII в.), обедая у себя дома без гостей, имели стол простой, но сытный; кушанье делалось без приправ, т. е. без ягод, сахара, перца, имбиря; было малосоленое и невкусное. Для гостей приготовляли как можно поболее различных кушаний, от 50 до 100 блюд. Ставили на стол по одному блюду, прочие же держали слуги; где было мало соли, уксуса и перца, там прибавляли сами гости[180]. Борис Годунов по прибытии шведского принца Магнуса, жениха Ксении, посылал ему во дворец от 100 до 200 разных кушаний на одних золотых блюдах и золотых сосудах с толстыми золотыми крышками. Во время угощений подавали на стол не менее 200 кушаний, и все на золотых подносах[181]. При дворе, когда угощали посланников, подавали от 150 до 200 блюд.

Для оказания большой чести гр. Карлилю, английскому послу, ему отослали после обеда от царского стола одного мясного кушанья сто блюд, которые несли в торжественном порядке по большой улице, с великим множеством меда, вина и водки. Перед послом стояло для пышности на царском столе 12 серебряных позолоченных тарелок; перед окончанием обеда пили по списку за здоровье особ, которые именовал крайчий. За другим обедом, данным для Карлиля, который начался с двух часов пополудни и кончился в десять вечера, подавали не менее 500 блюд. Первым кушаньем были: икра с салатом, потом очень хорошие сладкие супы, разнообразная вареная и жареная рыба; мясного не подавали, потому что тогда был постный день. Из напитков подавали: пиво, мед белый и красный, вина испанские, греческие и водку. За столом не было салфеток; скатерть едва прикрывала стол[182]. Царская столовая была освещена. Не забывали пить за здоровье, а пили преимущественно из бокала золотого, который был нарочно сделан в честь короля Карла I, казненного на эшафоте по настоянию Кромвеля, с этой вокруг надписью: «В память преподобного мученика Карла I, претерпевшего великие печали на сем свете. Я не сомневаюсь, что он наслаждается в том мире блаженством». Спустя несколько времени принесли три небольшие дерева, унизанные позолоченными на конце пирожками (пряниками). Одно дерево было для посла, а третье для бояр. Пирожки срывали и кушали вместо десерта, который заключился вином, поданным собственноручно царем.

Между ружьями, пистолетами, сосудами и многими другими вещами, какие Карлиль получил от нашего двора для вручения королю Карлу II, была серебряная вызолоченная чаша, которую несли два человека[183]. При угощении цесарских послов Меерна и Кальвучи царь Алексей целовал их в уста и после лобзания мыл рот и руки; за столом царь сидел на почетнейшем месте, в углу[184].

Пряники употреблялись исстари, и как некоторые думают, что они были известны еще до принятия христианской веры между северными славянами при их жертвоприношениях. Жрецы приносили богу Святовиду огромной величины хлеб, замешанный на меду и печенный, как нынешние пряники. На нем, вероятно, делали изображения тех животных, которые они, может быть, представляли при жертвоприношениях[185].

О способе приготовления кушанья в старину может послужить примером то кушанье, которое было заготовлено во время бракосочетания царя Алексея с Наталией. Государю подавали в сенник квас в серебряной дощатой братине, лебединый папорок с шафранным взваром, рябь окрошиван под лимоны и гусиный потрох. Государыне подавали из жарких: гуся, поросенка, курицу в калью с лимоном; курицу в лапше и курицу во щах богатых. Из хлебного государю и государыне: перепечь крупичатую в три лопатки недомерок, четь ситного хлеба, курник, осыпанный яйцами, пирог с бараниною, блюдо пирогов с яйцами, блюдо блинов тонких, блюдо сырников, блюдо карасей с бараниной; пирог рассольный, блюдо подовых пирогов, каравай на яйцах, кулич недомерок и блюдо жареных пирогов[186].

В старину постные яства употреблялись с разрешения или благословения духовных лиц. Вот пример, который не есть общий, однако он может знакомить нас со старинным обыкновением. Патриарх подносил государю Алексею (1671 г.) из своего домового кушанья в постные дни в трех статьях: 1. Щуку, лещ и стерлядь паровые и спину белой рыбицы. 2. Оладью тельную из рыбы, щучью уху, пирог из рыбы и каравай, осыпанный рыбою. 3. Щучью голову, несколько осетров свежих, тешку белужью, ренское, романею и бастр. В среду первой недели Великого Поста готовили для патриарха (1667 г.): четь хлебца, папошник сладкий, взвар с рисом, ягодами, перцем и шафраном; хрен греночки, капусту топаную холодную, горошек зобанец холодный, кисель клюквенный с медом, кашку тертую с маковым сочком, кубок романеи, кубок мальвазии, хлебец крупитчатый, полосу арбузную, горшочек патоки с имбирем, горшочек мазули с имбирем и три шишки ядер[187].

ЗАКУСКИ ИЛИ ДЕСЕРТ.

Какого рода закуски или десерт подавались в кругу бояр и дворян, мы никаких не имеем о том сведений; но закуски давно были известны: их приготовляли на пряностях с разными плодами, на меде и сахаре и в XVII в. уже назывались конфетами. Как назывались прежде? — Неизвестно[188]. По случаю рождения Петра I подавали на стол после обеда: коврижку сахарную на корице; сахарную голову, расписанную цветами, весом 2 пуда 20 ф.; большой сахарный орел, литой белый, а другой сахарный большой красный, с державою, весом 1 1/2 пуда; лебедь сахарную литую в 2 пуда; утку сахарную литую, полпуда; попугая сахарного литого, 10 ф.; голубя сахарного литого, 8 ф.; сахарный кремль с пешими и конными воинами и башнями, из коих над большой и средней парили орлы; город был представлен четвероугольным и окружен пушками; две большие трубы из сахара на корице: одна красная, а другая белая, по 15 ф.; два больших сахарных марципана: один на пяти кругах, а другой леденцовый; две спицы леденцовые: белая и красная, весом каждая по 12 ф., 40 блюд сахарных узорьев с изображением людей пеших и конных и других животных, по пол фунту на блюде; 30 блюд леденцов на разных плодах, весом по фунту без четверти на блюде; 10 блюд зеренчатого сахара с пряностями, по фунту на блюде; смоквы пол-ящика, цуката, лимонов, яблок мускатных и померанцевых, шапталы, имбиря в патоке, арбузы, дыни и другие плоды — всего было на столе 120 блюд.

Закуски, какие ныне подают за несколько часов до обеда, стали входить в употребление в XVIII в.

ДАВНОСТЬ САХАРА.

Сахар давно вывозили к нам иноземные купцы, и его употребляли у нас при поминовениях еще до XI века[189]. Но в том виде, как ныне, сделался он повсюдным и прежде ознакомления нашего с кофеем и чаем. — Мы знаем, что и до этого времени приготовляли вареные и другие сладости на сахаре; что первоначально мы получали его из Константинополя, потом чрез Тавриду от генуэзцев в XV в., после из Германии чрез Польшу и Литву в продолжении XVI и XVII в.; и наконец в XVIII столетии через петербургский порт из всех концов Европы, Азии и Африки. Выделывание сахара началось у нас еще в XVII в. — Мы тогда уже имели сахарные фабрики, однако не запрещалось ввозить иностранный сахар, отчего наши фабрики не могли прийти в хорошее состояние. Петр I запретил указ. 1718 г. мар. 14 и 1721 г. апр. 28 ввоз сахара кроме сахарного песка.

Древние писатели греческие и римские ни слова не говорят о сахаре. Теофраст, умерший за три столетия до Р. X., упоминает о нем слегка. Плиний и Диоскорид, жившие в первом веке после Р. X., говорят об одном леденце. По словам Павла Эглинского, сахар еще в VII веке мало был употребляем. — Отечество сахарного тростника — восточная Азия: он растет в южном Китае, на острове Индийского архипелага и в королевствах Сиамском и Кохинхинском. Отгула, кажется, перешел в Индостан, потом в Аравию и, наконец, к азиатским и африканским берегам Средиземного моря: в Эфиопию, Нубию и пр. До перенесения этого растения сахар, должно быть, отправлялся сначала из Китая в индийские пристани, оттуда в Персидский залив или Черное море посредством караванов до берегов Средиземного моря. По этому чрезмерно трудному и продолжительному пути сахар составлял предмет редкости и любопытства. Аравитяне, завладев в течение IX ст. Родосом, Кипром, Кандиею и Сицилиею, перенесли туда сахарный тростник. Около XII ст. венецианские торговцы закупали сахар в Сицилии. Крестовые походы, породившие деятельную торговлю венециан и других итальянских городов, распространили вкус и требование на сахар по всей Западной Европе. В нач. XV ст. испанцы и португальцы привезли ростки сахарного тростника на острова Канарские и остров Мадеру. Полагают, что сахарный тростник отсюда перешел в новый свет, несмотря на уверения некоторых историков, будто бы он сам по себе рос в некоторых местах Америки. Мадерский сахар пользовался своей известностью. К концу XV в. венециане придумали способ вываривания и очищения сахара, который в наше время доведен до усовершенствования. — Маленький остров св. Фомы под экватором, принадлежащий Португалии, имел в нач. XVI в. много сахарных заводов (около 1520 г.). Сахарный тростник, привезенный в то же время в Гаити испанцами, сделал там быстрые успехи. Благоприятствуемый климатом и почвою, он давал втрое и четверо более, нежели в самой Испании, и 28 прессов были заняты под сахар. Возделывание сахарного тростника, распространившееся по Америке, сделалось особенно важным в Бразилии. Здесь-то португальцы удержали за собою монополию снабжения Европы сахаром в конце XVI и нач. XVII в., и этому самому Лиссабон обязан был своим богатством, как ныне Англия индийской торговле. Англичане, завладев Ямайкою в 1606 г., одним из Антильских островов, нашли там только три сахарных завода, а через 30 лет торговля этого острова заняла деятельность 400 кораблей, поднимавших до 60 000 тонн; но как вся торговля Антильских островов переходила в руки голландцев, которые с невероятной деятельностью поспевали всюду, где только можно было получить какую-либо выгоду, а английская морская сила приходила в упадок, то парламент утвердил билль «Навигационного акта» в 1651 г. декабря 1, служащий поныне краеугольным камнем английской торговли. Этот билль, направленный против Голландии, открыл войну; но протектор Кромвель, окончив неприязненные действия, оставил во всей силе навигационный акт, по коему дозволено англичанам свободный ввоз в Англию всех товаров из трех частей света: Азии, Африки и Америки и английских колоний, а произведения европейской промышленности могли быть доставляемы в колонии только на английских кораблях или на кораблях туземных, построенных самими переселенцами. — Во Франции постановлениями с нач. XVII века (1634 г. нояб. 25) до пол. XVIII века, были отстранены все сношения колониальных туземцев от торговли с другими островами даже до того, что воспрещено было учреждать новые заводы для рафин<ирования> сахара. По мере того как острова Мадеры и св. Фомы подорвали сахарное производство в Сицилии, Египте и Аравии, потом Терры-Ферры и Мексики уменьшили эту отрасль промышленности в Андалузии, в это время Бразилия, находившаяся под португальским владычеством, сделалась центром сахарного производства и до пол. XVII в. снабжала все европейские рынки. Развившиеся новые колонии в начале XVIII в. уменьшали закуп сахара в Бразилии. — За сто лет пред сим обращавшийся сахар в европейской торговле получался из Бразилии 100 000 000 ф., с английских островов 100 000 000 ф., из Голландии 620 000 000 ф., из французских островов 50 000 000 ф., итого 312 000 000 ф. — Французская революция и борьба европейских народов до 1815 г. доставили англичанам случай завладеть теми сахарными колониями, которые не были под их владычеством, и по мере того, как неудачи Наполеона все ближе и ближе подвигали к Франции войска государств, державшихся колониальной системы, цены быстро поднялись. Но мир 1815 г. понизил их чрезмерно быстро. — В настоящее время произво-димость сахара обнимает в географическом отношении две системы: западную и восточную. В первую входят острова и материк Америки, равно острова Маврикия и Бурбона, а во вторую от Аравии вдоль Индийского моря и Тихого океана до западных берегов Америки. По западной системе доставлено сахара с 1833–1834 г. из английских колоний 575 мил. ф., ос. Кубы 275 мил. ф., из французских колоний 200 мил. ф., Бразилии 187 мил. ф., Лу<и>зианы 150 мил. ф., голландских колоний 80 мил. ф., Пу<э>рто-Рико 62 мил. ф., шведских и датских колоний 25 мил. ф., всего 1 554 000 000 ф. По восточной системе: из Явы 100 м. ф., Бенгала 50 м. ф., Манилы 32 м. ф., Китая 25 м. ф., Конхинхины, Сиама и островов индийского архипелага 7 м. ф., всего 214 000 000 ф. — Замечательно, что отечество сахарного тростника: южный Китай, королевства: Сиамское и Конхинхинское и острова Индийского архипелага доставили в наименьшем количестве: этому причиною стеснительная система торгоачи сих государств. — Из двух систем: восточной и западной, получено сахару: 1 768 000 000 ф., из этого количества употреблено для Англии 500 м. ф., Соединенных штатов 250 м. ф., Франции 158 м. ф., России 75 м. ф., всего 983 м. ф., для четырех государств только, а прочие 686 м. ф. идут для Голландии, Бельгии, Германии, Дании, Швеции, Италии, Греции, Турции, Египта, Северной Америки, Испании и Португалии. — Колонии французские, возвращенные во время Реставрации своей метрополии, подчинились прежнему ее управлению, существовавшему до революции; но они устремили все свои усилия о воспрещении ввоза во Францию иностранного сахара. Цены возвысились на сахар, и проистекли большие злоупотребления. Это самое повело к открытию нового предмета, который теперь весьма много занимает не только французских земледельцев, но касается до существования колоний, распространения торговли и важной отрасли государственного дохода — этот предмет — свекловичный сахар. Это открытие, возбуждавшее сначала столько насмешек, после исследований 1828 г. распространилось под влиянием мер, принятых для покровительства колониального сахара. Во Франции возникло гонение на свекловичный сахар, который не мог бы выдержать борьбу с колониальным ввозом, если бы свекловично-сахарное производство не стало бы развиваться в Германии, особенно в черте, ограничиваемой прусским таможенным союзом. — В 1836 г. считалось в Пруссии 50 заводов, а в других государствах 25 заводов; в 1840 г. было уже в Пруссии 91 завод, а в других государствах 50 заводов, из коих добыто около 750 000 пуд. сахара. — В России первый учредил свекловичный завод в Тульской губ. генер. Бланкенагель в 1800 г., но Отечественная война остановила это предприятие; потом Бланкенагель умер, завод перешел в руки Герарда: он и Мальцев не переставали убеждать своим примером в пользе этого учреждения. До 1824 г. уже изредка говорили об этом предмете. — Когда русские помещики Бахметьев, Давыдов, Иейдгарт и др. увидели во Франции успехи свекловичной промышленности, тогда они по возвращении в свое отечество учредили у себя свекловичные заводы. — Помещики стали отдавать учеников на завод Герарда и Мальцева. — В 1840 г. считалось уже 164 завода, а именно в Тульской губ. 28, Харьковской 15, Воронежской 13, Калужской и Орловской по 12; Рязанской и Курской по 11; Черниговской, Киевской и Пензенской по 8; Тамбовской 7; Нижегородской 5; Симбирской, Саратовской и Минской по 4, Подольской 3, Московской и Витебской по 2; в Тверской, Ярославской, Екатеринославской, Херсонской, Бессарабской и Гродненской по 1. — Привозной сахар, белый гаванский, продавался в Петербурге в 1840 г. в генваре <по> 8 и 14 сер. пуд. — Эти высокие цены на сахар сделаны в пользу свекловичного сахара, без этого покровительства он не мог бы выдержать соперничества с колониальным по той причине, что по химическому разложению содержигся в сахарном тростнике более сахарных частиц, нежели в свекле:

В настоящее время мы извлекаем половину сахара, заключающегося в свекловице, и когда искусство достигнет того, что можно будет получать весь сахар; тогда, без сомнения, разовьется эта отрасль важной промышленности. Но свекловично-сахарное производство без покровительства тарифа никогда не подорвет колониальный сахар, и мысль тех, что настанет время, когда Россия будет снабжать Европу своим сахаром, мечта! — Журн. мин. госуд. им. за 1842 г., № 4. Ст. о сахаре колониальном и свекловично-сахарном производстве в России, с. 209–244.

В самое древнее время предки наши считали сахар скоромным кушаньем, потому не употребляли его в постные дни. Набожные приверженцы постов то же самое делают поныне, думая, что сахар делается на крови.

ПОРЯДОК ПОДАВАНИЯ КУШАНЬЯ.

В XVII в. столы при дворе начинались с жаркого и преимущественно с жареных лебедей[190]. Если же их не бывало за столом у богатых, то это считалось обидою для гостей[191]. В XVII в. начинали обед студнем из говяжьих ног или икрою; потом подавали суп, вареное и жаркое[192]. В XVIII в. при дворах и домах вельмож угощали наперед окороками, колбасами, солеными и холодными мясными кушаньями, приготовленными на деревянном масле, луке и чесноке; после подавали теплые похлебки, жаркое и другие кушанья, наконец, закуски из свежих и вареных в сахаре плодов, дыни и арбузы астраханские.

В наше время почти то же самое: за несколько времени до обеда подают закуску, состоящую из водки, наливок, настоек и ликеров; рыбы копченой, балыка, икры, масла, сыра, ветчины и пр. Обед начинают супом и оканчивают пирожным; после обеда разносят кофе, а там, спустя несколько времени, варенья, виноград, конфеты, дыни, арбузы, разные ягоды и сладкие плоды.

Прежнее поваренное искусство всегда не нравилось иностранным послам, которые, из великого множества присылаемых им кушаний от царя почти ничего не могли есть. Наиболее им посылали рыбное, и волжская рыба была дороже дичи и мяса. Чем более было рыбы и огромной еще величины, тем почетнее было для гостя. Один иностранец уверяет, что, обедая за царским столом, давали такие большие рыбы, что едва три человека могли поднять половину рыбы. — Искусство поваров превращало рыб в петухов, кур, гусей, уток и пр., придавая им вид этих животных[193].

Причиною невкусных яств были, по уверению иноземцев, нечистота в приготовлении, сильный луковый и чесночный запах, горький вкус от конопляного и коровьего масла, на коем готовилось кушанье, пироги и жареная рыба. — Коровье масло приготовлялось тогда в печах и не солилось, отчего оно получало горечь и портилось. Неудивительно, что иностранцы не были довольны нашими яствами. — В начале XVIII в. стали приготовлять хорошее коровье масло по иностранному способу, а тогда многие вельможи и дворяне начали вводить чужеземные кушанья и усваивать их. В половине того же столетия уже появились немецкие и французские повара, которые вытеснили поварих. — Ныне порядочный помещик имеет прекрасного повара. — В конце XVIII в. была даже страсть у многих знатных вельмож выписывать из Парижа пироги, хлебы и сладкие кушанья, которые доставлялись в Петербург в шесть дней. Другие нарочно ездили туда, чтобы попить и поесть всего вдоволь; теперь за этим не отправляются туда: искусство поваренное стоит у нас на высшей степени усовершенствования.

РАЗВЕДЕНИЕ НЕКОТОРЫХ ПЛОДОВ И ОВОЩЕЙ.

Прежде долго не знали других плодов, кроме огородных: капусты, чеснока, лука, гороха, моркови, репы, бураков и редьки. В XV в. мы имели хорошие вишни, орехи и полевые яблоки; сеяли огурцы и дыни[194], коим, по особой приятности и вкусу, удивлялись иностранцы. В XVII в. находились большие сады с яблоками, вишнями, сливами, смородиной, малиной, клубникой, особенно с поваренными растениями. Из этих плодов превосходнее всех были наливные яблоки, которые, когда созревали, светились насквозь[195]. — Салат долго не сеяли и, видя употреблявших его, говорили, что они едят траву, как животные, и уговаривали других не есть, чтобы они не превратились в скотов[196]. Олеарий, бывший в Москве в пол. XVII в., пишет, что русские привыкали уже к салату; в конце XVIII в. он сделался в большом употреблении только в столице; еще в нач. XIX в. многие не могли есть его по предубеждению к немцам. Простой народ и многие из купеческого сословия доселе не научились есть его.

В 1660 г. ноября 11 указано разводить арбузы в Чугуеве (Харьковского уезда) и, когда они поспеют, присылать ко двору[197]. В нач. XVIII в. появились: саллери, спаржа и артишоки; последние привезены из Голландии в Петербург в 1715 г. — Виноградные вина мы давно получали из Царьграда, но разведение виноградных лоз началось не прежде XVII в. Они в первый раз посажены в Астрахани (1613 г.) одним немцем, который был монахом из тамошних монастырей, а он получил в подарок от проезжих персидских купцов. В пол. XVII в. уже были многие виноградные сады, из коих доставлялось ко двору ежегодно по 200 бочек вина. В XVIII в. вошли в обыкновение венгерские вина, коими угощали почетных людей. Петр I, заботясь о разведении винограда по разным местам России, поручил особый присмотр за астраханскими виноградниками французскому садовнику[198]. Со ввозом иностранных овощей, вин и пряностей мы познакомились с пуншем, кофе, чаем и табаком.

ВЗВАРЕЦ И ПУНШ.

В старину вместо пунша пивали ковшами взвар; он приготовлялся из пива, меда и вина на пряных кореньях. В Малороссии он известен под именем варенухи. Пунш узнали в нач. XVII в.; около половины того же века мы употребляли кофе и чай.

КОФЕ.

Семена кофе перенесены в Европу голландцами из Мекки, но свойство их дознано было настоятелем монахов, Фаустом Нейроном, коему пастухи рассказывали, что когда овцы и козы наедались кофейных зерен, тогда они прыгали всю ночь. Другие писатели говорят, что некто Гомаледдин, живший в городе Адене в пол. IX в. эджиры или XV в., путешествуя по Персии, нашел там при устье Красного моря кофе, привез с собою на свою родину и развел; отсюда он распространился по Сирии, Мекке и Египту[199]. Но это известие несправедливое, потому что настоящая его родина есть Йемен в счастливой Аравии. Он растет на горах и называется там буйна. — Турки, персияне, армяне и другие азиатские народы до ознакомления их с кофе делали напиток из растения коуш, имевший вкус кофе[200]. Сначала кофе употребляли вместо лекарства; на востоке пили и теперь пьют одну гущу и без сахара, а в Европе вываренную жидкость с сахаром и сливками. Мы узнали кофе едва ли не прежде чая, потому что голландцы, имея с нами еще в конце XVI в. непосредственные торговые сношения, без сомнения, между многими плодами и произведениями роскоши привозили кофе.

За границей менее его пьют, нежели у нас, и напрасно думают, что немки страстные охотницы. Я видел, что они пьют мало и некрепкий по причине пламенных воодушевлений к нежностям[201].

ЧАЙ.

Соотечественник наш Василий Старков первый упоминает о чае. Будучи отправлен послом к хану Алтыну в 1636 году, он там увидел чай и говорит как о вещи, доселе неслыханной, и не знает: считать ли за дерево, или за траву? Он только знает, что чай варят в воде, прибавляют к нему молока и пьют горячий[202].

У нас первоначально употребляли его вместо лекарства, как предохранительное средство от простуд, влияний на здоровье воздуха и дурных последствий от пьянства. Ввоз его в полов. XVII в. был уже столь велик, что иностранец Кальбургер в бытность его в Москве (1674 г.) покупал по 30 к. фунт. В 1702 г. открыт первый кофейный дом в Петербурге. С пол. XVIII в. кофе и чай вошли во всеобщее употребление и образовали двухполый напиток: женский пол пристрастился к кофе, а мужской к чаю. Но что пьют более: кофе или чай? — Кофе, утвердительно кофе! Нет дома, который бы не пил его; нет женщины, которая бы отказалась от кофе. Особенно пьют много купеческие жены, прислуга и кухарки, по нескольку раз в день, и в Петербурге совершенная кофемания. — Горничная девушка, кухарка или другая женщина, поступающая в услужение, выговаривает себе ежемесячно по фунту кофе сверх того, который отпускается им от господ. Этого мало, переваривают остающуюся кофейную гущу и пьют его снова, находя ее лучше самого кофе. Недаром говорит пословица: остатки сладки. — К чаю в особенности охотники купцы и все рабочее сословие; им как-то бывает невесело или чего-то недостает им, если не напьются чаю. Нет трактира, в котором бы не пили чай. На севере России он заменяет приятное препровождение времени: там, сидя за чаем, разговаривают и пьют вприкуску с таким искусством, что небольшой кусочек сахара достает для полдюжины стаканов. С мужика льется пот градом: он пьет, не переводя духу; оботрется полой и снова за чашечку. Еще существует обыкновение во многих местах, что кто бы ни пришел в гости и в котором бы часу ни было: в полдень ли, или до полудня, или после обеда, непременно угостят чаем, а там закуской или обедом. Хотя бы сами хозяева недавно пили чай, но пришел гость, для него настаивают и сами пьют с ним. Случается, что несколько раз в день ставят самовар, а у зажиточных, особенно в праздники, не сходит со стола самовар. Точно так поступают с кофе женщины, угощая им друг друга, и пьют так много, что от неумеренного употребления сгущается у них кровь: они получают головные припадки и лишаются сна. Другие же получают удары, лишаются зубов еще в молодости, которые преждевременно чернеют и крошатся. Весьма неприятно видеть хорошеньких с черными зубами, коих уже никак нельзя вычистить, а этому причиной кофе.

В Сибири пьют чай вприкуску, и там нет деревни, где бы не было самовара. Между отдаленными ее обитателями чай весьма дорог, и сюда привозят, как, например, в Якутск или Охотск, кирпичный. Его приготовляют в формах и столь жестким и плотным, что своим цветом похож на кирпич, отчего получил название кирпичного. Разбив на куски, кладут в горшок и варят как кушанье, с жиром, салом, преимущественно с ворваным салом, и потом, когда уварится, пьют его с хлебом без сахара. Самовидцы рассказывали, что это есть одно из лакомых напитков якута, который сверх того пьет с особой жадностью растопленное масло или жир. — Нет для него пищи, усладительнее этой. — О вкусе и цвете нельзя спорить.

Однако есть места в России, где кофе, чай, картофель и табак доселе не употребляются. — Это между староверами и раскольниками. Во многих уездах Астраханской губ. простолюдины думают: кто пьет чай, тот не внидет в царствие небесное; кто пьет кофе, того Бог не допустит на Страшный суд. Картофель, как они думают, есть дьявольское порождение табака, поэтому есть его великий грех, а табак, треклятая трава, выросла на могиле блудной девицы, и кто его курит, тот дышит блудным грехом.

ТАБАК.

Наши предки причисляли табак к вредным напиткам по причине производимого опьянения[203]. Древним народам он не был известен и привезен испанцами из Америки в XVI в. — Об отечестве табака спорят доныне Китай и Япония, как о родине Гомера. — Утверждают, что Китай и Япония употребляли с незапамятных времен дамбагу. — Гернандез, спутник Колумба, первый узнал (в 1496 г.) употребление табака на острове Сан-Доминго и назвал его табакко, от области Табаго, где он рос; но там он назывался панацей, пициельт; у бразильцев петум, у островитян Испаньолы перебеценук[204]. По другим известиям табак найден на одном из Антильских островов Табаго, находящемся близ области Каракас. — Европейцы, однако, скоро выучились употреблять его, ибо миссионер Роман Ган, отправленный Колумбом во вторую его поездку в Америку на остров Сан-Доминго для распространения христианства, уже нашел там (1496 г.) европейцев, употреблявших табак. Отец Роман вывез отсюда семена табака в Испанию, и они быстро принялись. От этих семян развелся табак в лиссабонском саду (1550 г.), потом распространился с неимоверной быстротою по Европе и сделался страстью.

Посол французский при португальском дворе, Ив. Никоциан де Вильмен, привез табак в Париж в 1560 г., где он стал известен под его именем, т. е. никоцианы, и вскоре вошел в большое употребление при дворе Марии Медичи. Королева Мария до того пристрастилась к нему, что его прозвали в честь ее королевским порошком (poudre a la reine), королевской травою (herbe a la reine). — В Англию около этого самого времени завезли моряки знаменитого мореплавателя Драка. При дворе он введен в употребление щеголем Ралейгом[205]. Сначала он курил потихоньку, запершись в своей комнате, но человек его, вошедши к нему неожиданно, подумал, что внутренность барина загорелась, и начал от всего усердия обливать его водою. — В Италию привез табак кардинал Санта-Круче, бывший в Испании нунцием. Здесь табак был принят с восторгом. — В скором времени он распространился в Азии. В Индию привезен в нач. XVII в. под именем святой травы; в Африку в 1610 г. Сначала употребляли его вместо лекарства и называли святою божественной травой и травою противу всех немочей[206].

При Людовике XIII моряки являлись с трубками даже в народные собрания. — Трубка богатая щеголя Жан-Бара была предметом общих разговоров более, нежели его платье из серебряной парчи. — Французское правительство раздало около этого времени своим солдатам табак, заставляя каждого иметь свою трубку и огниво. Этого еще мало: правительство вздумало, чтобы вместо выдачи по 6 унций хлеба на человека в день отпускать по 3 унции хлеба и 3 унции табака. Министр Лувуа во время войны голландской увеличил солдатам отпуск табака более противу хлеба на том основании, что табак отнимает аппетит. Распространившееся курение и нюхание навлекло на табак гонение. Медицинский факультет в Париже первый восстал против него. Людовик XIV дозволил произносить в церквах проклятия против курения и нюхания. Доктор его, знаменитый Фагон, утверждая повсюду о смертоносном действии табака на здоровье, до того забывался, что в жару красноречивых своих доводов беспрестанно нюхал. Папа Иннокентий торжественно проклял табачников в 1690 г. — Папа Урбан VIII грозил нюхающим отлучением от церкви.

Английская королева Елизавета строго воспретила курение табака, а король Иаков I убеждал своих подданных оставить дурную привычку курить, говоря, что «эта привычка, отвратительная для глаз и обоняния, вредна для груди и опасна для мозга. Запах от курящего исходит заразительный и смертоносный, и кажется, что он исходит из ада». В Швейцарии стали наказывать курителей и нюхателей как за прелюбодеяние и убийство. В 1675 г. учреждена была там особая судебная палата для преследования и осуждения табачников. В Венгрии запрещено было в 1670 г. курить под взысканием денежной пени до 200 сер. — Мусульмане преследовали с фанатизмом, между тем как ныне табак заменяет там нередко самую пищу. Султан Амурат IV водил табачников по улице с петлею на шее, выставлял отрубленные головы пред народом с трубкою во рту. Персидский шах Аббас жег курителей вместе с трубками и табаком.

Что же было причиною проклятий и гонений на табак? Нововведение, которое всякий раз пугает старое поколение; предрассудки и фанатизм, кои представляли курящего дьяволом, который, сидя в аду на огне, испускает изо рта дым — охает и ревет. Удивительно еще, как инквизиция, которая по малейшим доносам сжигала невинных на костре, терпела курение и нюхание табака — никого не сожгла и даже не преследовала.

В России весьма рано появился табак; не протекло полстолетия от первого ввоза в Европу, как англичане привезли его к нам в 1553 г. через архангельский порт: они привезли вместе с солью, вином и французской бумагою. Иоанн Грозный не воспрещал, а русские охотно меняли за табак свои товары. Ни правительство, ни духовенство не обращали на него внимания до царя Михаила Федоровича, при коем последовало гонение и жестокие наказания. Отсюда начинается ряд многочисленных указов — о воспрещении употреблять зелие табачище: «А кто русские люди и иноземцы табак учнут держати, или табаком учнут торговати, и тех людей, и торговцев, и купцов велено имати и присылати в новую четверть, и за то тем людям чинити наказанье большое, под смертною казнью, и дворы их, и животы их имая, продавати». Табачников, или у кого находили табак, секли, пытали и наказывали смертью: «А которые стрельцы и гуляющие и всякие люди, с табаком будут в приводе дважды, или трижды, и тех людей пытать и неодинаково бить кнутом на козле или по торгам; а за многие приводы у таковых людей пороти ноздри и носы резати» [207].

Нюхательный табак вошел в употребление под именем табачного порошка. — Вероятно, нюхание не скоро бы распространилось, если бы не последовали запрещения и преследования. Запрещение последовало по суеверному преданию, принесенному в Россию некоторыми греческими монахами, что табак есть адское зелие, и кто его употребляет, тот знается с нечистой силою. Есть даже книга под заглавием «Мир с Богом», в коей между прочим сказано, что употребляющий табак лишается благословения Божиего. Это растение там названо проклятым и богомерзким. Раскольники, следуя суеверным преданиям, поныне гнушаются табака и в подпору своего мнения приводят слова из Послания к евреям Апостола Павла, гл. XII, с. 15: «Да некий горести корень выспрь прозябаяй, пакость сотворит и тем осквернятся мнози». Пустосвяты не поняли, что Апостол не говорит о табаке, который в его время был неизвестен, но о горьком корне. — Происхождение табака приписывают еще раскольники сверхъестественному действию: на могиле одной распутнейшей женщины, какая только была в мире, выросла чертова трава, табак, а потому все нюхающие и курящие суть товарищи распутнейшей женщины. — По невежеству времени верили прежде всем бредням. Патриарх запретил нюхание табака, и это утверждено указом (в 1634 г.) и потом самим Уложением: кто будет нюхать табак, продавать или держать в своем доме, тех велено бить кнутом, рвать ноздри, резать носы и посылать в дальние города на поселение, таким считали важным преступлением — вложить в нос щепотку истертой травы. — Петр В., истребляя суеверия и пустосвятство, позволил иностранцам ввозить табак вместе с чубуками, трубками, коробочками и другими вещами, принадлежащими к курению, и все это продавать свободно. С того времени распространилось нюхание и курение. При императрице Елизавете запрещалось только нюхать в церквах, а в придворной церкви приказывалось лакеям и гайдукам, если увидят в руках табакерку, взять ее, несмотря ни на какую особу, ни на ценность вещи[208]. Теперь нюхают табак в церквах — время изменяет мнения, но справедливо ли? — Для нюхательного табака делают драгоценные табакерки, осыпаемые бриллиантами и с изображениями знаменитых государственных людей или владетельных особ.

Мы вполне разделяем мнение, что курение и нюхание табака имеет вредное влияние на здоровье, особенно на умственные способности. — Рассмотрим. — Табак принадлежит к породе вонючих трав и производит отравительное действие, подобно опиуму, красавице, дурману, белене и мандрагору. — При приготовлении табака подвергают его многим изменениям, чтобы очистить от неприятного и едкого запаха. Работники лишаются аппетита, страдают головной болью, тошнотою, часто рвотою и беспрестанным чиханием, потому что при приготовлении поднимается тонкая, едкая пыль. Соседи фабрик страдают от нее. Лошади, употребляемые при верчении жерновов, кивают головами, задыхаются и одуряют<ся>[209]. Упорные поборники табака скажут, что работники со временем привыкают к вредным испарениям и едкой пыли и что потом все оканчивается благополучно. Но это не значит еще, что они наслаждаются здоровьем; что удушливый запах не тяготит еще их; что сам зараженный воздух не действовал бы на мозговые органы. Нет ни одного яда, который, будучи принимаем в малых приемах, производил бы мгновенное поражение. Одно последствие оказывает губительное действие — точно так и табак. — Степень едкости его очень значительная. По химическому разложению доказано, что табак содержит в себе большое количество белкового вещества, которое весьма ядовитое; зеленую камедь, начало древесное, уксусную кислоту, селитрокислую соль, окись железа, кремнезем и множество других веществ[210]. При перегонке листьев табака отделяется масло, которое такую имеет остроту, что капля его, положенная на язык собаки, производит в ней судороги и наносит смерть. — Табак, причисляемый к одуряющему свойству, причиняет сильное головокружение — до обмороков, опьянение, тошноту, рвоту и, наконец, повреждение зрения. Настойка, порошок, декохт и извлечение табачного сока действуют отравительным способом. В этом случае делали опыты над собаками, кроликами и кошками, и всякий раз оканчивалось для них смертью[211]. Что же до повреждения зрения, то это подтвердилось и подтверждается многими несчастными свидетельствами. Из многих тысяч один мой знакомый, куривший более 25 л., до того пристрастился к табаку, что он заменял ему часто пищу; но одно было его горе: ослабел глазами и даже со временем не стал хорошо видеть предметы. Принимали средства, чтобы помочь, и все было напрасным. Между тем никому не приходило в голову спросить: не ослабело ли зрение от сильного курения сигар? — Сам больной — страдалец, забыл об этом и только вспомнил, когда ему случилось пожить более полгода в степи, где не было ему возможности достать сигар. Это случайное лишение было его спасением. Он почувствовал, что зрение его несколько укрепилось, и когда вовсе бросил курить, тогда удостоверился, что всему зло табак и сигары. — Теперь он не страдает глазами, но в них остались следы боли: дрожание глаз, тупозрение, слабость и поражение зрачков, которые часто приходят в содрогание от ярких цветов, сильного света и солнечных лучей.

Табачный дым портит вкус, наводит сон, притупляет чувства, затемняет память, расслабляет легкие, сушит грудь и возрождает сухотку. Вскрытием трупов удостоверено, что табачный дым наносит язвы в легкие и мозг, от этого нередко случаются смертные апоплексические удары. — Злодеи часто давали табачный яд для совершения своих преступлений. Так был отравлен знаменитый поэт Сантель, коему подали табак в вине[212]. Одно семейство умерло, когда по злому умыслу положили в сосуд, в коем варился чернослив, несколько табаку[213]. Было бы излишне приводить примеры многочисленные, одним словом, беспристрастные наблюдения врачей вполне подтверждают губительное действие табака, обнаруживаемое по смерти воспалением в желудке и кишках.

Нюхательный табак хотя не отравляет в такой степени, как курительный, однако он весьма вреден: лишает обоняния, вредит вкусу, производит раздражение в волосяных сосудах, образует носовое течение, умножает отделение слизи и причиняет частые насморки. От неумеренного нюхания приходит в воспаление мокротная перепонка, и она покрывается язвами, которые часто превращаются в рак. Если бы охотники нюхательного табака знали, что лицо скорее покрывается морщинами, губы иссушиваются, нос и верхняя губа пухнут и самая жизненная деятельность мертвеет, то конечно отказались бы от нюхания. Нет досаднее смотреть, как женщины предаются нюханию, особенно если видишь красавицу, окруженную роем поклонников и созданную для одних поцелуев. Буало хорошо выразился на этот счет:

   Et fait a ses amants, trop faibles d'estomac,    Redouter ses baisers, plein d'ail et de tabac.

<И заставляет своего возлюбленного, слишком слабого желудком, опасаться ее поцелуев, пышущих чесноком и табаком >.

Нет неприятнее смотреть на пожилую женщину, когда ноздри ее покрыты табаком; но нет отвратительнее видеть старика, когда он поминутно набивает свой нос, пачкает вокруг себя и самого себя: свою одежду, свой рот и к довершению течет из носа по губам в рот, часто капает еще. Один этот гнусный вид не убеждает ли, что это происходит от расстроенных уже нервов, поэтому нюхать табак не вредно ли?

В повсеместном употреблении всякого рода табак, но сигары, вошедшие в употребление в нач. XIX века, вытесняют курительный. Доселе щеголяют драгоценными табакерками, серебряно-пеньковыми и золочеными трубками, черешневыми, бисерными чубуками — длиною в два с половиной аршина, с бархатным подчубушником, усеянным золотыми и серебряными блестками, яхонтами, изумрудами, алмазами, жемчугом, аметистами — и с янтарным пером. Есть такие охотники до курения, что скорее лишат себя пищи, нежели табака. Эта страсть господствует между молодыми людьми, расходующими почти все свое жалованье на один табак. — Сигары курят с неменьшею страстью; в столицах пристрастились к ним даже извозчики и кучера.

Названий табака и сигар великое множество; простой табак, делаемый в Малороссии, Крыму и других частях юго-западной России, весьма крепкий и называется тютюн, махорка, корешок, венгерка. Почетный составляют: Жуковский, турецкий и вакштаб. Сигары и табак выделываются у нас и носят только иностранные названия. Из сигар лучшие суть: манильские, королевские, гаванские, с короной — коих сотня продается до 25 р. сер. Замечательно, что продажа табака и водки сделались гораздо прибыльнее для торговли, нежели полезные произведения, особенно ума.

Разведение табака появилось первоначально в Малороссии, в бытность ее под игом Польши. Кроме Малороссии, табак шел к нам из разных концов пограничных мест, несмотря на строгие указы и наказания. В отдаленной Сибири уже занимались около 1690 г. засевом табачным. Петр I, запрещавший первоначально употребление табака, по возвращении своем из-за границы уничтожил преследование, и табак сделался свободным в продаже и употреблении с 1697 г. На табак, разводимый внутри государства, была наложена десятинная пошлина, доставлявшая казне 1/10 часть произведений. — Граф Пемброк в бытность государя в Голландии просил его дозволения ввозить табак в Россию, предлагая за то значительную сумму, а лорд Кармартен возобновил это предложение в 1698 г. — Кармартен обязался платить 200 000 ф. ст. за право ввоза табака и дал задаток 12 000 ф. ст. — Это казалось государю выгодным, и на эти деньги он накупил в Лондоне разных припасов, редкостей, инструментов и нанял в службу русскую многих иностранцев: математика Фергерсона, инженера Перри, мастера Джона Дина и пр. — Хотя большое количество денег, в коих нуждался царь, было с первого раза выгодным, однако сам договор не был выгоден, потому уполномоченные: генерал-адмирал Лефорт и военный кригс-комиссар Головкин ограничили ввоз на 7 лет, по 16 000 бочек ежегодно, в каждой по 500 ф. табаку. За две бочки, которые Карматен обязался доставлять собственно в казну, дозволено ему привозить трубки, табакерки и прочие вещи табачные. Впоследствии и этот договор оказался невыгодным, потому что пошлина была слишком ничтожная в сравнении с тою, которую казна могла получить за провоз из других государств, потому договор соблюдался не строго, контрабанда производилась с дозволения правительства. По истечении семилетнего договора учреждена была торговля табаком с откупа.

Между тем разведение табака в Малороссии из американских семян обещало большие выгоды, и мануфактур-коллегия, получив листья малороссийского табака, объявила, что он далеко превосходит черкасский — в Черкасске также разводили его, потому государь употреблял все средства для поощрения этого промысла: выписывал семена и мастеров, строил мельницы по образцу голландскому: для крошения, толчения и витья.

Первая табачная фабрика заведена в Ахтырке (Харьковской губер.) около 1714 г., но со смертью царя она рушилась и до времен Екатерины II не было другой.

Доход с продажи табака был весьма незначителен. При императрице Елизавете купец Матвеев взял табак на откуп с 1749 г. янв. 1 с обязательством платить по 42 891 р. 60 к.; по окончании срока новый откупщик давал по 63 662; потом, в 1753 г., откуп взял санкт-петербургский купец Гордылев за 70 000 р. сроком на 6 л., но последний откуп снят генерал-фельдмаршалом граф. Шуваловым, по 70 000 р. ежегодно, на 20 л. Участие вельможи в делах торговли едва не истребило табачный промысел. Шувалов не заботился о том, чтобы сделать табак лучшим, и?ще примешивал к нему посторонние вещества для придания тяжести. Русский табак не стали покупать не только иностранцы для вывоза за границу, но сами русские; цена на него так упала, что перестали заниматься разведением и довольствовались ввозом заграничным. С восшествием на престол Екатерины II уничтожен откуп в 1762 г. — и с этого времени началась новая эпоха табачной промышленности. Действ, стат. сов. Теплову поручено было (1763 г. февр. 11) заняться усовершенствованием табака, и новые плантации начались в Малороссии. В Романах (Полтавской губ.) была учреждена главная контора; табак произрастал здесь самый лучший, славный поныне. — Чрез несколько лет доброта русского табака доведена была до того, что фунт продавали по 2 р., наравне с получаемым французским, и что сами французы, предубежденные против нашего табака, остались довольными нашею выделкой. С 1763 г. было дозволено свободно торговать китайским табаком, называвшимся мар, поэтому составились две компании: одна в Петербурге, а другая в Ромнах. Для лучшей отделки выписывали мастеров из-за границы и посылали их в Ромны. В 1768 г. явилась в Петербурге первая табачная фабрика, и с того времени число этих фабрик возрастало значительно. Раздача земель в южном крае России (в 1803 г.) для разведения красильных и торговых растений принесло большую пользу табачной промышленности. Год от году появлялись новые плантации, и в течение пяти лет учетверилось число фабрик. До 1812 г. было шесть, а в 1816 г. уже 24. — Крым, Кавказ, Бессарабия, Новороссийский край и Саратовская губ. покрылись ныне обширными посевами табака, который получали первоначально из одной Малороссии. Крым до 1820 г. получал чрезмерное количество из Турции, а теперь он из своих табачных заведений удовлетворяет не только свой край, но снабжает с избытком соседние губернии. С основанием Императорского московского общества сельского хозяйства (в 1819 г.) табачная промышленность еще более усилилась. Сильное участие этого общества распространением познаний, раздачею лучших семян, наград и поощрений подняло в короткое время наше табаководство до весьма хорошего состояния и размножило фабрики: доказательством этого служит, что с 1840 г. продажа табака обложена акцизом. Если еще доселе привозится иностранный табак в листах, то он уже обделывается на наших фабриках, и есть надежда, что искусство возделывать и обрабатывать табак сравнится с голландским; что русский лист сравнится достоинством с иностранным и большое количество его, вывозимое из-за границы, без сомнения значительно уменьшится[214].

Лучшие фабрики считаются в Петербурге: Жукова, Колобова, Тулинова, Головкина, Фалера и Гишара.

КАРТОФЕЛЬ.

К числу полезнейших произведений должно причислить картофель. Родина его есть Перу, и здесь он называется папас. Из Перу перевезли его в соседние страны Южной Америки. Спустя 50 л. после открытия Америки он был вывезен в Европу первоначально из Сантафе (Южной Америки) в Ирландию, 1565 г. — Английский адмирал Франц Драке познакомил Виргинию с картофелем в 1585 г., а потом Англию в 1586 г. Это обстоятельство заставило думать, что родина картофеля есть Виргиния. Драке снабдил английского знаменитого ботаника Иона Горарда несколькими семенами шишек, которые он посадил в своем саду. Растение вскоре взошло, отцвело и принесло много зеленых семенных яблочек. Ботаник, принимая их за самый плод, сорвал и отведал; но, найдя неприятным, бросил с досадою и сказал: все мои труды пропали! — Потом он принес несколько яблочек адмир. Драке и сказал с насмешкой: «Это-то хваленый драгоценный плод из Америки!» Адмирал отвечал: «Если это растение негодное, то выдерни его сейчас вместе с корнем и истреби». — Садовник, приводя в исполнение замечание адмирала, нашел, к удивлению своему, под каждым кустом много картофелин, какие он посадил весною. Между тем по приказанию адмирала сварили вырванные картофелины и дали отведать садовнику. — «Нет! — сказал он с изумлением, — такое драгоценное растение нельзя истребить».

В 1589 г. появился картофель у нидерландского ботаника Клузиуса, который развел его в Бургундии и Голландии, и здесь картофель сделался известным под именем prodromus. В Ирландии снова появился картофель, который был уже вывезен из Виргинии адмиралом Ралейгом (между 1616 и 1625 г.). В Париже подавали на королевском столе в 1616 г. как редкость. В Германии узнали в 1650 г. — Но из многих известий видно, что картофель проник в разные места Германии в Тридцатилетнюю войну. Его разводили в садах. — В Вюртемберг вывезен <в> 1710 г., в Саксонию <в> 1717 г. Сюда привез генерал-лейтенант Милькау как единственный трофей от пагубной Брабантской войны. — В Пруссию доставлен <в> 1720 г.

Картофель хвалили многие, но боялись употреблять его: думали, что он для здоровья очень вреден. Его причисляли к роду псинка (solanum), который почитали ядовитым, и полагали еще, что картофель причиняет одурь. Семилетняя война истребила этот предрассудок; тогда начали приготовлять его разными способами и к удивлению нашли, что он ко многому способен и заменяет хлеб. Во всех периодических сочинениях стали объявлять, как делать из картофеля суп, клёцки, оладьи и другие кушанья. В семидесятых годах прошлого столетия узнали важность картофеля, без коего погибла бы половина Германии от голода, и это было эпохой славы драгоценного плода. Предрассудки тогда уничтожились, и стали разводить картофель повсюду.

Туземное название картофеля — папас — потеряло свое имя. В Виргинии проименовали его опершие, англичане — potatoes, французы — pomme de terre, итальянцы — tartaffoli, голландцы — ardappeln, но более всего пострадал папас в Германии. Здесь его прозвали Griiblings от находящихся ямочек на картофеле, helianthus tuberosus, Erdapfel, земляными яблоками; Erdbirnen, земляными грушами, по австрийскому наречию Grundbirnen, по швабскому Grumbirnen. Иные называли Toffeln <простак>, Toffelchen <простачок>, Urtoffeln <пестик>, Erduflfeln <земляной простец>, Kartoffeln, Kartuffeln. В некоторых странах называют еще Knollen <клубень> и Rudeln <масса>, и оба эти слова соединили в Knollnudeln. Многие называли pataten и bataten <сладкий картофель>. Этим именем, собственно, называется в Индии растение колокольчик. — Изо всех названий сделалось общим картофель, коего пород считается 46, из них 23 летнего, а 23 озимого. По происхождению суть: перуанский, американский, суринамский, английский, ирландский, доннерсборгский и гейсбергский. По внутреннему свойству: сухой, водяной, мучистый, тестоватый, крепкий, мягкий, беломясистый, беломясной с пурпуровым кругом, беломясной с красными пятнами, беломясной с синими пятнами. — Самый лучший картофель это сахарный, который не бывает величиною более греческого ореха, иногда с вишню, и только в мокрое время бывает величиною с куриное яйцо. Вкус его приятный миндальный. Его употребляют вместо каштанов: с капустою, сорочинским пшеном и в разных супах. За ним боредорфский, который величиною с яблочко; бывает с голубиное яйцо, пулю и орех. Потом весьма замечателен голландский, имеющий отличие сахарного.

Кроме питательного свойства, картофель с пользою действует против цынги. Мореходцы берут его с собою в дальний путь. — Нигде не было столько предрассудков против картофеля, как в Германии, и теперь нет там ни одного места, ни одного дома, где бы он не составлял пищу. Есть там целые области, которые более употребляют картофель, нежели хлеб. — Между немцами варят с раннего утра картофель и им кормят детей и служителей; с нетерпением ожидают, когда подастся лакомая пища, и не могут дождаться, когда еще созреет картофель!

Картофель весьма много поправляет землю, и нет ни одного плода, который делал бы ее столь рыхлою, так умножал бы глубину чернозема и хорошо приготовлял бы к последующему урожаю. — Картофелем откармливают не только домашних животных и птицу, но даже рыбу. — Из картофеля приготовляют: масло, сыр, крахмал, муку, крупу, саго, уксус, пиво, водку, патоку и сахар. — Немецкие прачки употребляют картофельный состав вместо мыла; медники удачно лудят жесть. Из картофельной кожи можно делать бумагу, столь же прозрачную, как японцы делают для своих искусственных цветов. — Семенные картофельные яблочки с великой выгодою употребляются у ткачей вместо клея [215].

Наши предки долго не знали картофель, и он перенесен в Россию в конце XVIII в. Это перуанское произведение удобно усвоилось с нашим климатом. Но простой народ не везде охотно употребляет в пищу, считая чертовым яблоком. Есть уезды в восточной части России, где крестьяне даже боятся садить его, думая навлечь на свои поля неблагословение Божие. Они уверены еще, что картофель предназначен для потребления одной нечистой силы; что картофель родится с головою и глазами, наподобие человека, а потому кто ест картофель, тот ест души человеческие. — Старообрядцы утверждают, что картофель есть тот запрещенный плод, который вкусили первые два человека, поэтому кто ест его, тот не слушается Бога, нарушает Его святые заповеди и никогда не наследует Царствия Небесного. Были примеры, что правительственные меры не могли убедить земледельцев к разведению картофеля, и этому причиной раскольники и суеверы, поселившие в них отвращение и страх. — Время лучший учитель, и поэтому нет сомнения, что предубеждение к полезнейшему произведению, заменяющему хлеб, истребится само собою.

IV. НАРЯДЫ.

ДРЕВНЕЙШАЯ ОДЕЖДА СЛАВЯН.

Славяне прибалтийские, по свидетельству Тацита, не отличались одеждою от германских народов — они едва закрывали наготу свою. Славяне дунайские сражались еще в VI в. почти полунагие, прикрывая только нижнюю часть тела сподним платьем; шкуры зверей лесных и домашних согревали их в холодное время. Женщины носили длинные одежды, украшались бисером и металлами, отнятыми на войне или выменянными у иностранных купцов[216].

ДРЕВНЯЯ ОДЕЖДА РУССКИХ.

Аравийский посол Ахмет, будучи у волгских болгар в нач. X в., видел многих славян и описывает их наряд довольно грубым. — Мужчины, — пишет он, — не носят ни кафтанов, ни камзолов, но набрасывают на себя сбоку толстую одежду, оставляя другую руку всегда свободною. Они никогда не ходят без оружия; у каждого большой нож, меч и топор, и всякая женщина носит нож, а на шее цепи золотые и серебряные; главное же их украшение зеленый бисер[217]. При описании погребения одного из старшин он говорит, что покойник был одет в два сподних платья, сапоги, куртку, кафтан из золотой парчи с золотыми пуговицами и парчовую шапку, опушенную соболем[218].

Счастливые войны и торговые сношения русских с Константинополем и болгарами в продолжение двух столетий изменили образ жизни: поселили изобилие и роскошь. Великие князья, сановники и воины, ознакомившись с пышностью царьградскою, стали носить длинные, широкие по восточному вкусу платья; от них перенимало все прочее сословие, потому все одежды наши были подражательные греческим. Нередко послы наши требовали от греческих императоров именем своих князей и царской одежды, и венца. Императоры отговаривались от них тем, что порфира и короны деланы руками ангелов и должны быть хранимы в Софийской церкви.

Женщины, одеваясь в длинные платья, убирали грудь монистами, ожерельями и золотыми цепями, пальцы кольцами и перстнями; волосы заплетали в косу, а головной наряд блистал жемчугом и золотом[219].

Богатые люди носили шелковое платье, драгоценные пояса и сафьянные сапоги[220]. В XI и даже в XVI в. мы встречаем сапоги с загнутыми кверху носами; подошвы подбивались гвоздями; голенища были до икр круглые. В XIV в. голенища шились под самые колена и здесь стягивали их ремнем и тесьмою. Знатные люди и великие князья носили по большей части голенища короткие, унизывали их золотыми и серебряными прошвами, галунами, жемчугом и каменьями. Впрочем, таковая роскошь появилась, как кажется, не раньше XVI в., что увидим в своем месте.

Споднее платье называлось портами или порты; они шились из полотна[221].

Можно полагать, что от порты произошло название портной. — А порты? — от толстого посконного холста, называемого в просгонародии порт, из коего они шьют споднее себе платье.

Рубашки, называвшиеся сорочками, а по-славянски срачицами, шились из холста длинными до колен, с разрезным напереди воротом и подпоясывались шнурком поверх споднего платья. — По завладении России татарами изменились многие наши одежды. Самые сорочки и споднее платье приняли другой покрой, и едва ли не тогда вошли в употребление штаны и шаровары. Сорочки и тогда шились не длиннее колен; ворот разрезали на левой стороне. Для украшения же делали на груди и спине подогыек, вышитый красными нитками и шелком. Под пазухою нашивали красные и синие ластовки, или ластовицы. Воротник и края рукавов вышивали красными нитками, шелком, серебром и золотом, смотря по состоянию и званию. — Воротник застегивали металлической пуговкою. — Споднее платье шилось весьма просторным: из холста, бумажной и шелковой материй и подвязывали на шнур под рубашкою; концы споднего платья засовывали в сапоги. Богатые и знатные носили шелковые и парчовые штаны, которые были холодные и теплые.

В. к. Святослав I, гроза восточной империи, ничем не отличался одеждою от простого ратника — тогда воины и мирные граждане одевались одинаково. Когда он увиделся с Иоанном Цимискием на берегу Дуная под Доростелем (Силистриею), тогда греки смотрели на него с изумлением. Император, окруженный облитыми в золото всадниками, сидел на коне, а Святослав в лодке — в простой белой одежде, с длинными усами, реденькой бородой и с клоком волос на голове; в ухе его висела золотая серьга, украшенная жемчужиной и рубинами[222].

Ношение серег между мужчинами было во всеобщем употреблении до нач. XV в. В завещании в. к. Иоанна, отца Дмитрия Донского, видно, что он отказал сыновьям своим по жемчужной серьге[223]. По известию иностранных писателей XVI и нач. XVII в., они видели многих бояр, купцов и простолюдинов с серьгами. И ныне некоторые из простого сословия носят их.

БОРОДЫ.

Должно думать, что киевские славяне издревле брили головы, оставляя на голове один клок волос; но впоследствии, когда мы узнали греческие наряды, тогда стали ходить по-восточному: с длинными волосами на голове и длинной бородою. Аравийский писатель X в. говорит, что русские не бреют бород[224]. В «Русской правде» определена денежная цена за повреждение бороды и зуба, именно 12 гривен. Гривна означала в то время полфунта серебра. — Ношение бород было повсеместным у нас до нач. XVIII в., с этих пор все дворянство стало брить, оставив их носить духовенству и простому народу. Староверы думают, что человек с бородою есть только образ и подобие Божие[225].

О древнейшем нашем одеянии можно сказать только то, что долгое платье считалось почетным и подпоясывали его кушаком, а короткое носило одно простое сословие, как это было во всей Европе до пол. XVII в.; то же самое было с бородами. Генрих IV, король французский, носил еще бороду и длинное платье; императоры германские любили одеваться в пестрые, разноцветно-длинные одежды и гордились бородой — и не ранее пол. XVII в. стали изменять древние обычаи. Об испанских государствах нечего упоминать, потому что они, познакомившись с правами аравитян, позаимствовали их одежду и образ жизни восточной. Колумб знаменитый и весь двор Изабеллы и Фердинанда-католика блистали одеждою шелковой и длинною. Еще Филипп II, Елизавета Английская, Кромвель и другие ходили в азиатских одеждах. — Наружный блеск прежних времен составлял общий вкус одеяний.

СЕРЬГИ, ОЖЕРЕЛЬЕ, МОНИСТА, КОЛЬЦА И ПЕРСТНИ.

Хотя серьги носили мужчины, однако ожерелья и мониста были собственно украшением женского пола; употреблялись же у нас с самых древних веков, со времен набегов наших предков на восточную империю. Впоследствии серьги, ожерелья и мониста образовали необходимую принадлежность наших красавиц и распространились между всеми сословиями: чем богаче были эти наряды, тем более выказывалась через них знатность рода. В старину судили о знатности по богатству, и ныне встречают по голове, а провожают по одежде. До XIII ст. носили, даже боярские жены, серебряные кольца[226]; с этого же времени появляются уже гораздо чаще золотые, и перстни с драгоценными каменьями. При порабощении нас татарами исчезла роскошь; однако великие князья и их двор носили заповедные кольца и перстни в том мнении, что они имели тайную силу противодействовать всякому яду и чародейству. Ханы Золотой Орды употребляли их с той же самой целью. — Наши князья, отправляясь в Орду, запасались такими перстнями[227].

В века общего невежества верили в волшебное действие перстней, точно как в амулеты. Этим мнением был заражен сам Иоанн III, великий государь, — и великие часто платят дань предрассудкам. — Хан крымский Менгли-гирей, друг Иоанна III, отправляя к нему однажды подарки, писал: «Посылаю тебе перстень из рога качерденева, индийского однорога. Тайная сила этого перстня уничтожает яд в кушанье и всякое лихое зелие; носи на руке и помни мою дружбу»[228]. К чести России, у нас не носили ядовитых перстней и колец. — В конце XVIII и нач. XIX ст. господствовала страсть носить драгоценные перстни и кольца. Купечество и мещанство столичных городов щеголяет еще ими, но в благородном сословии почти вышло из обыкновения.

Серьги и мониста, изящное украшение женских прелестей, издавна были во всеобщем употреблении, и их было у нас в таком множестве, что во время государственных несчастий выкупали себя ценностью украшений.

Удельный князь дорогобужский Владимир Мстиславич, осадив Галич, требовал от жителей серебра. «Если же не дадите, то подниму всех вас на щиты». Они, не зная откуда взять, сняли со своих ушей серьги, а с шей мониста, слили и принесли ему[229].

ЛАПТИ.

Живя в простоте нравов, все довольствовались произведениями своей страны, которая в избытке снабжала наших предков дорогими мехами, полотном и шкурами для разных одежд; но, однако, простой народ предпочитал сапогам лапти по чрезвычайно легкой работе и изобилию материала. — Древность их превышает введение сапог. — Владимир I, заставив болгар своими победами платить ему дань, возвратился в Киев со многими пленниками (985 г.). Добрыня, осмотрев приведенных, которые были в сапогах, сказал князю: «Сим дани нам не давати, но пойдем искать лапотников»[230]. Им не быть нашими данниками, потому что такие люди, доказывая свой избыток, имеют более средств к защищению себя. — Лапотники, о коих говорит Добрыня, суть племена северо-восточной России, где народ был беднее[231].

Мужик надевает свои лапти на обернутую им онучь или портянку и обматывает потом лыком, веревочкой или ремнями[232].

ОДЕЖДА XI ВЕКА.

Памятником одежд XI в. может служить рисунок черниговского князя Святослава с его семейством[233].

Изображение одежды сына его Глеба изглажено временем; все княжеское семейство представлено в рост. Олег в высокой синей шапке, наподобие колпака, с палевой опушкою; на шее золотой парчи платок с развевающимися концами на груди; кафтан багряный, обложен алою бахромой; подпоясан золотым поясом и в желтых сапогах. Давид и Роман одинаково одеты, только в алых кафтанах. Княгиня в синей высокой шапке, с алым покрывалом; платье красное с золотою бахромой, подпоясано золотым поясом; на рукаве золотое ожерелье, башмаки малиновые, крытые золотом. — Она держит за руку юного Ярослава, который представлен в багряном кафтане с золотой бахромою; подпоясан золотым кушаком с бантом, сапоги красные. Кн. Святослав, с усами и бородой, стоит в круглой низенькой желтого цвета шапке с красной опушкою и в синих сапогах; кафтан на нем синий с красною бахромой, поверх кафтана золотая княжеская мантия; в руках его книга, окованная золотом и покрытая малиновым бархатом.

Вся роскошь одежды, как мы видим из этого рисунка, состоит в блеске золота и разноцветной парчи[234].

Великие князья имели частые сношения с Византиею, получали оттуда богатые ткани и узорья; а купцы, производя значительную торговлю с Грецией, вывозили их для богатых и вельмож. — Великие князья и бояре отличались пышностью одежд, а заслуженные бояре отличались еще от незаслуженных ношением на груди золотой цепи с золотой гривною. Впоследствии времени тысяцкие новгородские носили золотую цепь на шее — в ознаменование их власти. — Великие князья и удельные, цари и патриархи носили на золотых цепях кресты и панагии, осыпанные драгоценными камнями и жемчугом.

Простой народ одевался в толстые одежды: мужчины в зипуны, а женщины в поневы — это самое древнее одеяние. — Мантия называлась в древности корзнем, коцем и кочем. — Вероятно, и мантия Святослава была тоже корзно, т. е. верхняя одежда. Кн. Владимир, желая защитить Игоря от убийства киевлян, соскочил с лошади и покрыл его корзнем[235]. В. к. Андрей Боголюбский, женатый на дочери боярина Кучки, был убит приверженцами Кучки, и тело его бросили в огород. Киевлянин Козьма, усердный слуга несчастного государя, стоял над трупом и плакал и потом отнес в церковь, положил в притворе и прикрыл корзнем[236]. Черниговский князь Михаил, прибыв в стан Батыя, не хотел поклониться священному огню и кумирам. Ему объявили, что должно исполнить ханскую волю или умереть. «Для вас не погублю своей души», — сказал он, снял с себя коч и бросил убийцам. «Возьмите славу этого мира, кочу небесный»[237]. В. к. Иоанн Калита в завещании своем отказал сыну Симеону, между прочими одеждами, коч с бармами[238]. Это доказывает, что корзно, коч или коц была великокняжеская одежда. — Со времен Владимира I или с конца X по XIII век великокняжеская одежда хранилась в Софийском соборе в Киеве и во храме Божией матери во Владимире на Клязьме. Половцы, опустошив Киев (в 1201 г. янв. 4), не оставили в церквах ни одного сосуда, ни иконы и похитили драгоценные одежды наших князей, которые вешались во храме на память потомству. Татары, взяв Владимир (в 1238 г.), ворвались в святой храм, сняли все украшения с икон, книг и унесли древние одежды.

Корзно обратилось впоследствии времени в приволоку, т. е. короткий плащ, который носили князья, бояре и дворяне до Петра I[239].

ПОЯСА И КУШАКИ И ВОЙНА ЗА ПОЯС.

Пояса золотые, усыпанные камнями, украшали мужский убор и с тем вместе обнаруживали расточительность. Они никогда не складывались, а надевались гладко и ровно. Были пояса шелковые и плетенные золотом с серебром; бархатные и кожаные: их усаживали золотыми и серебряными бляхами, жемчугом и каменьями; при поясе висели капторги (застежки), тузлуки и калиты.

За один из поясов возгорелась война. Князья Василий Косой и Дмитрий Шемяка пировали однажды на свадьбе у родного своего дяди, в. к. Василия (в 1433 г.); все были веселы и все изумлялись драгоценному поясу Василия Косого. Между тем наместник ростовский, Петр Константинович, узнал пояс и сказал о том Софии, матери в. к. Василия, которая, обрадовавшись своей находке и забыв пристойность, сняла пояс с Косого. Произошла ссора. Косой и Шемяка оставили дворец с гневом, отправились в Галич, собрали войско и начали неприятельские действия. — Этот золотой пояс с цепями, осыпанный драгоценными каменьями, первоначально был подарен кн. Суздальским, Дмитрием Константиновичем, нареченному его зятю, кн. Дмитрию, впоследствии Донскому; тысяцкий Василий во время свадьбы этого князя (1367 г.), тайно обменял его на другой, гораздо меньшей цены, и отдал сыну своему Николаю, женившемуся на Марии, старшей дочери князя Суздальского. Переходя из рук в руки, этот пояс достался Василию Косому.

Кушаки складывались в несколько раз: они были шерстяные, шелковые, а иногда переплетались золотом и серебром. Концы кушака висели впереди. За поясами и кушаками висели, по азиатскому обычаю, кинжалы и ножи[240].

НАРЯД В XIII ВЕКЕ.

Почти такой же наряд был в XIII в., но здесь встречаем гораздо более описаний о женском одеянии и их уборе. Замужние носили, по словам Карпиния, длинные и широкие платья без застежек напереди; голову покрывали кокошником, придававшим величественность всякой женщине. Девушки лелеяли этот убор, возвышавший их прелесть. — Низ кокошника был узкий и оканчивался вверху широким четвероугольником, который обводили серебряным или золотым прутиком; весь кокошник обшивали багряной или темно-красной материей. Девушки и молодые женщины из простого сословия одевались совершенно как мужчины и никто из посторонних, кроме родных, не мог различить их. Оба пола в молодом возрасте носили длинные красные и алые платья, опоясываясь повыше живота одной лентою с левой стороны и тремя с правой, оставляя левый бок открытым. Девицы носили косы до пядей[241].

Рубриквис, другой путешественник того же столетия, рассказывает, что женский пол делал на платьях опушку снизу полы до колена из разных мехов и горностаев. Мужчины носили епанчи, подобно немецким; головы покрывали высокими остроконечными шапками, которые делались из войлока[242]. Рубриквис, говоря о головном наряде женщин, не находит никакого различия в одежде нашей между западными народами, потому что по всей Европе было тогда однообразное платье.

ОТЗЫВЫ ПУТЕШЕСТВЕННИКОВ О НАРУЖНОСТИ РУССКИХ.

Путешественник кон. XV в. Контарени хвалит мужчин и женщин. «Они, — говорит он, — весьма красивые»[243].

Павел Иовий, писавший в нач. XVI в., так отзывается: «Русские вообще среднего роста, статные и как бы четверо-угольные, но мусколоватые»[244]; «глаза у всех голубые. Нежные шеи женского пола обвиваются самыми тончайшими соболями»[245].

Олеарий пишет, что русские во всем похожи на немцев, отличаются же от них одной дородностью и крепостью. Бояре весьма спесивые; ходят с большими отвислыми брюхами, означающими важность и знаменитость. Женский пол по большей части стройный, лица их нежные и белые, груди небольшие, но правильные; глаза черные, руки полные и мягкие, пальцы небольшие, но всю свою очаровательность уродуют окрашиванием лица, рук и шеи белою, голубою, красною и черною красками, особенно когда идут в гости или в церковь[246].

Маерберг говорит: «Женщины среднего роста, по большей части весьма хорошенькие и сложены правильно, но лица свои, от природы румяные, портят натираниями белил, думая, что без них они некрасивые»[247].

Меч пишет, что мужчины и женщины носят весьма длинные волосы. После смерти матери дочери срезают с головы покойницы пучок волос и заплетают их в свою косу[248]. — Корб говорит, что женщины вообще статные и хорошие, но губы их прелесть; красоту свою безобразят румянами[249].

НАРЯДЫ НАЧАЛА XVI ВЕКА.

Барон Герберштейн, посол импер. германского Максимилиана, бывший у нас в нач. XVI века два раза, есть один из лучших и верных наблюдателей наших нравов того времени. Между многими любопытными сведениями он сохранил в точности названия носимых тогда одежд, а именно: терлика, однорядки, охабня, ферезеи <или ферези>, кунтуша, доломана и кафтана. Эти одежды давно употреблялись у нас, но мы доселе нигде не встречали им описания. — Терлик было верхнее широкое платье с рукавами, но без воротника. Однорядка. — верхнее платье без воротника: длинное, широкое и с опушкой; охабень совершенно похож на однорядку, только что с воротником; ферезея — длинное платье с пуговицами сверху донизу. Если делали ферезею с нашивками, то она называлась кунтушом, и пуговицы ставили на нем до пояса. Доломаны и кафтаны были короткие платья с пуговицами и прорехами на боках: полукафтаны делались с козырем. Головы накрывали колпаками, которые у дворян были остроконечные и делались из шерсти[250]. Все подпоясывались пониже живота, отчего всегда висело брюхо, как у итальянцев, испанцев и немцев. — Сапоги почти у всех были из красной кожи. — Поверх платья набрасывали еще епанчу с капюшоном[251]. Другой иностранец пол. XVI века говорит, что одежды наши во всем сходны с венгерскими, исключая шапки, которые решительно белые[252]. Такие одежды носили бояре, дворяне и купцы. Богатый отец передавал свое платье сыну и в праздник давал ему надевать свое. Тогда для всех шили одинаково, и потому, что было прилично матери, то шло и дочери. — Рубашки носили разноцветные, воротники были вышитые и с серебряной пуговицею; сапоги из цветного сафьяна, более красные, с железными подковами; волосы остригали в кружок[253]. По свидетельству Гванина строго было запрещено царским указом во второй половине XVI века, чтобы люди без состояния не одевались в пышные одежды. Этим доказывается, что роскошь давно была знакома нашим предкам; что недостаточные часто жертвовали последним из своего имущества, для того только, чтобы своим блеском дать почувствовать гордым боярам, что они имеют равное право на уважение народа, преклонявшегося пред дорогими одеждами первостепенных сановников. Общее было тогда мнение, что эти сановники, рожденные в знатности и воспитанные в неге, имели неоспоримое право на почтение, но народ, узнав впоследствии, что уважение приобретается делами, стал их чтить по заслугам. Когда встречали бедного, но пышно одетого, тогда останавливали его и говорили ему с укором: «Ты нарядился паном! Верно, собрался бежать в Литву. — Изменник! Откуда ты взял эту одежду? не продал ли себя ляхам?» — Так думали тогда, и часто не без причины. — Литовские князья, враждуя беспрестанно с Россиею, сыпали золото вероломным, которые, служа орудием для их умыслов, жили богато, роскошно и ходили в блестящих одеждах. Часто видели в этих одеждах бедных людей, почему считали их за изменников.

Одежды: терлик, ферезея, кафтан и колпак позаимствованы нами частью от востока, а частью из Литвы; доломан и кунтуш собственно венгерские и перешли к нам из Польши.

Тогда же носили кожухи и шубы, о коих хотя не говорит Герберштейн, однако они весьма старинные одежды и суть русские. — Кожухи (от слова кожа, мех) и шубы подбивались дорогими мехами; шубы преимущественно делались из лисьего меха. Употреблялись также бостроги (татарские шубы), крытые цветной материей. Простой народ носил полушубки из бараньих и овечьих мехов, которые доселе во всеобщем между ними употреблении[254].

Вот занимательное описание. — Кафтан было узкое платье, с рукавами узкими, длинными и со сборами. Длина его не заходила далее колен; воротник делался высокий и стоячий, закрывавший весь затылок, и назывался козырем. Кафтан шился из легкой и тонкой материи, редко из сукна; полы обивали золотым и серебряным галуном и цветной материей. Напереди застегивался петлями на пуговицах, с длинными кисточками; у запястий связывались рукава тесьмянными, металлическими и ременными зарукавьями. Богатые украшали жемчугом и камнями. — Козырь или стоячий воротник, предмет щегольства и роскоши, делался атласный, бархатный и парчовый: он вышивался серебром, золотом, жемчугом и драгоценными камнями. Выражение, употребляемое доселе: он ходит козырем, он смотрит козырем, означает чванного и тщеславного блеском своей одежды. Из дома не выходили в кафтане, а надевали на него ферезь: длинное платье, почти до лодыжек, с таковыми же длинными рукавами без перехвата и воротника; она застегивалась напереди длинными петлицами с пуговицами; шилась из бумажных материй, сукна, бархата и парчи. — Простолюдины надевали ферезь на рубашку и предпочитали белый и синий цвета. На ферезь надевали охабень или охобень: это длинное платье до самых пят, но гораздо шире, с прорехами под рукавами и с откидным четвероугольным воротником, который висел почти до половины спины, иногда ниже, и вышивался подобно козырю. Охабни шились из обьяри, атласа и бархата. — Однорядки во всем похожи на охабень; были без воротника и шились из сукна, каразеи и других шерстяных материй. — В зимнее время носили русские и турские шубы на разном меху; их покрывали сукном, камкою, атласом, бархатом и парчою. Русские шубы были похожи на охабень, он с рукавами и отложным меховым воротником. Напереди застегивались пуговицами или завязывались шнурами с длинными висячими кистями. — Турские шубы имели покрой русский, но широкие и длинные рукава до кистей рук. Иные делали двойные рукава: одни надевались на руки, а другие закидывались сзади для украшения.

Одежды: терлик, турский кафтан, становый кафтан, зипун, платно, опашень и кожух, исключительно употреблялись при дворе. Терлик во всем похож на ферезь, но был с перехватом; напереди делались короткие петли; от шеи вдоль обеих пол по подолу и рукавам обшивали серебряным и золотым гасом, унизывали жемчугом и каменьями. Рукава шили короче ферези и без сборок. — Турский кафтан — длинное платье без воротника и петель; правую полу закидывали за левую, застегивали у шеи и на левом боку. — Становый кафтан был во всем подобен турскому, с широкими и недлинными рукавами; вверху застегивали запонкой и полы забирали за полы, шили преимущественно из шелковых материй. Его носили государи поверх зипуна. Такого покроя кафтаны доселе носят купцы с тою разницею, что рукава у них в обхват. — Зипун то же, что кафтан, но с короткими петлями и без козыря. Зипуны подбивались мехом и украшались стоячим ожерельем вокруг шеи, осыпанным жемчугом и каменьями. — Платно во многом сходствовало с ферезью; оно имело короткие рукава и застегивалось короткими петлями; надевали на становый кафтан и носили одни государи, потому шили только из бархата и парчи; вокруг унизывали кружевами из жемчуга и дорогих каменьев. — Опашень, похожий на платно, шился с короткими рукавами. — Кожух был то же, что опашень, но подбивался мехом. Становый кафтан, платно, опашень и кожух носили государи и царевичи. Кафтан, зипун и кафтан турский подпоясывались кушаками и поясами. — Вообще старинные наши одежды имели внизу боковых пол прорези, которые застегивались петлицами.

В старинных наших бумагах встречаются еще названия одежд: бугай, портище, ментеня и чюга и, как видно из некоторых известий, они были дорогие, носились великими князьями и знатными боярами. — Бугай подбивался собольим или другим дорогим мехом и имел наплечники, усаженные жемчугом и каменьями. Портите, вероятно, носили на плечах, ибо было с бармами, и шили из дорогой материи. Ментеня, верхняя одежда, шилась из бархата и атласа, подбивалась мехом и унизывалась жемчужными кружевами. Чюга шилась из камки, бархата и сукна; подбивалась тафтою и опушку имела атласную, или подбивалась соболями и другими мехами; впереди застегивалась на пуговицах; пуговицы были золоченые, петли серебряные, а концы петель затканы золотом[255].

РУКАВИЦЫ.

Люди всех сословий носили рукавицы, и смотря по состоянию, они были кожаные, суконные и бархатные, с серебряными и золотыми узорами; делались, однако, холодные, теплые и перчатые. Должно думать, что от последних произошло название перчаток. Рукавицы крестьянские были такой же формы, как нынешние, и так же тисненные по краям. Для зажиточных же купцов, дворян, бояр и великих князей они шились из сукна и бархата, подбивались мехом с собольей опушкою; рукавицы перчатые были атласные, суконные, оленьи, лосиные и вязанные из шелка. Их иногда подбивали мехами и атласом; при них носили дорогие запястья, низанные жемчугом и шитые волоченым золотом с шелками; по краям нашивалась бахрома. Нет сомнения, что женский пол носил щегольские рукавицы и перчатые рукавицы.

Не только драгоценные украшения, золотые и серебряные сосуды, но и одежды завещали великие князья своим детям. В. к. Иоанн Калита пишет в духовной: «Из одежд моих назначаю Симеону червленую шубу с жемчугом и шапку золотую; Ивану обьяринную шубу с жемчугом и коц великий с бармами; Андрею бугай соболий (шубу) с наплечниками; Марии и Феодосьи два кожуха с аламы (наплечники с застежками), унизанные жемчугом»[256].

ИЗВЕСТИЯ О НАРЯДАХ ПОЛОВИНЫ XVI ВЕКА.

По известию англичанина Турбевиля, половины XVI века, русские носили весьма длинные рубашки с отложными воротниками, которые у богатых унизывались жемчугом, а рукава обшивались шелком. Поверх споднего платья надевали полукафтан[257], а на него однорядку. Одна пара льняного платья достаточна была для каждого русского, который носил ее и зимою. Поверх однорядки надевалась меховая шуба и, смотря по состоянию, она вышивалась шелком и серебром. Бедные носили армяк на бараньем меху, азямы и сермяги. Армяки шились из холста, а азямы и сермяги из толстого серого сукна, отчего последние получили название сермяг. Азямы и сермяги шились с узкими рукавами в длину до колен, застегивались напереди петлями и пуговицами и подпоясывались поясом[258]. Сапоги с заостренными носками делались на подковах, волосы стригли, и тот считался в опале, кто их отращивал.

Было величайшим наказанием для сановников, когда были обязаны носить длинные волосы. По нескольку месяцев тужили, что прогневили царя. — Такая кара, подкрепляемая общим презрением к опальным, действовала на них сильнее пеней.

Мужчины и женщины наряжались в разноцветные платья.

Бород мужчины не стригли, исключая одного случая, когда в. к. Василий, желая казаться моложавым для своей супруги Елены, обрил свою бороду (1526 г.) и всегда заботился, чтобы нравиться молодой жене.

СТРАСТЬ К РУМЯНАМ.

Женский пол страстно любил румяниться, и тот муж, который не покупал для своей жены белил, значил, что он не любил ее. Женщины красили щеки, губы, подбородок и брови и намазывались до того, что отвратительно было смотреть на них. Гостю позволялось румяниться в присутствии женщины, ибо этим он доказывал к ней свое уважение[259]. Другие белили и румянили дорогие головные повязки (венчики), украшенные золотыми и серебряными звездочками.

Если румянились мужчины, то это они делали из угождения к прекрасному полу: на все была мода, а мода страшный тиран. — Но чем может оправдаться нынешняя молодежь? Пусть это делают кокетки, беззубые воздыхательницы и старые волокиты, а нецветущая молодость всегда пленительна — Шекспир хорошо сказал о пристрастных к румянам: «Jhave heard of your painting too, wellenough. - God has given you one face and you make yourselves another. You jig, you amble and you lisp and nickname God's creaturres and make your wantoncss your ignorance». — «Hamlet», act III, seen. II <«Слышал я и о вашем малевании, вполне достаточно. Бог дал вам одно лицо, а вы себе делаете другое. Вы приплясываете, вы припрыгиваете и щебечете, и даете прозвища божьим созданиям, и хотите, чтобы ваше беспутство принимали за неведение». — «Гамлет», акт III, сцена II>. На многих старинных иконах сохранились надписи, грозящие адским мучением тому, кто колдует, белится, украшает себя богатыми одеждами и делает соблазн. Вот одна надпись: «Женский пол за чары и бесчинное убеление лиц, ia прелестное украшение риз и за прочие соблазны, идут в муку вечную».

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИЗВЕСТИЙ О НАРЯДАХ.

Сведения англичанина Флечера, бывшего в Москве в конце XVI в., гораздо полнее. — Недостаточные носили зимою поверх овечьих шуб широкие, длинные по икры, из толстого серого или белого сукна зипуны[260]. Из такого же сукна делали споднее платье, шапки и рукавицы; бедные носили жупаны или зипуны, приготовленные из коровьей шерсти, а в летнее время довольствовались рубахою с косым воротником и сподним платьем из холстины или пестряди. — Богатые отличались всегда роскошью и изысканностью: они носили рубашки с шитыми воротниками, делавшимися около шеи без складок; летом хаживали у себя в доме, когда не было посторонних, в одних рубашках; шеи покрывали унизанным жемчужным козырем или стоячим воротником толщиною в три или четыре пальца; поверх рубашки надевали легкий шелковый жупан, который был до колена; сверх жупана надевали узкий парчовый кафтан с персидским кушаком, за который затыкали кинжал и нож; поверх кафтана была шелковая и широкая ферезь, подбитая мехом. Это была самая почетная и торжественная одежда бояр и всех чиновников. Она употреблялась для придворных выходов и шилась по бархату золотом; была и обьяринная.

При приеме иностранных послов переменяли по нескольку раз кафтаны. Недостаточные получали из казны золотые, серебряные, парчовые и из персидской ткани одежды и высокие шапки из черного лисьего меха. Это великолепие изумляло иноземцев; они говорили единогласно, что царский двор был облит в золото. Иные представлялись ко двору в цветном платье, шитом из обьяри, камлота или тонкого сукна с золотыми нашивками; голову покрывали черной шапкою.

ПРИДВОРНАЯ ОДЕЖДА.

Указом 1680 г. дек. 19 предписывалось являться ко двору в ферезях только одним боярам, окольничим, думным и ближним людям, стольникам, стряпчим, дворянам и дьякам. На ферезь набрасывали охабень, длинное платье с рукавами и воротником. — В царствование Федора Алексеевича в конце XVII века не велено никого впускать во дворец, одетого в охабень. — Во время выездов надевали поверх охабня однорядку, длинную одежду из сукна или камлота, деланную без воротника; в военное время употребляли корзнь, род епанчи. Сапоги носили сафьянные и часто обшивали жемчугом; нижнее платье было атласное или парчовое. Головы покрывали высокими собольими, горлатными и лисьими шапками[261]. Название горлатньгх шапок произошло от употребления меха от душек, или горла пушистых животных. Они делались вышиною почти в аршин: вверху шире, а к голове уже. К этой шапке иные прикрепляли пушистое высокое перо на дорогом запоне или застежке, усыпанное камнями. У других шапок верх был парчовый или бархатный, а спод соболий или рысий. Иные унизывали жемчугом и кверху привязывали кисти с дорогими каменьями, и таковые шапки назывались мурманками, или мурманкою. Борис Годунов при приеме константинопольского патриарха Иеремии 11 стоял у трона царя Феодора в шапке мурманке и золотой одежде на опашку. — Мурманки были высокие, с плоскою тульей и к голове шире; делались без бархата и парчи и вместо мехового околыша имели меховую с отворотами лопасть, которая в двух местах у тульи пристегивалась пуговицами на петлях. К ним прикрепляли иногда дорогое или жемчужное перо.

БОЯРСКАЯ ОДЕЖДА.

Обыкновенное же платье бояр, как самое старинное, было черное бархатное, иногда унизанное по краям дорогими камнями и жемчугом, и употреблялось почти до половины XVIII века. Носили еще фофудии — самая древняя одежда мужчин и женщин, а подпоясывались малиновыми или красными поясами. — Волосы стригли, опальные отращивали их весьма длинными, так что они закрывали лицо и лежали разбросанными по плечам[262]. Остриженную голову закрывали маленькою скуфьею, плетенною из золотых или серебряных ниток и унизанную жемчугом и дорогими каменьями. Поверх скуфьи надевали тафию — высокие шапки из черных лисиц или других мехов, которые не снимали в присутствии самого государя.

При царе Иоанне IV было запрещено собором носить тафии, особенно входить с ними в церковь, вероятно потому, что они были собственно татарские шапки. Несмотря на запрещение, многие носили: царевич Дмитрий носил суконную, которая ныне хранится в ризнице московского Архангельского собора и убрана яхонтами и жемчугом.

Государи и бояре носили еще шубы, называвшиеся бостроги, кожухи и терлики. Они были по большей части бархатные с золотыми шнурами и кисточками на дорогих собольих или лисьих мехах. Были еще и летние терлики. — Сапоги подбивали гвоздями и подковами серебряными; иные унизывали по швам, носкам и каблукам жемчугом; иногда драгоценными каменьями. — Великокняжеский дом носил боярскую одежду, которая отличалась одним блеском и пышностью.

БОГАТСТВО ЦАРСКОЙ ОДЕЖДЫ.

Богатство царской одежды было ослепительное, особенно когда наши государи являлись в торжественные дни к выходу или короновались. Царь Феодор, по сказанию очевидцев, превосходил великолепием все предшествовавшие коронования. Один скипетр, осыпанный драгоценными каменьями, был длиною в 3 1/2 фута и стоил несколько миллионов на наши деньги; одежда царя весила не менее 200 фунтов; шесть князей держали хвост мантии; вельможи сияли бриллиантами, яхонтами и жемчугом удивительной величины, ценимые на миллионы[263].

О наряде царя Михаила, бывшем во время его бракосочетания, сказано, что он был в кожухе золотом аксамитном, на соболях, и в шубе русской собольей, крытой бархатом золотным, замотав полы за плеча.

НАГРАДА ОДЕЖДОЮ ЗА ЗАСЛУГИ.

Франциск да Коло пишет, что великие князья жаловали храбрых и любимых воинов одеждами шелковыми, суконными, парчовыми и шубами. Этой одежды всегда лежало в великом множестве в кладовых, занимавших в Москве целую улицу.

Контарини получил от Иоанна III в подарок 1000 червонцев и богатую кунью шубу и приказал ему, чтобы он, одевшись в нее, явился во дворец[264].

Об одежде, хранившейся в великом множестве в царских кладовых, подтверждает сказание Франц. да Колло Гваньин «Kronika Sarmacycy Europskiey», с. 514, изд. 1611 г. — Гваньин, родом итальянец из Вероны, служил в польской службе в конце XVII в. и был комендантом в Витебске. Он пишет между прочим: «в кладовой великого царя хранится весьма много дорогих одежд, сшитых единственно для торжественных случаев. Когда приезжает посол от короля или цезаря, тогда выдаются одежды дворянам, по приказанию царя, а потом возвращаются в кладовую. — Недостаточные из дворян, отправляясь в гости к своим знакомым, или на крестины, или на какое-нибудь празднество, берут взаймы одежду из царской кладовой, обязываясь заплатить, по условию, за ношение платья. Если оно запачкается или окажется малейшее на нем пятно, то он должен заплатить, во что оно будет оценено. Если же в другой раз испортит платье, то для напоминания о бережливости наказывают его кнутом.

Иоанн IV по покорении Казанского царства жаловал отличных воинов шубами золотыми и бархатными на собольих мехах; ковшами золотыми и кубками[265].

По изгнании Кази-Гирея, хана крымского, из пределов Москвы царь Феодор украсил кн. Мстиславского и Бориса Годунова золотыми португальскими червонцами, а прочих воевод корабельниками и венгерскими червонцами; потом надел на Бориса Годунова со своих плеч русскую шубу с золотыми пуговицами и драгоценную цепь, на кн. Мстиславского такую же шубу и подарил ему кубок с золотою чаркой.

НАРЯД БОЯРЫНЬ.

Боярские жены, знатные и богатые, покрывали волосы шелковой сеткою, обвязывая голову белой повязкою или носили тафтяную шапочку, обыкновенно красного цвета, с шелковым белым повойником или шлыком. Для наряда надевали большую парчовую шапку, опушенную мехом и унизанную жемчугом и дорогими каменьями; незамужние и бездетные отличались черными лисьими шапочками. — Некоторые знатные перестали было украшать шапки жемчугом по той причине, что таковые же стали носить купеческие и подьяческие жены. — В уши вдевали золотые серьги с изумрудами и яхонтами длиною иногда в два дюйма; шею покрывали жемчужными монистами, головы повязывали богато вышитыми платками. Платья их были из тонкого красного сукна и разноцветной материи; носили широкие, длинные, с висячими рукавами и застегивались дюжиною золотых пуговиц; другие боярыни носили серебряные парчовые и золотые. Воротники делали откидные до половины спины, и часто собольи. Боярыни и их дочери шили иногда широкое платье, застегнутое спереди, без рукавов, и это называлось ферезея, или ферезь, которая во многом сходна с сарафаном. Тогда носили сарафаны не только простые, но и боярские жены, с той разницей, что у недостаточных и простого сословия делались из крашенины, китайки, кумачные и суконные; у знатных и богатых из дорогой материи. Шили еще телогреи, на которые надевали теплые и холодные душегрейки. Они были совершенно сходны с сарафанами, только гораздо короче, без пуговиц и на груди с выемкой. Поверх ферези надевали опашень кармазинного цвета, с рукавами до самой земли. Это одеяние суживалось спереди и усаживалось большими золотыми или по крайней мере серебряными позолоченными пуговицами величиною с грецкий орех. Позади привешивался подбитый дорогим мехом капюшон, висевший до половины спины. — Рубашки носили длинные, коих рукава были от 6 до 10 локтей, и складки сбирали искусно на руки.

Зимой носили картели (шубы) из собольевых, горностаевых и других дорогих мехов; крыли их бархатом и золотистой материей. Летом надевали летники: атласные платья с рукавами или из другой легкой материи; до локтя обшивали их парчою или делали складки со швами из материи другого цвета. Носили еще кокошники, выдававшиеся вперед, которые были различного вида и величины. Тулья кокошников делалась из цветной шелковой ткани, парчи и штофа. Передняя сторона вышивалась шелками, унизывалась бисером и жемчугом, а местами цветными каменьями. Иные делали их круглыми, шириною в пять или шесть вершков, и довольно низкими. Другие делали высокими, иногда в поларшина, с торчащим вверх клином. На рукава платья надевали широкие запястья из золота, усаженные жемчугом и драгоценностями; пальцы украшали кольцами и перстнями; сапожки носили сафьянные: желтые, малиновые и голубые, шитые золотом, жемчугом, но на высоких каблуках. Марина Мнишек в день своей свадьбы (1606 г. мая 8) была в русском красном бархатном платье с широкими рукавами и в сафьянных сапожках; весь ее наряд был усыпан алмазами, яхонтами и жемчугом; венец на ее голове ослеплял сиянием. Сам высокомерный Лжедимитрий был усыпан с ног до головы алмазами и драгоценными каменьями[266].

Женский пол очень любил белиться и румяниться и считал за нарушение приличия, если не следовал общепринятому обычаю[267]. По известию Посевина, богатые и знатные женщины имели обыкновение носить по три платья, надевая одно на другое. Если бы которая оделась в одно, то это приписывали к ее неблагопристойности и бесчестию.

Описанный женский убор был общий для цариц и царевен, которые распознавались только по особо оказываемому им почтению или чрезвычайному блеску одеяния.

УБОР ЦАРИЦЫ ИРИНЫ.

Арсений, приезжавший с патриархом Иеремией в Москву (1590 г.) и видевший блистательные украшения царицы Ирины, говорит: „Нельзя постигнуть разуму человеческому, какими драгоценностями была унизана голова царицы! Чем более я смотрел на ее корону, тем более изумлялся. Корона ее, обведенная двенадцатью столбами, представляющими Иисуса Христа и Его Апостолов, вся составлена из одного жемчуга и весьма искусно усеяна рубинами, алмазами, топазами, аметистами, сапфирами и другими драгоценностями[268].

ОДЕЖДА ЖЕНСКАЯ, ДУХОВНОГО СОСЛОВИЯ.

Женщины и девушки из духовного сословия одевались точно так же, как светские. Замечательно, что между рисунками старинных одежд бар. Маерберга представлен священник в ферези теплой.

НАРЯД ДЕВИЧИЙ.

Девицы заплетали волосы в косу, голову повязывали широкою повязкой, называемой лентою, потому что она была или из одних лент, или широкого позумента; богатые накладывали жемчужные поднизья, оставляя верх головы открытым. Из-под повязки ниспадала по спине коса, к концу коей привешивался косник, который не что иное был, как из картузной бумаги треугольник шириною в два или три вершка: обшитый шелковою тканью, унизанный разноцветным бисерным узором или жемчугом и каменьями. Косу заплетали как можно слабее и пошире, разделив волосы на множество прядей и перевив их золотыми нитками, а богатые переплетали нитки жемчугом.

Заплетание косы составляло большое искусство. Надобно было, чтобы коса закрывала всю шею широкой решеткою, которая постепенно суживалась бы до самого косника. Девицы, отправлявшиеся под венец, не заплетали волосы в косу, но распускали по плечам, и в этом положении венчались. По совершении бракосочетания свахи выводили новобрачную в трапезную или на паперть, снимали с головы ее девичий убор и, разделив волосы надвое, заплетали в две косы; потом, обвертев ими голову, надевали кокошник, наконец, покрывали фатою и подводили к новобрачному, который все это время ожидал ее на своем месте в церкви[269].

ЕДИНООБРАЗИЕ ОДЕЖДЫ ОБОИХ ПОЛОВ.

Платье обоего пола было почти одинаковое; женский пол высшего сословия и богачей распознавался нежностью сложения, но в простом сословии женщины и девушки не могли быть различены от мужчин по причине одинаковой с ними одежды. Десятилетние девушки и мальчики ходили в одних длинных рубашонках; всем им стригли одинаково волосы на голове, оставляя висячими по два локона, и девушек можно было узнать по одним длинным волосам[270].

НОШЕНИЕ ИНОСТРАНЦАМИ РУССКОЙ ОДЕЖДЫ.

Все упомянутые наряды и одежда более или менее употреблялись до конца XVII в. — Иностранцы, жившие у нас по торговым делам и находившиеся в служении, должны были носить наше платье, если не хотели подвергать себя посмеянию и презрению. Впоследствии им было запрещено носить русскую одежду.

ЗАПРЕЩЕНИЕ ИНОСТРАНЦАМ НОСИТЬ РУССКУЮ ОДЕЖДУ.

Во время одного крестного хода патриарх осенял крестом народ, который по своему обычаю делал земные поклоны, но <так> как находившиеся тут иностранцы, одетые по-русски, не следовали нашему обряду, то патриарх за неуважение к святыне прогневался на них и запретил им носить русскую одежду[271].

ЗАПРЕЩЕНИЕ О ВВЕДЕНИИ ИНОЗЕМНЫХ ОБЫЧАЕВ.

Под конец царствования Алексея запрещено было (1675 г. авг. 6) стольникам, стряпчим, московским дворянам и жильцам перенимать немецкие обычаи, носить их платья, шапки и стричь волосы по-иноземному. Кто же ослушивался, тот подвергался опале, а из высших чинов переписывали в низшие.

ОДЕЖДА В ПОЛОВИНЕ XVII ВЕКА И ПРИСТРАСТИЕ К РУМЯНАМ.

В бытность в Москве английского посла Карлиля, во второй половине XVII в., одевались так же, как и прежде: в широкие и длинные платья, коих рукава ниспадали до пядей, но их подбирали в многочисленные складки с большим искусством; носили полукафтаны, длинные по икры, с большими висячими воротниками. Знатные особы одевались в кафтаны до колен, со стоячими воротниками, кои сзади были шире и выше, нежели спереди; их покрывали бархатом и парчовой материей. Споднее платье было узкое. Головы покрывали высокими колпаками с одним отверстием впереди и другим сзади: богатые носили кармазиновые и бархатные и унизанные жемчугом; купцы делали суконные, а бедные войлоковые, кои пестрили разноцветными кусочками сукна. На зиму подбивали мехами. Рубашки, составляя щегольство, вышивались шелком; воротник, нарукавники и грудь блистали золотою вышивкой и жемчугом. Носили полусапоги остроконечные с весьма высокими каблуками; подборы подбивали гвоздями. — Большая часть дворянства носила уже тогда башмаки и шелковые чулки или вязаные шерстяные; поселяне и рабочие оборачивали ноги войлоком или толстым сукном; бороды отращивали длинные, а волосы на голове имели короткие. Должно отдать справедливость, говорит Мьеж, что русские, не говоря о прекрасной их наружности и хорошем сложении, гораздо еще важнее в своих длинных одеждах, высоких колпаках, со своими короткими волосами и длинными бородами, нежели большая часть европейцев в их одеяниях. — Платье простого народа в отношении покроя было тоже, что у знатных, отличавшихся от них бархатами, атласами и парчою; горожане носили суконное: темно-красное, темно-зеленое и фиолетово-красное, а бедные — из толстого сукна, делаемого ими самими. На зиму подбивали платье, смотря по состоянию и важности, дорогими мехами: собольими, лисьими, горностаевыми, беличьими, заячьими и пр.; простолюдины носили овечьи полушубки. Женский наряд отличался от мужского шириной и длинными рукавами. Рукава их рубашек были довольно узкие, но от трех до четырех аршин длины, почему собирали в складки, которые покрывали сгибы самих пальцев. Полусапоги носили такие же, какие мужчины. Волосы заплетали девушки в две плетенки, которые ниспадали по спине; женщины подбирали их под чепец. „Надобно заметить, — продолжает Мьеж, — что женщины вообще имеют правильные черты лица и прекрасно сложены, но так преданы белилам, что едва можно их уверить, что они без румян хороши“[272].

Страсть белиться и румяниться продолжалась до наших времен. И теперь многие купеческие жены и мещанки не покидают этой дурной привычки. В этом, однако, нельзя обвинять их одних. Очень многие из другого сословия прибегают к постыдному средству краситься и румяниться, думая привлечь воздыхателей поддельной красотой или обмануть глаза других, натираясь румянами[273].

Следующая простонародная песня явно показывает, что для того только белятся и сурьмятся, чтобы нравиться:

   Ах! На что ж было,    Да к чему ж было,    По горам ходить,    По крутым бродить!    Ах! На что ж было,    Да к чему ж было,    Мне, младёшеньке,    Соловья ловить!    У соловушки,    У младенького,    Бедной пташечки,    Одна песенка.    У меня, младой,    У меня, младой,    Один дряхлый муж,    Один дряхлый черт.    Да и тот со мной,    Да и тот с младой    Не в ладу живет    И не любится.    Не белись мое,    Не белись мое,    Лицо белое,    Лицо полное!    Не румяньтеся,    Не румяньтеся,    Щеки алые,    Щеки алые!    Не сурьмитеся,    Не сурьмитеся,    Брови черные,    Брови черные!    Не носись мое,    Не носись мое,    Платье цветное,    Платье цветное!    Мне на что ж было,    Мне к чему ж было    По горам ходить,    По крутым бродить!    Мне на что ж было,    Мне к чему ж было,    Соловья манить,    Соловья ловить!    У соловушки    У младенькова,    Одна песенка,    Одна песенка.    У меня, младой,    У меня, младой,    Один милый друг,    Мил сердешненький.    Да и он со мной,    Да и он со мной,    По любви живет,    Верно любится.    Ты белись мое,    Ты белись мое,    Лицо белое,    Лицо полное!    Вы румяньтеся,    Вы румяньтеся,    Щеки алые,    Щеки алые.    Вы сурьмитеся,    Вы сурьмитеся,    Брови черные,    Соболиные!    Ты носись мое,    Ты носись мое,    Платье цветное    И нарядное!

ПОСТЕПЕННОЕ ВВЕДЕНИЕ ИНОСТРАННОГО.

Иоанн III, дозволив полезным иностранцам селиться в Москве, покровительствовал им и не препятствовал введению иноземных обычаев. Внук его Иоанн Грозный имел намерение ввести немецкие обычаи и законы[274]. Борис Годунов не воспрещал перенимать немецкие обычаи, замышляя совершить преобразование; но преждевременная смерть прекратила его предначертания. Первый самозванец презирал уже наши обычаи и вводил польско-немецкие. Цари Михаил и Алексей постепенно вводили науки, не воспрещали иноземцам жить по своему обычаю, а русским заимствовать от них не одно просвещение, но образ жизни и одежды. Напрасно думают, что Петр В. первый начал вводить иностранное и что он первый ввел науки: до него уже были посеяны начатки, ему оставалось докончить важное дело преобразования.

При царе Феодоре Алексеевиче уже запрещалось носить драгоценные платья, шитые на татарский покрой, а повелевалось ходить в польском или древнем русском. Боярин Никита Иванович Романов давно носил польские и французские одежды, но только у себя в деревне[275].

ВВЕДЕНИЕ ИНОСТРАННОЙ ОДЕЖДЫ И ЗАПРЕЩЕНИЕ НОСИТЬ РУССКУЮ.

В конце XVII века повелевалось всем (1699 г.), исключая земледельцев и духовенство, носить венгерское платье; потом предписано было (в нач. XVIII ст.), чтобы мужской и женский пол носили определенное для них платье. Мужчинам определялось: верхнее саксонское, камзолы и споднее платье; сапоги и башмаки немецкие. — Тогда появились у нас польские шубы без отложного воротника, петлиц и пуговиц; они шились с просторными рукавами и меховой опушкой; вверху застегивались запонкою. — Такие точно и поныне носят. Предоставлялось на выбор носить зимою кафтаны саксонские или французские, но летом одно французское. Всем женщинам без исключения предписывалось носить: кунтуши, юбки, немецкие башмаки и немецкие шапки (шляпки). Черкесские кафтаны, русское платье и вообще все русское, как-то: тулупы, штаны, сапоги, башмаки строго запрещалось носить; даже не ездить на русских седлах, не делать и не торговать ими. На ослушников полагалось денежное взыскание: с пешеходцев по 30 алт. и 2 деньги, с конного 2 р. Портных, башмачников и седельщиков велено подвергать жестокому наказанию за изготовление старинных одежд и вещей[276].

С основания нашего государства до конца XVII века все носили единообразное платье: и мирные граждане, и воины.

С учреждением регулярной армии Петром I в начале XVIII века одежда гражданская совершенно отделилась от военной, и с этих пор старинная наша одежда не только стала изменяться; но терять прежнюю свою важность и величавость, блеск и роскошь, хотя она находила еще приверженцев старины, однако уже была оставлена при дворе, потом дворянами и, наконец, даже стала пренебрегаема. Иноземные обычаи и одежды совсем вытеснили ее из круга русского.

ГРАЖДАНСКАЯ, ВОЕННАЯ И ПРОСТОНАРОДНАЯ ОДЕЖДА.

Одежду нашу безошибочно разделить можно: 1) на гражданскую, называемую в простонародии штатскою, 2) военную и 3) простонародную. Первая не имеет и тени русской: в ней смесь иностранных мод. Вторая употребляется в полках, военно-учебных заведениях, между свитскими, инженерами, при разных военных учреждениях, между служащими по военным ведомствам и теми, коим присвоена военная форма. Третья сохранилась в простом народе, и хотя она понесла ощутимые изменения, однако все еще сохраняет наружность русской одежды. Нельзя не заметить, что очень многие между купеческим и мещанским сословием, даже между зажиточными простолюдинами, бросают уже свое народное платье. — Что будет чрез сто лет?

ВВЕДЕНИЕ НОВЫХ НАРЯДОВ И БЛАГОВОНИЙ.

С постепенным распространением иностранной одежды мужчины стали носить галстуки и манжеты, а женщины кофты, корсеты, шнуровки, локоны, гребенки, башмаки с пряжками, перчатки, кружева, платья длинные и широкие на фижмах, робронах и со шлейфами[277]. На белые лица наклеивали черные атласные мушки, затягивались крепко в корсеты, надевали еще предлинные платья: фуро и полонезы, которые шились с косыми полами. Женские наряды приготовлялись из крепкого гродентура, тафты, штофа, блестящего атласа и пушистого бархата. Голову убирали огромными со шпильками шиньонами и булавками разной величины и вида. Булавки были топазовые, яхонтовые, жемчужные и бриллиантовые: в виде звездочек, роз, незабудочек, мух и т. п. Пальцы унизывались кольцами и перстнями; без перчаток и веера ни одна дама не смела появиться в гостиную; лица румянили почти все без исключения. Входя в комнату и держа в правой руке надушенный платок, делали реверансы и кникс<ен>ы очень почтительно — присев всем туловищем на колена, а мужчины, шаркая и размахивая платком со всевозможной осторожностью, раскланивались и потом подходили целовать ручку. На рождественские Святки и в Пасху позволялось им целовать дам в губы. — Женские башмаки шились с высокими каблуками и на рилах. — Мужчины щеголяли во французских кафтанах с медными, стальными и стразовыми пуговицами; жилеты носили глазетовые и шелковые, с кружевными манжетами; нарукавные манжеты были так длинны, что они закрывали пальцы; голову покрывали треугольной шляпой, башмаки были тупоносые с серебряными большими пряжками; а сапоги по икры, лощенные ваксою, с шелковыми кисточками и рилами; в руках носили бамбуковые трости с костяными или металлическими набалдашниками. Такой наряд употреблялся с небольшими изменениями до конца XVIII в., но в царствование императрицы Елизаветы появились букли и тупеи с длинными косами, вкладываемыми в кошелек с большим бантом; голову осыпали душистой и самой лучшей пудрою. Во время Суворова наше войско носило косы и букли, и поэтому он сказал однажды: „букля не пуля, коса не тесак“. — Екатерина II по открытии наместничеств назначила для гражданских чиновников и дворянства губернские мундиры.

При императрице Анне стали пудриться и делать прическу волос, примазывая розовым маслом, или помадились и напрыскивались духами — все это получали из Германии и Франции[278]. Благовонное мыло, зубные порошки и изысканные румяна, не выходившие тогда из употребления, были распространяемы ввозами иностранных торговцев. — Парики, круглые шляпы и фуражки заменили старинные колпаки и меховые шапки. Широкие и длинные шинели, долгополые сюртуки, жилеты длинные со светлыми пуговицами, манишки с манжетами, трости толстые камышовые с дорогими набалдашниками, часы карманные, коих носили по двое, с длинными золотыми цепочками и печатями из дорогих каменьев, составляли щегольской убор мужчин; но время все это так изменило впоследствии, что ныне только вспоминают и хвалят старину.

Мы теперь по одежде совершенно ничем не отличаемся от иностранцев, и нигде нет такой роскоши на платья, как у нас. Для уборов и нарядов ничего не жалеют; охотнее согласятся голодать, чем отказать прихотям моды, особенно женский пол, который решительно поглощает состояние своих мужей[279].

Изменение платья не простиралось на духовенство и простой народ. Первое носило и теперь носит греческую одежду: длинные рясы с широкими рукавами, посох в руке и черную круглую шляпу с широкими полями. — Народ остался верным старинным армякам, кафтанам, только заменил колпаки круглыми низенькими шляпами с короткими полями и круглыми шапками, подбиваемыми теплою подкладкой. Оба эти сословия удержали свои бороды. Доселе купцы, хотя многие уже из них стригут бороды и носят иностранные платья, величаются окладистой бородою и усами[280].

СТРИЖЕНИЕ БОРОД И УСОВ.

При введении иноземных обычаев многие стали брить бороды. Еще во время владычества татар некоторые брили из подражания им, и это продолжалось почти до Иоанна III. Однако никому не воспрещалось носить их. Псковитяне, по свидетельству Герберштейна, стригли волосы и тем отличались от прочих русских. — В. к. Василий, желая казаться молодым для своей супруги Елены, обстриг свою бороду и во время одного обеда, данного им для цесарских послов, он, подозвав к себе барона Герберштейна, спросил у него, бреет ли он бороду? — „Брею“, — отвечал посол. — „Это по-нашему“, — сказал великий князь, улыбнувшись с самодовольствием[281]. — Стоглавом воспрещалось брить бороды, подстригать усы и носить иноземные одежды. Царь Борис Годунов, вводя чужеземные одежды, приказал, между прочим, брить бороды. Поборники старины упрекали его в порче нравственности, ставили ему в вину сами смуты; однако благоразумные люди стриглись и моложавились[282]. Преждевременная кончина его была причиной, что намерение его не исполнилось, чтобы истребить некоторые старинные странные обычаи. Петр I почел за нужное изменить застарелые понятия о платьях и бороде: он начал с себя. Его пример долженствовал бы произвести перемену между знатными и всеми гражданами, однако почти все упорствовали. Это побудило его указать (1699 г.) о повсеместном стрижении бород, исключая духовенство. Упорство снова оказалось между многими столь сильное, что государь оставил принуждение, потому что оно произвело разные расколы, а недовольные его нововведениями волновали умы; но по прошествии шести лет он повелел новым указом (1705 г. июл. 25) брить бороды и усы; не желающих же брить обложил пошлиною. С царедворцев, дворцовых, городских жителей, служащих и приказных велено взыскивать ежегодно по 60 р.; с гостей и гостиной сотни первой статьи по 100 р.; средней и меньшей статьи, торговых и посадских, по 60 р.; с посадских, боярских людей, ямщиков, извозчиков, кроме духовенства, по 30 р. и всем им выдавать из приказа медные знаки вместо квитанций, которые должны были носить на себе. С крестьян же велено взимать пошлины по две деньги всякий раз, как только они отправятся в город и за город по своим делам, и без этих знаков не пропускать их[283]. Собирание пошлины с бород и усов отмечалось на медном кружке величиною с обыкновенную медную копейку и с надписью: деньги взяты; под этими словами висел нос с губами, длинными усами и бородой; на другой стороне изображалась кружка и государственный герб с означением под ним года.

Должно заметить, что усы составляли отличительную черту жителей Малороссии и всех казаков. Малороссияне и казаки малороссийские не носили бород, но зато величались длинными усами. Донские и волжские казаки до того величались ими, что отращивать самые большие усы мог один только их атаман, и в песнях он прославлялся „усищем“.

   Собирались усы на царев кабак,    А садилися молодцы во единый круг.    Большой усище и всем атаман,    Сам говорит, сам усом шевелит:    А, братцы усы, удалые молодцы!    А и лето проходит, зима настает,    А и надо чем усам голову кормить,    На полатях спать и нам сытым быть.    Ах! Нутеж-ко, усы, за свои промыслы!

Впоследствии, кто носил большие усы, тот в общем мнении был храбрый человек. Ежели о ком говорили: „Вот усатый“, то это значило: „Вот храбрец!“ В старинные годы борода у испанцев занимала почетное место, как в прежние годы у наших предков: длинная, окладистая и чернолоснящаяся борода, и на нее смотрели с особым уважением. Если говорили: он с длинной бородою, то под этим разумели — он умный человек. — Испанцы говорили: „Es hombre de barba“ — вот бородатый муж, это значило: „Вот умный!“[284].

В половине XVIII века усы обозначали мужество и удальство военных, а ныне щегольство.

Носили ли в самой глубокой древности бороды и усы? — Все народы не только носили, но отпускали еще предлинные бороды и усы. Языческие боги были изображаемы с бородами и усами; философы, мудрецы, государи и весь народ, просвещенный и непросвещенный, носили бороды и усы. Александр Македонский повелел всем своим воинам пред Арбельским сражением (332 г. до Р. X.) остричь бороды, чтобы во время сражения не хватали друг друга за бороды. — Персидские цари переплетали бороду золотыми нитками; французские короли, перевязав ее золотом, застегивали. Испанцы долго смотрели на бороду с почтением, приписывая ей особое достоинство мужества и ума, и выражались об умном человеке: „Вот бородатый муж“. — Усы же у них означали символ свободы и братства. Происхождение этому значению следующее: когда мавры завоевали Испанию в половине VII века, тогда христиане так сходствовали с ними по однообразному ношению платья и волос, что трудно было отличить магометан от католиков. Надобно было придумать какой-нибудь знак, по коему христиане могли бы узнавать и немедленно подавать друг другу помощь, потому начали отпускать под носом горизонтальную линию волос, а под нижней губою перпендикулярный клочок волос. — По этому самому усы сделались символом свободы и братства, и этот, знак вскоре усвоили другие народы в том же значении, но ныне, как мы уже сказали, они выражают отличительный знак военнослужащих.

Все азиатские народы чрезмерно любят бороды и усы, и должно сказать, что древний бородато-усатый мир уже не противен новому европейскому.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ РУССКОЙ ВЫДЕЛКИ С САМЫХ ДРЕВНИХ ВРЕМЕН.

Предметы, охранявшие здоровье от влияния непогод, были нам известны еще в отдаленные времена. Составлявшие же собственно утонченную и роскошную работу, мы приобретали по торговле, вывозя их сначала из восточной империи, потом из Западной Европы. Холст, толстое сукно и пестрядь вырабатывали мы сами. — В первой половине XV века уже были устроены в Москве суконные фабрики. В 1364 г. заведены в Пскове соловарни; вскоре явилась в продаже селитра, но где в первый раз она выделывалась — неизвестно. Железные, стальные и медные вещи, из коих иные служили для домашнего употребления, ножи, топоры, висячие замки, мечи, секиры, дротики, копья и ружья давно выделывались у нас; улучшением же обязаны распространению художеств, что не прежде начала XVIII века.

В конце XIV столетия нам были известны пушки, ибо в 1420 г. уже лили их в Москве. — Пушки привезены к нам немцами еще в 1389 г. — В. к. литовский Витовт, подступив под Порхов (1428 г.), встретил здесь стрельницу русскую (пушку), и сам Витовт шел сюда с пушками, тюфяками и пищалями. Одна пушка его, по имени „галка“, была везена в день тремя сменами: с утра до обеда на 40 лошадях, с обеда до полудня на других 40 лошадях, а с полудня до вечера на третьих 40 лошадях. Галка во время осады была направлена на церковь Св. Николая, которая за одним выстрелом оторвала переднюю и заднюю стену в алтаре[285]. Тульский оружейный завод уже славился в половине XVII века. — Аравитяне изобрели карабин, итальянцы пистолет, французы ружье в XV веке, русские самопал, род пищали (старинное ружье, которое зажигалось фитилем), а голландцы духовое ружье в начале XVII века. — Копья, дротики, лук и меч принадлежат восточным народам; в Европе их улучшили, и ввели еще в употребление шпаги.

Греки и римляне запрещали ходить в мирное время при шпагах и с оружием, ибо они думали, что таковые люди могут нарушить спокойствие. Многие европейские государи тоже запрещали, и они никому не дозволяли входить в церковь с мечом, считая противным святости[286].

Обработка рукояток для кинжалов и украшение их серебряной чернью не уступали в превосходстве восточным народам, и иностранцы всегда смотрели на эти изделия с изумлением. В XVI в. добивались англичане в Вологде открыть эту тайну. Иоанн III и Борис Годунов, заботившиеся особенно об улучшении многих полезных изделий, приглашали искусных иностранцев. Некоторые из них тогда же завели в Москве, Вологде и Устюге полотняные и шелковые фабрики и обучали русских, которые довольно хорошо выделывали сукно, порох и металлические вещи[287]. Посредством менового сбыта и продажи своих туземных произведений, как-то: икры, рыбы соленой и копченой всех родов, балыков[288], рыбьего клея, ворвани, смолы, дегтя, поташа, сала, мыла, циновок, сырых и выделанных кож, войлоков, особенно выгодного сбыта богатых и дорогих мехов мы получали тонкие изделия сукон, парчи, бархата и атласа.

Выделка кож была у нас известна еще в первые века политического бытия нашего отечества, и кожевники назывались тогда усмарями.

Бумагу и стекло ввозили иноземные купцы. Бумага появилась у нас при в. к. Симеоне около половины XVI века. — До этого времени у нас писали на пергамене, но доселе не доказано: в Италии ли, или в Германии изобретена бумага? Известно только, что она появилась не ранее XIII века[289]. В начале XVIII столетия была заведена в Москве игольная фабрика (в 1718 г.). Около половины XVII века итальянец Миньет первый завел в селе Измайлове близ Москвы стеклянный на казенном иждивении завод, на коем приготовлялись весьма чистые стекла. Несколько лет спустя был устроен Юлием Кожетом другой стеклянный завод в Духанине, в 40 вер. от Москвы, на собственном его иждивении. Материалы для стекла он получал из Германии, пока не открыл их в России. С его фабрики доставлялось в Москву ежегодно стеклянной посуды и бутылок от 80 до 90 000 штук[290].

Кристальная посуда в прежние времена была столь редкая, что завешивали ее после смерти. В. к. Василий отказал сыну своему Василию (1455 г.) кристальный кубок, который ему подарил польский король. Английский посол представил от своего короля Иакова в 1604 г. царю Борису Годунову кристальный сосуд, обделанный золотом[291]. Фаянсовая посуда получалась еще в XVII в. от китайцев, но первая частная фаянсовая фабрика заведена в Москве <в> 1724 г.; потом первая казенная в 1756 г., в восьми верстах от Петербурга[292]; другая в 1765 г. близ гор. Дмитрова (Московской губ.) английским купцом Гарнером[293].

Украшение внутренности покоев зеркалами долго не было известно нашим предкам; но нет сомнения, что женский пол давно употреблял их. Если не ставили их в покоях, то этому было причиной суеверное мнение, будто бы зеркала изобретены дьяволом и что зеркала представляют образ человека двуличным[294]. Суеверы не знали, что двуличных всегда много и без зеркал.

Предубеждение к зеркалам начало искореняться мало-помалу заведением зеркальной фабрики, которую первый учредил кн. Меншиков около Петербурга в 1716 г.

Говорят, что в древности стояло на Александрийской башне зеркало, которое отражало свет по плоскости морской на 500 миль, и плывшие корабли из Греции и западных частей света были предостерегаемы от подводных камней зеркальным освещением[295]. После смерти Александра Македонского неприятели его разбили.

Разработка металлов началась у нас в конце XV века, когда Иоанн III послал двух иностранцев на реку Печору для отыскания серебряных руд; они открыли в 1491 г.[296] Золото, серебро и драгоценные каменья мы получали до открытия руд чрез торговлю[297]. К нам доставляли из Европы серебро в слитках, сученое золото, ножи, иглы; из Азии шелковые ткани, парчи, ковры, жемчуг и драгоценные камни. Взамен шли от нас лучшие печорские меха: за соболь нам платили от 20–30 золотых флоринов, за черную лисицу 15 зол. флор., за горностай от 3–4 зол. фл., а за белку 2 деньги[298].

В половине XVI века заключено было условие с англичанами (1569 г.) о дозволении им отыскивать и плавить железные руды, но с тем, чтобы они обучали русских добывать этот металл и при вывозе его из России платили бы по одной деньге с фунта. — До открытия у нас благородных металлов мастера золотых и серебряных дел занимались не только деланием посуды столовой, но женских украшений: ожерелий, серег, колец и пр.

При всем сильном изменении старинных одежд и нарядов поселяне и жители небольших городов доселе приготовляют сами для себя одежду и деревянную посуду, которая окрашивается желтою и красною краскою или испещряется по произволу. Для изготовления кушанья употребляют глиняные сосуды.

ЕДИНООБРАЗИЕ В ЖИЗНИ, ПЛАТЬЕ И ОДЕЖДЕ МЕЖДУ ПРОСТОЛЮДИНАМИ.

Покрой платья простолюдинов едва ли не тот самый, что был за несколько столетий, исключая древние названия, которые почти все исчезли. Употребительный всеобщий наряд: белая рубашка поверх споднего платья и кафтан синий, шапка круглая низенькая с маленькими полями, пряжкой и пером. — Зажиточные носят красные рубашки с цветным бумажным платком на шее; широкое споднее платье из черного плиса или бархата: оно подбирается в сапоги, которые бывают лоснящиеся или хорошо смазанные; кафтан из хорошего сукна, более синего; шапка пуховая и с блестящей пряжкою. Развевающееся павлинье перо или любимый цветок по какому-нибудь воспоминанию украшают шапку. — Образ жизни несравненно улучшился: здоровая пища, красивая и даже щегольская одежда, просторная и опрятная изба составляют ныне потребность каждого хорошего хозяина поселянина.

V. ОБРАЗ ЖИЗНИ.

ПОХВАЛЬНЫЕ СВОЙСТВА СЛАВЯН.

Племя славян издревле отличалось почитанием старших себя. Глава семейства был отец и его начальник; все прочие: жена, дети, родственники и слуги повиновались ему беспрекословно. Славяне, добрые сердцем, мужественные и гостеприимные, были восхваляемы самими врагами, всегда находившими у них приют. — Отказать гостю-неприятелю защиту в своем доме или в хлебе-соли было осуждаемо самими соотечественниками. Обиженный в их земле иноземец или заблудившийся путник был отомщаем соседями. — Русские славяне были кроткие и тихие, их стыдливость украшала брачную жизнь, спокойствие и целомудрие господствовали в домах семейных. Мужья ценили супружескую верность, жены повиновались им раболепно. Мать, воспитывая детей, вселяла в них любовь к отечеству, и часто народная любовь превращалась в неумолимую месть к врагам[299]. Дети, следуя древнему обычаю уважать старших, славились особым почтением к родителям и заботились об успокоении их на старости лет[300].

Наши предки были трезвые и умеренные, довольствуясь тем, что производила природа; наслаждались долговечностью, были крепкие и веселые, любили пляски, музыку, хороводы и песни; не знали никаких заразительных болезней, переносили холод и зной в равной степени; легкие одежды простого сословия, будучи единообразными, в чем поныне служит живым примером наш народ, носились без украшений: они искали прочности и теплоты в одеждах. Неутомимые в трудах и привязанные к земледельчеству, они были вознаграждаемы собиранием обильной жатвы, молока и шкур, которые в домашней жизни служили покровом от непогод. — Доброта сердца, обнаруживавшаяся повсеместным гостеприимством, была отличительною чертою наших предков, и самое отдаленное потомство не изменило их умилительных чувств хлебосольства.

ХЛЕБОСОЛЬСТВО.

Доныне между поселянами, живущими в отдалении от столиц и больших городов, существует обычай, чтобы проезжего или прохожего пригласить к себе в дом, накормить и успокоить его по возможности. Хозяин и хозяйка встречают и провожают такого гостя с радостным лицом, поклонами и приветствием; подают на стол, что имеют, и не берут никакой с него платы, думая, что брать с прохожего деньги за хлеб-соль есть великий грех. В Малороссии преимущественно господствует это добродушие. Там считают еще за великую обиду, если приглашенный путник на хлеб-соль откажется посетить дом. Хлеб, говорят малороссияне, есть дар Божий; не принять его значит прогневить Бога. — Почти во всей России еще владычествует гостеприимство, особенно между простым сословием и помещиками, которые ничего не щадят для угощения званых и незваных гостей, и хозяева были бы обиженными, если бы их гости мало пили и ели. Таковых обыкновенно просят неотступно и часто заставляют пить и есть противу сил. Сначала просит хозяин, потом хозяйка. Если пирует у них какой-нибудь почетный гость, то употребляют всевозможные попечения, чтобы потчевать его беспрерывно — и это сплошь ведется между поселянами, мещанами и купцами и, к чести помещиков, еще сохранилась между нами эта прекрасная прадедовская черта. Когда почетный гость уже не в состоянии не только есть, но и пить, тогда хозяин со своей женой и детьми становится пред ним на колени и умоляет его: еще хоть немножко! чего-нибудь! И дотоле все стоят на коленях и кланяются ему в ноги, пока упросят.

НАБОЖНОСТЬ.

В древние времена вставали до восхождения солнца, молились тотчас Богу, испрашивая Его святой помощи на все добрые дела, и, не помолясь, никакого не начинали дела. Отправлялись ли в дорогу, строили ли дом, засевали ли поле, ходили прежде в церковь помолиться. В опасных же предприятиях исповедовались и причащались. Выступая в поход или осаждая приступом город, все воины исповедовались и принимали Святые Тайны, и тогда они шли бесстрашно на смерть. Сражаясь за отечество, охотно умирали мучениками, будучи убеждены, что их души примут ангелы и отнесут в царство вечного блаженства. Такое действие веры укрепляло наш народ среди величайших его невзгод. Эти достохвальные свойства благочестия не истребились: они доселе украшают простолюдинов, и поныне наши воины с чистой молитвой отправляются на доблести геройские. Пред выступлением в поход никакой полк не двинется вперед, не отслужив молебна и не будучи окроплен освященною водой.

Садился ли кто за стол или вставал из-за него, осенял свое чело крестным знамением[301].

Спать ложились после солнечного захождения, оттого были крепкие и жили по столетию. Здоровая пища, скажут многие, весьма много содействовала их долгоденствию. Правда, но не более ли правильная жизнь? Могут ли быть те здоровыми, которые превращают ночь в день, а день в ночь? Посмотрите на столичную жизнь, и вы убедитесь. Едва расцветшие девицы уже чахлые и бесцветные, а усыпляемые роскошью дамы отживают в 30 л. свой век: они делаются дряхлыми и безжизненными. Сами мужчины, изнуряемые светскостью, сохнут и в 40 л. старики.

Владимир Мономах прекрасно изобразил в своем поучении набожные свойства, которые руководили им всю жизнь, и желал, чтобы все подражали примеру благочестивых мужей. Это доказывает, что в его время было общею принадлежностью отличаться христианским благочестием. Слезы у него текли из глаз, когда он молился Вседержителю за отечество и народ, ему любезный. Мономах был еще редкий сын: он никогда и ни в чем не ослушивался своего отца. «Приближаясь ко гробу, — пишет он, — благодарю Всевышнего за умножение дней моих! — Кто будет читать это писание, наблюдайте в нем правила. Когда же сердце ваше не одобрит их, не осуждайте моего намерения, но скажите: старец уже ослабел разумом. О, дети мои! Хвалите Бога и любите человечество. Ни пост, ни уединение, ни монашество не спасут вас, но благодеяния. — Не забывайте бедных, кормите их и мыслите, что всякое достояние есть Божие. Не скрывайте богатства в недрах земли: это противно христианству. Не призывайте всуе имени Бога; утвердив же клятву целованием, не нарушайте. Не оставляйте больных, не имейте гордости ни в уме, ни в сердце, и думайте: мы тленны, ныне живы, а завтра в гробе. — Бойтесь всякой лжи, пьянства, любострастия; чтите старых людей, как отцов; любите юных, как братьев. В хозяйстве сами прилежно смотрите за всем, да гости не осудят ни дому, ни обеда вашего. Всего более чтите гостя и знаменитого, и простого, и купца, и посла; если не можете одарить его, то удовольствуйте брашном и питием: ибо гости распускают в чужих землях и добрую, и худую славу. Приветствуйте всякого человека, когда идете мимо. Любите жен своих, но не давайте им власти над собою. Все хорошее помните; чего не знаете, тому учитесь. Отец мой, сидя дома, говорил пятью языками: за это хвалят нас чужестранцы. Леность есть мать пороков: берегитесь ее. Вместо суетных мыслей читайте молитву, хотя самую краткую, но лучшую: „Господи, помилуй!“ Не засыпайте никогда без земного поклона. Когда чувствуете себя нездоровым — поклонитесь в землю три раза. Да не застанет вас солнце на ложе! Идите рано в церковь воздать Богу хвалу утреннюю: так делал мой отец; так делали все добрые мужи. Когда озаряло их солнце, они славили Господа с радостью: „Просветил еси, очи мои — Христе Боже! и дал ми еси свет твой красный“[302]. Мелеций, писатель XVI века, говорит, что все спешили во храм прежде помолиться Богу, а потом принимались за работу[303]. Никто не садился за стол, не совершив молитвы, и никто не вставал из-за обеда, не принеся благодарения Богу. Лжедмитрий не думал следовать нашим древним обычаям и, желая быть во всем ляхом и немцем, он не хотел креститься пред иконами, не велел благословлять царской трапезы, садился за обед не с молитвою, а с музыкою, за что народ сначала осуждал его, но, не видя в нем исправления, восстал противу него.

Праздники отправляли в старину, как и ныне, с благоговейными обрядами, потому что русские всегда отличались при встрече священных дней истинной набожностью, умилительными обычаями, простосердечной, нелицемерной и братской радостью. Во время празднеств все забывали свои вражды и составляли одно общество[304].

В праздник Рождества Христова после заутрени во втором часу дня патриарх в предшествии соборных ключарей, несших крест на мисе и св. воду, и в сопровождении митрополитов, епископов, архимандритов и игуменов приходил к государю в золотую палату: славить Христа и здравствовать государя с праздником. Потом патриарх и власти ходили славить к царице и ко всему царскому семейству. По совершении славления государь торжественно выходил в Успенский собор к обедне. — Всем сановникам, приезжавшим ко двору, указано было (1680 г., дек. 19) являться в золотых ферезях, потому можно вообразить себе, каким блеском сопровождался царский выход. Праздничный стол у государя был в столовой избе или золотой палате и начинался обыкновенно в последнем часу дня (в сумерки). У стола были по приглашению: патриарх, власти духовные, несколько бояр и окольничих; но чтобы звать к себе хлеба есть, то государь посылал к патриарху окольничего, а к властям и боярам дьяков. Иногда сам государь приглашал их в соборе после обедни.

Приглашение к царскому столу бояр и окольничих основывалось на их родословном старшинстве, а иногда на их родстве с государем. Люди неродословные приглашались ими по особенному к ним благоволению государя, или когда он хотел наградить их за службу: обыкновенно все награды объявлялись тогда после царского стола. — К столу выходил государь всегда в предшествии стряпчего, который нес царский скипетр.

Если по какому-либо случаю не готовился стол для патриарха, духовных властей и бояр, то посылали к патриарху целый обед под надзором ближнего человека или окольничего. — После стола дарили патриарха кубком, камкою и другими предметами. Митрополиту Дионисию было подарено (в 1584 г., дек. 26) Государева жалованья 10 арш. камки венедицкой багровой, цена по 10 алтын аршин и того шесть рубя, и кубок индийского ореха (кокоса), окованный серебром, но вместо кубка было выдано ему девять рублей. — Точно так дарили патриархов, из них самые богатые дары получал один Никон. В числе первых подарков всегда был кубок из индийского ореха, окованный серебром. Из рук митрополита и патриарха он переходил снова в царскую казну, из которой выдавали за него неизменные девять рублей. — От стола царского посылались еще подачи боярам, думным и ближним людям. Если подача не доходила по назначению, то этим наносилось оскорбление тому лицу, которому было послано. Крайчий кн. П. С. Урусов разослал однажды боярам, окольничим, думным дворянам, думным дьякам и ближним людям по две подачи с кубка, т. е. с винами, и сверх того отдельно боярам корки (род пирожного).

В день Рождества Христова (как и в другие большие праздники) цари не садились за стол, не накормив прежде тюремных сидельцев. — Так в 1663 г. было кормлено на большом тюремном дворе 964 тюремных сидельца.

Независимо от всех церемоний, происходивших в царских палатах, приносилась дань обычаям того времени в отделении дворца царицы. Окруженная дворовыми боярынями, она принимала в своей золотой палате духовенство, приходившее к ней славить Христа, и приезжих боярынь, которые являлись к ней с поздравлениями и по особому приглашению обедали за ее столом. — Каждая приезжая боярыня подносила царице и царевне по тридцати перепечей. Царице Марье Ильиничне и царевнам поднесли 14 приезжих боярынь (в 1663 г.) 426 перепечей. — После обедни царица посылала патриарху от себя и каждой царевны по 5 перепечей. — Ив. Забелин „Некоторые придворн. обряды и обычаи царей московских в праздник Рождества Христова“, см. „Ведом. С.-Петерб. городск. полиции 1847 года, № 5“.

Зная, что проклятие совершается, наши предки верили, что благословение и доброе слово сбываются. Всякий человек, встретившийся со знакомым или проходивший мимо незнакомого, но чем-нибудь отличаемого, приветствовал его снятием своей шапки и наклонением головы. Это делается поныне в отдаленных местах. Как прежде соблюдались, так и ныне соблюдают усладительные обряды набожности и чистосердечия. Посторонний человек, вошедший в избу или в пышные палаты, обращал впервые свои глаза на икону и молился; потом кланялся и приветствовал: „Будьте здоровы“ или „Здравствуйте“. — Когда посторонний входил во время обеда, тогда он, помолясь Богу, говорил: „Хлеб-соль“, — хозяин отвечал: „Добро пожаловать хлеба-соли кушать“; проходивший мимо работающего говорил: „Бог в помочь!“ — тот отвечал: „Спасибо“, выражая этим: спаси тебя Бог за доброе твое желание. При провожании кого-либо в дорогу говорили: „Счастливый путь“; при встрече со знакомым: „Здорово, брат“, или „Здравствуй, брат“, желая ему, чтобы он был здоров. — Расставаясь друг с другом, говорили: „Прощай“ или „Прости, брат“, т. е.: в чем я тебя оскорбил или какое я тебе сделал неудовольствие, забудь ныне все и не вспоминай лихом даже заочно; не кляни, не благослови. — Проходя мимо церкви или увидя издали крест, всякий снимал шапку и молился[305]. Ныне только делают купцы, мещане и простолюдины. Многие при звуке колокола вечернего или во время благовеста делают крестное знамение. Другие, когда зевают, осеняют свой рот крестным знаком не менее трех раз, — над этим простодушным обрядом издеваются некоторые. Когда кто чихнет, тогда считают невежеством, если не пожелают исполнения желания или не скажут: „На здоровье“, „Мое почтение“ или: „Встать и поклониться“[306]. Иные думают, кто чихнет при разговоре, тот подтверждает истину сказанного. Другие замечают еще: чихнуть в воскресенье — значит быть в гостях; в понедельник — будет прибыль в этот день; во вторник — будут ходить за долгами; в среду — будут хвалить; в четверг — рассердит кто-нибудь; в пятницу — получатся письма или будет неожиданная встреча; в субботу — придет весть о покойнике. Есть на свете люди, для коих обычаи, освященные временем, кажутся невежеством[307].

ОТЗЫВЫ ИНОСТРАНЦЕВ О СВОЙСТВЕ РУССКИХ.

Наши свойства казались наблюдателям худыми и добрыми, а обычаи любопытными и странными. Контарени пишет, что москвитяне толпятся с утра до обеда на площадях и рынках: глазеют и шумят, а день заключают в медовых домах[308]. Герберштейн говорит с удивлением, что он видел работающих в будние дни, что им запрещалось тогда пить, что одни иноземные воины, служившие за деньги, имели право быть невоздержанными в употреблении хмельных напитков, для чего слобода за рекою Москвою, где они жили, называлась Наливайкою, от слова наливай. — В. к. Василий, опасаясь худого примера от иностранцев и дурных от них последствий, запрещал русским жить вместе с ними. У всякой рогатки на улице стояли часовые; никто не смел ходить ночью без надобности и фонаря. Тишина царствовала в городе. — Русские не злы, не сварливы, но москвичи склонны к обманам. Славили честность новгородцев и псковитян. Пословица „товар лицом продать“ оправдывала тогдашние времена[309]. Произнесенные слова „да будет мне стыдно“ — заменяли клятву. Имя Божие не смели призывать напрасно, боясь Его праведного гнева. Клялись пред св. Крестом и Евангелием, но с трепетом, зная, что за нарушение клятвы душа погаснет, как свеча. Не божились по произволу, зная заповедь: не произноси напрасно имени Господа Бога Твоего! — Эти достохвальные свойства изменились от угнетения татарского, почему неудивительно, если иностранцы осуждали наших предков прямодушных, клявшихся и в язычестве: „Да будем золоты, яко золото, и да будем иссечены своим оружием“, не дерзая призывать во свидетели даже своего идола Перуна. — Флечер укоряет тогдашние нравы. Москвитяне не верят чужим словам, говорит он, ибо никто не верит их слову. Воровство и грабеж, весьма частые от множества бродяг и нищих, которые, требуя неотступно милостыни, говорят: дай мне, или убей меня! Днем просят, ночью воруют, а вечером нельзя выходить из дома. Несмотря на это, он сознается, что искренняя набожность царствует между русскими[310]. Петрей говорит, что русские крепкие, сильные и не страдают никакими зловредными болезнями; но московитяне лукавые и обманчивые. Меч пишет, что русские одарены сметливостью, изобретательностью и остротой ума. Корб, восхваляя добродушие, говорит: „Достойно удивления, что в Московии никогда не было восстания“. Капитан Шлейссинг, бывший несколько лет в службе царей: Алексея, Феодора, Иоанна, Петра I и правительницы Софии, отзывается с особенной похвалою о верности русских: „Я никогда не слыхал и никогда не читал, — пишет он, — чтобы русские восставали когда-нибудь про-тиву своих государей, разве только противу самозванцев“.

Иностранцы с удивлением описывают еще строгость постов наших предков и говорят все единодушно, что в самых отчаянных болезнях не решались употреблять мясного; что все посты встречали с набожными чувствами, ознаменовывали их добрыми делами, чистосердечным раскаянием и братским угощением[311].

От тех же самых монастырей подносили хлебы, капусту и квас: патриарху, боярам, окольничим, думным и ближним людям, думным дьякам, крайчему, стряпчему с ключом и всем приказным людям.

Может быть, обычай собираться из монастырей в Москву и собирать монастырскую великопоспгую дань присвоил и первому воскресенью Великого Поста наименование Сборного воскресенья.

Монастыри тогда славились, и ныне славятся, искусным печением хлебов и отличным приготовлением капусты и квасов. При царе Михаиле Феодоровиче славился своими квасами монастырь Антония Сийеского (Архангельской губ., Холмогорского уезда), так что государь посылал туда для учены квасного варенья своих хлебников и пивоваров.

В субботу первой недели или в Сборное воскресенье, а иногда в другой какой-либо день после обедни, сам государь раздавал в столовой избе укрухи боярам и другим чинам. К патриарху же посылал их с боярином. В среду первой недели поста (1667 г.) была отправлена к патриарху укруха ее стольником кн. Петр Ив. Прозоровским, и она состояла: из кубка романеи ренского, мальвазии, хлебца кругличатого, полосы арбузной, горшочка патоки с имбирем, горшочка мазули с шафраном, горшочка мазули с имбирек и трех шишек ядер.

На первой же неделе Великого Поста, в пятницу, в Успенском соборе патриарх молитвословил над коливом (кутъею), которую раскладывал на серебряные блюда, и с соборным протопопом посылал к царю и ко всему его семейству. — Смотр. стат. Ив. Забелина „Некоторые придворные обрядь и обычаи царей московских“, помещ. в „Московск. вед.“, потом перепечатано во „Владимирских губернских ведомостях“ в 1847 году, № 7.

ЗАНЯТИЕ ЖЕНСКОГО ПОЛА.

Женский пол в семейном быту всегда был кроток и послушен. Муж обрабатывал землю, плотничал и строил; жена пряла, ткала, шила, и каждое семейство подчинялось старшему в доме, который разделял между ними работы и занятия[312].

У нас женщины сами шили для себя одежды и отличались искусным вышиванием разными шелками, серебром и золотом. Знатные боярыни и девицы преимущественно занимались этою работою и щеголяли ею. Анна, супруга в. к. Рюрика II, живя в монастыре св. Андрея в Киеве (в исходе XII века), обучала детей шить золотом и серебром.

Введение вышивания золотом приписывают фригийцам. Во время Моисея (за 1500 л. до Р. X.) отличались египтяне шитьем по золоту и тканьем разноцветных материй; женщины сидонские славились вышиваньем. Греки знали оба эти искусства еще до Троянской войны. Елена, по описанию Гомера, прекрасно изобразила на большой ткани кровопролитные битвы греков и троянцев; Андромаха вышила разными цветами несчастную смерть Гектора[313]. Многие из наших боярынь славились искусством вышиванья. Жена Волынского, оберегателя посольского приказа, славилась вышиваньем.

УДОВОЛЬСТВИЕ В ПЕНИИ.

Пение составляло особое удовольствие наших предков, как и поныне между народом. Песни свадебные, хороводные, святочные, плясовые и церковные стихи услаждали их во всякое время. Правильность пения образовалась не ранее как около половины XI века, когда выехали к нам греческие певцы в великокняжение Ярослава. Они первые научили русских демственному пению на восемь голосов, чтобы и слух молящихся находил не одно удовольствие, но услаждение[314]. Княжна Янка или Анна, как называет Татищев дочь в. к. Всеволода, будучи монахинею в монастыре св. Андрея в Киеве, учила молодых девиц грамоте, пению и шитью[315]. Весьма справедливое замечание одного иностранца[316], что россиянок XVII века главнейшее увеселение состояло в пении, коим они прогоняли свою скуку, ибо тогда женский пол, проводя всю свою жизнь в затворничестве, не мог участвовать в собраниях с мужчинами. — Одна забава считалась им позволенною — качели, однако и ее осуждали невежы и суеверы, называя дьявольскою сетью[317]. Музыкою не занимался женский пол[318].

УЕДИНЕННАЯ ЖИЗНЬ.

Женщины и девушки, будучи совершенными затворницами, не смели показываться чужим людям, даже не ходили в церковь с открытым лицом. Ни старики, ни родственники, ни братья не могли их видеть без особого позволения отца семейства или мужа, ибо, по тогдашнему мнению, те женщины были нечестные, которые сами показывались, а особенно когда не сиживали дома. В праздники и в летнее время мужья бывали к ним снисходительнее. Жены и молодые девушки выходили гулять на луг. Там пели и качались на качелях, а матери между тем гадали дочерям в фортунку[319].

Если женам и дочерям позволяли навещать родственников или проезживаться, то не иначе как под покрывалами или в закрытых возках. Самые царицы подвергались такому же порядку. Когда супруга царя Алексея была нездоровою и к ней пригласили врача, тогда ему дозволили ощупать ее пульс чрез тонкое тканье, коей была покрыта ее рука[320]. От сидячей жизни наш женский пол страдал тогда многочисленными болезнями. А ныне еще жалуются на сидячую жизнь!

ПОСТЕЛЬ.

Нега, принадлежность женского пола, усыпляла его на мягком и теплом ложе. Перины и пуховые подушки, употреблявшиеся издревле, составляли роскошь знатных боярынь и великих княгинь. Постели их застилались шерстяными, шелковыми или льняными одеялами; покрывала вышивались золотом и серебром и украшали богатую постель; кровати были подвижные, ставились к стене под пышным занавесом, называвшимся пологом. У недостаточных и бедных делались вместо кроватей примости, укрепляемые досками на подставах между двумя стенами. Доныне простой народ спит на примостах и на печи. Полати делались из досок, повыше примостов, в уровень с печью. Часто спали не раздеваясь даже на самих печах.

СУПРУЖЕСКАЯ ВЕРНОСТЬ.

Летописцы иностранные хвалят непорочность и верность россиянок. Агнеса, супруга императора германского Генриха IV, дочь в. к. Всеволода I, была однажды подвергнута им испытанию в верности, для этого он велел одному из своих баронов, влюбившихся в нее, искать ее любви. Она презирала его страстные изъяснения, но выведенная из терпения, назначила ему место и время для тайного с нею свидания; но вместо барона явился ночью сам император, который был встречен переодетыми в женское платье слугами. Они, исполняя приказание императрицы, поступили с ним, как с оскорбителем ее чести. Узнав же в мнимом бароне своего мужа, Агнеса сказала ему: „Для чего же ты шел к жене под видом обольстителя?“ Раздраженный Генрих, оклеветавший барона, казнил его, а целомудренную Агнесу поносил грубыми и дерзкими словами[321].

Россиянки всегда славились непорочностью в семействе и служили удивлением для иноземцев. Скромность и невинность составляли неразлучную добродетель жен: этим гордились мужья и дорожили самые знатные люди[322]. Однако, были примеры неверности, но эти примеры не могут быть доказательством безнравственности, в особенности прекрасного нашего пола. — Первый разнес молву невыгодную барон Герберштейн[323]. Не принимая и не веря его замечаниям, мы можем согласиться с ним в том только, что мужья, занятые службою, редко бывали дома, и что самое супружество зависело от воли родителей. Не жених выбирал себе невесту, но отец, и он назначал ее для своего сына. Когда жених домогался видеть свою невесту, тогда родители отвечали ему: спроси об ней у добрых людей. По наступлении только дня свадьбы засватанные видели друг друга пред венцом.

ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ЛЮБВИ ЧРЕЗ ПОБОИ.

Мужья весьма любят своих жен, говорит барон Герберштейн, но без частых побоев мужа каждая жена сомневается в его любви. Один немец, женатый на русской, рассказывал ему, что жена часто докучала ему своими замечаниями, что будто бы он не любит ее, и постоянно спрашивала: отчего ты не любишь меня?

— Напротив, я тебя очень люблю, — отвечал он ей.

— Не верю, докажи.

— Какого же ты хочешь от меня доказательства?

— Ты никогда не бил меня.

Тогда муж исполнил ее желание и, по его словам, чересчур[324].

Обыкновение бить жен позаимствовано от татар, и это может быть объяснено только грубостью тогдашних времен. Любовь через побои существовала еще лет пятьдесят тому назад, как рассказывали мне[325]. В одной песне женщина, выражая чувствования своей любви, напоминает нам старый обычай доказывать любовь хворостиной и кнутом:

„Э, батюшка, жена не ведает любви мужней без битья. Чем крепче и почаще побивает муженек, тем-то жена боится мужа и холит его. Бабий волос длинен, а ум короток. Не потрепли ее косыньки, не оставь синева на плечиках и щечках румяных, и что за любовь!“ — Случилось еще видеть, что муж бил свою жену, и весьма жестоко. Когда я заметил, что он поступает с ней бесчеловечно, тогда он отвечал мне: „Нет, батюшка, это уж такая наша поведенция. Не бей жеуе, она ругается: ты меня не любишь. — Если любишь, то бей меня!“ Во время сердечных побоев жена не плачет и не кричит, она переносит терпеливо, и этим еще гордится между своими приятельницами. — В России все изменяется так скоро, что можно думать, что любовь чрез побои не существует уже. В <английской> Индии доселе в обычае доказывать любовь побоями. Привязывают жену к дереву и бьют прутьями до бесчеловечия, пока она не скажет: довольно, доказал любовь! Или пока сам муж не устанет, но это бесчестие для мужа. — Правительство английское несколько раз предпринимало меры к истреблению варварского обычая, но сами жены восставали против этого.

   Мимо пройдет, да не взглянет,    Как морозом подерёт!    Ай люли, ай люли,    Нигде места не найду!    Вдоль спины перепояшет,    Хворостиной аль кнутом,    Ай люли, ай люли,    Нигде места не найду!    Мне-то за честь и не больно,    Хоть малиной не корми!    Ай люли, ай люли,    Нигде места не найду![326]

Еще в другой песне:

   Ах, что это за муж,    Молоду жену не бьет!    Бей жену к обеду,    К ужину снова, да опять,    Чтобы щи были горячи,    Каша масляная.

Каждый народ имеет свой особый дух и такие качества, которые только ему одному свойственны. Женский пол отличается во всем свете чувствительностью и нежностью сердца, но при этом он обнаруживает свои наклонности. Немки хорошие хозяйки, голландки постоянные, англичанки верные, испанки пламенные, португалки страстные, швейцарки патриотки, француженки любезные, итальянки ревнивые, польки увлекательные собеседницы, а русские нежные матери. Мужчины же в своих страстях так изменились, что все они более или менее на один лад непостоянные, но этот недостаток они вознаграждают твердостью воли, глубокомыслием и проницательностью.

ОБРАЩЕНИЕ В ОБЩЕЖИТИИ.

Дворяне и богатые были спесивые к бедным, но между собою гостеприимны и вежливы. Гостя встречали с объятиями и просили садиться, но гость, войдя в комнату, искал глазами Св. икон, подходил к ним, крестился и клал сначала три земных поклона, произнося вслух несколько раз: „Господи, помилуй, Господи, помилуй!“ Потом обращался к хозяину с приветствием: „Дай, Господи, тебе здоровья“. — Подавши друг другу руку, они целовались, кланялись по несколько раз, и чем ниже, тем считалось почтительнее; переставали кланяться и снова кланялись, наконец, садились и беседовали[327]. Гость садился лицом к Св. образам. Тут его потчевали медом, пивом, вишневкою, а дорогих гостей греческими винами и мальвазиею. По окончании разговоров гость, взяв свою шапку, подходил к образам, крестился, делал те же поклоны и прощался с хозяином, желая ему быть здоровым. Хозяин отвечал ему взаимным желанием и провожал его без шапки до крыльца; любимого провожал до самых ворот, а почетного далее, за несколько шагов от ворот.

Путешественник Ле-Брен, будучи представлен кн. Мен-шиковым государыне Екатерине в селе Измайлове, говорит, что после нескольких разговоров князя с царицей она велела наполнить чашу водкою и подала из своих рук князю, который, выпив, передал одной из фрейлин. Эта фрейлина вновь наполнила чашу, а государыня подала Ле-Брену. После подавали пить вино и наконец пиво, но князь и он, отведав немного пива, отдали фрейлине, ибо пить пиво считалось неприличием.

Русские не любили придираться к словам, в обхождении были весьма просты, и всякому говорили ты[328]. Если разговаривали о чем-нибудь сомнительном или слыхали говорящих несправедливо, то вместо учтивых выражений: „это ваше мнение“, „извините“, отвечали прямо: „ты врешь“[329].

Так говорил и слуга своему господину. Сам царь Иоанн IV не сердился за это, но эта простота в обхождении стала уже изменяться в конце XVI века[330]. Самый почтенный и знатный боярин не обижался, если поселянин называл его ты. Великих князей и государей величали ты; так называл мужик своего барина, а дети своих родителей. Поныне еще называют ты; но, к сожалению, эта простота нравов исчезает. Греки, римляне и все народы древнего и нового мира говорили ты из особого уважения, а не вы. В слове ты выражается почтение к одной особе, а в вы ко многим; последнее, приписывая одному лицу многие несвойственные ему достоинства, льстит его страстям, а люди крайне любят это[331].

При подавании просьбы или какой-нибудь жалобы обыкновенно писались уменьшительными именами. Духовные подписывались: „богомолец твой“ или „богомолица твоя“. Знатные особы: „холоп твой“ или „раб твой“. Слово холоп употреблялось до XVII века, а раб до половины XVIII века. Императрица Екатерина II заменила слово раб „верноподданным“. Крестьяне доныне употребляют „раб“ в письмах к своим господам. Купцы и мещане подписывались: „мужик твой“, оставшиеся сиротами: „сирота твоя“; женский пол: „раба твоя“ или „рабица твоя“; крестьяне: „крестьянин твой“; слуги: „человек твой“. Еще до второй половины XVII века многие подписывались сокращенными именами, наприм.: „Ивашка“, „Андрюшка“, „Федюшка“ и т. д. Преступников и простой народ долго именовали, едва ли не до конца XVIII века, сокращенными именами, напр.: Гришка Отрепьев, Стенька Разин, Пугач и т. п. Было особым знаком уважения и почести, если боярина величали полным именем, напр.: боярин князь Василий Андреевич. Окончание вич составляло принадлежность княжеского достоинства и знатных особ, но и последние не смели именоваться им без соизволения великих князей, которые прикладывали это в ознаменование заслуг или особого достоинства. В начале XVII века уже стали именовать на вич не только знатных, но всех дворян; в XVIII ст. назывались полным именем чиновные и служащие, а в наше время вошло в употребление всеобщее даже между простым сословием, в коем ныне услышите прибавочное еще название: господа. Если соберется несколько из простолюдинов и толкуют о чем-нибудь, а один кто-нибудь из них не соглашается с общим мнением, то он говорит: „Господа! Вы не так рядите. Подумайте лучше, господа“, и т. п.

Простой народ назывался почти до конца XVIII века подлыми людьми[332].

Простой народ, особенно деревенские мужики, объясняясь со старшим, говорят простодушно и непринужденно. Пред начинанием своей речи он сначала потупит глаза в землю и думает; потом, почесав затылок, вступает в разговор. Почесывание затылка повторяется едва ли не за каждым разговором, как бы давая этим знать, что все умное вытекает из головы.

ВЫСОКОМЕРИЕ ДВОРЯН.

Дворяне, как бы ни были недостаточные, вменяли себе за бесчестие приобретать хлеб трудами своих рук, и в самой бедности были недоступны, а бояре еще более: к последним никто не смел въехать на двор; вставал с лошади у ворот и шел пешком. — Благородные не имели знакомства с мещанами; любили сидячую жизнь и дивились, как можно, стоя или ходя, заниматься разговорами и вести дела. Они имели круг своих знакомых, рады были гостю, но крайне не любили, если гость не сидя разговаривал. Сажали на почетное место того, у кого было значительное брюхо и сам был дородный[333]. Доныне осталась между русскими старинная привычка не считать того за гостя или порядочного человека, который не сидя разговаривает. Если он встает, то просят его присесть; вошедшего же в комнату, но не садящегося, просят немедленно сесть, говоря: „Будьте гостем, просим покорно присесть“.

ВЕРХОВАЯ ЕЗДА.

Всякий дворянин, даже немного достаточный, ездил в гости верхом, хотя бы расстояние к дому знакомого было в несколько шагов. Ходить пешком считалось за стыд, исключая случаев, когда являлись ко двору и отправлялись в церковь. — Не ездили зимой, потому что лошади не были подкованы. Женщины не ходили далее ворот: они ездили верхом, садясь на седла, сделанные наподобие шотландских стульев, которые делались гладкими из березового дерева; узды не блистали роскошью. Муж редко ездил со своей женой, разве в церковь или в день свадьбы. В конце XVI столетия верховая езда была любимым гуляньем женского пола. Когда царица Ирина, супруга царя Феодора, выезжала из Кремля, тогда все знатные дамы провожали ее верхом: в белых поярковых шляпах, похожих на епископские клобуки, и обшитых тафтою телесного цвета, с лентами вокруг; в ферезях с золотыми пуговицами и длинными висячими до плеч кистями[334].

ЗВЕРИНАЯ И ПТИЧЬЯ ОХОТА.

Самым лучшим увеселением не только дворян и бояр, но великих князей была звериная и птичья охота. Звериная ловля приучала юношей к перенесению голода, зноя и холода, подвергала их трудностям, опасностям и часто смерти. Владимир Мономах сам говорит о себе: „Любя охоту, мы ловили зверей. Я вязал своими руками в густых лесах диких коней, вдруг по несколько. Два раза буйвол метал меня рогами, олень бодал, лось топтал ногами; вепрь сорвал меч с моего бедра, медведь прокусил седло; лютый зверь однажды бросился и сбил с ног коня подо мною; несколько раз я падал с лошади, два раза разбил себе голову, повреждал руки и ноги. Я сам все то делал, что мог приказать другим: смотрел за конюшнею, охотою, ястребами и соколами“[335].

Андроник Комнин, император греческий, перенимал многие русские обычаи: он любил нашу звериную ловлю и бегание взапуски[336]. Ловля зверей была у нас любимым занятием в самой еще древности. Великие князья с удовольствием проводили праздное и скучное время в охоте, из них в. к. Василий даже был пристрастен к звериной травле. Увидев государя в поле, говорит Герберштейн, мы оставили своих лошадей и подошли к нему. Он сидел на гордом коне в терлике парчовом, в колпаке высоком, осыпанном драгоценностями и украшенном золотыми листьями, которые развевались как перья; на бедре его висели кинжал и два ножа; за спиною, ниже пояса, кистень. С правой его стороны находился казанский царь Шиг-Алей, вооруженный луком и стрелами, а с левой двое молодых князей: один из них держал секиру, другой булаву или шестопер; вокруг них находилось более 300 всадников. Сначала охотились ловлею зайцев в лесу, неподалеку от Москвы. Государь предоставил первую честь спустить собак важным сановникам и послам: императорскому Герберштейну и польским Кишке и Богушу. На каждого зайца нападало по четыре собаки. Государь был весел и хвалил ловцов. В короткое время поймали более 300 зайцев. Потом последовала соколиная охота. Для этого пускали кречетов: бить лебедей, журавлей и других птиц. Кречеты по тонкому своему чутью открывали, где летали ловимые ими птицы. — Пускали ястребов и соколов из породы орлов, и тетеревов, которые были замечательны тем, что они по крику узнавали фазанов и преследовали их с быстротой. Они черные, величиною с гуся, и брови у них красные. Затем вызывали охотников бить медведей. Отважные ловцы бросались на зверя с деревянной рогатиною. Если медведь его ранил, то он являлся к государю и, показывая ему свои раны, говорил смело: „Государь! Я ранен“. — „Я тебя награжу“, — отвечал великий князь. Он приказывал его вылечить и щедро одаривал платьем. — Вечером мы все сходили с коней и для нас разбивали шатры на лугу. Государь, переменив свою одежду, разговаривал весело с боярами в своей палатке об удачной и неудачной ловле того дня. Слуги разносили кориандр, миндаль, орехи и сахар; все преклонялись пред государем и брали; потом пили за его здоровье мед и вино[337]. Любимой забавой царя Феодора был медвежий бой. — Диких медведей, ловимых тенетами или в ямах, держали в клетках. В назначенный день для забавы собирался двор и множество народа к тому месту, где предстоял бой. Место обводилось глубоким рвом для безопасности зрителей и чтобы ни зверь, ни охотник не могли уйти друг от друга. Являлся отважный боец с рогатиной, и тотчас выпускали медведя, который, увидя своего врага, становился на задние лапы, ревел и с отверзтою пастью бросался на него. Охотник стоял неподвижно: он наблюдал его движения и одним сильным размахом вонзал рогатину в зверя, а другой конец ее прижимал ногою к земле, чтобы разъяренный медведь не ринулся на него. Яростный зверь лез грудью на железо, которое орошал своею кровью и пеною, грыз и, если не одолевал, то падал на бок со страшным стоном и обливался кровью. Народ провозглашал радостными восклицаниями имя победителя; его представляли царю и потом поили вином из царских погребов. Каждый охотник бил зверя в грудь; в случае промаха он бы<ва>л им изуродован, и это случалось часто. Счастливец был доволен тем, что оставался в живых, и не получал никакого награждения, кроме того, что его поили. Раненым выдавалось награждение, а жены и дети растерзанных содержались на царском иждивении[338].

Пристрастие русских к охоте считалось благородным занятием, и потому оно сделалось всеобщею потребностью. В половине XVII века было сочинено даже особое наставление для охотников сокольничьего пути[339].

Были особые чиновники, которые смотрели за охотою, а именно ловчие и сокольничие. Ловчие разделялись на ловчих рязанского и московского пути; последнему были подчинены городовые. Ловчий равнялся нынешнему егермейстеру. — Сокольничий смотрел за кречетниками, ястребами и другими охотниками; его звание равнялось обер-егермейстеру.

Бояре много раз силились отклонить Петра I от воинских забав, коими он занимался с любовью еще в малолетстве. Выхваляя псовую и птичью охоту, они хотели его пристрастить к ней. Малолетний государь не любил этой забавы, но в угодность им согласился однажды поохотиться. В назначенный день собрались любители охоты. Государь благодарил их за усердие к нему и сказал, что он желает поохотиться с ними одними, но для этого они должны отпустить своих слуг, с коими неприлично им разделять удовольствие. Бояре одобрили. Государь, повелев отдать собак своим господам, приказал прислуге удалиться с поля. Вельможи, приняв собак, пришли в крайнее расстройство; собаки, коими они не умели управлять, подбегали под ноги лошадей и их пугали. Испуганные лошади носили всадников по полю, других сбивали, а иных, державших на своре собак, сбрасывали с себя. — Позабавившись, государь возвратился в село Преображенское. На другой день он назначил птичью охоту, для этого пригласил прежних охотников; но некоторые из них были изувечены и лежали в постели, а другие не явились. — Царь спросил у явившихся: не хотят ли они еще поохотиться с ним? Они все отказались. Тогда государь сказал им: не лучше ли нам быть воинами, нежели псовыми охотниками? — Я царь, а слава царя в благоденствии народа; охота же есть слава псарей[340]. Хотя Петр I искоренял эти забавы, отнимавшие полезное время от занятий, однако вельможи не отставали от охоты. Петр II был с намерением увлекаем к псовой охоте. Гр. Остерман, его наставник, бывший потом государственным вице-канцлером, много раз жаловался на князей Долгоруковых, что они поселили в государе страсть к псовой забаве; отвлекали его от государственных дел, чтобы только самим управлять. — После смерти Петра II навсегда исчезла охота в царственном доме: она осталась между любителями-помещиками, которые, живя в деревне, занимаются ею от нечего делать. — Там охотники, отправляясь на ловлю зверей, поют с неизъяснимой радостью любимую ими песнь, которую помещаем здесь по ее приятному голосу и плавному звуку:

   По колким дубравам    Охотники рыщут;    Набегом удалым    Волков, лисиц ищут.    Ту его, ту его, ту его, ту его, ту его!    Их шапки краснеют,    Кафтаны желтеют;    Рога серебрятся,    Ножи золотятся.    Ту его, ту его, ту его, ту его, ту его!    Вот стая помкнула, —    Чу! голос слыхать.    Лисица мелькнула —    Прошу не зевать!    Ту его, ту его, ту его, ту его, ту его!    Охотник помчался,    И степь затопилась.    Чай, там зверь прокрался,    Но чу! — затравил.    Ту его, ту его, ту его, ту его, ту его!    Ого, го, го, го, го, го.

Есть охотники по обязанности, например, в Сибири и других лесных местах, где бьют пушных зверей и вредных диких: медведей, волков и пр. — Но это доставляет пользу промышленникам: от них мы получаем меха для одежд. Существовавшая же прежняя охота убивала время и отклоняла от образования. — Соколиная охота исчезла еще в конце XVII века.

ШУТЫ.

Не менее любимую забаву богачей, вельмож и царей составляли еще игры и пение скоморохов. Царь Феодор тешился ими в свободные часы: после обеденного отдыха и пред ужином. — При дворе нашем соделались впоследствии шуты необходимыми. Из великих наших венценосцев Петр I и Екатерина II держали их, но по другой причине: они многое узнавали от них, чего не могли услышать от приближенных. Вельможи держали для собственного удовольствия шутов, которые забавляли их во время обедов смешными рассказами и часто кололи и намекали на своих господ не в бровь, а прямо в глаз. В старинные годы даже думали, что обеденная пища скорее переваривается, если вдоволь насмешат записные шуты. Ныне это уже не в обыкновении; их места заняли карлики, которые ходят со своими патронами рука об руку или носят за ними зонтики. Карлики заменили род собачек: они то забегают вперед, то отстают сзади.

Шуты не только у нас были в почести, но во всей Европе до половины XVIII века — тогда была на них мода.

ЖИЗНЬ ВЕЛИКОКНЯЖЕСКОГО ДОМА.

Великокняжеское семейство следовало общему древнему обыкновению: сидеть дома и заниматься домашними делами, потому оно проводило всю свою жизнь во дворце. Царицы и царевны выезжали в закрытых колымагах или каптанах; их никто не мог видеть, кроме прислуги и определенных особ. Для вскормления царевичей и царевен выбирали кормилицу честную, добрую и молоком здоровую, которая целый год жила вверху у царицы. По истечении года жаловали ее мужа, если он из дворян, в городские воеводы, или дарили вотчиной; мужьям же из другого сословия назначали жалованье и освобождали их от оброка. — Потом приставляли к детям мамку из честных боярынь или из старых вдов благородных, а из другого сословия назначали няньку и прислужниц. По достижении царевича пяти лет определяли к нему боярина знаменитого, умного и тихого; в товарищи ему назначали окольничего или думного, а в слуги и стольники набирали однолетних с царевичем; в учителя избирали тихих и нравственных. — Наследник престола показывался народу, являясь со своим родителем только в церковь или на игры, и то не прежде пятнадцатилетнего его возраста. Тогда нарочно приезжали из дальних городов, чтобы его увидеть. Государевых сыновей обучали чтению, письму, исчислению, шахматной игре, истории, географии и закону Божиему. Впоследствии стали учить греческому, латинскому и немецкому языкам. Многие из великих князей славились еще в отдаленное время знанием языков. Всеволод I (живший в конце XI века) говорил на пяти языках. В. к. Михаил I знал совершенно греческий и латинский языки и говорил как на природном. Он любил чтение книг и ученых мужей. В. к. Константин I окружал себя учеными, собирал книги и покровительствовал просвещению. В столице своей Владимире-на-Клязьме он основал училище, подарил для него свой дворец и снабжал всеми пособиями. В. к. Михаил Юрьевич говорил на греческом и латинском яз.; князья Ярослав Галицкий, Роман Смоленский, Святополк Новгородский и другие служили примером образованности и учености. Кн. Владимир Волынский, за особую его ученость прозван философом. Он собственноручно списал „Апостол“, „Пролог“ в 12 месяцах, „Четью-минею“ в 12 месяцах, „Триод“, „Октоих“ и „Служебник св. Георгию“[341]. Иоанн IV превосходно знал всеобщую историю и богословие и в споре с хитрым иезуитом Поссевином о правилах церкви он пристыдил его при многочисленном собрании.

Дети царя Алексея получили уже воспитание европейское, и по совету врачей стали их учить верховой езде, стрелянию из лука и занимать телесными упражнениями. — Зимой они катались на салазках с ледяных гор, устроенных внутри дворца. Со времени Петра I совершенно переменился образ воспитания.

Женский пол вел скучную, единообразную и сидячую жизнь, которую разнообразили сенные девушки своим пением и играми. Кроме свойственных женскому полу занятий, их ничему не учили; но они любили заниматься приготовлением притиранья; ежедневно посещали церковь, скрываясь от народа. Цари и царицы проводили все время своей жизни в благочестивых обрядах. Набожный Феодор едва успевал одеться, как являлся к нему священник с крестом в руках: он сперва благословлял его, потом прикладывал крест ко лбу, щекам и наконец давал ему самому приложиться. После приносили для наступившего дня образ Святого, и его ставили вместе с прочими иконами, коими были обставлены все стены внутренних покоев. Царь начинал креститься и клал земные поклоны пред всеми образами. По окончании этого обряда священник окроплял иконы, а потом царя освященной водою. После утреннего моления государь навещал супругу и шел с нею в придворную церковь, отсюда в приемную залу, а потом в девять часов в другую церковь для слушания обедни, которая продолжалась около двух часов. После обеда он ходил к вечерне и, ложась спать, молился. Каждую неделю он ходил в монастырь.

Никто не мог похвалиться, говорит Маерберг, чтобы кто видел царицу или царскую дочь, ибо они не оставляли комнат до самой своей смерти; редко обедали вместе царь с царицей, придворные служители не смели приближаться к государыне. Если царственные особы кушали вместе, то лишь вечером, когда не было придворных. Дочери царские оставались безбрачными; им запрещалось выходить замуж за неправославного, потому они поступали в монашеское звание, в коем умирали. Никого из посторонних не пускали во дворец, кроме родственников, доверенных особ и прислуги; внутри и вне дворца стояла многочисленная стража[342].

ПОЦЕЛУЙНЫЙ ОБРЯД.

Было великим праздником для женского пола, когда мужья из уважения к почетным гостям дозволяли своим женам приходить после обеда в столовую и подносить каждому гостю по чарке вина, за что от каждого они получали поцелуй[343]. Когда же выходило несколько жен к гостям еще до обеда, тогда гости становились у дверей: жены приветствовали их небольшим наклоном головы (это называлось малым обычаем), а гости кланялись им в землю (большим обычаем). Хозяин, кланяясь в землю гостям, бил им челом, чтобы они изволили целовать его жену, но гости просили его, чтобы он целовал прежде. Потом гости один за другим, кланяясь женам до земли, подходили и целовали каждую в губы; поцеловав же, отступали на несколько шагов назад и опять кланялись в землю; поцелованная благодарила каждого наклонением головы. Затем жена хозяина подносила гостям по чарке двойного или тройного зеленчика; чарка бывала мерою в четверть кварты. Хозяин между тем упрашивал гостей, чтоб они изволили пить вино из рук его жены, но по прошению гостей хозяин приказывал выкушать жене, после пил сам, и наконец подносили гостям. Пред питьем и после питья каждый гость, отдавая чарку, кланялся в землю. Кто не пил водки, тому подносили кубок романеи или ренского. Обнесши кругом, хозяйка раскланивалась и шла в покои своих гостей. — Женский пол никогда не обедал вместе с мужским, исключая близких родственников и свадеб. За обедом пили после каждого кушанья по чарке водки, романеи, ренского, пива поддельного, простого и разных медов. Когда подавали на стол круглые пироги, тогда выходили невестки и замужние дочери или жены ближайших родственников; гости же, встав из-за стола, становились у дверей и кланялись им; мужья жен кланялись и просили гостей, чтобы они целовали их и приняли вино из их рук. Поцеловав жен и выпив вино, гости садились за стол, а жены отправлялись в свои покои. — Дочери не выходили к гостям, и их никому не показывали; они жили в особых дальних покоях. После обеда хозяин и гости пили за здоровье друг друга и потом расходились по домам. Таким точно образом обедали жены, угощая взаимно напитками; за их столом находились девицы, но никого из мужского пола[344].

Олеарий и Корб говорят, что наибольшая честь, какую оказывал хозяин гостю, состояла в том, когда его жена подносила чарку водки. Бар. Маерберг пишет, что в его время (1661 г.) женщины стали показываться мужчинам чаще, и всякий раз по окончании стола выходила хозяйка к гостям в сопровождении двух горничных в наилучшем одеянии. Хозяйка, вошедши в столовую, подносила сначала чарку водки одному из почтенных гостей, прикоснувшись к чарке своими губами. Потом она уходила в свою комнату, переодевалась в новое платье, пока гость пил, и снова выходила подносить другому гостю, и до тех пор уходила и выходила всякий раз в другом платье, пока всем не поднесет. По окончании потчевания она становилась подле стены, потупив глаза в землю, и каждый из гостей подходил к ней поочередно и целовал в губы. — Таннер добавляет к этому известию, что жены выходили только по сильной просьбе гостей, в богатом наряде и, заложив руки назад, становились у печи. Тогда гости подходили целовать и за это получали от них по чарке водки. Во время Таннера были уже примеры, что жены беседовали с мужчинами в отсутствии своих мужей[345]. Знатные люди дозволяли выходить дочерям, и они подносили водку в серебряной чарке. Отец просил своих гостей целовать их в знак дружбы к нему. Красавицы стояли неподвижно, гости подходили один за другим, кланялись и целовали не в губы, а в щеку[346]. В начале XVIII столетия мужчины стали подходить к руке дам и девиц, кои целовали их в щеку. Это доныне в обыкновении, и многие из них считают даже за великое себе оскорбление, если гость не подойдет к руке. Польки подают целовать свою руку через перчатку. В некоторых местах провинции пришедший в гости должен целовать сначала руку хозяйки, потом всех дам и девиц, знакомых и незнакомых и, выходя, должен повторить то же самое. Мужчины приветствуют друг друга жатием руки, поклонившись наперед; некоторые же целуются, следуя польскому звычаю (обычаю). Между духовенством нашим поныне мужчины и женщины целуются в губы; то же самое соблюдается в светском сословии между родственниками. В высшем обществе вывелось из обыкновения подходить к руке; вошедший в комнату приветствует хозяина и хозяйку поклоном, не обязывая себя кланяться посторонним, исключая знакомых. Хорошо знакомые дамы жмут дружески руку у мужчин и так поступают, при нынешних приветствиях, дамы с дамами и девицы с девицами. Идя к обеденному столу, мужчины предлагают руку дамам и отправляются все попарно в столовую, и каждый мужчина, доведя свою даму к стулу, раскланивается здесь. В первой паре идет обыкновенно хозяйка, за нею гости, соблюдая строго первенство в подавании руки; дамы садятся по одну сторону, а мужчины по другую; но хозяин и хозяйка напротив. После обеда почти все ухрдят не простившись, за исключением дам, а на вечерах и балах являются с обыкновенным приветствием и потом уходят без прощания.

Обычай целования царственной руки не должно смешивать с общежительным. В первом случае он выражает торжественное величие монарха, а во втором действие приличия и уважение к женскому полу. Иоанн III первый установил обряд целования царской руки (в конце XV века). Иноземные послы, представлявшиеся ему, строго соблюдали это обыкновение, которое тесно было связано со знаком особой милости. Такое обыкновение продолжалось до времен Петра В., который просто стал принимать их в своих аудиенциях, подавая им руку. — Подавание руки употреблялось уже Иоанном III, и едва ли не он первый ввел это. В царствование императриц Екатерины I, Анны, Елизаветы и Екатерины II возобновилось целование руки: в тезоименитные дни и годовые праздники. Этой честью пользовались не одни иностранные министры, но все наши сановники, генералитет и придворные дамы. С восшествием на престол императора Павла Петровича оно сделалось почестью венценосной монархини и составляет ныне торжественную пышность двора.

На востоке приветствовали в древности солнце, месяц и звезды целованием руки, означавшим обожание. Бедные между греками, будучи не в состоянии приносить жертву богам, делали пред ними знаки лобзания своей руки. — В религии целуют изображения святых в ознаменование чествования. — Соломон говорит, что льстецы его времени лобзали руки своих патронов дотоле, пока не получали от них, чего просили. — Приам целовал руку и обнимал колена Ахиллеса, умоляя его возвратить ему труп сына его Гектора. — Целование руки господствовало повсюду, но оно не столь древнее, как в уста и щеку, ибо первый поцелуй в уста запечатлен пламенною любовью, потом утвержден супругами и, наконец, родителями. В средние века при возведении кого-либо в епископское звание или при дарении вассала землями государь целовал его в чело в знак подтверждения его прав и власти[347].

ПОЯВЛЕНИЕ СВОБОДЫ ЖЕНСКОГО ПОЛА.

Частое посещение иностранцев и введение ими многих обрядов изменяли постепенно строгость уединенной жизни. Когда царица Наталия выехала однажды в полуоткрытой колымаге, тогда народ роптал на нее. По прибытии в Москву цесарских послов фон-Боттони и фон-Гуцмана (в 1675 г.), царица Наталия упросила царя дать им аудиенцию в Коломенском селе, чтобы все происходившее могла сама видеть. В смежности с приемной залой находился покой с дверьми, в коих были сделаны небольшие отверстия и чрез них она смотрела; но малолетний сын ее Петр открыл по своей резвости дверь в приемной прежде выхода особ и этим обнаружил потаенное ее убежище.

Спустя несколько времени царь совершал с нею набожное путешествие в Троицко-Сергиевский монастырь: она тогда ехала в открытой колымаге, чтобы все ее видели; но народ, пораженный этим поездом, потупил глаза в землю и не смел смотреть на нее[348]. При въезде польских послов в Москву (1678 г.), были зрителями уже многие посторонние девицы. Эти примеры дали повод царевне Софии обходиться с мужчинами вольно: не закрывая лица и не скрываясь от людей. Она не только разговаривала открыто с сановниками, но назначала аудиенции иностранным послам, выходила к народу и стрельцам, принимала лично челобитни и сама судила. Быстрый переход от затворничества к светскости не нравился закоренелым старообычникам, но они сами нечувствительно перенимали нововведения, а народ постепенно привыкал к ним. Во время въезда цесарских уполномоченных (1698 г.), уже никому не казалось странным, что царица и царевны, стоя у растворенных окон, смотрели на пышный посольский въезд. Петр I, спустя после этого несколько месяцев, угощал многих иностранных министров в доме своего любимца Лефорта и заключил угощение великолепным балом. В то время царевна Наталия и многие придворные дамы находились возле танцевальной залы и смотрели сквозь полуоткрытый занавес[349].

СВОБОДНОЕ ОБРАЩЕНИЕ.

Петр В., зная, что женский пол еще стыдится являться в мужские собрания, повелел в 1700 году, чтобы обоим полам иметь совершенную свободу в обращении и чтобы замужние девицы ходили не закрываясь; но чтобы усилить это действие, завел при дворе ассамблеи (собрания), обеденные столы, балы, танцы и маскарады; заставил бояр и все дворянство приглашать на пирушки, вечерние собрания и другие увеселения замужних женщин и девиц, русских и иностранных. — Придворные ассамблеи делились на летние и зимние. Первые давались в царском и царицыном саду (в нынешнем Летнем; царицын же сад не существует, но он находился на Царицыном лугу); последние сначала в австерии — царской гостинице, которая находилась у канала Петропавловской крепости, недалеко от Троицкого собора; потом в Сенате, бывшем на Петербургской стороне или на Почтовом дворе (на месте нынешнего Мраморного дворца). Гостей сзывали барабанным боем или афишками, иногда после обедни в Троицком соборе или выбрасывали желтый флаг с изображением двуглавого орла, который держал в когтях четыре моря: Белое, Балтийское, Черное и Каспийское и развевался на одном из бастионов Петропавловской крепости. Пушечные выстрелы возвещали жителям, что после обеда должно собираться в сад. Чиновники, дворяне, канцелярские служители и корабельные мастера имели право приходить сюда с женами и детьми. В пять часов пополудни являлся государь со своим семейством. Государыня и великие княжны, занимавшие места хозяек, подносили знатным гостям по чарке водки или по кружке вина. Государь, черпая вино большим деревянным ковшом из ушатов, которые носили за ним два гренадера, угощал гвардейские полки: Преображенский и Семеновский. Прочим полкам предоставлено было угощать самих себя: пивом, вином и водкою, которые стояли в стороне от главной аллеи. — В продолжение собрания иные гуляли в саду, другие курили за круглыми столами, рассуждали и угощали себя. С наступлением вечера освещался сад и начинались танцы, которые заключались огненной потехою (фейерверком), зажигаемым на судах по Неве. — Тут горели прозрачные картины с приличными изображениями празднеству. Во все празднество были заперты ворота сада, и никто не смел выйти из него без позволения государя.

— Вечерние собрания, — говорил Петр В., - служат для увеселения, рассуждения и дружеских разговоров. — Друзья могут видеться в собраниях (ассамблеях) и рассуждать о своих делах; осведомляться о домашних и чужестранных и препровождать таким образом с приятностью время.

У кого приготовлялось вечернее собрание, тот делал на своих воротах надпись большими буквами, что в доме его собрание. Оно не могло начаться прежде четырех или пяти часов пополудни и не могло продолжаться далее десяти часов вечера. Приглашавшие на вечер не были обязаны ни встречать, ни провожать своих гостей, но должны были освещать комнаты, иметь мебель и напитки и стараться о доставлении игр и забав. Никому не воспрещалось, когда приехать и когда уехать домой — довольно, ежели кто посетит и на несколько минут. Всякий мог садиться, вставать, прохаживаться и играть, и кто помешал бы ему в чем-нибудь или лишил бы его удовольствия, тот обязан был в наказание опорожнить „большой орел“ (кружка с водкою, величиною с четверть ведра). В собрание входили дворяне, гражданские чиновники, офицеры, почетные купцы, известные художники, мастеровые и плотники корабельные, и все они со своими женами и детьми. В одной зале танцевали, а в другой играли в карты на малые деньги, в дамки и шашки; в отдельной же комнате курили табак и говорили наедине о своих делах. Еще в особой комнате собирались дамы, которые там забавлялись загадыванием и другими играми[350]. — Музыка в собраниях была духовая. Сначала Петр В. ввел тарелки, литавры и фагот; потом прибавил трубы, валторны и гобои. Он выписал из Германии капельмейстеров с тем, чтобы они обучали молодых солдат, которые всякий день пред полуднем с 11–12 часов играли на адмиралтейской башне. Государь особенно любил польский рожок; постоянно держал при себе музыканта, который во время занятий царя играл ему на рожке малороссийские и польские песни.

Изгоняя старинные предрассудки, Петр В. учредил театры, в кои приглашались безденежно не только женский пол из дворян, но купечество и мещанство: дам и девиц угощали во время междудействий рюмкой сладкого вина[351] и разными лакомствами. С тех пор появление женщин в кругу мужчин перестали считать за стыд и бесчестие; с тех пор завелись благородные дружеские собрания и танцевальные вечера, на коих женщины составляли уже украшение. Вежливость, обходительность и вкус изгнали ложное неприличие и стыд: дамы не только стали уважаемы, но сделались распространителями изящества, образования, всего милого и прекрасного. Появление нежного пола в обществе истребило невежество, смягчило грубость нравов и оживило уединенную жизнь — через введение им многочисленных увеселений, забав и удовольствий. Обращение мужчин с дамами и девицами дало им живость, ловкость, веселость, приличие и уважение, и незаметно распространились вкус и образованность. Прежде вменялось девице в бесчестие видеть мужчину, говорить с ним; но после стали почитать оскорблением и нарушением всякой благопристойности, если девица скрывалась, боялась говорить или отказывалась танцевать на бале даже с незнакомым. — Это было такое уже оскорбление, что само общество не извиняло.

ВВЕДЕНИЕ БАЛОВ И ТАНЦЕВ.

Балы даваемы были еще первым Лжедимитрием по случаю его свадьбы с Мариною Мнишек (в начале XVII века), на коих участвовали не одни поляки, но и русские. Тогда музыка и танцы были польские, из коих польская, краковяк и мазурка остались доселе в употреблении. Со смертью Лжедимитрия исчезли было танцы навсегда. Петр I снова ввел их. Тогда же появились немецкие и французские танцы: вальсы, кадрили, галопад, пурпури; плясали русскую и казачка; завелись танцевальные общества; музыка употреблялась духовая, потом заменили ее скрипками. На вечера и балы позволялось приезжать наряженным в шутовские одежды, в масках или личинах. — В то же самое время устраивались маскарады (вечера наряженных) и балы маскарадные[352]. На них не иначе могли бывать, как только замаскированными. Впоследствии было допущено являться без масок, в одном домино, но наконец было дозволено приезжать на маскарадные вечера без домино и масок всем тем, кои даже не желали маскироваться.

КАРРУСЕЛЬ.

Наши дамы, давно любившие верховую езду, гордились ловкою скачкой на лошади и умением управлять одноколкой. Потом появились у нас каррусели, которые состояли в скачке и бегании и в искусной езде на лошади[353].

Каррусель представлен у нас в первый раз в присутствии Екатерины II на площади Зимнего дворца (в 1766 г. июня 16). Распорядителем карруселя был кн. П. И. Репнин, а церемониймейстером кн. П. А. Голицын, от коего были розданы билеты всем желавшим видеть рыцарское представление. Каррусель состоял из 4 кадрилей: 1. Славянского, коим предводительствовал гр. И. П. Салтыков; 2. Римского, им предводительствовал генерал-фельдцейхмейстер гр. Г. Г. Орлов; 3. Индийского, под начальством кн. П. И. Репнина и 4. Турецкого, под начальством гр. А. Г. Орлова. — В день представления в два часа пополудни был дан пушечный сигнал с крепости, чтобы дамы и кавалеры, назначенные действовать в кадриле, собирались в назначенные места. Славянский и римский собирались на Царицыном лугу в шатрах, а турецкий и индийский в Малой морской в своих шатрах. Ничего не щадили для пышности. — Две богатые ложи были устроены пред Зимним дворцом на конце цирка: одна для императрицы, а другая для наследника престола. Посреди цирка стоял трон, на коем сидел главный судья бойцов; его окружали 40 офицеров, 2 герольдмейстера и 2 трубача. По четырем углам цирка играли трубачи и музыка. Вокруг амфитеатра были устроены места для зрителей. По прибытии государыни на свое место началось шествие кадрилей. Славянский и римский шли из Царицына луга по Большой Миллионной, а индийский и турецкий по Малой морской; каждый кадриль проходил через свои Триумфальные ворота, сопровождаемый своей музыкою. Стечение зрителей было чрезвычайное. Участвовавшие в каррусели были в пышных одеяниях, покрытых жемчугом и драгоценностями. Дамы ехали на колесницах, коими управляли особые возницы, а кавалеры рисовались на богатых лошадях; все они остановились пред своими судьями, коих было 12, а главным восьмидесятилетний старец фельдмаршал гр. Миних. — По данному знаку с седалища главного судьи, трубным звуком, начался бег на колесницах, а потом на лошадях. Офицеры, занимавшие места секретарей, записывали по указанию судьи отличившихся. По окончании бега главный судья с прочими 12 судьями и все участвовавшие выступили из амфитеатра и отправились стройными рядами в залу Летнего дворца для разбирания и назначения наград. Императрица встретила их на крыльце. Когда все прибыли в залу, тогда вынесли на золотых подносах награды, а главный судья, став посредине своих судей, произнес: „Знаменитые дамы и кавалеры! — Известно вам, что ни один не проходил день, в который бы наша императрица не прилагала материнских попечений о славе своей империи, благоденствии ее всех подданных и возвышении знаменитого дворянства. Беспримерная в истории монархиня избрала этот бессмертный день славы, чтобы отличить и достойно наградить того, кто прославится успехами оружия. Кто не разделит со мною чувство удивления к повелительнице нашей, которая, со свойственною ей проницательностью и нежностью матери назначила каррусель, чтобы видеть в нем отличия знаменитого дворянства. Дамы и кавалеры! С высоким рождением вашим неразлучны возвышенные достоинства: они служат верным залогом ваших побед, милостей нашей императрицы, благосклонности наследника престола и всеобщих похвал“. Потом, обратясь к меньшой дочери гр. П. Г. Чернышева, Наталии Петровне, сказал: „Графиня! — Императрица уполномочила меня вручить вам первую награду. Позвольте мне поздравить вас с этим высоким отличием и с тем правом, какое предоставлено вам раздавать всем дамам и кавалерам остальные награды. Я, покрытый сединами шестидесятипятилетней службы, старейший воин в Европе, водивший много раз русских героев к победам, я считаю единственной себе наградой, что был свидетелем и судьею ваших блистательных доблестей“. — После этого приветствия он вручил ей богатые бриллиантовые букли. — Она стала по правую его руку и раздавала награды: 1. Фрейлине Ан. Вас. Паниной золотую табакерку с бриллиантами. 2. Гр. Ек. Ал. Бутурлиной бриллиантовый перстень. 3. Кн. Ив. Ан. Шаховскому бриллиантовую петлицу и бриллиантовую пуговицу на шляпу. 4. Полк. Ребиндеру трость с бриллиантовой головкой. 5. Гр. фон-Штейнбоку бриллиантовый перстень. — Возницам, за их искусное управление: 1. Поручику конной гвардии фон-Ферзину золотую записную книжку с финифтью; 2. Секунд-ротмистру конной гвардии Щепотьеву золотую табакерку с финифтью; 3. Камергеру гр. Дм. М. Матюшкину золотую готовальню с финифтью. — Потом читан был приговор, подписанный главным и 12 судьями, а именно: 1. Фельдмаршалом гр. Батурлиным; 2. Обер-егермейстером Нарышкиным; 3. Генерал-аншефами: кн. Голицыным. 4. Глебовым. 5. гр. Чернышевым. 6. Паниным. 7. Олицем. 8. Генерал-поручиками: Веймарном. 9. Бергом. 10. Дицем. П. Бибиковым и 12. Майором конной гвардии кн. Голицыным. Приговор был следующего содержания: „Ничто не может быть так лестно для рожденных от благородной крови, как пред лицом монархини и многочисленных зрителей отличиться искусством в бегании, заслужить всеобщую похвалу и награду. Из истории храбрых народов известно, что они учреждали в мирное время военные забавы, чтобы не заразиться праздностью. Эти забавы воспламеняют похвальное стремление к битвам, возвышают душу и укрепляют тело, и с тем вместе открывают путь к геройским подвигам. Наша монархиня, возвеличенная во всем свете своим миролюбием, исполнена истинным геройским духом. Она, воодушевляя сердца храбростью, желает заблаговременно приучить самую мысль к воинственным доблестям, чтобы при необходимости ополчения за веру, отечество и престол умели поражать врагов. Каррусель есть школа для воинов: он, соединяя приятное с полезным, доставил ныне дорогой случай к отличиям и прекрасному полу. — Мы ожидали, что в этом карруселе примут участие приезжие иноземцы из дальних пределов царств, чтобы показать свое искусство; но они не явились, хотя еще в прошедшем году было об этом объявлено — не явились без сомнения потому, что не надеялись восторжествовать над нами. Отличившиеся в беге достойно почтены наградами, и мы поименовали их беспристрастно“. За этим следовали имена награжденных подарками. По прочтении приговора императрица угощала участвовавших в карруселе обеденным столом, за коим играла духовая и инструментальная музыка. После обеда начался маскированный бал, который продолжался до пятого часа утра. Этим закончился первый каррусель. Второй, возобновленный через несколько недель, происходил в том же самом порядке, перед Зимним дворцом (июл. 11), и первую награду снова получила гр. Нат. Петр. Чернышева, которая раздавала остальные: 1. фрейлинам: Елизав. Ник. Чеглоковой, 2. гр. Ан. Петр. Шереметевой, 3. гр. Штейнбоку, 4. Ферзину, 5. подпоручику Жеребцову, 6. камергеру бар. Алек. Ив. Черкасову. Но как между братьями Орловыми открылось соперничество, доходившее до явной ссоры, и главный судья не знал, кому из них отдать первенство, а с тем вместе и награду, потому положено было решить соперничество взаимным ратоборством. На другой день явились графы Орловы в броне и с прежним пышным шествием кадрилей. По данному знаку трубою они оба начали бег с такой стремительностью, искусством и ловкостью, что долго не знали, кого предпочесть. Однако главный судья отдал преимущество Григ. Григор. Орлову, поднес присужденную ему награду и другую, тайно заготовленную по собственному его распоряжению, лавровую ветвь. — Это всех изумило. — Дамы подносили ему букеты цветов, поздравляли его с победою и потом с торжеством проводили его в театр, в котором давали тогда оперу „Дидона“. Государыня и весь двор, быв свидетелем торжества Орлова, присутствовали в театре. Тут встретило его рукоплескание, и оно раздавалось беспрерывно. Гр. Алексея Григорьевича почтили одними лестными адресами[354].

С тех пор не возобновлялся каррусель, и теперь он совершенно забыт.

ТЕАТРЫ.

В наше время лучшее удовольствие, кроме танцев, доставляют театры, которые были уже известны в царствование государя Алексея. Бояр. Арт. Серг. Матвеев, будучи любителем театра, первый выписал труппу комедиантов, которые играли в Преображенском и Кремлевском дворцах комедии и трагедии и сверх этого увеселяли танцами и балетами. Из игранных в то время комедий известны: 1. „Притча о блудном сыне“. 2. „О Навуходоносоре царе, о теле злате и о трех отроцех, в пещи сожженных“. 3. „Навуходоносор, Мемухан, Моав, Амон, Нееман, Корей, Лапид, четыре протазанщика, четыре спальника“. 4. „Артаксеркс и Аман“. 5. „Олоферн и Иудиф“[355]. В „Разрядных записках“ 1676 года сказано о комических играх: „Тешили великого государя иноземцы, как Алаферна царица царю голову отсекла, и на органах играли немцы, да люди дворовые боярина Артамона Сергеевича Матвеева“, далее: „Как Артаксеркс велел повесить Амана, и в органы играли, и на фиолах, и на инструменты и танцевали“, далее: „Тешили великого государя на заговенье немцы и люди Артамона Сергеевича на органах и фиолах и на инструментах, и танцевали, и всякими потехами разными“[356]. Народ смотрел на это с изумлением. Он долго никак не мог верить, чтобы все это делалось людьми: он думал, что нечистый дух вселялся в них и забавлялся зрителями. Многие из простолюдинов боялись говорить с актерами, полагая, что в них поселился дьявол; не смели есть из одной с ними чаши, почитая оскверненным; хлеб, одежду и деньги не иначе принимали от них, как по прочтении молитвы; избегали всякого сообщества с играющими на театре, даже чуждались самих зрителей; душу актеров считали погибшею. Такое мнение в народе господствовало долго, до начала XIX века. Тела актеров часто не предавали погребению, считая их за богохульников и за людей, живущих в дружбе с чертями[357].

Царевна София, искореняя старинные причуды, сама играла с благородными девицами комедию Мольера „Врач противу воли“. Петр I, вводя иностранные обычаи, открыл театральные представления в Москве и Петербурге (1700 г.); в царствование Елизаветы учрежден в Петербурге (1756 г.) театр, со всеми правилами вкуса и дирижиров<ания>; директором его назначили Сумарокова. По прошествии трех лет был открыт театр в Москве (1759 г.). При Екатерине II проявилось желание посещать театры во всех сословиях; в начале XIX века оно распространилось по многим городам, где уже устроились свои театры; завелись переходные труппы актеров, которые стали появляться на значительных ярмарках и в большие праздники в больших городах. Труппы балаганщиков, фигляров, комедиантов и фокусников разъезжают ныне повсюду и показывают народу свои возвышенные представления. Они обыкновенно разбивают на площади или рынке пребольшую палатку и, устроив в ней места для зрителей на подмостках, представляют неслыханные и никогда никем не виданные игры. До представления объявляют афишками. Вот образец из невиданных комедий: „Как жена надевает мубку золотые рога“, „Как жена сидит подле мужа и целует своего дружка“, „Как девушка-душка нечаянно зашла к ненаглядному молодцу“, и пр. Как ни странны таковые представления, но они заставляют почтенную публику хорошенько подумать: как вырастают рога? как жена целует дружка? и т. п.

Странствование трупп по городам еще в большем употреблении в Европе, нежели у нас.

Театры в Петербурге, в коем ныне три: Александрийский, Большой и Михайловский, особенно отличаются водевилями и операми и не уступают лучшим иностранным; но музыкой и балетами они превосходят все иноземные. Все наши театры (с 1842 г.) находятся ныне в ведомстве директора Петербургских театров с названием „директора Императорских российских театров“. — Наши театры поддерживаются правительством, иностранные держатся содержателем, который из вырученных им денег за представление платит актерам и имеет еще свою прибыль.

В старину проводили время в разного рода забавах и увеселениях: в катании с ледяных гор по льду на коньках, санках, качелях, гадании и хороводных забавах. Другие занимались шахматами, шашками, зернами или костями; забавлялись беганием взапуски, борьбою, скачкою и т. п.[358].

ТЕЛЕГИ И САНИ.

У нас в самой древности предпочитали экипажам верховую езду. Такое обыкновение было общее всем восточным народам, пока роскошь не выдумала удобных и покойных экипажей. Телеги и сани появляются у нас с основанием нашего государства. Бар. Герберштейн, бывший у нас в начале XVI века, пишет[359], что в проезд его через Новгород он слыхал от жителей, что в Пскове еще хранятся сани в. к. Ольги. — Нестор пишет, что в его время в конце XI века еще стояли сани в. к. Ольги[360]. Купцы новгородские упросили Герберштейна, чтобы он оставил им в память свою повозку[361]. При отъезде его из Москвы он получил от великого князя в подарок сани с белым медвежьим мехом, прекрасную лошадь, чепрак, копченую белугу, осетра и стерлядь; а в другой раз: 42 соболя, 300 горностаев и 1500 куниц. — Франциск да Колло пишет, что в отдаленных странах России, где ловят соболей — тогда ловили их и около Печоры, — впрягают в сани собак[362]. Знатные люди ездили летом в закрытых возках, обитых внутри красным сукном, а зимой обращали их в сани. Жены первостепенных сановников выезжали в пышной одежде; величаясь знатностью, они имели у своих ног горничную; по бокам шло от 30 до 40 слуг. — Лошадей убирали лисьими хвостами, как в поезде невесты[363]. Петр, митрополит сарский и подонский, живший в половине XVII века, ездил зимою и летом в санях, запряженных в одну лошадь, на коей сидел верхом кучер; посох митрополита несли впереди его. Архимандриты ездили в лубочных санях, сидя на медвежьей полости, и покрывались коврами. — Царица Наталия являлась к народу с особой пышностью: ее сани, обитые красной материею, были украшены вызолоченными двуглавыми орлами и были возимы 12 белыми лошадьми, со страусовыми перьями на головах; позади шли чиновные люди. Царь Алексей ездил в церковь в день своего тезоименитства в обитых красной материей санях, запряженных одной гнедой лошадью; на запятках его стояли бояре: кн. Я. К. Черкасский и И. Д. Милославский, его тесть; напереди стояли два комнатные стольника; впереди саней шли стрельцы, а по сторонам придворные[364].

КАПТАЛЫ, РЫДВАНЫ И КОЛЫМАГИ.

Со старых времен ездили в рыдванах, каптанах и колымагах. Каптаны были зимние возки, обитые бархатом или красным сукном; у дверец вставлялись слюдяные окошки с тафтяными занавесками. — Рыдваны были длинные и без рессор; покрывались сукном. Колымаги, как рыдваны, делались на четырех колесах и отличались от простой телеги тем, что внутри обивались сукном; в них входили по лестнице. Колымаги и каптаны делались о двух оглоблях, без дышел; запрягались в одну лошадь, а другие были столь просторные, что в них свободно помещали постель, подушки, тюфяки и теплые одеяла[365].

КАРЕТЫ И КОЛЯСКИ.

Возок, который послал в подарок царь Борис Годунов датскому принцу Иоанну, жениху Ксении, был похож на карету. Его везли шесть серых лошадей, убранных в красные шлеи; все железо было посеребренное; верх обтянут лазоревым сафьяном, внутренность покрыта пестрою камкой; подушки лазоревые и темно-красные; по сторонам расписано золотом и красками, колеса и дышло крашеные.

Во всей Европе долгое время ходили пешком, по неимению экипажей. Только принцев носили на помочах, а вельможи и сановники ездили на мулах. Первые французы выдумали кареты в половине XV столетия. При Франциске I, короле французском, жившем в XVI веке, находились в Париже две кареты: одна королевы, а другая Дианы, дочери Генриха II. Но придворные дамы не заботились о каретах и только в начале XVII века кареты начали входить в употребление. Говорят, что первый из придворных ездить начал Иоанн де Боа-дофин, и то по причине чрезвычайной его тучности, препятствовавшей ездить верхом. В кареты запрягали лошадей, но в Испании еще долгое время употребляли мулов[366].

Борис Годунов в числе многих подарков, полученных им от королевы Елизаветы, получил еще от нее карету, обитую бархатом. — Карета Марии Мнишек была обита снаружи алым сукном, внутри красным бархатом; подушки были парчовые, унизанные жемчугом; ее запрягали в двенадцать лошадей. — С появлением карет вошли в употребление коляски и они запрягались в шесть лошадей.

Распространившееся тщеславие на богатую упряжь заставило царя Феодора ограничить ее: он указал, чтобы впредь с 1682 года бояре, окольничие и думные впрягали в кареты и сани по две лошади, в праздничные дни по четыре; для сговоров и свадеб в шесть лошадей. Стольникам, стряпчим и дворянам велено ездить летом верхом, а зимой на санях в одну лошадь. Кареты стоили весьма дорого, и потому в начале еще XVIII века они были очень редкие. В Петербурге находилась при Петре I одна наемная, которую употребляли для иностранцев; прочие ездили в одноколках или верхами. В половине XVIII столетия размножились кареты и коляски. Парадные кареты запрягались цугом в шесть и четыре лошади; впереди ехали вершники, одетые по-гусарски или по-казацки; иногда шли по бокам скороходы и гайдуки — последние были одеты по-гусарски или по-казацки и исполняли обязанность лакеев. Тогда же появились брички, дормезы, фаэтоны с кожаными фартуками и дрожки; — последний экипаж есть собственно русский и его иностранцы не знают[367]. В конце XVIII века стали ездить при дворе на линейках, при коем они поныне остались в употреблении. Во внутренности России долго не знали ни колясок, ни карет, которые стали появляться там в конце XVIII века как диковинка. Между многими тому примерами это земля донских казаков. Там в первый раз появился тяжелый рыдван в половине XVII столетия при атамане Данииле Ефремове. Когда атаманша ездила в рыдване, тогда все жители Черкасска выбегали на улицу и кричали: „Сама едет!“ — У этой атаманши был зимний возок, расписанный яркими красками и обитый войлоком, цветной шелковой матернею и бархатом; дверцы были со стеклами и внутри стояла посредине жаровня[368].

Русские повозки, сани и телеги служат доселе с пользою; но сани делаются ныне с изысканной роскошью в одной только России и именно в Петербурге. Ямские почтовые повозки славятся своей прочностью и удобством, а валдайские колокольчики серебристым звоном и крепостью. Упряжь наша отличается от европейской дугами и всей збруей; наш кучер правит с большой ловкостью и самодовольствием. Ямщики отличаются быстрой ездою; во время дороги они свистят, поют, прикрикивая на свою тройку: „Эй! Соколики мои“. — За границей, даже в царстве польском и Литве, впрягают лошадей цугом и без форейтора; один кучер правит и поминутно хлопает бичом, который несносно поражает непривычный слух. — В сани, которые испещряют разноцветной краскою, запрягают лошадей гуськом и привешивают на шею колокольчики, напоминающие своим трезвоном наших маймистов, называемых в простонародье чухонцами. — В Берлине даже щеголяют трезвоном.

Омнибусы и дилижансы заведены у нас в недавнее время для облегчения проезжающих из Петербурга в Москву и обратно, а внутри столицы для отправляющихся в летнее время на гулянье. Весьма жаль, что они не учреждены во всей России, и даже в нашей столице начали употреблять их для вседневной езды недавно, кажется не более трех лет тому назад. — В Париже разъезжают несколько тысяч ежедневно и за весьма умеренную цену. Из одного конца столицы в другой там можно проехать не более за 15 к. сер., и проезжающих всегда полный омнибус.

Коляски и кареты делаются у нас так хорошо, что они своей отделкой не уступают многим иностранным, и сверх того отличаются изысканностью до расточительности. — При Петре I находилась в Петербурге одна наемная карета, а теперь, по прошествии столетия, уже тысячи; колясок и дрожек еще более. Положением Петра I дозволено всем дворянам и с званием высокоблагородным, ездить в карете парой; превосходительным в четыре лошади с форейтором, а в шесть высшим придворным чинам. Императорский дом ездит в карете в четыре лошади с форейтором, а во время народных гуляний и торжественных выездов запрягают в шесть и восемь лошадей, и весь блистательный двор сопутствует ему в экипажах придворных. — Лакеи одеваются в красное платье, шитое золотом; сбруя лошадей ослепляет глаза сиянием.

Кроме дворянства никакое другое сословие не имеет права ездить в каретах и колясках. Высшее черное духовенство, начиная от епископов до митрополита, пользуется правом ездить четверней, а митрополиты шестерней. Их кучера и лакеи ходят без бород и одеваются в черное платье. — Городской голова в столице, один пользующийся правом являться ко двору в карете, может запрягать ее в четыре лошади. Прочее купечество и мещанство может разъезжать на дрожках и ездить в богатейших санях даже тройкой.

Верховая езда дворян, сановников и женского пола не употребляется более у нас, как это было прежде, и ныне она составляет щегольство одних охотников и амазонок русских. — Ее вытеснили экипажи — на все свое время. — Но, может быть, скоро наступит то время, когда снова станут ездить верхом, как это ныне в Англии, по причине дороговизны содержания лошадей и экипажей. Напрасно думают, что англичане ввели у нас верховую езду: она давно была у нас известна. Англичане только сделались лучшими конезаводчиками и любят верховую езду потому, что дешевле иметь одну или две лошади, нежели содержать их много, и еще иметь кучеров и несколько экипажей и т. п. Мы не нуждаемся в верховой езде, потому что богаты, — но в самом ли деле богаты? Нет, мы более расточительны, не бережливы. Когда проживемся, тогда примемся доказывать, что ходить пешком весьма полезно.

БАНИ.

С незапамятных времен употребляли на востоке ванны. — В Греции и Риме они нежили прихотливость сибариток. Там женщины проводили все утро в роскошном омовении: прислужницы натирали их благовонными мазями и спрыскивали духами; головные волосы умащивали душистыми веществами, расчесывали, переплетали и убирали; потом одевали изнеженных красавиц в дорогие ткани. Теплые ванны знали малоазийские греки еще до времен Гомера. В европейской Греции появились бани около половины VIII века до Р. X. Посреди комнаты была устроена печь, нагревавшая смежные две комнаты, в коих парились. У лакедемонян мужеский и женский пол ходил вместе в одну баню; римляне устраивали отдельные для обоих полов. — Они ходили в баню до ужина; богачи натирались благовонными маслами и духами. По солнечном закате возвещали звоном колокола об открытии бань. — В Малороссии и во многих местах Великороссии банщик, ходя по улицам, кличет народ: „В баню! В баню!“ — Во время Помпея, за 70 л. до Р. X., полицейские чиновники смотрели за порядком и благопристойностью, даже отец не мог быть в бане вместе со своими детьми; но когда разврат изгнал стыд, тогда женщины начали мешаться с мужчинами. Содержатели бань заманивали сюда молодых людей, окружая их красавицами; старики ходили сюда единственно для пресыщения своих любострастных взглядов[369].

В России были известны бани в самой глубокой древности. Наш летописец Нестор относит их к первому веку по Р. X., когда Св. Апостол Андрей, проповедуя в Киеве Евангельское слово, отправился потом в Новгород, где он увидел чудо — парившихся в бане. В ней, по описанию его, все превращались в цвет сваренных раков. Накалив печь в деревянных банях, говорит Нестор, входили туда нагими и там обливались водой; потом брали розги и начинали сами себя бить, и до того секли, что едва выходили живыми; но потом, окатившись холодной водой, оживали. Так делали ежедневно, и при этом, заключает Нестор, никем не быв мучимы, сами себя мучили и совершали не омовение, а мучение[370]. Некоторые обливались еще квасом[371]. Сам Апостол Андрей рассказывал об этом обряде по прибытии его в Рим. Его известие неверное и оно невольно рождает вопрос: существовал ли тогда Новгород? Даже самый Киев? В первом веке мы никаких не знаем славянских племен, живших на этих местах. Откуда же взялись эти города? — Наш летописец, конечно, хотел выставить давность бань и, несмотря на эту погрешность, его предание уже тем важное, что до него были в употреблении бани. — Он между прочим рассказывает за достоверное, что в. к. Ольга, желая наказать древлян, убивших ее мужа Игоря (в 945 году), повелела сготовить баню для древлянских послов, которые бы, омывшись, представились ей. Во время их омовения зажгли, по приказанию Ольги, баню, в коей сгорели послы[372].

У нас долго было в обычае, чтобы для гостей топить баню.

Нам не известно, когда появляются торговые бани, но знаем, что они были давно в употреблении. — В древности все любили бани. — Бенедикт, предводитель венгерского войска, осадив город Галич (1211 г.), схватил в ней беспечно мывшегося кн. Романа Игоревича. — В старину строго наблюдали, чтобы жених пред брачным днем мылся в бане, а после первой супружеской ночи ходили бы вместе молодые. Этому обычаю следовали великие князья и цари до начала XVIII века. — Лжедимитрий, быв уже не любим народом за неуважение к обычаям, был осуждаем, что он ни однажды не мылся в бане со своею „паганой царицею“.

В Греции также было в обыкновении мыться вместе в бане. Гомер, описывая прелестную Поликастию, говорит, что юная дочь Нестора сама провожала Телемака в баню, а невинная Эвриксис находилась в бане с Улиссом.

Некоторые иностранные писатели[373] рассказывают еще, что если супруги проводили ночь вместе, то они не смели войти в церковь, не омывшись прежде. Во время служения они могли стоять за дверьми церковными, но тогда подвергались посмеянию молодых людей.

В баню ходили инокини без разбора. При Екатерине II правительство старалось искоренить общие бани[374], и только в царствование Александра Благословенного они уничтожены навсегда устроением отдельных бань для обоих полов.

Некоторые из наших писателей думали, что переяславский епископ Ефрем, бывший потом митрополитом, первый повелел строить торговые бани при церквах в 1090 г. — Епископ, говорит летописец Нестор, заложил „строение каменное банное“, чего прежде не было, а церкви воздвигались с банями. — Баня на малороссийском языке значит купол, верх церкви, а строение „каменное банное“ означает крестильницы, которые он учреждал при каждом храме.

Бани в таком ныне употреблении между нашим народом, что всякий зажиточный поселянин в деревне имеет свою собственную[375]. Иностранцы с изумлением пишут в XVI и XVII веках, что поселяне наши, выходя из бани красными, как раки, катались по снегу или кидались в ледяную прорубь; потом вновь парились, не подвергаясь никаким болезням. Эта крепость, свойственная русскому, ныне изменилась. Хотя встречаются эти примеры по деревням, однако они не всегда проходят удачно. Теперь только выходят на холод, чтобы несколько освежиться, и потом тут же окатываются теплой водою.

Бани неизвестны в Европе. В Вене и Париже учреждены русские бани, но они далеко отстоят от настоящих наших: там не знают париться вениками, а только обмываются и потеют; самый пар не крепкий и даже слабый, и за всем тем немцы и французы не могут выдержать его. Они ходят в устроенные наши бани только во время сильной простуды, ревматизма и озноба. В Варшаве учреждены очень хорошие русские бани, и они, как говорят, появились там в настоящем виде с 1832 г.

Бани, как средство потогонное, весьма полезны; но употреблять в такой степени, как у нас, они очень вредны. Тело расслабляется и мозговые органы тупеют; наружность теряет природную краску, и она скоро покрывается морщинами. Этому примером служат женщины: они стареют ранее своего возраста и вянут; лица их преждевременно бледнеют и часто желтеют. — Омывание теплой водой, и в легком паре, весьма здорово. Мыться же холодной несравненно здоровее: такое омовение укрепляет тело и оживляет его; румянец бывает постоянно свежий и естественный; морщины проглядывают не скоро и, что важно, гораздо реже подвергаться можно простудам и головным болям. Сама привычка к баням с детства не спасает от расслабления и постоянных простуд, особенно во время сырости.

VI. МУЗЫКА.

ЛЮБОВЬ СЛАВЯН К МУЗЫКЕ.

Музыка, пение и пляска, выражение радости были известны нашим предкам еще задолго до основания политического бытия России. По берегам Балтийского моря жили, по известию византийских историков, мирные и счастливые славяне, коих не мог вооружить противу восточной империи сам Баян, сильный и свирепый аварский хан. Когда греки, воюя с этим ханом (в 590 году), взяли в плен трех балтийских славян, тогда они нашли у них вместо оружия кифары или гусли и узнали от них, что в их стране нет железа; что они не знают войны, любят музыку и ведут мирную жизнь[376]. Нельзя думать, чтобы балтийские славяне не знали войны и оружия, иначе земля их давно была бы разорена; но можно допустить, что они предпочитали мир войне; что пленные три славянина с гуслями находились в стане хана, по обычаю восточному одушевляя воинов игрою и пением к битвам. — Если бы все прибалтийские славяне занимались музыкой, то кто бы обрабатывал их земли? Предание византийцев может подтверждать только то, что все славяне любили музыку и увеселения: ибо из истории известно, что они ввиду многочисленных врагов веселились, пели и забывали опасности. Однажды греки, напав ночью на стан славян, разбили их единственно потому, что, будучи отвлечены песнями, они не приняли никаких предосторожностей [377].

ДРЕВНЕЙШАЯ МУЗЫКА СЛАВЯН.

Какие музыкальные инструменты прежде всего были известны нашим предкам? Этого невозможно решить, но следуя за ходом образования, мы знаем, что все народы употребляли первоначально самые простые музыкальные инструменты, потом изменяли их с постепенным усовершенствованием и наконец дошли до того, что первоначальная музыка или осталась в употреблении между простым сословием, или совсем исчезла. Самая естественная музыка появлялась у всех полудиких одноствольным орудием, деланным из тростей и рогов животных. Первоначальная игра состояла из подражаний свисту ветров и пению птиц; потом своими особыми звуками они начали выражать горесть и радость. Последовательные переходы, усовершенствуя приятность созвучий и согласие тонов, изобрели многосложные инструменты, требовавшие не одного искусства, но особого изучения.

Древнейшая наша музыка была простая и, судя по необширному образованию наших предков, полагать можно, что дудка и рожок были у них самые первые инструменты; потом жалейка, рог и свирель; наконец волынка, гудок, балалайка, ложки и гусли.

Дудка, похожая на флейту, есть весьма обыкновенный и простой инструмент по своему устройству. Пастухи преимущественно играют на ней, а потому <он> может назваться пастушеским. В России часто ее смешивают со свирелью; в Малороссии она называется сопелкою [378].

Рожок, древний пастушеский инструмент, употребляется поныне. Его звуки в руках искусного музыканта довольно хорошие, и он заменяет заунывный кларнет.

Жалейка, или сиповка, образует двойную дудку; издает голос сиповатый, отчего она получила настоящее название. — Она теперь выходит из употребления.

Рог делается из двух деревянных согнутых стволов, похожих на военные трубы; употребляется на охоте. Музыка роговая имела свою эпоху и свою моду. При Екатерине II она была в обыкновении. Особенно любил ее обер-егермейстер Нарышкин, у которого роговая музыка разыгрывала трудные ноты и веселила гостей за изобильными пирами. — Со смертью Нарышкина роговая музыка исчезла.

Свирель состоит из семи вместе сложенных дудок или стволов таким образом, что отверстия, по коим пробегает играющий касанием губ, расположены ровно и концы каждого ствола срезаны в соразмерной постепенности в таком отношении, что большой, или первый, ствол превосходит последний вдвое. Это есть древнейший греческий инструмент, коего усовершенствователем почитается бог Пан. Он употреблялся долгое время пастухами в Украине и во всей Малороссии. В России его употребляли в сельских пирушках и хороводных играх.

Волынка делается наподобие раздувательного меха с тою разницей, что кожа, часто сырая, недавно снятая с барана, как это бывает у финнов, надувается прикрепленною вверху деревянной трубочкою; внизу с двух противоположных сторон прикрепляются две разной величины и разных отверстий деревянные трубки, чрез кои проходя воздух выжимает басистые голоса, а третья небольшая верхняя дудочка имеет на своем стволе несколько отверстий, которые по воле играющего прижимаются пальцем и открываются, производя этим разные голоса и звуки. Музыка волынки однообразная: она беспрестанно гудит и ревет. Употребляется повсюду в России.

Гудок похож на скрипку: он о трех струнах и со смычком; рукоятка его вверху загнутая, как у баса, с тремя колышками; по струнам водят смычком, который издает одно гудение, от коего он получил свое название. Он употребляется доныне на сельских пирушках и забавах.

Балалайка состоит из длинной рукоятки, на коей поделаны лады, и из круглого корпуса. На нее навязывают две струны, кои настраиваются довольно высоко. Балалайка есть любимейший инструмент русских. Ни один праздник, ни один свободный вечер от работ не упускается охотниками, чтобы не поиграть на ней. Сам игрок и поет, и танцует. Любители веселья, услышав звук балалайки, немедленно сюда сходятся и начинают разгульную пляску.

Ложки. — Два деревянных инструмента, похожие на обыкновенные ложки, складываются вместе. Рукоятки их унизывают сквозными небольшими шариками, кои бывают металлические, и оставляют их висячими, подобно виноградным кистям. Во время музыки трясут ложками, которые от движения шариков издают многообразные звуки. Тоны их приятнее бубнов.

Гусли. — Они имеют вид легкой ручной арфы с медными струнами; строй их свободный: можно поднимать высоко и очень низко; они служат приятным спутником для пения. Это самый древнейший и любимейший инструмент у евреев. Давид прославился игрою на гуслях. Будучи оруженосцем при царе Сауле, он усыплял его гнев кифарами и воспевал славу Божию[379]. В Малороссии долгое время любили играть на гуслях, но ныне и там они исчезают. В России их не употребляют. — У сербов доселе гусли занимают первое место. От берегов Савы и Дуная до внутренних владений Черногории, везде услышите раздающиеся их звуки, сопровождаемые восхитительнейшим напевом отечественных песен. Нет там уголка в деревне, где бы их не было или, правильнее сказать, нет дома, где бы они не звучали. Бывший владетельный князь Сербии Милош Обренович любил в досужное время от государственных занятий играть на гуслях и петь под их сладкозвучный напев доблестные подвиги своих единоземцев. Любимая песнь сербского народа для гуслей — это есть «Свадьба» Максима Черноевича. Имя сочинителя неизвестно, но она красотою и силою чувствований так превосходна, что не уступает во многом простоте Гомера и восторгу Оссиана. Сохранением своим она обязана народной памяти; переходя многие столетия от поколения к поколению, она наконец в XIX веке сделалась известною в печати по изустным преданиям [380].

Простой народ употреблял в пылу веселия тазы и сковороды, в которые он бил палочками, согласуясь с музыкой.

ТРУБНАЯ МУЗЫКА И МНЕНИЕ О МУЗЫКЕ И ПЕНИИ.

Ни при дворе великокняжеском, ни в кругу благородного сословия мы не встречаем никакой музыки. Хотя иностранец Контарени говорит, что у наместника Помартина была за обедом музыка, однако мы не знаем, какая это была музыка? При Иоанне IV мы встречаем скоморохов и шутов, которые забавляли его разными играми и музыкой. Во время первого Лжедимитрия раздавалась польская музыка на его пиршествах. Должно думать, что не раньше этого времени стала появляться у нас правильная музыка.

По известию одного иностранца, употребляли для пляски и во время свадьбы между прочими музыкальными инструментами псалтырь. — Его держали на коленях и пальцами перебирали струны, как на арфе[381] — нынешний торбан. Этот псалтырь есть гусли царя Давида, которые доселе называются в простонародии псалтырем, оттого что вдохновенный песнопевец воспевал славу Божию на своих гуслях по псалмам[382].

Духовенство строго воспрещало забавляться музыкой[383], но однако ее употребляли на свадьбах и в веселии.

За обедом царя Михаила Феодоровича, когда он угощал послов голштинских, играли на арфе и скрипке; потом плясали русскую искусные танцоры. Девушки держали в руках пестрые вышитые ширинки, коими они махали при выражении ловких своих движений[384].

Свадьба царя Алексея Михайловича праздновалась музыкою: на дворе и в передней комнате играли в трубы и суренки и били в литавры.

Еще в половине XII века употреблялись у нас трубы и бубны. При осаде Киева, в 1151 г., князьями Георгием Суздальским и Владимиром Галицким, осажденные и осаждаемые трубили в трубы и били в бубны. При собирании войска для Новгород-Северского князя Игоря (в 1185 г.) трубили в трубы. Во время междоусобия новгородцев с владимирцами (в 1216 г.) первые имели 60, а последние 40 труб и 40 бубнов. Во время похода русских противу волжских болгар (в 1220 г.), в нашем стане были трубы, бубны, сурны и сопели[385]. В это время были уже известны флейты; в XVI столетии они делаются повсеместными, как видно из песни того же века.

   То ляхи в бубны вдаряют,    У свистилки да у трубы выгрывают,    Усе вийско свое до купы у громаду скликают.    Усе хоробрый товарищи запорожцы.    На кониках выгрывают, шабельками блискают, у бубны ударяют[386].

В том же столетии появляются набаты, литавры, флейты и сиповки.

Первоначальный вид труб нам неизвестен, но должно думать, что они были прямые, как у древних народов, и состояли из одного колена, и потом, изменяясь в устройстве, они получили настоящий вид, т. е. трехколенные и прямые. — К трубам привешивали шнуры с кистями и завесы четвероугольные из парчи, камки и тафты, с серебряной и золотой бахромою[387]. В походах для предохранения от пыли и сырости надевали суконные чехлы, называвшиеся нагалищами, ольстрами и чемоданами[388].

Бубны — небольшая медная чаша с натянутою наверху ее кожею. Конные прикрепляли их к седлу, а пешие держали левою рукою и били вощагою, плетенной из толстого ремня, наподобие палки с прикрепленным на конце ее ременным шаром. У каждого воеводы был привешен к его седлу тулумбаз или жулумбас, поменьше бубен, в который он сам бил во время надобности.

Бубны часто принимаются в наших старинных известиях заодно с накрами[389].

Сурны — длинная узкая и прямая труба с загнутым нижним отверстием.

К ратному строю принадлежит еще набат. Это большой величины медный барабан, который укреплялся на деревянном щите <с> помощью цепей: его утверждали на четырех рядом поставленных лошадях. Для ударения в него употребляли восемь человек[390]. Каждый воевода имел свой набат, в который, по его распоряжению, производили тревогу в войске, отсюда произошло выражение «бить в набат»[391].

Селившиеся у нас немцы вводили постепенно разнообразные инструменты. Духовенство осуждало русских, прилеплявшихся к музыке, и оно запрещало им веселиться ею. Патриарх, говорит Олеарий, запретил все музыкальные инструменты, употреблявшиеся русскими во время пиршеств и увеселений. Четыре или пять лет тому назад он велел обыскать все дома частных людей и найденные инструменты, сложив на пяти больших возах, приказал свезть за реку Москву и сжечь. Одним только немцам дозволялось иметь музыку и веселиться[392]. Это однако ж не воспрепятствовало многим боярам держать музыку и веселиться ею. Боярин Матвеев был страстный ее любитель, и он не только имел своих музыкантов, но выписал еще иностранную труппу актеров, которые представляли комические пьесы и балеты, сопровождавшиеся музыкой. Такое нововведение столь было неприятно всем поклонникам старины, что во время изгнания Матвеева ему ставили в вину между многими несправедливыми на него обвинениями, что он любил музыку и занимался чернокнижием. Тогда это считали преступлением государственным. — Боярин Языков, первый министр и любимец царя Феодора, не препятствовал распространению музыки и не обращал внимания на тех, которые считали ее дьявольским увеселением. Царевна София, вопреки невежественному мнению, поддерживала любителей музыки, так что в начале XVIII столетия Петру В. менее уже стоило трудов ввести музыку, хотя и тогда простой народ и некоторые из бояр смотрели на нее с негодованием и избегали слушать ее, боясь нечистой силы, будто бы кружившейся во время игры. Веселившихся считали погибшими на том свете; раскаявшихся не допускали к причастию без покаяния.

Входившее в обыкновение пение равно было осуждаемо: думали, что разнообразное изменение голоса и по нотам нельзя выполнить человеку без содействия злых духов. Такое мнение, поддерживаемое гонителями доброго и полезного, невольно укрепляло невежество в ложном мнении; за всем тем многие уже любили музыку и пение, и если не смели открыто заниматься ими, то и не упускали случая участвовать во время игр и пения[393]. Петр В. успел рассеять мрак невежества, успокоить совесть староверов и убедить, что музыка, доставляя веселие невинное, смягчает грубость нравов, возвышает чувство и ведет непосредственно ко всему изящному.

Гюи-Аретини приписывают соединение музыкальных тонов в одно целое, называемое гаммою. Каждому из звуков он дал приличное название, извлеченное им из гимна св. Иоанна:

Ut — queant laxis, Re — sonare fibris; Mi — ra gestorum. Fa — muli tuorum! Sol — ve polluti. La — bit reatum.

О времени введения прибавочного si неизвестно. — Гюи-Аретин род. в Ареццо, во Флоренции, в 995 г.; помер после 1030 г. Он был бенедиктинский монах. Папа Иоанн XX призвал его к своему двору и поручил ему образовать певческую с музыкою. Примечательны его сочинения о музыке и пении: 1. «Antiphonarium». 2. «Micrologus, sev de discipline artis musicae». 3. «Musiose regulae rhytmicae in antiphonarii, sev prologum prolate». 4. «Regul ж de ignoto cantu identidem in antinphonarii sui prologum prolatae». 5. «Epistola Guidanis Michaeli monacho, de ignoto cantu derecta». 6. «Tracta tus Guidonis correctorius multorum errorum, qui fiunt in cantu gregoriano in multis locis». 7. «Quomodo de arithmetica procedit musica» <1. «Песенник». 2. «Микролог (небольшое слово), или об изучении искусства музыки». 3. «Музыкал<ьно>-ритмич<еское> руководство к песеннику». 4. «Правила пения незнакомых песен». 5. «Письмо Гвидо Михаэля монаху о правильном пении незнакомых песен». 6. «Трактат Гвидо об исправлении многих ошибок, которые допускаются в григорианском пении в разных краях». 7. «Как из арифметики происходит музыка»>. — См.: «Diction, des origin.», Par., 1777 года. Korb «Diar. itiner. in Moscov.», ed. Vien. in. f., с 32. «Circa decimam diei autem Smolenscium pulcherimo ordino ingressi clangentibus tubicum nostrorum tubis ipsa fortaliti moenia intravimus, qu e ante resonare non cessarunt, quam dominus ablegatus ad assignatam sibi habitationem sibi reciperet» <«Около десяти дня стройными рядами вступив в Смоленск, вошли мы в крепость при перекликающихся звуках труб, их и наших, как бы предваряющих, что господин посланник направляется к определенному ему месту жительства»>.

— Так описывает Корб музыку, сопровождавшую посланника.

ПОЯВЛЕНИЕ ДРУГИХ ИНСТРУМЕНТОВ.

В продолжении XVII столетия вошли уже многие музыкальные инструменты. Барабан, литавры, гобой, тарелки, варган, кларнет и скрипки забавляли уже веселившихся.

Первоначальная наружность барабана была та же самая, какая и ныне. Деревянное лукошко, вызолоченное или выкрашенное, два вокруг его обручи и две натянутые кожи составляли все его устройство. В полках носили барабан на широкой тесьме или на кожаном ремне, повешенном через правое плечо; хранили в суконных чехлах, называвшихся нагалищем и чемоданом.

Барабан не был известен грекам; римляне его употребляли для созывания солдат на войну. Иные думают, что введение барабана принадлежит сарацинам. Эдуард III, король английский, при въезде его в Кале в первый раз услыхал барабанный звук в 1347 году[394].

Литавры то же самое, что бубны, делались побольше их и притом медные; бывали и серебряные. К ним привешивали для украшения завесы: суконные и камчатные из ярких цветов, с серебряными и золотыми шнурками, кистями и бахромой. В литавры били небольшими палочками с закругленным на конце шариком.

Варган, занесенный к нам из Польши, которая получила его из Германии, есть небольшое металлическое орудие с тонким посредине язычком. Приложив его на зубы и вдыхая в себя воздух, бьют слегка пальцем по язычку, который, по мере изменяемого воздуха, издает довольно приятные звуки. Им забавляются дети и девушки. В Малороссии он употребительнее, нежели в России, и должно думать, что в Малороссию он зашел прежде, потому что она находилась очень долгое время под влиянием Польши, которая изменила сам язык ее.

Орган, от него испорченное слово варган, введен католическим духовенством при богослужении не ранее IV столетия; употребляется ныне почти во всех христианских церквах, кроме греко-российской[395]. Из духовного органа образовались танцевальные и застольные органы, а эти послужили к устройству клавиров или фортепьяно.

Военная и духовая музыка образовались у нас не прежде половины XVIII века. Императрица Елизавета до восшествия своего на престол часто проводила время в кругу любителей музыки; поощряла высоким своим вниманием искусных артистов и вводила музыкальные вечера. — В конце XVIII столетия музыка проникла во все сословия граждан; тогда распространились фортепьяно, арфы, гитары и скрипки. Хотя арфа давно употреблялась на пирах, однако она была забыта весьма долгое время и теперь появляется изредка. — Изо всех инструментов скрипка господствовала пред всеми: не было ни одного веселья, не проходило ни одной пирушки, где бы она не раздавалась. — За всем тем наши прадеды предпочитали духовую музыку многострунной. — На балах и свадьбах гремели уже повсюдные оркестры во второй половине XVIII века. «Гром победы раздавайся» веселил сердца русских, потому что в нем выражалась слава Екатерины Великой, которую народ любил как свою нежную мать, и теперь не может забыть ее. Наша матушка, говорил простолюдин, тешила нас и сама тешилась. То-то была радость! То-то было веселье на Руси! — Императрица Екатерина устроила однажды на голос «Гром победы» изумительную музыку. Там, где следовало выделывать звуки грома струнами и голосом, она заменила их пушечными выстрелами, которые с необыкновенным согласием сопровождали чудный оркестр музыкантов и певчих. Небо и земля, казалось, внимали восторженному грому Великой Монархини.

Фортепьяно и арфа заняли впоследствии почетные места в кругу благородных; стали учиться не только игре, но и пению под звук этих инструментов, и страсть к ним до того распространилась, что женский пол стал было предпочитать музыку умственному образованию. Ныне арфа не в употреблении, но фортепьяно господствует повсюду, так что со знанием фортепьянной музыки тесно слилось образование девушек, для коих говорить по-французски, играть на фортепьяно и танцевать составляют необходимое условие воспитания. — Гитара долгое время употреблялась женским и мужским полом как приятный и легкий инструмент для музыки и пения; теперь она изгнана из высшего круга; ею занимаются одни любители, барские и вольнонаемные слуги: гитара доставляет им приятное услаждение. Многие из слуг играют на ней самоучкой и разыгрывают с такой правильностью, как по нотам; игру свою всегда сопровождают пением из любимых русских песен.

Император Павел I начал устраивать духовую музыку при полках и по употреблению ее в полках она называется военною. Хотя при Екатерине II существовала кавалергардская музыка, или трубачи, однако она не простиралась далее гвардии. Император Александр повелел завести духовую музыку при всех полках, и ныне она неразлучна с потребностью вкуса: по городам она заменяет оркестры артистов, веселит застольное радушие и оживляет вечерние собрания. С повсюдным распространением музыки не более сорока лет тому назад чрезвычайно изменились нравы и образ жизни: во все сословия проникли вкус и сознание изящного. Императорская гвардия славится военной музыкою, которая часто раздается при царских пиршествах, и она участвует в оркестрах отличных артистов. Приезжающие к нам самые прославленные виртуозы не обходятся без музыки гвардейской.

ПРИРОДНОЕ СВОЙСТВО РУССКИХ К ВЕСЕЛЬЮ.

Русские от природы имеют наклонность к музыке и пению. По городам и деревням не бывает ни одного веселья без музыки: скрипач, бас и бубны непременно находятся повсюду; они играют по одному слуху. Образовалось даже сословие музыкантов под именем скрипачей, которые всегда известны в своем околотке и приглашаются на вечеринки.

БАНДУРИСТЫ.

В Малороссии и юго-западной России страсть к музыке сделалась наследственною, так что она от отца переходит к сыну. Бандуристы малороссийские, отличные песнопевцы и музыканты, издревле славившиеся, нежили долгое время слух и чувство. Бандуристы, преимущественно из слепцов и стариков, гомеровские певцы, ходили из деревни в деревню, из села в село и своей музыкой и пением отечественных песен приводили в восторг самых знатоков. Они ходили с повешенной на шее бандурой, род арфы, настроенной 12 и даже 28 металлическими струнами; трогали слух богатым согласием звуков и восхищали душу и сердце. Во время восстания Малороссии против угнетения Польши они находились в военном стане казаков и воспламеняли их к битвам.

Вот образцы заунывных песен, сопровождавшихся печальным звуком бандуры.

   Ой била, бида,    Чайцы небози,    Що вывела диток    При битой дорози.    Киги! киги! злетивши в гору,    Прийшлось втопыцця у Чорным морю!    Жито поспило,    Прислало дило;    Идут женьцы жаты,    Диток забираты.    Киги! киги! злетивши в гору,    Прийшлось втопыцця у Чорным морю!    Ой дити, дити!    Де вас подиты?    Чи мени втопыцця,    Чи з горя убыцця?    Киги! киги! злетивши в гору,    Прийшлось втопыцця у Чорным морю!    И кулик чайку,    Взяв за чубайку!    Чайка кигиче:    Згинь ты, куличе!    Киги! киги! злетивши в гору,    Прийшлось втопыцця у Чорным морю!    А бугай бугу,    Гне чайку в дугу:    Не кричи чайко,    Бо буде тяжко!    Киги! киги! злетивши в гору,    Прийшлось втопыцця у Чорным морю!    Як не кричаты,    Як не литаты!    Дитки маленьки,    А я их маты!    Киги! киги! злетивши в гору,    Прийшлось втопыцця у Чорным морю!    Маты взпорхнула,    Крыльцем взмахнула!    Женьцы ворожиты.    Гайда! втыкаты. —    Киги! киги! злетивши в гору,    Прийшлось втопыцця у Чорным морю!

Эта песнь поется весьма жалобным голосом, и думают, что она сочинена гетманом Богданом Хмельницким. Чайка или рыболовка изображает здесь плач утесненной Малороссии; ее дети — это казаки; битая дорога — Малороссия, которую окружали со всех сторон татары и поляки; чрез нее они проходили для взаимных опустошений и ее грабили во время своих переходов. Женьцы — ее враги; кулик — польское правительство; бугай — болотная птица (баран), которая, сидя между тростником и речной травою, издает тяжкий голос буту, — означает здесь угнетение, согнувшее Малороссию в дугу.

   Ой спав пугач на могили,    Да и крикнув вин: пугу!    Чи не даст Бог козачинькам    Хоть теперь потугу!    Що день, що нич, усе ждемо,    Поживы не маем!    Давно була! — Не раз    Хмельниченька згадаем!    Ой колись мы воевали,    Да бильши не будем!    Того щастья и той доли,    Повик не забудем!    Давже шабли заржавилы,    Мушкеты без куркив;    Аще сердце козацьке,    Не боиця ляхив! [396]

Пугач — сыч, представляет здесь казака, уснувшего на могиле своей страны; вдруг он встрепенулся и закричал гробовым голосом по своей родине: «Пугу! Не даст ли Бог хоть теперь отрады казакам!» — После смерти Хмельницкого Малороссия была тревожима внутренними смутами честолюбивых своих гетманов, и от них она погибла. — Вся эта песнь выражает печаль, и она поется весьма грустно.

   Воспоминание о славе казацкой:    Полягла козацька молодецка голова,    Як од витру на степу трава!    Слава не помре, не поляже,    Лыцарство козацьке всякому розскаже.

Об уманском полковнике Максиме Жилизняке:

   Лита орел, лита сизый    По пид небесами;    Гуля Максым, гуля батько,    Степами, лисамы. —    Лита орел сизокрилый,    А за ним орлята.    Гуля Максым, гуля батько,    А за ним хлопьята.    Запорожцы ти хлопьята,    Сыны его диты.    Помиркуе, загадае:    Чи быты, чи питы?    Чи таньцоваты? —    Тай ушкварит,    Аж земля трясецця.    Заспивае, заспивае,    Аж лыхо смиеця.    Горилку, мед не чаркою,    Поставцем черкае;    А вороги загодащившись,    Ката не минае.    О такий то наш отаман,    Орел сизокрылый,    И воюе и гарцюе    З усией силы.    Нема в его ни осели,    Ни саду, ни ставу;    Степ и море… скрызь битый шлях,    Скрызь золото, слава.    Шануйтеся ж вражи ляхи,    Скажени собаки.    Иде Зилизняк чорным шляхом,    За ным гайдамакы[397].

В других местах бандуристы называются слепыми кобзарями[398]. Они укрепляли дух народный среди неволи и томления; оживляли его напоминаниями о доблестных своих мужах и воспевали счастливую свободу. Заунывные звуки бандуры нередко исторгали слезы у казаков, клявшихся умереть за свою родину. — С успокоением Малороссии бандуристы сохранили в своих напевах деяния предводителей казаков, коих имена дошли до нас в немногих песнях: в них превосходно изображаются удальство вождей и казаков, даже самый век, и поясняются исторические события малороссийского края.

ЦИМБАЛЫ ИЛИ КИМВАЛЫ.

Другой употребительный инструмент, не менее любимый между малороссиянами, это цимбалы. Они род фортепьяно, с металлическими струнами, без клавишей. На них играют <с> помощью удара по струнам стальною небольшой палочкою или надеванием на пальцы металлических наперстков. Цимбалы или кимвалы сопровождаются духовым инструментом и пением. Звук их громкий и весьма приятный, но он более издает кручину тоскующей души.

МУЗЫКАЛЬНАЯ ИЗВЕСТНОСТЬ ЧЕХОВ.

Племена славянские очень любят музыку, из них преимущественно славятся наши единоплеменники чехи, кои среди себя произвели многих превосходных артистов. — Знаменитые Моцарты, Бетховены и другие сами отдавали им преимущество. Моцарт не хотел никогда расстаться с Прагой, называя ее столицей музыки. Венский театр состоял и ныне состоит из лучших богемских музыкантов и певцов.

СЛОВАРЬ РЕДКИХ И СТАРИННЫХ СЛОВ.

Аксамитный — бархатный.

Бату — Батый.

Брашно — яство, пища, кушанье, еда.

Вершник — верховой, всадник.

Вивлиофика — библиотека.

Ворваное сало — рыбий жир.

Вощага — род ручного оружия кистенька, которым, натерев его воском, били в бубны.

Глазет — парча с шелковой основой и гладкой серебристой или золотистой лицевой стороной.

Гривна — медальон, который носили на цепи.

Гродентур — род плотной шелковой ткани.

Декохт — деготь.

Елена — олень.

Епанча — широкий плащ без рукавов.

Зобанец — похлебка.

Калита — подвесной карман.

Колья — род борща, похлебка на огуречном рассоле с огурцами, со свеклой и мясом, а в пост — с рыбой и икрой, а также похлебка из икры с солеными огурцами.

Камедь — древесный клей.

Камка — шелковая китайская ткань с разводами.

Камлот — суровая шерстяная ткань.

Картузная бумага — толстая, простая, оберточная.

Кварта — мера жидкости, штоф, кружка, восьмая либо десятая часть ведра.

Мазуля — размазня.

Маймисты — в то время в Санкт-Петербурге так называли финнов протестантского вероисповедания.

Мамелюки — рабы.

Марципан сахарный — пряник.

Мусия — мозаика.

Нагитки — ноготки.

Обара — опара, тесто.

Обарный — обварной.

Объярь — старинная волнистая шелковая ткань.

Папорок — малое крылышко, второй сустав крыла птицы.

Папошник (папушник) — печенье.

Панацей — лекарство у алхимиков, якобы помогающее от всех болезней.

Перепечь — род кулича, каравая, а также всё хлебное, собираемое попами с причтом по домам после Пасхи при обходе с образами.

Плис — бумажный бархат.

Повсюдный — повсеместный.

Подоплек — подплечье, подкладка у крестьянской рубахи от плеча к спине и груди.

Приварный — приваренный.

Протазанщик — воин, вооруженный протазаном — рогатиной, широким копьем пешего войска, алебардой, бердышем.

Рябь окрошиван — рябчик мелко порубленный.

Скуфья — комнатная шапочка, ермолка, тюбетейка.

Сорочинское (сарацинское) пшено — рис.

Спальник — придворный сан.

Стразы — хрустальные алмазы.

Строфокамиловые яйца — страусиные.

Сухотка — болезненная худоба, истощение.

Сученое золото — скрученное, свитое вдвое.

Тафта — гладкая тонкая шелковая ткань.

Тенета — волоконце, тонкая нить, жилка.

Топаная капуста — особым образом квашенная.

Тузлук — рассол для соления рыбы и икры.

Тупея — взбитый клок волос на голове; редкий гребень для прически.

Тюфяк — здесь: огнестрельное орудие.

Фряжский — чужеземный, иностранный.

Харатейный — старинный рукописный.

Хартии — древние рукописи.

Четь — четверть.

Ширинка — здесь: полотнище, отрезок цельной ткани во всю ее ширину, полотенце, подвязной передник без лифа.

1848.

Примечания.

1.

Strit. «Mem. popul.», т. II, с. 59.

2.

Прокоп. и Маврикий: см. «Memor. popul.», ч. I, с. 29, у Стриттера.

3.

Нестор по «Кецигсб. сп.»: «Аще поехаши бяше Обрину, не даваше впрячи ни коня, ни вола; повеляша впрячи три, или четыре, или пять жен в телегу и повести Обрина» — с. II.

4.

Ad. Бремен, «ut nulla gens honestior aut benignior potuit inveniri» — кн. II, гл. 12, изд. Линденб.

5.

Маврикий: «Sunt quoque adversas perigrinos benigni maguoque studio servant incolumes salvosque, de uno loco in alium deducunt, quo necesse habent, ut et, si per incuriam ejus, que servare tale dcbent, accidit, ut damno peregrinus afliciatur, bellum ipsi inferat vicihes ejus, pietatem arbitratus, sic ulcisci peregrinum» <Также они благосклонны к странникам и очень пекутся об их здоровье и целости, препровождая их из одного места в другое, смотря по их надобности; если же, по небрежению, охраняемый ими бывает обижен, то, соблюдая благочестивый обычай, воюют против обидевшего его так, чтобы путник бывал отмщен>.

6.

О браках этих племен см.: «Свадьбы», ч. VIII, в статье «Обзор свадебных обрядов».

7.

От пол. IX до кон. X в.

8.

Нестор, по «Кенигсб. сп.», с. 62.

9.

Нынешняя Силистрия <Болгария>.

10.

Кар<амзин> И<стория> Г<осударства> Р<оссийского>, т. I, с. 186.

11.

Нест. по «Кенигсб. сп.», с. 73: «Руси есть веселие пита, не можем без него быти»… «свинины не ести, вина не пити» было противно веселию и обычаям русских.

12.

См.: «Впрошение Кирика у Новгород, епископа Нифонта и других» (сочин. XII в.): «а еже человек будет в опитемьи, а пойдет на великый путь, молитва раздрешьная дати ему, но отьдржит заповедь. Аще ли не рать пойдет, или разболиться; то дати причащение».

13.

Нестор., с. 49–50: «И изидоша Древляне противу и снемшись обема полком на сокупь, и суну копьем Святослав на Древляны, и копье лете сквозь уши коневи, и удари в ногу коневи; бебо детек».

14.

Рязанской губ., в 1207 г., сент. 22. — Нест., по «Кенигсб. сп.», с. 280; Кар. «И. Г. Р.», т. 3, пр. 125.

15.

Нест., по «Кенигсб. сп.», с. 65. «Аз же (Святослав) и иже со мною и под мною, да имеем клятву от бога, и в него же веруем в Перуна, и в Волоса, скотья бога, да будем золоты яки золото, и своим оружием да изсечены будем».

16.

Митрополит Никифор помер в 1120 г. Его место занял Никита, который, управляя церковью семь лет, не заменил его достоинств.

17.

Послания митрополита Никифора, наход. в синодальной биб., в книге Мефодия Патерийского, под № 375, с сим заглавием: «Послание от Никифора митрополита киевского к Владимиру Князю всея Руси, сыну Всеволожу, сына Ярославля». Сочинение Нифонта помет, в «Кормчей книге» под именем «Впрашение Кириково, еже впраша епископа Нифонта и инех. Часть посланий Никифора и сочинений Нифонта», помещ.: Кар. «И. Г. Р.», т. 2, пр. 243, 380, изд. 1816 г.

18.

Случившейся в 1224 г. мая 31 в пределах нынешней Екатеринославской губернии, близ Мариуполя.

19.

«Новгородская лет.», с. 99. — «Бог един весть, кто суть и отколе изыдоша. Премудрии мужи ведять я добре, кго книгы разумеет, мы же их не вемы, кто суть, но зде вписахом о них, памяти ради русских». — «Троицк. летоп.».

20.

A furore Normanorum libera nos, Domine. Chron. de Grcgor. de Tour.

21.

Князь Роман помер от рук мучителей в 1270 г. июля 19.

22.

Кар. «И. Г. Р.», т. 4, с. 215.

23.

«A brief treatise of the great Duke of Moscovia, his geneology» <Краткий трактат о Великом Князе Московии, его родословная>; помещ. в собр. Гаклюйта, т. 1, стр. 247, изд. 1819 г.

24.

Ордынские послы имели обыкновение привозить с собою басму, т. е. болвана, деревянное изображение хана. Князья московские выходили пешком за город навстречу послам; кланялись им, подносили кубок кобыльего молока, подстилали мех соболий под ноги ханского чтеца и слушали чтение грамоты с коленопреклонением. На месте, где происходила эта встреча, София выстроила церковь во имя Спаса, именуемого доселе: Спас на болвановке. Она, не терпев татарских послов, живших в особом доме в Кремле, кои следили за поступками великих князей, послала богатые дары Ахматовой жене и писала лукаво, что она, имев какое-то видение, желает создать храм на ордынском подворье и просит уступить ей. Царица согласилась: дом посольский разломали, и татары, выехав из него, остались без пристанища. — Кар. «И. Г. Р.», т. 6, с. 92.

25.

Кар. «И. Г. Р», т. 5, с. 324–327, изд. 1817 г.

26.

Жид Схарий прибыл из Киева в Новгород <в> 1470 г.; познакомился здесь со многими знатными сановниками и духовными и хитрым языком обольстил их своею верой. Иосиф Волоцкий восстал противу его учения. Архиепископ новгородский Геннадий объяснил эту ересь Иоанну III, и собором, созванным в Москве <в> 1490 г., осудили заблудившихся и уничтожили секту.

27.

Раковорская битва одержана новгородцами (1268 г., февр. 18) под предводительством кн. Дмитрия, сына Невского, который совершенно разбил магистра немецкого ордена. Сражение было столь жестокое, что «ни отцы, ни деды наши, — говорил летописец, — не видали такой жестокой сечи». Три дня стояли русские на костях, т. е. на месте сражения. — Эту кровопролитную битву долго помнили в Новгороде и Риге. — Кар. «И. Г. Р.», т. IV, изд. 1817 г., с. 94–96.

28.

Период благосостояния и просвещения был с 980 по 1125 г., а период бедствий с 1125 по 1362 г.

29.

От Куликовской битвы прошло 467 лет, но имя Мамая доселе осталось в памяти народа. Вся Россия его знает, а в заволжской стране, преимущественно Царевском уезде Саратовской губернии, все места именуются мамаевскими. При исследовании Сарая, столицы Золотой Орды, которой остатки доныне видны в окрестностях Царева, простой народ говорил, что тут жил Мамай; что в развалинах кроются мамаевские деньги; что в них погребены большие сокровища и клады, которые бережет сам Мамай; что раскапывать их опасно, потому что злой дух Мамая поселился здесь. — Все находимые и отрываемые деньги и вещи называются у них без исключения мамаевскими; отрываемые покойники, кто бы они ни были и сколько бы их ни было, зовутся Мамаем. Однажды нашли в каменной гробнице несколько мужских и женских скелетов, обвитых в парчу, и на вопрос: кто это? было ответом: «Мамай с Мамайшею». Если при раскапывании попадались кости или скелеты, то говорили: «нашли мамаевские кости или нашли Мамая».

30.

Кн. Константин Острожский осаждал Смоленск в 1514 г., и все усилия взять его, даже при содействии злонамеренных людей, были напрасны. Он принужден был отступить с великою потерей, а король искал мира.

31.

Заступники беззащитных Сильверст и Адашев кончили жизнь плачевно; без суда и основательной причины погибли: Даниил, брат Адашева, родственник его Иван Шишкин с женою и детьми, кн. Дм. Оболенский — Овчина, кн. Михаил Репнин, кн. Юрий Кашин, кн. Дмит., Курлятев, кн. Мих. Воротынский, победитель казанцев; бояр. Ив. Шереметев, ужас крымцев; брат его Никита Шереметев; конюший Федоров, муж украшенный славою и сединою; кн. Ив. Андр. Куракин-Булгаков, кн. Дм. Ряполовский, князья Ростовские, кн. Ив. Турунтай-Пронский, казначей Хозяин Юрьевич Тютин, кн. Мих. Черкасский, брат царицы; печатник Казарин-Дубровский, митроп. Филипп, проименованный Святым; кн. Вас. Пронский, печатник Ив. Мих. Висковатый, казначей Ив. Фуников, думные сов: Зах. Ив. Овчина-Плещеев, Хабаров-Добрынский, Ив. Воронцов, Вас. Разладин, Кирик Тырков; защитник Лаиса, Андр. Кашкаров; воев. нарвский Мих. Матв. Лыков; воев. Михайловский, Никита Казаринов-Голохвастов. Ожидая смерти, он уехал из Москвы и посхимился в монастыре на берегу Оки. Царь прислал за ним опричников, он вышел к ним навстречу и сказал: я тот, кого ищите. — Царь велел взорвать его на бочке пороху. — Погибло десять Колычевых, кн. Ив. Шаховский, князья Прозоровские, Ушатые, Заболотские, Бутурлины, князья Мещерские, кн. Никит. Ром. Одоевский, бояр. Мих. Яковл. Морозов с сыновьями и супругою, кн. Петр. Анд. Куракин, бояр. Ив. Андр. Бутурлин; Гр. Собакин, дядя царицы Марфы, ее брат Вас. Собакин; кн. Ив. Девтелевич; игумен псковский Корнилий, его ученик Вассиан Муромец; Новгород, архиеп. Леонид; архим. Феодорит, игумен соловецкой обители, друг Св. Александра Свирского, и убит собственной рукою царя, наследника престола, Иоанн. Здесь представлена тысячная доля таковых мужей, которые погибли совершенно без вины, служа отечеству со славою. Угрызаемый беспрестанно совестью и пугаемый тенью убиенных, он для успокоения нечистой души служил по церквам и монастырям синодики, или поминовения. В синодиках поминается об истреблении княжеских, боярских и дворянских родов; о других ни слова.

В сочинении «Памятн<ики> москов<ской> древности» г. Снегирева, тетрадь I, с. XXXV, сказано между прочим об Александровской слободе: «от слободы его (Иоанна IV), обнесенной каменной оградою, не осталось и следов: в 1582 г. в праздник Рождества Христова она сгорела от молнии». Откуда взято им это невероятное явление в мире? — Многие, читающие без разбора и верующие всему печатному безусловно, добродушно примут за истину и некоторые верят доселе, что слобода сгорела от молнии в день Рождества Христова, среди трескучей зимы!! Тем более этому верят, что в этом событии видят гнев Божий. Некоторые из моих знакомых до того были убеждены, что они согласились лучше верить, нежели подумать, что это дело невозможное. Если бы это действительно случилось, то, как событие необыкновенное, не могло бы сокрыться от наблюдателей природы и непременно сделалось бы предметом исследований; и ученые в Европе не оставили бы без внимания необыкновенное действие как переворот сверхъестественный в природе, несмотря что протекло 265 лет. — Но никто из них не думал об этом, считая или вымыслом какого-нибудь легкомысленного, или сказкою, выдуманною для детей. Прошли те времена, когда всему верили; когда многие думали, что есть люди на четырех ногах, с бычачьим хвостом и рогами, с четырьмя глазами: двумя на лбу, а двумя назади; когда были уверены, что на ките держится свет, что живут под землею демоны; что они во время пирушек в преисподней бросают молнию на города и сожигают!! — Пусть бы это так, но все следовало бы сказать господину сочинителю, которого почитаю от души за многие полезные его труды: на чем он основал несбыточное событие? — В примечании его указано, между прочим, на «Русск. Лет. по Никон, сп.», т. VII. — Я искал и ничего не нашел там. Открывается, что г. сочинитель взял из Кар. «И. Г. Р.», т. IX, изд. 1821 г., с. 350. — Странно! Знаменитый историограф, исчисляя несчастные происшествия того времени для России, страшные видения Иоанна IV и поверья народа, упомянул о носившейся молве, что в день Р. X. громовая стрела зажгла при ясном солнце спальню Иоашюву в Александровской слободе, и заключает: сказка, достойная суеверного века. Следовательно, Карамзин не верил; он только указал на легковерье Одерборна, который, поверив молве, первый записал в число действительных чудес, а ему никто не верил. Вот самое место из Одерборна, — см. Ioannis Basilidis Magn. «Moscoviae ducis vita», изд. 1585 г., гл. III, л. 4. - Fulmen deinde subitam secum coeli serenitatem adducens, ipso Christi natalitis slobodam speciosam magnorum Ducum habitationem, cum terribili ingentium structuram et trabium ruina disiecit, rerumque pretiosarum splcndidissima supellex, qua ista in munitione asservabutur, de coelo tacta et consumpta est. In elegantiori vera camera cubiculum Basilidis ipsius ubi lectus erat falmen intravit, adeo caute perrerans, ut ipsum simul urnam feriendo dissiicerit, qua captivorum nomima ad libidinem forte principis educabuntur, etc. etc. <См. «Житие Иоанна Васильевича, великого князя Московского», изд. 1585 г., гл. III, л. 4. — «Внезапно посреди ясного неба засверкала молния, в день Христова Рождества в слободе, великолепном жилище великих князей, она, ужасно неистовствуя, нарушила балки и стропила, и драгоценнейшие сокровища, хранившиеся в надежном месте, были поглощены небом. В еще более прекрасную спальню самого Иоанна Васильевича, где он лежал, молния влетела, все перевернув и разбив также урну, в которой иной раз, по желанию князя, пожигались имена узников»>. — В недавнее время случилось среди зимы воздушное явление с громовым ударом и блеском молнии. В Риге и ее окрестностях замечено было 5 генваря 1844 г. в 10 часов вечера воздушное явление с громовым ударом и молниею; но этот удар и блеск произошли от пролетевшего по небосклону и лопнувшего в воздухе огненного шара. — Журн. мин. внутр. дел за 1844 г., февр. мес, в «Смеси», с. 355. — Все же не гром и молния из дождевых туч. И этот гром был следствием лопнувшего огненного шара, а молния только отблеском его.

32.

Изменник и клеврет бояр<ин> Михаил Салтыков, требуя однажды у Гермогена, чтобы он запретил Прокопию Ляпунову ополчаться за Россию, в противном случае грозил зарезать его. Но видя его твердость и решительную волю, предатель обнажил нож и в бешенстве устремился на него. Патриарх осенил его крестным знамением и сказал: «Знамение Креста противу ножа твоего, и взыдет вечная клятва на главу твою». — «Собр. госуд. гр.», т. II, с. 491. — Латух. «Степен. кн.»: «» патриарха скверно лаяше и выняв нож свой, хотел его заклати, и т. д., см. еще «Ник. лет.» — А. С. Шишков, известный отечественными заслугами, говорит о патриархе Гермогене в прекрасном своем рассуждении «О любви к отечеству», будто бы ляхи его били и мучили, о чем никакая отечественная летопись не говорит нам. Правда, ляхи грозили ему смертью, томили заточением, и изменник Салтыков покушался заколоть его ножом. «Неистовые враги угрожают ему (патриарху) смертию, — говорит г. Шишков. — Тело мое вы можете убить, но душа моя не у вас в руках. Они в ярости рвут на нем златые ризы, совлекают священное облачение, налагают на него вериги и оковы: он сожалеет, что из десницы его отнят крест, которым благословлял он народ стоять за отечество. Они повергают его в глубокую, смрадную темницу. Он соболезнует только, что не может более предстоять во храме Божием для воздеяния пред лицом народа рук своих ко Всевышнему. Они изнуряют его гладом и томят жаждою, но ни тяжкие цепи, ни густой мрак, ни страшное мучение алча, ни жестокая тоска иссыхающей гортани не могут победить в нем твердости духа, не могут преклонить его к согласию на порабощение отечества». — «Собран. сочинен. и перев. г. Шишкова», ч. IV, с. 161–162, изд. С. П. Б., 1825 г. — С патриарха никогда не срывали риз, ни платья; не налагали на него ни веревок, ни оков, ни цепей и не держали в глубокой и смрадной темнице. — Это все увеличено. Вероятно, г. сочинитель смешал это событие, бывшее с митрополитом ростовским Филаретом. Когда ляхи взяли Ростов (в 1609 г.), народ и воины бежали; тогда Филарет сказал: не бегством, а кровью должно спасать отечество! — и заключился с немногими усердными воинами и гражданами в соборной церкви. Там все исповедовались, причастились и ждали смерти. Неприятели осадили храм, выломали двери и ринулись с мечами. Верные ростовцы окружили Святителя, защищали его до последнего издыхания; церковь наполнилась мертвыми, и злодеи схватили Филарета: сорвав с него святительские ризы, одели в рубища; потом надели на него простую свиту и повели его босого в татарской шапке в тушинский стан. Великий Филарет терпел унижение долгое время; но его верность к отечеству ничто не поколебало. — «Никон, лет.», с. 103–104; Авр. Палиц. «Осада Троицк. — Серг. Лавры», с. 44; Латух. «Степен. кн.».

33.

Некоторые из наших писателей сомневаются в патриотических действиях Ляпунова — между тем как он умер за отечество.

34.

Потомки Сусанина, живущие в Плесском уезде, в деревне Коробове, в 35 вер. от Костромы, освобождены Екатериною II от всех повинностей и сделаны, вольными.

35.

Богатыри и сподвижники: Добрыня Никитич, Александр с золотою гривною, Илья Муромец, Алеша Попович, Чурила Пленкович, Соловей Будимирович, богатырь Рогдай, Ян Усмошвец, Дюк Степанович, Иван гостиной сын, Аким Иванович, Отар Годинович, Касьян Михайлович, Поток Михайло Иванович, Василий Игнатьев-Пьяница и Тугарин Змеевич запечатлелись в памяти народа как доблестные витязи Владимира.

36.

«Древн. русск. стихотв., собр. Кирш. Даниловым», изд. 1818 г… с. X, XI, 5 и 206.

37.

«Никон. летоп.»: «И собрав от старост и пресвитеров детей 300, и повеле учити книгам».

38.

Слог песни о полку Игоря показывает, что она сочинена южным жителем России. Некоторые слова и выражения, встречаемые в этой песне, сохранились доселе в малороссийских думах конца XVI в., и это доказывает, что Малороссия давно имела своих вдохновенных поэтов, еще до создания языка.

Из многих разбиравших песнь о полку Игоря с исторической стороны есть более удовлетворительный — П. Г. Буткова, напечат. в «Вестн. Европ.», 1821 г., № 21 и 22, в «Сын. Отеч.» и «Север. арх.», 1834 г., № 52. — Г. Бутков подвергся несправедливым замечаниям сочинителя «Сказаний русск. народ.» г. Сахарова. Уважая вполне полезные труды г. Сахарова, нельзя пропустить без замечания ошибочных его нареканий. Он, между прочим, говорит, — см. его «Сказания русск. нар.», в статье: «Русская народ, литература», с. 58–60, изд. 1841 г. и «Песни русск. народа», ч. 5, с. 222–228. — «Критические исследования г. Буткова заслуживают особенного внимания. Идя своим путем, он сам разыскивал, не верил чужим толкованиям. Эту самобытность г. Буткова встречаем мы во всех его исследованиях». После этого прибавляет, что он несправедливо толкует древние слова, которые не объяснил и сам г. Сахаров. Он говорит далее: «Мнение г. Буткова о местоположении Тмуторакана, замечательно своею новостию изысканий от всех других: он полагает, что его искать должно не в Тамани, но на пути из Киева к Полоцку, на правой стороне Остра, при соединении этой реки с Десною, где теперь село Старогородка, в одной версте ниже города Остра, в 60 верстах от Киева». Г. Сахаров не так это понял. Г. Бутков, говоря о побеге Всеслава из Белгорода чрез Киев и Тмуторакань, указывал, что тут разумеется Тмуторакань не Таманская, а тот город Тмуторакань — Остроческий, который упоминается в географическом отрезке XIV в. в числе киевских городов. Сахаров говорит еще: «что же касается до непонятных слов, встречающихся в описании слова о походе Игоря, то Г. Бутков почти не обратил на них внимания». Г. Бутков не брался объяснять непонятные слова; он писал нечто к слову, а не о всем слове, и г. Сахаров упустил из виду, что г. Бутков объяснил отчетливо события Игорева похода. Я не вхожу в дальнейший разбор исследования по этому предмету г. Буткова, которого труды весьма важны для нашей критической истории.

Очень многие покушались объяснить «Слово о полку Игоря», и каждый из них писал по своему мнению. Вот одно только исчисление писателей по предмету, доселе не истолкованному. 1. Граф А. И. Мусин-Пушкин. Он первый открыл в 1795 г. и напечат. в 1800 г. — 2. А. С. Шишков напеч. в 1805 г., потом перепечатал в 1826 г., и помещено в поли. собр. его сочинений и переводов. 3. Я. Пожарский в 1819 г. 4. Н. Грамматин объяснял в прозе и стихах, 1823 г. 5. Н. А. Полевой в 1830 г. в 3 т. «Ист. русск. нар.». - 6. А. Ф. Вельтман, в 1833 г. 7. М. Максимович, 1837 г. Переводили в стихах: 8. Серяков, 1803 г. 9. Палицын, 1808 г. 10. Язвицкий, 1812 г. 11. Левитский, 1813 г. Иностранные переводчики на немецкий яз.: 12. Славянин Юнгман, 1810 г. 13. Миллер и 14. Зедерман. Последний объяснения гт. Карамзина и Шишкова назвал перлами. 15. Куприян Годебский на польский яз. 16. Вацлав Ганка, славянин, на чешский яз. 17. Аджит поместил перевод «Игорева слова» в сербском альманахе «Голубице». 18. Авг. Белевский объяснял «Слово о полку Игореве» на польск. яз. 19. Дм. Дубенской представил новые объяснения на «Слово о полку Игореве» — оно напеч. в «Русск. достопамятн.», ч. III, 1844 г.

39.

Кар. «И. Г. Р.», т. 6, с. 145–148.

40.

Мы знаем, что Филарет по возвращении из девятигодичного плена (1619 г. июн. 14) был возведен в патриаршеское достоинство (июн. 22); потом сделался ближайшим советником своего сына. «Нов. Древн. библ.», ч. 6, с. 125, изд. 1788 г.

41.

<Лисовский-Янович А.-И. играл заметную роль в событиях Смутного времени, разграбил Коломну, осаждал Троицкий монастырь, долго опустошал разные русские области>.

42.

Иностранцы, называя нас варварами, описывали как жителей новооткрытой части света. Но они забыли, что эти варвары были умом сильные и с безграничной любовью к своему отечеству; что эти варвары не дозволили просвещенным народам выбрать из среды их властелина. Народ наш славился и в то время самобытностью и Православием; государские сановники — гибкостью политики и умом дальновидным, ибо уничтожили домогательства Польши и Швеции в избрании их королей в наши цари. Некоторые из наших дворян сражались еще в Тридцатилетней войне и запечатлели свои подвиги кровавыми ранами. Олеарий, секретарь шлейзвигголштинского посольства, приезжавший в Москву в 1633 г., говорит, что между Копорьем (Capurga) и Нотебургом (Шлиссельбургом) русский боярин Базалович угощал посольство вкусными яствами и за столом играла музыка; что Базалович участвовал в Лейпцигской битве в 1631 г. и показывал свои раны, полученные им; что боярин не только храбрый, но обходительный и любезный. — Олеар. «Offt begehrte Beschreibung der' Neuen Orientalischen Reise», с 9, изд. Шлейзв., 1647 г., in. f.

43.

Нотебург, переименованный после завоевания в Шлиссельбург, взят 1702 г. окт. П. Голик. «Деян.». П. В., ч. II, с. 86. — Приобретение Нотебурга было столь важное, что Петр Великий установил ежегодное торжественное молебствие, которое совершается поныне в день взятия во всех церквах наравне с Кучук-кайнардж<ий>ским миром и другими победоносными воспоминаниями. Герой Шлиссельбурга кн. Михаил Михайлович Голицын был впоследствии фельдмаршалом. — В «Моск. вед.» за 1843 г., № 89, июля 27 ошибочно сказано, что он взял Шлиссельбург окт. 12. — См. статью, напечатанную в том номере: «Жизнь кн. М. Голицына». Он помер в 1730 г. дек. 10; погребен в Москве в Богоявленск. мон., в Китай-городе.

44.

После взятия Смоленска, авг. 6, 1812 г., см. «Письма русск. офицера» Фед. Глинки.

45.

Кар. «И. Г. Р.», т. 7, пр. 406; Pauli Jovii «De legatio Moscoviae».

46.

Постепенное возрастание учебных заведений, через пять лет:

Сначала было в империи учебн. завед. 784, т. е. 1 унив., 1 академ., 12 гимн., 40 благ. панс, 52 уезд., 515 приход. и 163 частн. училища. Тогда же было учащих и других должностных лиц 4 836, через пять лет 6 208, а в 1842 г. 6 767.

Число учащихся возрастало постепенно:

Число учащихся в 1833 г. составляло прибыль около 32 000, но это количество принадлежит одному ведомству мин. народн. просв., не включая огромного числа учащихся в военных, духовных и других училищах. Должно присоединить еще Варшав. учеб. окр., в коем в 1839 г. было учащихся 64 350; в 1840 г. 62 080; 1841 г. 80 865, а 1842 г. 66 708 — всего же учащихся к 1843 г. 169 951. — Таким образом, развивавшееся народное просвещение в течение десяти лет представляет следующее:

Вновь учрежд. учеб. завед 784.

Число учащихся увеличилось 32 000.

— учащих около 2 000.

Напечатано русских книг 7 000 000 т.

Вывезено иностранн. кн. до 4 500 000.

Совершено 40 ученых экспедиций от мин. народи, проев. См. «Взгляд на сравнит, статист, мин. нар. проев, в течение последнего десятилетия», напеч. в «Моск. вед.», 1843 г., № 58.

47.

Правда, у нас не заставляют учиться, не обязывают семейства отдавать детей в училища, как, например, в Саксонии, Баварии, Вюртемберге, Швеции, Голландии, Североамериканских штатах, где законом постановлено взыскивать с самих родителей за небрежение; правда, народное образование разлито в других государствах в большей степени, как, например, во Франции считается 1 ученик на 17 обывателей, в Англии и Австрии 1 на 15, в Североамериканских штатах 1 на 11, в Голландии 1 на 9, в Пруссии 1 на 7. — Нельзя умолчать, что у нас из 63'/2 мил. народонаселения учащихся 169 951. — Это выходит, что из 480 учится только 1. — По давно ли мы стали учиться? И кто учится у нас, и как учатся? Дети бедных дворян. Бедные изучают полезные знания и составляют потом украшение отечества, а богатые обращают одно внимание на легкое образование: на языки, музыку, пение и танцы. Первые своими дарованиями и трудолюбием открывают себе путь ко всем почестям; а вторые, поддерживаемые могущественной силою связей и состояния, добиваются одних почестей. Изучение языков сделалось у нас первостепенным, а науки второстепенным предметом. Явилась многосторонность познаний и смесь понятий об истинном значении наук. Легкое и поверхностное образование, пристрастие к чужеземному и тщеславие в знании иностранных языков невольно припоминает нам простодушное истолкование происхождения россов — от расселения нашего племени по всей Европе. Несправедливо было, если бы мы и не видели уклонения образования собственно русского. Нам надобно изучать свое собственное, свою Россию — наше сердце и счастие наше.

48.

Цыганов был актер московской труппы, умер в Москве во время холеры на 35 г. от рождения. Песни его напечатаны в Москве 1834 г. под названием «Русские песни». Цыганов не искал ни славы, ни покровительства литературных партий, он жил тихо в своем кругу и пел как соловей, потому что ему хотелось петь; но он пел по внутреннему влечению к своему русскому, потому в его песнях развито народное чувство. Кто не знает его песни «Не шей ты мне, матушка, красный сарафан». — Зато многие, я думаю, не знают многих других прекрасных его песен. — Выпишем некоторые из них, напр. песнь X:

   Не туманами, не мглой    Солнышко затмилось,    Ах! не тучей громовой    Ясное закрылось:    Потушился свет очей —    Раннею могилой!    Мне не видеть красных дней,    Не видать уж милой!    Мне ее не разбудить    Нежными речами.    Ах! ее не воскресить    Горькими слезами!    Оседлаю ж я коня.    Сгину в ратном поле.    И родной мой край меня    Не увидит боле!    И стрелою он летит    В поле, в грозну сечу;    И быстрей стрелы летит    Смерть ему навстречу!

* * *

Песнь XXIV.

   Лежит в поле дороженька,    Пролегает.    И ельничком, березничком    Зарастает.    Не змейкою — кустарничком    Она вьется;    Не реченькой — желтым песочком    Она льется.    Не торною, не гладкою,    Не убитой:    Лежит тропой заброшенной,    Позабытой. —    В конце пути-дороженьки    Горюч камень;    На камешке сердечушко,    В сердце пламень!    По всем углам у камешка    Растут ели;    По всем углам на елочках    Пташки сели.    И жалобно пернаточки    Распевают:    «Вот так-то спят в сырой земле,    Почивают —    Безродные, бездольные    На чужбине —    Никто по них не плачется    Не в кручине!    Ни мать, ни отец над камешком    Не рыдают.    Ни друга здесь, ни брата здесь    Не видают!    Лишь раз сюда красавица    Приходила,    Здесь ельничку, березничку    Насадила.    Поплакала над камешком,    Порыдала.    Нам жалобно петь день и ночь    Приказала.    А кто она? где делася? —    Не сказала!»

* * *

Песнь XXXVII.

   Каркнул ворон на березе,    Свистнул воин на коне, —    Погибать тебе, красотке,    В чужедальней стороне!    Ах, зачем, за кем бежала    Ты за тридевять полей? —    Для чего не размышляла    Ты об участи своей?    Все покинула, забыла    Прах отца, старушку мать, —    И решалася отчизну    На чужбину променять!    То ли счастье, чтобы очи    Милым сердцу веселить, —    После ими ж дни и ночи    Безотрадно слезы лить?    Неужели ты не слыхала    Об измене? — «Никогда!»    Неужели ты полагала    В сердце верность? — «Навсегда!»    «Было некому бедняжку    Поучить меня уму, —    И голодной — вольной пташкой    Я попалась в сеть к нему.    Никого я не спросилась,    Кроме сердца своего, —    Увидала — полюбила, —    И умру любя его!»    Каркнул ворон на березе,    Свистнул воин на коне —    И красотка погибает    В чужедальней стороне.

49.

По вступлению уже видно, что эта песнь искажена; но, мне сколько известно, она нигде не напечатана в этом роде.

50.

Эти песни напечатаны в «Нов. и полн. собр. русск. песн.», изд. в 1780 г., в следующем порядке: ч. I № 124, № 146; ч. 2 № 135; ч. I № 136 и 125; ч. 2 № 121; ч. 3 № 159; ч. I № 134, 131, 139, 144, 155; ч. 2 № 133, ч. I № 140. — Так много хорошего рассеяно в 3 частях песенника, что мы затруднялись в выборе и боялись еще обременить читателей. — Нельзя не заметить, что приведенные здесь песни напечатаны в других песенниках весьма неправильно. Напр., в «Новейш. и полн. российск. объяснен. песенн.», изд. Моск. 1810 г., № 239.

   При зачине каменной Москвы,    Зачинался тут и грозный царь, и пр.

51.

James Tod «Annals and antiquities of Rajast'han or the central and western Rajpoot states of India», Lond., 1829 г., т. 2, с. 4; Ritter's «Erdkunde Asien», ч. IV, от. II, с. 418, 612; ч. I, с. 722; Malcolm «Memoir of central Indie», т. II, с 132–138; Heber «Narrative», т. V, с. 433–455.

52.

Максимович «Украинские народ. песни», Моск., 1834 г., ч. I, с. 150–153, № 15 и 16; с. 148 и 146, № 11; с. 168, № 34. — Придерживаясь правильного выговора малороссиян, я изменил правописание, введенное г. Максимовичем, и писал так, как произносят знатоки своего языка.

53.

«Древн. российск. стихотв., собр. Кирш. Даниловым», изд. 1818 г. Приведенные здесь в отрывках, как-то: завоевание Сибири, доспехи Михаила Казарянина и жалоба пленной девицы суть сочинение, а может быть, переделка самого Кирш. Данилова из древних песен на свой лад; см. с. 116, 117, 203, 204, 209, 210. Следующие же: «А и горе, горе, гореваньице! — Изведение брата напоем лютых кореньев. — Об удалых с усами молодцах. — Сказка о дурне», помещ. на с. 381, 303, 409, 390, 402, - едва ли сочинение Данилова.

54.

<Как это прекрасно! Какой милый ребенок! Действительно, настоящий ангел…>

55.

Благоразумные французы сами осуждают пристрастие наше к их языку, line des qualitcs Ics plus remarquablcs de I'esprit des dames de la Russie, c'est leur facilite a apprcndre les langucs Strangers. II n'est aucun idiome modernc qui les prcsente des difficultes: ellcs parlent et ecrivent le franjois comme si elles etoient nees a Paris, tandis qu'elles peuvent a peine e'peler un livre russe. II n'est pas etonnant qu'elles negligent leur langue maternelle: on ne daigne gue'res la parler dans les cerclcs. La langue russe, ne s'emploie que pour les affaires d'elat, les plaidoyers, les procedures et les aetes religieux. <Одно из самых замечательных качеств русских дам — это их легкость в изучении иностранных языков. Для них никакой современный язык не представляет трудностей: они разговаривают и пишут на французском так, как если бы они родились в Париже, хотя в то же время они едва могут разобрать русскую книгу. Нет ничего странного в том, что они не знают родного, отечественного языка: разговаривать в их кругу на нем считается абсолютно неприличным. Русским языком пользуются только для официальных дел, жалоб, различных бюрократических процедур и в церковной службе>. - Breton. «La Russie», т. I, с. 30–31, изд. Пар. 1813 г. Должно отдать справедливую честь ученым русским и некоторым знаменитым государственным сановникам в том, что они дорожили споим отечественным языком и говорили на иностранном по одной необходимости, а именно: Румянцевы-Задунайские, Потемкины-Таврические, Суворовы-Рымникские — Италийские, Безбородкины, Панины, Разумовские и многие другие. Бессмертный творец оды «Бог» Г. Р. Державин всегда сердился, когда слышал говорящих не по-русски, особенно тех. которые давно поселились в России. Он требовал от всех, чтобы они везде употребляли свой язык, чтобы этим способом заставить иностранцев изучать наш язык. — Однажды пришел к нему сапожник с денежным счетом и стал изъясняться по-немецки. — Державин сказал с негодованием: долго ли ты будешь говорить со мною по-немецки? Более 20 лет, как живешь здесь! — Пришел к нам босой и полунагой, а теперь уже имеешь два каменных дома, с коих получаешь несколько тысяч в год доходу. Хотя бы из благодарности к счастливому для тебя Петербургу говорил по-русски.

Весьма странно и даже обидно, что очень многие из наших соотечественников изъясняются на иностранном языке, оставляя свой в пренебрежении. Встретятся ли они с французом, немцем или англичанином — тотчас залепечут на их языке, хотя последние очень хорошо знают наш природный. Войдите в общество, где иностранцы разных племен, русский непременно станет изъясняться на их наречии. Посмотрите же на немцев, французов и англичан, они никогда ни с кем не заговорят, как только на своем языке, даже стараются заставить иноземцев выражаться на их природном. Вам случалось видеть, о, я думаю, весьма часто, что в одном и том же собрании все разговаривают сначала по-русски, но если появятся немцы или французы, то все изменяется: немцы пристают к немцам, французы к французам и т. д., составляют свой круг и говорят на своем языке, в посмеяние русским. Русские это терпят, слушают хладнокровно и отнюдь не заботятся заставить их говорить по-русски — а иноземцы торжествуют! Что это значит? Любовь иностранцев к своему собственному, ревностное стремление распространять повсюду свое отечественное. А мы, русские, в безмолвном благоговении пред говором иностранным учимся ему с горячностью неистощимой; потеем от всего усердия над тем даже, как чисто и правильно произносить, к унижению собственного нашего языка.

Когда мы ознакомились, с иноземным духом в XVI в., тогда вошло в пословицу: «Славянскому языку не видать добра от немецкого». См.: «Дела польские», л. 320 на об. л., и Кар. «И. Г. Р.», т. X, с. 101, пр. 166, изд. 1824. — Предки наши под именем немцев разумели всех иностранцев. — Предание об истреблении нашего языка весьма нелепое; оно похоже на предсказание — завладение русскими Царьградом. По крайней мере завоевание восточной империею взято из того повода, что Олег повесил щит свой на константинопольских воротах в 906 г. — Но эту молву распространил польский летописец Стрийковский (см. его сочин. гл. III.).

В X в. была найдена надпись, неизвестно кем написанная под истуканом Беллерофона, который стоял на таврской площади в Царьграде: «Русские недавно опустошали Константинополь», а не предсказание, что русские овладеют Константинополем. — In medio fori (Tami) alrio est statua equestris, quam quidam Iesu Nave, alii Bejlerophontis esse volunt. Allata vero fuit ex magna ArHiochia. Caeterum basia lapidca quadrilatera equestris illius statuae habet insculptas: histories russorem, qui novissimis diebus urbem vastaturi sunt., cujus rei impedimentum est perquam minimum illud signum, quod vinctum ae gcnuflexum illie positum visitur. Praetcrea quoque pes levus magni equi, quod in со inscriptum est, praesignigcat. Similiter est magna columna concava et Xcrolophus ultimus urbis casus expugnationes quae representant <«Посреди двора — статуя всадника, согласно одним — Иисуса Навина, другим — Беллерофонта. Она была привезена из великой Антиохии. На квадратном каменном основании сей статуи высечены слова: „История руссов, которые в новейшие дни грядут опустошать город“, а на задней стороне — едва различимое изображение виноградника и в нем <человека>, преклонившего колени. Кроме того, имеет значение левая нога большого коня, вписанная там. Подобным образом <значительны> большая полая колонна и последний ксеролофус <боец-гимназист> города, павший в сражении, там бывшем>. - Banduri Imper. orient., т. I, с. 16, в статье „Anonymi antiquitatum constantinop.“ lib. I, см. Nicetas Choniates, с 412 и 414; Codinas. „De origin. Constant“, с 24. Все они трое, жившие около 1100 г., свидетельствуют общее сведение о взятии русскими Царьграда, но никто из них не говорил о предсказании, что русские овладеют Константинополем. Le souvenirs de ces flottes arctiques, qui sembloient descendre du cercle polaire, e'pouvanta longtemps la cite impcriale <Воспоминания об этих арктических флотилиях, которые, казалось, опустились с Полярного круга, долго приводили в ужас имперский город>. Далее, когда русские опустошили предместие столицы при Игоре и Святославе, тогда разнесли молву, что они завладеют Царьградом, как обыкновенно происходит, когда угрожает опасность столице. Le vulgaire de tous les rangs assuroit et croyoit, que l'inscription d'une statue esquestre, qu'on voyoit dans la place du Taurus, anoncoit comment les Russes deviendroient un jour maitres de Constantinople <Простые люди самых разных слоев убеждали других и верили сами, что надпись на одной из конных статуй, которую видели на площади Таурус, возвещала, что однажды русские станут хозяевами Константинополя>. - Gibbon. Hist, de la decad. de 1'emp. rom. m. 15, гл. LX, та самая глава на английск. языке. Иные думают, что медная статуя Беллерофона, привезенная из Антиохии, изображала победителя баснословной Химеры, а другие Иисуса Навина. — Французы, овладев Царьградом в нач. XIII в., сплавили ее. — Но откуда взято предание об истреблении нашего языка или о завладении Царьградом? — Просто вымысел и, говоря словами Гиббона: an odd dilemma! <Древняя загадка>. — Было время, когда наши предки преследовали эллинское учение и знание. По переводе с греческого яз. на славянский некоторых священных книг греки мало-помалу усилились при дворе и, наконец, все высшие места по управлению церковью остались за ними. Почти все митрополиты высылались из Константинополя и не многие из русских, едва ли более четырех, были посвящены в митрополиты. От этого самого изучение греческих знаний было вводимо необходимостью; а влияние греков на все дела вооружало наших предков не только противу имени грек, но даже противу полезного знания: кляли эллинскую мудрость, называя ее хитрою, коварною, смешав знание с пронырливым и сребролюбивым духом. — Не щадили и тех, кои не из честолюбия, но из общественной пользы преследовали суеверие, злоупотребление, невежество церковнослужителей и исправляли церковные и богослужебные книги. Так безвинно погиб Максим Грек, живш. в XVI в., который более 30 л. томился в темнице. — Так патриарх Никон не избег нареканий от своих современников за исправление им церковных книг. Суеверы и невежи, приписывая это наущению эллинскому, произвели расколы. — Но когда страсть к греческим знаниям уменьшилась с распространением сведений Западной Европы, не ближе к концу XVIII в., тогда стали кричать на немцев и французов, и имя немца обратилось в бранное — новая крайность! Не должно переходить от крайности к крайностям. Что полезное, то полезное, а потому ни одно из полезных знаний не может вредить народности. Но унижать чужое, потому что оно хорошее, это значит унижать достоинство человека; унижать чужое, потому что оно чужое, это значит быть пристрастным к своему собственному и несправедливым к заслугам чужим. Нам не вредят иноземцы, а мы сами вредим себе: мы хватаемся за все чужое, не разбирая и не рассуждая, что хорошо или дурно. Не должны осуждать иноземного без основания, потому что придется все осуждать иноземное; а когда пересудим все, примемся осуждать свое и дойдем уже до того, что свой язык будем называть варварским, не европейским — а между тем не будем ли сами виновны?

56.

Один именитый купец, любящий говорить высокопарно, всегда начинает свой разговор красноречиво, затвердив наперед тьму украшений, коих не понимает он силы; продолжает разговор с жаром пылкого и даровитого витии. Его слушают и не понимают. Наконец, после утомительного ораторства для него самого, он оканчивает свою речь тем, что у него продается лучший табак, или: ради того, чего иного, совокупного — совокупления, приятного приятства, для нашего дружественного кампанства — табак дешево продаю, и самый лучший-с, право-с, да-с.

57.

Нигде общественные узы не были столь крепкие, как между евреями. У них изливалось народное чувство и воспитание из своего общественного духа. В Индии, Египте, Вавилоне, Сирии, Мидии, малоазийской Греции и Финикии утверждалось образование государственными постановлениями, основанными на свойствах своего народа. В Персии само воспитание было общественным занятием. Там дети с младешества своего принадлежали государству. В Греции и Риме образование детей по своим законам и своим обычаям обратилось в народную гордость. Младенцы с материнским молоком всасывали там нежную любовь к отечеству, как к очаровательному образу, воспламенявшему и сердце, и ум. От этого явились там, исполненные любви образцовой: Мильциады, Фемистоклы, Аристиды, Кимоны, Периклы, Бруты, Сцеволы, Цинцинаты, Камилы, Регулы, Маркелы, Сципионы, Фабриции, Фабии, Катоны, Эмилии, Гракхи, Помпеи, Цезари, Августы, Меценаты, Германники, Веспасианы, Трояны, Марки Аврелии, Антонины, Стиликоны, Велизарии и многие другие бессмертные мужи. — В Спарте, где все было напитано духом народным, смотрели на иноземцев с недоверчивостью и не допускали их к важным должностям. — То же самое было в Карфагене и почти во всей европейской Греции. — Германские племена и франки дали новое направление воспитанию. Соединив религию с семейным воспитанием они укрепляли его на народной преданности своим нравам, обычаям и своей стране. — По основании новых европейских монархий это направление упрочено потребностью общественного образования и соединено крепко с духом народной гордости.

58.

Древ. рус. стих. собр. Кирш. Дан., с. 17.

59.

Довольно странно, что шведский историк Далин говорит утвердительно, что вся Россия, представляя в глубокой древности одни острова, была от Новгорода до Киева шведскою провинциею и что около Р. X. большая часть Швеции скрывалась еще под водою. Dalin «Geschichte der Schweden». Рожер Бакон еще более рассказывает баснословного, что тунгусские татары имеют коров с лошадиными хвостами и доят их при пении песен. «Observations du moins Roger Bacon» <Наблюдения по меньшей мере Рожера Бакона> — в собр. Бержер, с. 19, изд. 1735 г. in 4® — Бакон жил в XIII в., ему извинительно, но Далин в XVII в. и славится своей историею.

60.

«Strit Mem. popul», т. II, с. 29; Иорнанд «De reb. Gethic», с. 85. Hi paludes sylvasque pro civitatibus habent <Они имели в качестве поселений болота и леса>.

61.

«Русская лет. с воскр. сп.», ч. 1, с. 154–155. — Церкви назывались у нас ропатами. После в. к. Владимира I, возвратившиеся с известием о вере болгарской, называют их храмы ропатами — «Лавр. сп.», с. 73–74. — Ганзейцы просили дозволения у новгородцев построить ропату; церкви лифляндские именуются в царств, летоп. ропатами. См. царств. летоп. под 1563 г.

62.

«Русск. лет. с воскр. сп.», ч. II, с. 44–62. Еще в XIII ст. церковь Св. Богородицы была вымощена (в Суздале) красным мрамором. — Там же, ч. II, с. 192.

63.

Гридни, или гридень, происходит от шведского слова gred, меч. Их сравнить можно с придворной стражею.

64.

«Лет. Нестора по кенигсб. сп.», с. 47, 51, 72, 91 и 93. Повалуша, упоминаемая в значении голубятни, встречается в древн. русск. стихотв. Кирш. Данилова, с. 61. — Вышка означает в Смолен. губ. верхнюю комнату в жилье, подобно чердаку; она делается без печи и в ней только живут летом.

65.

Herb. «Rer. Moscov. com.», с. 89 — 101; Francesco da Collo «Trattamento di pace tra re di Polonia e gran principe di Moscovia», 1518 г., stampato in Padua 1603 г., на обор. 53 л.: «quando ci accoreva far ritomi ad essi nostri allogiamenti, in tempo di notte, erano disposti e accesi lumi di tiglia, di altezza d'un passo dall'ima e dalPaltra parte della strade, discosti l'un da l'altro intorno a due passi, i quali rendevano cosi fatto splendore, come se posse il sol da mezzo giorno» <когда нас встречали, зажгли расставленные в строгом порядке и яркие лампы с фитилями, высотой в один шаг по одну и по другую стороны улицы на расстоянии двух шагов друг от друга, которые возвращали дневной свет> — помещ. у Чилл. «Historia delle sollevationi notabili in Polonia», gli'an. 1606. 1607 и 1608. - Arsenii. «Descr. itineris in Moscoviam habiti a Jeremia II patriarcha Constantin.», ч. I, c. 90., помещ. у Вихмана «Saml. Schrift des Russ. Reichs». Miege «Relations des trois embassages de Carlisle», с 340, изд. 1772 г. in 16®.

66.

«Летопис. Нестора, Воскресенская и новгородская». Замечательно, что соборная церковь в Суздале была выстроена нашими художниками. Тогда же славился в Киеве зодчий Милонег Петр, который построил каменную стену на берегу Днепра, под Выдубецким монастырем, и наши современники говорили о ней, как о великом чуде. — «Воскр. лет.», ч. II, с. 118.

67.

Кар. «И. Г. Р.», ч. 4, с. 225, прим. 322.

68.

Монах Лазарь, пришедший с афонской горы, родом сербин, снабдил часами церковь Благовещения — в Москве. См. Троицк, лет., в коей сказано, что Лазарь сам их делал: «мастер же и художник сему беяше… цена же сему беяше вящше полувтораста рублев. — Князь Великий замысли часник и постави на своем дворе, за церковью за Св. Благовещением. Сий же часник, наречется часомерье; на всякий же час ударяет молотом в колокол, размеряя и расчитая часы нощные и дневные; не бо человек ударяше, но человековидно, самозвоно и самодвижно, странолепно нскако створено есть человеческою хитростью, преизличтано и преухищрено». — Каменные здания строились из кирпича, и. конечно, способ обделывания его был известен давно. Некоторые думают, что зодчий болонский Амуроль Аристотель, который научил нас лить пушки, во второй пол. XV в. устроил кирпичный завод и научил делать кирпичи («Летоп. русск.», ч. III, с. 43; «Кратк. церк. росс. истор.», ч. I, с. 330; Успен. «Оп. пов. о древ. русск.», ч. 1, с. 29). — Разве до него не строили из кирпича? — Нет, скажут некоторые, тогда строили из камня. — По это невозможно! По своей редкости камень был дорог. Тогда в России нигде не знали его и теперь не строят из камня, а из кирпича, называя таковые здания каменными. Одна Финляндия доставляет в избытке превосходный гранит, который идет на дворцы, великолепные храмы и палаты богачей. Кроме Петербурга нигде не строят собственно каменных зданий: т. е. из мрамора или гранита. Самые улицы мостят здесь булыжником (овальными кусками гранита); нигде более по ощутительному в нем недостатку. — Должно думать, что Аристотель, устроив кирпичный завод, научил русских лучше обделывать его. При построении же деревянных домов знали пилить доски, но собственно пильные устройства появляются у нас в XVII в. В южной же России, с поселением в ней слободских пришельцев, перенесено искусство пилить бревна и делать для кровель гонт (дощатую покрышу). Усп. «Оп. повест. о др. рус», ч. 1, с. 33.

69.

Herb. «Rcr. Moscov. com.»; Paul Jov. «De legat. Moscov»; Petrejus «Historien und Berichte von dem Gropfurstenthumb Muschkow», etc., с 8 и 9., изд. Лейпц., 1620 г.

70.

Herb. «Rer. Moscov. com.».

71.

Некоторые из наших писателей упоминают о стульях, бывших будто бы еще в 1158 г., а о креслах в 1602 г., но те и другие делаются известными не ранее XVIII в. Быть может, что наши писатели называли стульями и креслами круглые одноместные скамейки, которые у иностранцев именовались без разбора. О стульях см.: Татищ. «Ист. рос», кн. III, с. 75; о креслах Щерб. «Рос. истор.», т. VII, ч. 1, с. 174. — О перемешанных названиях стульев и кресел см.: Herb. «Rer. Moscov. com.»; Paul Jovii «De legal.»; Reutenfeld «De reb. Moschoviticis»; Tanner «Leg.» — От них прочие писатели заимствовали сведения. Египетские стулья делались табуретами, кресла с высокими ручками без ножек, столы же из длинной доски, укрепленной на четвероуголыюм столбе. Grohman «Uberreste der Gyptische Bautunst». — Название стульев встречается в XVI в.; но какая их была форма, неизвестно. Должно думать, что наши стулья были без спинок, ибо таковые стулья ставили во храме при короновании великих князей и царей и они служили вместо тронов.

72.

«Никон. лет.», с. 119, 122, 129.

73.

Поссев. «Moscov.».

74.

Paul. Jov. «De legat. Moscov.»; Herb. «Rer. Moscovit. com.»; Certaine letters by Furbeville <Некоторые письма Фёрбевилля>, пом. в Гаклюйт.; Успен. «Оп. пов. о древ, русск.», ч. I, с. 32 и 33.

75.

«Никон. лет.», ч. VIII, с. 29. Враг, вложив мысль в человецы, в князя Вас. Щепина да в Вас. Лебедева и в их советников, чтоб зажечь Москву, и пр. — Москва, по свидетельству Ченслера, была в его время обширнее Лондона. См.: «Путешеств. Рих. Ченслера в 1553 г.», т. 1, с. 364 и 276, пом. в соб. Гакл., изд. 1809 г. — В 1520 г. было 41 500 домов, а жителей, как полагают, за 100 000. — См.: Кар. «И. Г. Р.», т. VII, с. 210–211. - Franc. da Collo «Trattamento di pace 1518 г.», л. 51, говорит: «Москва, состроенная большей частью на болотах, имеет в окружности три мили и судоходную реку Москву». — А теперь река Москва!

76.

«Muscov. Reise», пом. в магазине Бишинга, ч. VII, с. 265; Petrejus «Histor. und Berichte von dem Gropfiirstenthumb Muschkow», с 9, изд. Лейпциг, 1620 г.

77.

«Relatio legationis in Moscoviam, Aug. de Meyern et Guil. Calvucci», в 1661–1663 г., ч. I, c. 218, помещ. в собр. Вихмана.

78.

Кошихин «О России в царств. Алексея Михайловича», гл. XIII, с. 118. «La relat. des trois embassades de Charles II., vers Alexey Michailoviezz, etc. par Miege». - Amst., 1762 г., с. 324, Petrejus «Histor. und Berichte von dem Grossfurstenthumb Muschkow», с 9, изд. Лейпц., 1620 г. — Слюда была небезызвестна Мьежю, но он называет ее тальком, что не все равно. — Он так описывает: «du talc, dont les peintres en mignature sc servent aussi fort frequement pour mettre devant leurs portraits. On tire cela du rocher, qui se fend de soi — meme en plaques minces et unies, de sorte qu'il est pour le moins aussi transparent que le verre., mais il ne se casse point» <тальк, коим художники пользуются в миниатюре, облицовывая им портреты. Добывают его из скал, расколовшихся и рассыпавшихся; он прозрачен как стекло, притом что не разбивается>. — Ясно видно, что он говорит о нынешней слюде, но неправильно то, что он смешал ее с тальком, который никак не отделяется пластами и никакой не имеет прозрачности. — Древние приписывали тальку чудесную силу: полученным из него маслом думали возвратить старости молодость.

79.

Arsenii «Decrip. itineris in Moscoviam», пом. в собр. Вихмана; Petrejns «Histor und Berichte von dem Grossfurst. Muschkow»; «Muskow Reise». 1602 г., пом. в Бишинг. магаз., ч. VII; Olear. Offt begehrte Beschr. d. Neuen Oriental. Reise, c. 116, изд. 1647 г.; Mayerberg «Voyage en Moscovie», c. 105, 106, изд. Leide, 1688 г.

80.

Olearii «Offt begehrte Beschr. der neuen Orientalisch. Reise», и пр., с 117, изд. Шлейзв. 1647 г.; Margeret «E'stat de l'empire de Russie», на обор. л. 1, изд. Париж, 1607 г. Petrejum «Histor. und Bench, von dem Grossfurstent. Muschkow», с. 124–125, изд. Лейпц., 1620 г.; «The voyages of Struys through Moscovia», с 180, изд. 1683 г. — Кто первый распространил молну о наших зоофитах? — Маржарет. — У него первого встречается описание баранцев. — Witsen «Noosrd en oost Tartaryen eene Beschryving», etc. Amst., 1785 r. in f., т. I, c. 288, говорит, что Энгельберт Кемпфер прежде всех объяснил значение баранца.

81.

Olear. и Le-Brun, см. их «Voyages»; Herberst. «Rer. Moscov. com.», Korb. «Diarium»; Lyseck. «De legal.», c. 75 и 76.

82.

Это говорится про в. к. Владимира I, а Дюк Степанович его витязь.

83.

«Древн. русск. стихотв., собр. Кирш. Даниловым», изд. 1818 г., с. 6, 13, 27, 424 и 159. Упоминаемые здесь в отрывках богатства витязей, конечно, суть прикрасы стихотворца, но они по крайней мере изображают правы его времени, смешанные с преданиями старины.

Говоря о витязях Владимира, мы не можем пропустить без внимания, что в. к. Владимир был женат не на сестре греческих императоров: Василия и Константина, но на их племяннице Анне. У них была одна сестра, Феофания, которая была выдана замуж за германского императора Оттона II. Marq. de Gastelhau «Ess. sur l'hist. anc. et moderne de la mouvelle Russie», т. I, c. 116. - Par., 1820 r.

84.

О сих пожарах см. отечественные летописи под 1547 годом, а именно: Нестора, никоновскую, Воскресенскую, царственные книги, и Кар. «И. Г. Р.», т. VIII, о пожаре 1547 г., который описан им живо.

85.

Олеарий «Offt begehrte Beschr. der Neuen Oriental. Reise», с 116, изд. 1647 г.; Чилли «Hist della sollevationi notabili in Polonia», gli'anni 1606, 1607 и 1608. Там описан страшный пожар, опустошивший Вильну, которая сгорела, по его словам, от приготовления в доме вишневого меда и водки.

86.

Lyseck. «Relatio eorum quae circa Sacr. Caesar. Majest. ad Magn. Moscov». Czarum ablegatos de Bottoni et de Gusman, etc. — Лизек был очевидцем пожара.

87.

Herber. «Rer. Moscov. com»; Paul Jovii «De legat. Moscov.», с. 172.

88.

Olear. «Offt begehrte Beschr. d. Neuen Orientalischen Reise», с. 134.

89.

Такой указ повторен еще в 1685 г. сентяб. 1.

90.

Завалины при избе.

91.

Бахча, от него баштан, происходит от турецкого слова бахче, — сад. В новогреческом яз. также употребляется бакче (???????). — Татары, может быть, позаимствовали это название от турок, однако у татар бекчаг поныне значит огород, а бег сад. — Мы переняли от татар, и у нас бахча, баштан означают уже места для посева арбузов, дынь и других плодов. — Бахчисарай значит, собственно, дворец в саду.

92.

Нельзя не заметить, что наши каменные здания почти все снаружи обеливаются белой краскою, а это весьма вредно не только для слабых, но и здоровых глаз. При ярком сиянии солнца белизна усиливается и поражает зрение своим блеском. Гибельное действие солнечных лучей еще более проявляется в зимние дни. Солнце, разбрасывая лучи по снегу, ослепляет глаз разнообразно бесчисленными яркими звездочками. Тогда увеличивается белизна стен, от них происходит судорожное трепетание в зрении с постоянным изменением цветов. Глаз от чрезмерно невыносимого света чувствует сначала тягость от рассыпающихся искр и, так сказать, вертящихся на его зрачке; потом мало-помалу глаз притупляется и страдает. — Весьма было бы полезно, что все здания красились темно-желтыми или дикими цветами, как Зимний дворец и т. п. Во многих государствах строго воспрещено белить дома, например: в Баварии, Саксонии, Франции и пр., под законным взысканием.

93.

Статист. табл. о состоян. гор. Рос. имп., и пр., составл. в статист. отд. Сов. мин. внут. д. СПб., 1842 г.

94.

Стат. табл. о состоян. гор. Рос. имп., составл. в статист. отд. Сов. мин. внут. д. СПб., 1842 г.

95.

Кар. «И. Г. Р.» пр. 147; Форстер «Entdcchluiigcn in Nordcn», с. 99.

96.

<Ценнейший художественный и исторический памятник древнеисландского эпоса и мифологии>.

97.

«Mem. popul.», ч.1, с. 504. — Мед не есть славянское название, но древнее греческое, на коем???? означает опьянение,???????? — бахус. В X в. русские вывозили к хазарам мед и вино в великом множестве. Oriental Geography of. Ebn-Наика1, transladet by W. Ousely <Восточная география Эбн-Хокаля, в переводе У. Аусли>.

98.

Контарини, бывший в Москве в кон. XV в., говорит, что татары, которые его сопровождали в пути, упивались на ночь особым напитком, делаемым из меда, и что такого напитка никому не позволялось делать без согласия великого князя. Contareni «Voyage de Perse en 1473», с. 8, 44 и 53, помещ. в собр. Бержер., изд. 1735 г.

99.

Нест. по Кенигсб. сп. — Это показывает, что мед был в изобилии и варили его во всякое время при первой надобности.

100.

Paul. Jov. «De leg. Moscov.».

101.

Francesco da Collo «Tratamenle di pace tra re di Polonia e gran Principe di Moscovia», 1518 г. л. 53; печ. Padoa 1603 г., пом. у Чилли «Hist, dellc solevationi di Polonia gl'anni 1606, 1607 и 1608», ed. Pistoria, 1627 г. — Barbara «Jl viaggio dalla Tana», в 1436 г., пом. в собр. Рамузио; Contareni «Voyage de Perse», в 1473 г.; Francesco da Collo «Trattam. di pace tra re di Polon. e. gran Princip. di Moscovia», 1518 г., л. 52, пом. у Чилли. «Hist, delle solevationi notabili in Polonia gl'aimi 1606, 1607, 1608»; Paul. Jovii «De leg. Moscoviae»: «Medonem ac birram per aestatem infrigidare, infusa poculis glacie voluptatiis gratia solent. Nam ingentia glaciei frusta nobillium in cellis subtareneis singulari studio reconduntur» <Имеют они обычай летом охлаждать мед и пиво, для удовольствия растворяя в кубках лед. Причем огромные куски льда (странным образом) хранятся у знатных людей в иодвалах>. Turini «Costumi. leggi, riti e usi antichi, e moderni de popoli d'Europa», ed. Veneti, 1656 г., с. 65: «…bevono costoro acqua, e quella dolce bevanda, che essi chiama mcdo….Usano contra il freddo varie maniere di scalfatori, e di aromati fanno un'acqua ardente, 6l solimato di avena, e di mele e ancho di latte, cosi gagliarda, e potente, che spesso ne divengono ebrii, non hanno ne vino, ne oglio. E vietato loro ogni sorte di bevanda, che inebria, sotto pena della vita <…пьют они воду и тот сладкий напиток, который они называют медом… Употребляют против холода разные виды горячительного, а на специях делают огненную воду из овса и меда и даже из молока, такую крепкую и сильную, что часто от нее становятся пьяными, не имеют ни вина, ни масла. Запрещены им все сорта напитка, который опьяняет, под страхом смерти>. - Margeret „Estat de l'cmpire de Russie“, на обор. л. 10, изд. Париж, 1607 г., in 12; Olearii «Offt begehrte Beschr. der. Neuen Oriental. Reise», с 123, изд. 1647 г. — Тут же о браге, с. 511.

102.

Арбузный мед имеет вид и вкус нашей патоки. Его продают на вес: за фут платят от 1/2 до 5 к. сер. — Простой народ употребляет его с хлебом и квасом. — Я его отведывал, и он очень сладок.

103.

Русск. лет. по воскр. сп. — «и обмоются квасом кислым», ч. I, с. 62–63.

104.

«Вопрошение Кирика к еписк. Нифонту», и Гербершт. «Rer. Moscov. com», ed. Antv., 1557, с. 38.

105.

Olearii «Off. begehrt. Besclir. der Neuen Oriental. Reise», с 224, изд. 1647 г.

106.

Contareni «Voyage de Perse» en. 1473 г., пом. в собр. Бержер. т. 2.; Paul. Jovii «De leg. Moscov.», с. 170 и 173; Herber. «Rer. Moscov. com.», с 67, изд. 1571 г. — Турбевиль. «Certaine letters in verse», пом. в собр. Гаклюйта, т. 1, с. 432, говорит, что квас па вкус терпкий и употребляется простым народом.

107.

В России находилось тогда в великом множестве хищных и пушных зверей всякого рода. Бобры водились повсюду, и правдою русской строго воспрещалось ловить их на чужой земле. С таковых велено взыскивать за ловлю каждого бобра по 12 гривен серебра. — Гривна значила в то время полфунта серебра. — Чацкий свидетельствует, что в XIII в. ловили бобров около Ниды и Нарвы. — Еще в XVI в. русские ловили их около северной и западной Двины посредством сетей и собак, особенно к тому приученных. — «Melet. de Russor reli. et ritib.», 1581 г., ed. Spirae. Хорошие соболи ценились весьма дорого, и если верить да Колло, то один соболь продавался по 100 черв. — Fran, da Collo «Trattam. di pace tra re di Pol. e gran principe di Moscovia», л. 52, помещ. у Чилли «Histor. delle solevationi notabili», и пр.

108.

«Степ. кн.», ч. I, с. 134. — Скандинавы, изображая счастливую жизнь на том свете, представляли себе блаженство в кушании жареного вепря и питье из рога пива.

109.

«Царств. лет.», кн. 1, с. 25, изд. Спб., 1772 г.

110.

«Царств. лет.», кн. 1, с. 25, изд. Спб., 1772 г.

111.

«Нест. по Кенигсб. сп.», с. 88, 89; «Русск. лет. с воскрес. сп.», ч. I, с. 156–158.

112.

Herb. «Rer. Moscov. com»: ad haec, si dominus vult lautius epulari, turn addit parvam particulam carnis suillae — <к тому же, если господин хочет насытиться поизысканней, то добавляет кусочек свинины>. — Греки древние любили есть лук с медом и ячменной мукою, а козий сыр присыпали одной ячменной мукою. — Гнед… «Илиад. Гомер.», п. XI, ст. 630–644, изд. 1839 г. — Египтяне и евреи употребляли издревле лук, чеснок, огурцы и дыни. «Числа. 4 кн. Моисея», гл. 11, с. 5–6. Olear. «Offt begehr. Beschr. der Neu. Orient. Reise», с 122. 8 изд. 1647 г.; Maerb. «Voyage en Moscovie», с 60, изд. Leid., 1688 г.; Meletii «De Russor. religione et ritib», ed. 1581 г.; «Relatio Legationis in Moscoviam de Aug. Meyern et Guil. Calvuccii, an. 1661–1663 г.», ч. I, c. 350–351, помещ. в собран. Вихм.; «Нест. по кенигсб. сп>, с. 92.

113.

Miege. «La relat. des trois embassades de Carlisle», с. 336, 337, изд. 1772 г.; Mach «A relation of three embassies, by Earle of Carlill»; Tanner «Legat Moscoviae», с 71.

114.

Нарушев «Histor. narodu Polskiego», т. IV, с. 282.

115.

Накельский in Miechovia говорит: salis nativi vel fossilis, qualem nunc Wieliczka et Bochnia suppedidat, rarus tunc, apud incdlos illius provinciae (cracoviensis) usus fuit.

116.

«Нест. по Кенигсб. сп», с. 26: «и прийде Олег к Киеву, неся злато и паволока, и овощи, и вина».

117.

«Русск. лет. по Никонов. сп», ч. VI, с. 67, изд. 1789.

118.

Olear. «Offi begehr. Beschr. der Ncuen Oriental. Reise», с 251. изд. 1647 г.

119.

Paul Jovii «De Leg. Moscoviac».

120.

Успен. «Оп. повеств. о древ. русск.», ч. I, с. 78.

121.

В пермско-устюгской грам. 1553 г. сказано: «Пермич пожаловал, дал есми им в году три недели питья варити и пити: неделя великоденная, другая в осень Дмитриевская, третья в зиме рожестве некая, и тем трем неделям вино пити доспета без явки». — «Е vietato loro ogni sorte di bevanda, che inebria, sotto pena della vita». - Turrini «Costumi, leggi, riti, etc. popoli d'Europa» <«Запрещены им все сорта напитков, которые опьяняют, под страхом смерти». — Туррини «Правы, законы, обряды и т. д. народов Европы»>, ed. Ven., 1656 г., с. 65.

122.

Отзывы иностранцев о кабаках см., между прочим: Флечера «Common Wealth», с. 44, пом. в собр. Гакл.; Scbast. Glavinich: «De rebus Moschoram», ч. I, c. 351–352, в собр. Вихмана; Tanner «Leg. in Moscov.»; Lyseck. «Relat. Sacr. Caes. Maest. ablegatos de Bottoni et de Guzman etc.»; Korb. «Diar. itineris in Moscov.», ed Vien., in f.; Mach. «A relat. of. three embas. etc.»; Meletii «De russor. relgion, ed.» Spir. 1581 г. Margeret «Estat de l'empire de Russie», изд. Париж.

123.

От немецкого Schente, означающее лавочку, в коей продаются вещи мелочные, или иначе мелочная лавка.

124.

От неумеренного потребления водки произошли поговорки:

125.

Предающиеся пьянству не могут быть нравственными, потому Апостол Павел сказал, что пьяницы не наследят царствия небесного. — Первое послан. к Коринф., гл. 6, с. 10.

126.

Материалы для статистики росс. импер., издаваемые с Высочайшего соизволения при статистическ. отделении Сов. мин. внут. д. СПб., 1841 г. См. отдел. IV, с. 26.

127.

Шопен. «О страсти простого народа в России к горячим напиткам и о влиянии пьянства на хозяйственное и нравственное состояние крестьян» — помещено в Трудах Императ. Вольного экономического общества за 1842 г., треть вторая.

128.

Jos. Borbaro «Jl viaggio dalla Tana», в 1436 г. Он говорит о бузе: «fassi etiandio bossa, che vuol dir cervosa» <выдержанная босса, что означает сорт пива>, - но cervosa собственно значит пиво. — Нынешние татары разумеют под именем бузы брагу, но есть однозначащее ему буз, означающее собственно лед. Буза есть аравийский напиток. Ксенофонт говорит, чго таковой напиток был им найден в Армении, в зарытых в земле сосудах. В Армении долгое время зарывали сосуды с бузою. Guthrie «Sur les antiquites de Russie», с. 149, ed. S. Petersb.

129.

Herb. «Rer. Moscov. com.»; Daniel Prinz a Bucliau «De Moscoviae ortu et progressu»; — Melet «De Russor. relig et ritib». — В книгах Ветхого Завета запрещено евреям употреблять в пищу тех четвероногих животных, которые не отрыгают жвачку; из птиц же грифа, орла, ворону, лебедя, сову, ястреба, воробья и пр. См. подробное исчисление в 3 кн. Моисея, Левит, гл. 11, кн. 5; Второзакония гл. 14. — Телят он не запретил есть, но простолюдины наши не едят потому, что их откармливают для развода, и нет сомнения, что эта самая причина удерживала наших предков.

130.

Балык татарское слово и собственно значит рыбу живую. У нас же балык есть копченая рыба, которая в приволжских и других рыбных местах закапчивается или вялится на солнце.

131.

Herb. «Rer. Moscov. com.»; Melet. «De Russor. relig. et ritib».

132.

Maerb. «Voyage», с. 19.: «Richter Geschichte der Medicin in Russland», ч. I, c. 57; Olear. «Offt begehrte Beschr. der Neuen Orientalische Reisen», с. 123, изд. 1647 г. — Он же описывает окрошку.

133.

Paul. Jovii «De legat. Moscov.», в 1525 г.

134.

Melet. «De Russor. relig. et ritib», изд. 1581 г.

135.

Herber. «Rer. Moscov. com.», Paul. Jovii «De legat.»; Franc, da Collo «Trattam. di pace etc.», л. 52 и 53; Чилли «Hist, della solevationi notabili etc.», с 99; Barbarro «Jl viagio dalla Tana», в 1436 г.: «la fertilita delle biade e della came, che o in questo luogo, si puo comprender da questo, che non vendono came a peso, ma ne danno tanta ad occhio, che certa se ne ha quatro libre ad marchetto; la galline s'hanno settanta al ducato, l'oclie tre marchetti 1'una» <«изобилие зерна и мяса, имеющееся в этой местности, можно понять из того, что мясо не продается на вес, но его выдают с избытком на глаз, так что некто купил себе его четыре фунта за марку; куры покупаются семьдесят за дукат, гуси — три марки за одного»>. Margeret «Estat de 1'empire de Russie», etc. л. 2–4, изд. Париж, 1607 г.; Miege «La relat. des trois embas. de Carlisle», с. 326, изд. 1762 г.

136.

И ныне во многих местах России всего в таком изобилии, что невольно приходишь в изумление. Доселе в хлебе, жизненных припасах, овощах, домашней птице и скоте нет недостатка. В юго-восточные страны столько прилетает весною дикой птицы и разного рода дичи, что покрывает собою поля и реки. В Саратовской и Астраханской губ. все пространство по течению Волги на расстоянии 400 вер. бывает усеяно дикими гусями, утками, куропатками, перепелками, бакланами, бабами, лебедями, журавлями, дрофами, тетер<ева>ми, бекасами, дупелями и другими птицами. Гусей и уток такое налетает множество, что они пожирают хлебные стоги и приводят в крайнее разорение поселян. Там дикие птицы, истребляя запасы, обращаются в хищных. Надобно бы вменить в обязанность, где перелетные птицы делаются зловредными — истреблять их. К счастью обитателей низменной части Волги и луговой ее стороны, что река во время своих разливов потопляет птенцов в камыше и уносит со своим течением миллионы яиц — зародышей. — Бакланы, бабы и журавли доставляют здешнему краю по крайней мере ту пользу, что они по сбытии воды пожирают остающихся в речках, протоках, оврагах, озерах и болотистых местах рыбу, лягушек и разных насекомых, которые гниют и заражают зловонием воздух. Без них в этих местах непременно свирепствовала бы зараза, которая и без того бывает, но не так опасна. Воздух в то время бывает пресыщен ядовитой гнилью; появляются перемежающиеся лихорадки и чума, иначе называемая сибирка, которая начинается прыщом на теле: сначала делается свербеж, потом опухоль, после открывается чирейная рана, которая обволакивается гноевой плевою и жжет тело; человек распухает, горит и в два дня умирает. — Сибирка обнаруживает все следы анотонова огня, который, при скорых средствах, уничтожается выжиганием раны с помощью раскаленного железа или примочкою всякой кислоты, напр. из выжатого лимона, уксуса и т. п. Суеверы употребляют окуривание из бросаемых на землю кожаных подошв, гниющих остовов и костей и прибегают к совету знахарей, которые своими нашептываниями и заговорами вводят простолюдинов в одни заблуждения. Вот заговор от чумы: «Уроки-зволоки! Помолимся наперед Господу Богу и Божией Матери и недильницы святый и пятници, и Миколаю, и Пресвятый Богородици. Уроки, урочищи! Мужицки, жиноцки, паробоцки, хлопячи, дивчачи. И подумати и погадати: витряны и водяны, пидзорни, пидстретни. Летив ворон з чорными кигтями, з чорными великими кигтями. Изними з раба Божиего Осипа черныя крови, жовтыя кости; раздвои чорныя кигти и чорныя прокигти; понеси по метлам, по очеретам, по болотам; розтаскай, розволочи, — вовики веков, — аминь». — Заговор от бишихи (рожи). Ворожея окуривает первоначально больного ремезшплм гнездом, потом читает над ним молитвы: «Царю Небесный», «Пресвятую Троицу» и «Отче наш»; по прочтении этих молитв она давит опухоль крестоообразно средшш пальцем и произносит: «з нарожденнаго, з молитвеннаго, з крещеннаго Ивана, прогоняю святым крестом бишиху. Пиды ты на пустыя степи, на гаилыи колоды, на дикий воды — аминь».

Эти заговоры списаны со слов простолюдинов в г. Цареве Саратов, губ.

137.

Herb. «Rer. Moscov. com.», ed. Antv., 1557; Paul. Jovii «De leg. Moscov.»; Meletti «De Russor. relig. et ritib.», ed. 1581 г.; Whitworth «An acount of Russia, as it was in the year 1710»; Philips «The Russian Catechism», 1723 r.

138.

Басурман, от татарского слова бесермен, значит правоверующий; но ненависть наших предков к действиям поработителей, угнетавших свободу, благосостояние и христианство, сделала это имя укорительным, которое перешло впоследствии в бранное. — Католики же сделались ненавистными в простонародии по причине происков иезуитов, желавших водворить у нас свое вероисповедание, особенно с тех пор, когда родилась Уния. — Последовали страшные гонения и мстительное истребление, ожесточившее православный народ: тому пример малороссийские казаки. Польское католическое духовенство притесняло их до такого изуверства, что накладывало на храмы печати или отдавало церкви на откуп жидам, которые отворяли для самого священнодействия за чрезмерную денежную плату. Крестины, свадьбы и похороны не освобождались от платежа жидам; им же отдавали пасочный сбор, который состоял в том, что они одни имели право печь и продавать пасхальные хлебы к Светлому Воскресенью. Если откупщик находил при освящении хлебов испеченные христианами, то он взыскивал с них тройною ценой. — Откупщики требовали еще, чтобы семейство покупало у них хлеба по числу душ в доме, не исключая младенцев. — Неслыханные жестокости, совершенные поляками над самими предводителями казаков, защищавших православие, воспламенили между ними негодование, которое перешло потом в природную ненависть к католикам. — Наливайко был сжарен в Варшаве в медном быке (1599 г.); Павлюка сначала мучили, потом содрали с живого кожу (1638 г.); Остраницу с товарищами колесовали живых, и многие другие примеры. — Враги славились и тогда еще просвещением и кротостью католической веры.

139.

Магgугеt «Estat de Гетр, de Russie», на об. 15 л., изд. Пар., 1607 г.: «tienneut en honneur ceux qui sont les plus ventrus, les appellans» <«они почитают тех, у кого самый большой живот и называют их»>: dorotney schalovec (дородный человек).

140.

Владимир Моном. великокняжил с 1113–1125 г. — См. его поучение.

141.

Herber. «Rer. Moscov. com.»; Ollearii «Offt begehrte Beschr. der Neuen Orient. Reise», с. 11, изд. 1647 г., там же о дородности, с. 122.

142.

Бар. Гербер. «Rer. Moscov. com.».

143.

Margeret «Estat de Pempire de Russie», л. 25–26, изд. Париж, 1607 г.

144.

Ответ монаха Зиновия на послание старца Вассиана, в нач. XVI в.: «не изволи брашна симоновского ясти», т. е. что сам Вассиан не употреблял пищу симоновской братии. — «Яде приносимое ему от трапезы великого князя: хлебы пшеничны, крупитчаты, брашна заслажаемо и многопестротне застрояемая. Пияше романию, бастр, мушкатель, ренское белое вино. Брашно же (в монастыре) хлеб овеян, не веян, или классы ржаные толчены, и таковые хлебы сухи без соли; питие же вода и варение имеющих капустное листвие; преимеющие же в них, аще зелие, имеют свеклу и репу; овощи же им рябина и калина». «Ист. российской иерархии», т. II, с. XXX.

145.

«…formam helcii equini habentes» <«…в форме изогнутой части конской сбруи»>. - Herb. «Rer. Mosc. com.», с. 136 и 137, ed. Antv. 1557 г. — Хлебы наподобие хомута, вероятно, позаимствованы от татар, и вид этих хлебов напоминают нам продолжительное порабощение. Paul. Jovius, leg. Moscov. <Павел Иовий, посол в Московии> говорит, что пред в. к. Василием ставили два треугольных серебряно-озолоченных стола, за коими он обедал с родственниками и послами.

Англичанин Берров, искавший пути по Ледовитому морю в Америку, был занесен бурею в Белое море и потому нечаянно прибыл в неизвестггую ему страну — Московию — в пол. XVI в. Однако жители неизвестной ему страны, русские, встретили его с почестию, как посла, и поднесли ему в знак дружелюбия: хлеб, шесть калачей, четыре сушеных щуки и меру овсяных круп. — «The navigation and discoverie toward the river of Ob, made by M. St. Burrough», пом. в собр. Гакл., т. I, с. 308, изд. 1809 г. in 4®.

146.

«Дела цесарские в рук.» № 1, л. 120–127; Гербер. «Rer. Mosc. com.».

147.

«Dict. des orignies», Paris, ed. 1777 г.

148.

Во многих местах северо-восточной России, особенно в Тамбовской, Пензенской, Саратовской и Астраханской губ., пирогами называют круглые пшеничные и французские хлебы, а калачи пшеничником или белым калачом. Собственно же пироги называются там пироги с харчем, т. е. с начинкою из говядины, рыбы, птицы и овощей. — Харч в Саратовской губ. значит всякое мясное. — В этой губернии простой народ употребляет более полубелый, нежели черный хлеб — по избытку пшеницы.

149.

Herb. «Rer. Moscov. com.», с. 137.

150.

Нестор пишет, что гости Владимира I, быв однажды разгорячены медом (996 г.), возроптали на него, что им давали деревянные ложки, говоря: «зло есть нашим головам ясти деревянными лжицами». Услышав об этом, Владимир повелел сделать для них серебряные, сказав благоразумно: серебром и златом не добудешь дружины, но с нею добуду много серебра и золота.

151.

Margeret «Estat de l'empire de Russie», л. 81, 32, изд Париж, 1607 г.; Флечер «Common Wealth.» пом. в Гакл.; Olearii «Offt begehrte Beschr. der Neuen Orientalischen Reise», изд. 1647 г., с. 162; Korb «Diar. in Moscov», ed. Vien, in f., с 190. «Dum mensa Tzaram paratur, nulla tubaram officia aulios vocant ad ministeria, verum unus illorum stentoria voce clamat: Gosudar! cuschinum; Gosudar, cuschinum» <Пока готовится царская трапеза, ни одна труба не зовет придворных на службу, но один из них кричит натужным голосом: «Государь! кушать: Государь! кушать!>, т. е. «Государь! К кушанью!» — Корб, верно, хотел сказать: «Государь! Кушанье подано!» — Именование сокращенным именем отца было общее у греков древних. Сам Гомер это употребляет. Напр. «Что ты меня Приамид? — Встретясь с Пелидом, славный Эней Анхизид и Лелид Ахиллес благородный» — Гнед. «Ил. Гомер.», п. XX, ст. 87, 99, 160 и т. д.

152.

«Navigat», пом. в Гакл., с. 349 и 352.

153.

Marger. «Estat de l'empire de Russie, etc.» — Все иностранные писатели этого времени с любопытством вели счет гостям и самой посуде.

154.

Кар. «И. Г. Р.», т. XI, с. 18, изд. 1824 г.

155.

«Beschr. der Rais in die Muscow so H. Warbotsch gethan», пом. в собр. Вихм., ч. I, с. 165.

156.

Флечер «Com. Wealth.», пом. в собр. Гакл.; Margcret «Estat de 1'empire de Russie».

157.

«Beschr. der Rais in die Muscow, so H. Warbotsch gethan», 1593 г., ч. I, с. 159 в собр. Вихм.: «Das Getranck welches der Grobiurst zu diesem Pamkhet, war Mancherlei als Meth, Malvasier undt Wein, undt wehrete dip Pamkhet bip in die Mitternacht» <«Питье, которое великий князь поставил на этот банкет, было более разнообразным, чем медовый напиток: мальвазия и вино, и продолжался этот банкет до полуночи»>.

158.

Lambert, von Aschaflenburg «De reb. gest. germanor.», пом., у Пистория, т. I, с. 301, изд. Ratisb. 1726 г. — Бухард и Ламберт были в России в великокняжение Изяслава I, в 1075 г. — Контарини «Voyage de Perse en 1473 г.», — пом. у Бержерона.

159.

«Rer. Moscov. com.» ed Antverp.

160.

Franc. da Collo «Trattam di pace», и пр., на обор. л. 51 и л. 52. «Navig.», пом. у Гакл., с. 349 и 354.

161.

Marger. «Estat de Гетр, de Russ.», изд. Пар., 1607 г., л. 20.

162.

Richter «Gesch. der Medic, in Russe.», ч. I, c. 72.

163.

Richter «Gesch. der Medic, in Russe.», ч. I, c. 72.

164.

Petr. «Hist. und Bericht von dem Gropffiret. Muschkov», с 281; Гравенбрух, с. 32, Пясецкий, с. 223, Кар. «И. Г. Р.», т. XI, с. 242–243. Корб «Diar. itiner. in Mosc», с. 188.

165.

Herb. «Rer. Moscov. com.», с 68.

166.

«Русск. правда», с. 31, 34.

167.

«Псков. летоп.», под 1473 годом.

168.

Кн. Щерб. «Рос. ист.», т. IV, ч. II, с. 102, 103, 149, 151; Усп. «Оп. пов. о др. руск.», ч. 1, с. 381.

169.

Arsenii «Descript. itineris in Moscoviam habiti a Jeremia II, patriarcha Constantinopolitano», с. 85–86., пом. у Вихман. «Sammlung Schriften des Russiscen Reichs», ed Berl., 1820 г.

170.

«Собр. госуд. грам. и дог.», т. I, с. 31, писано в 1328 или 1331 г.

171.

«Собран. госуд. грам. и дог.», ч. I, с. 41.

172.

Dlug. «Hist. Polon.», кн. XIII, с. 588.

173.

Daniel, Printz. von Buchau «De Moscoviae ortu et progressu» и пр.

174.

Олеар., см. его «Voyage», с. 127.

175.

Кар. «И. Г. Р.», ч. 10, с. 72.

176.

Marger. «Estat de l'emp, de Russie», на об. с. 16, изд. Пар., 1607 г.

177.

Reutenfels «De reb. Moscovit». — «Caeteres cibos sine ullo alio, praeterquam salis condimento valde simplices apponunt et vulgo escas etiam diversas in eadem olla elixunt», — с 108; Herb. «Rer. Mosc. com.». Lac praeterea accidum in eundem usam appositum, item cucumeres salsi, haec prana eadem ratione condita, prandii tempore a mense non removentur <Прочие блюда готовят весьма просто, добавляя, помимо соли, пряности и разные приправы во множестве, и варят все в одном горшке. Кроме прочего, подаются кислое молоко, соленые огурцы, сливы и в течение всей трапезы не убираются со стола>.

178.

«Beschreib. der Reis. in die Moskow so H. Warbotsch — gethan.», ч. 1, с. 155, 183–185; пом. в собр. Вихмана.

179.

Контарени «Voyage de Perse en 1473 г.», пом. в собр. Бержерона.

180.

Коших. «О Росс. в царств. Алекс. Мих.», гл. XIII, с. 118.

181.

Petrejus: «Hist und Bericht von dem Gropssfurstenthumb. Muschkow», с. 278–282., изд. Лейпц., 1620 г.

182.

Скатерти давно были у нас в употреблении, гораздо прежде XVI в. — По возвращении из ссылки первостепенного боярина, знаменитого кн. Михаила Воротынского (в 1565 г.), он просил у царя Иоанна Грозного, чтобы между прочими вещами, необходимыми для домашнего его употребления, как-то: белье, посуду и одежду, которые отобрали у него при заточении, повелел бы снабдить его скатертями. — Кар. «И. Г. Р.», т. ГХ, прим. 145. Берг: «Жизн. цар. Алексея Михайловича», ошибочно говорит, что скатерти появились в 1665 г. — Maerberg «Voyage en Moscovie», с. 60 и 61, изд. Лейп., 1688, бывший в Москве <в> 1661 и 1662 г., подтверждает, что одна скатергь покрывала стол. — Маерберг говорит еще, что тарелки, салфетки, ножи и вилки подавали только знатным особам; что посуда была нечистая и первое кушанье составляло отваренную говядину, потом холодное, приправленное уксусом, сыром и луком; потом супы, жаркое и соусы. Уксусница, перечница, солонка стояли на столе; за столом более употребляли крепкие напитки, нежели вино и пиво. — Салфетки вывезены Петром I из Голландии в 1718 г. См.: Круга «Описание монет». — Нет сомнения, что они давно были нам известны; но Петр I мог вывезти лучшей работы.

183.

Match «A relat. oft hree embassies of Carlisle», с 291–294. - Miege «La relat. de trois embas. de com. de Carlisle», с. 102–111, изд. Amst. 1772 г.

184.

«Relat legation, in Moscoviam, an. 1661–1663, de Aug. Meyem et Guil. Calvucei», ч. I, c. 223, 228–229 и 231, пом. в собр. Вихм.

185.

Усп. «Оп. пов. о русск. древ.», ч. 1, с. 72 и 73. Нынешние пряники также носят разные изображения животных и с надписью: вяземский пряник, который своим вкусом превосходит многие чужеземные сладости. Нужно покупать его на месте, в Вязьме, и там отличнейших пряников фунт, в коем не бывает более четырех, продается по полтора рубля серебром. Коврижки и московские пряники также хороши; но последние далеко уступают превосходству петербургских коврижек: душистых и сахарныхъ, однако и петербургские не могут поспорить с вяземскими.

186.

Новик. «Древ. рос. вивл.», ч. XIII, с. 210.

187.

Нов. «Древ. рос. вивл.», ч. VI, с. 301, 320 и 321; Успен. «Оп. пов. древ. русск.», с. 68, 69. — Тешка не есть собственно кушанье, но название брюшной полости всякой большой рыбы: белуги, осетра, севрюги и пр. Ее готовят свежею и соленою в супах, соусах и студени; приготовленную таким образом тешку подают к столу.

188.

Olear. «Offt begehrt. Beschreib. der Neuen Oriental. Reise», с. 249, 251, изд. 1647 г.

189.

О сахаре говорится в вопрошении Кирика к епископу новгор. Нифонту. Эти вопрошения помещ. также у Герб. «Rerum Moscov. com.» — Монах Кирик жил в XI веке.

190.

Herb. «Rer. Moscov. com.» «Printz v. Buchau», с. 192, Petreus, с. 562.

191.

Petreus, с. 597.

192.

Maerberg «Voyage» etc.

193.

Tanner «Leg. in Moscov.», с. 57.

194.

Barbaro «Il viaggo dalla Tana» в 1436 г.; Contareni «Voyage de Perse en 1473 г.», с. 52, 53, пом. в собр. Бержер.; Herb. «Rer. Moscov. com.» — «Melones autem singulari cura ac industria seminant. <О дынях же заботились с особым усердием>. Franc. da Collo «Trat. di pace», etc., л. 53.

195.

Olear. «Offt begehr. Beschr. der Neuen Oriental. Reise», с 117, изд. 1647 г.

196.

Tanner. «Leg. Mosc». Dum lactueis vescerer, circumstantes admirabundi Mosci, partim indignantibus, partim explodentibus verbis, a cibo illo nos dehortati sunt, momentes ne bestiarum more advorandum gramen, converteremur.

197.

Самые лучшие и единственнейшие арбузы — это быковские, балыклейские и пролейские Царевского уезда Саратовской губ. Быков, Балыклей и Пролейки суть хутора, заселенные государственными крестьянами; находятся в недальнем расстоянии от Камышина и, как до образования Царевского уезда (1835 г.), все эти хутора находились в Камышинском уезде, потому эти арбузы доныне слывут камышинскими. — В Быкове, Балыклсе и Пролейках занимаются разведением мужики; почва здесь песчаная, потому самая удобная для произрастания арбузов, коим благоприятствует еще солнечный зной с перепадающими дождями. Арбузы бывают в окружности в 1 1/2 арш., а весом более пуда; семена маленькие и не в большом количестве; тот самый лучший арбуз, которого кора зелено-беловатая, и когда его разрезают, тогда ои как будто бы крошится от чрезмерного множества сахаристых веществ; вкус очень сладкий, а запах имеет душистого ананаса. Сотня арбузов стоит на месте от 35 к. до 75 к. сер., и эта цена есть уже самая высшая. На большом возу, запряженном волами, не может поместиться более 150 арбузов. — Их доставляют по подряду в ближайшие губернии и Москву, в которую вывозят каждое лето до 15 000 арбузов. В предмосковных местах продают арбуз по самой высшей цене 62 к. сер., а в самой Москве от 1 — до 3 р. сер. Из всех этих арбузов самые лучшие сугь быковские. — В урожайные годы такое бывает их множество, что не успевают снимать с бакшей (арбузных полей) и оставляют гнить на месте или пускают скот и свиней, которые пожирают и топчут ногами. — У нас в Петербурге лучшими арбузами слывут астраханские, но это ошибочно. Астрахань похитила не принадлежащую ей честь у хуторов Быкова, Балыклей и Пролеек, которые по старому размежеванию уездов находились в составе Астраханской губ. до конца XVIII в. В Астрахани никогда не бывало превосходных арбузов, как быковские, балыклейские и пролейские. — Пробовали сеять быковские семена в Астрахани, но арбузы не вырастали там прекрасные, как на родной почве. — С разведением арбузов появились тыквы, которые в восточной России именуются дураками, в Малороссии гарбузами, а арбузы кавунами. — Причина названия дураков неизвестна. — В Оренбургской губернии такое множество родится дураков, что ими откармливают свиней, и если верить рассказам, то иные бывают до 1 1/2 пуда весом. — Астрахань славится дынями, кои, кроме ароматного запаха, отличаются полнотою мяса или тела, которое срезается до корки; во внугренности мало семян, и дыни эти лежат свободно, без всякой порчи, до октября месяца. Превосходнейшие дыни растут в Дубовском Посаде Царицынского уезда на берегу Волги, и по этому посаду они усвоили название дубовок.

198.

Усп. «Оп. пов. о древ. русск.», ч. I, с. 74 и 75.

199.

«Diction. des origines».

200.

Жюлье «Recueil de l'academie des sciences», изд. 1713 г.

201.

Известно, что многие пряные коренья: гвоздика, корица, имбирь, перец, кардамон, особенно ваниль, производят сильное стремление к чувственности; но питье крепкого кофе без привычки и в большом количестве производит сильное волнение крови. Частое его употребление и большими приемами ослабляет органы: делает их нечувствительными; потому у таковых людей всегда рождается леность, бездеятельность и слабость тела; цвет лица мертвеет и белые зубы, краса девиц, обращаются в уголь. Это дознано многими наблюдениями. — Здесь говорится только о тех, которые много употребляют кофе; но пить одну чашку, как средство для ускорения пищеварения, весьма полезно.

202.

Употребление чая в Китае и Японии незапамятно. Индо-голландская ком., учрежденная в 1602 г., в первый раз вывезла чай в Европу в нач. XVII в. Голландцы, зная по слухам, что китайцы и японцы извлекали питье из какого-то деревца, растущего в их странах, отправили к ним некоторое количество шалфея, за один фунт коего выменяли три фунта чая. Салернская школа предлагала тогда шалфей как специфическое средство против многих болезней. — Привезенный чай в Париж был продан от 30-100 фр. за фунт. Шалфей не имел успеха в Китае. — Употребление чая быстро распространилось в Европе, так что уже в 1655 г. он был в чрезвычайном употреблении в высшем кругу парижского общества.

Как скоро чай распространился в Европе, он сделался предметом преследования науки. — Голландский врач Николай Тюльпиус описал в 1640 г. медицинские свойства чая; потом вскоре за ним два врача французские Марине и Жонке сделали то же; последний назвал чай божественной травою и сравнил его с амброзиею. — Наконец, в 1678 г. голландец Корнелий Бентоке написал прекрасное сочинение о чае, имевшее такой успех, что после трех изданий, раскупленных тотчас по напечатании, оно было переведено на все языки: это сочинение окончательно утвердило успех чая.

Вскоре Англия начала соперничать в ввозе чая: первый груз чая ост-индской компании пришел в Европу <в> 1669 г. Директора компании поднесли 22 ф. чая английской королеве, супруге Карла II, в день ее рождения. Исчислено, что <с> 1652 г. по 1700 г. количество ввоза чая не привышало 90 000 килогр.; в настоящее время Англия употребляет 18 мил. килогр. в год.

Гуссей рассказывает о бесполезных попытках всех мореплавателей пересадить это деревцо в Америку и Европу и заключает неутешительною истиною, что мы, европейцы, можем его разводить не иначе, как в теплицах. — «La monographic du the, par Houssaye», Par. un vol. in 8.

Чай играет столь важную роль в торговых сношениях и внутреннем потреблении многих государств, что невольно изумляешься недостаточности химических исследований над составом этого произведения. Анализы, сделанные Франком, Брандом, Мейльдером и Штейнгузом, суть единственные, но недостаточные, посему докт. Пелиго охотно воспользовался предложением просвещенного негоциаота Гуссея, доставившего ему различные образцы черного и зеленого чаев. В записке о чае, читанной им в Парижской академии наук (17 июля н. с, 1843 г.), он нашел в чае следующие вещества: 1) дубильное начало (tannin), 2) летучее масло, от которого зависит аромат чая, 3) вещество, содержащее в себе много азота — чаин (theine), которое встречается в кофе и лекарственном веществе guarana, дорого ценимого бразильцами. Пелиго нашел, что в листьях чая содержится азотаот 6,15 до 6,62 на 100. Ни в одном растении не найдено столь богатого содержания азота. Это начало в чае, соединенное с другими началами, составляют азотистые вещества — таких веществ содержится от 20–30 на 100. Если листья настоять в теплом и слабом растворе поташа, то получится буроватая жидкость, и потом, если прилить какой-либо кислоты, то получится осадок, содержащий в себе азот. Пелиго считает этот осадок тождественным с творожиною молока (caseine). Зная, что чай содержит много азота и что в нем есть творожина, нельзя сомневаться, что он есть питательное вещество. — В Индии приготовляют чай с молоком, маслом, поваренной солью и с какой-то щелочной солью, горькою на вкус. Точно таким образом приготовляют киргизы, калмыки и многие жители Сибири, прибаатяя иногда сало или масло и луку. — Этот чай известен в торговле под именем кирпичного. В Канавсре приготовляют его другим образом: листья кипятят час или два, потом воду сливают и листья приготовляют с маслом, мукою и мелко изрубленным козлиным мясом. Очевидно, что в первом случае употребление горькой соли имеет целью растворение творожины в жидкость, а во втором творожина остается в листьях и с ними вместе потребляется. — У образованных народов чай употребляется иначе. — Следует ли допустить, что настой из малого количества чая и большого количества воды действует возбудительно на нервную систему, а тем как бы заменяет пищу? Или: имеет ли он такие же питательные свойства, как молоко и бульон? Не разрешая положительно этих вопросов, Пелиго определяет только вес и свойство начал, входящих в состав чайного настоя, обыкновенно у нас приготовляемого для питья. В таком случае листья чая, с которого несколько раз сливался настой, все еще содержат в себе около 1/6 части растворенных веществ. — Желательно, чтобы физиологическими опытами было исследовано: какую силу воспроизводит чай в питании, особенно в соединении с сахаром? Вообще, если чай, рассматриваемый как вещество питательное, содержит азота более, нежели всякое другое растение, то его возделывание представляет чрезвычайные выгоды, потому что большая часть азота заимствуется не из удобрения, а из атмосферы. Пелиго заключает, что во Франции нельзя желать чрезвычайного распространения чая, ибо тогда должно уменьшиться потребление виноградного вина, к ущербу французского виноделия. Если это может быть справедливо для Франции, то для государств, где собственно виноделие никогда не может быть значительной отраслью государства, напр. У нас, в России, должно желать возможно большего потребления чая с одной стороны для уменьшения хлебного вина, а с другой для распространения сахара, с чем тесно сопряжена единственная надежда к улучшению земледелия. — Журн. мин. гос. им., 1843 г., № 5 в смес., с. 89–92.

203.

Уложение, гл. XXV, ст. 11–26.

204.

«Epistolae et judicia Claris, aliquot medicorum dc tabacco», ed. Ultraject. 1644 г., с. 150. — «De herba panacea», Everato, ed. Ultraject. 1644 г. См. его статью «De tabaco herba commentariolus», с. 12–15. Некоторые туземцы Испаньолы называют еще козоба — «Neandri tabacologia», с. 68, изд. Ultrajecti, 1644 г.

205.

Ралейг (Ralegh) был близкий любимец английской королевы Елизаветы. — Курение табака введено прежде всех в Лондоне и составляло принадлежность человека светского и с тоном. — Дикари Виргинии, приписывая тысячу достоинств табаку, относили растение это к высшему дару небес, ниспосланному для утешения человечества. Roberts «Hist. of Americ», кн. IХ, с. 286–287, изд. 1829 г.

206.

Herba divina sancta, Heilekraut, heiliges Wundkraut, herbe propre a tous les maux. — Для любопытных указываем статьи «Neandri tabacologia», изд. Ultraject., 1644 г., с. 65–70, где встречаются названия: herba legati, herba reginae, Catharinaria ас Mediccae, Uppowos, herba magni prioris, Tornabonam, от имени посла при французск. дворе; herba St: Cruci, от имени папского легата и др. В честь табака написана похвала в двух книгах и в стихах, см. Raph. Thori «Hemnus tabaci ed. Ultrajecti», 1644 г. и начинается:

   Innocuos calices et amicam vatibus herbam,    Vimque datam folio: et lacti miracula fumi    Aggredior. Tuqui censu decoratus equestri,    Virtutem titulis, titulos virtutibus ornas,    Antiquum et Phaebi nato promitis honorem. etc. etc.    <Кубки невинные и траву — подругу пророков,    Силу, данную листьям: чудо млечного дыма    Я созерцаю. Ты же всадника украшаешь,    Доблесть его и честь восполняя чином и званьем,    Древнюю обещаешь славу рожденному Фебом>.

При всех похвалах, расточаемых табаку от излечивания застарелых болезней, грудных и даже заразительных (см. любопытные средства, которые составлялись из табака против этих болезней, «De herba panacea» «Панацея из травы», с. 20–58, ed Ultrajecti, 1644 г.), однако в то же самое время Неандер (см. его «Tabacologia», с. 82 и след.) указал, что табак действует отравительно.

207.

«Улож.», гл. XXV, пом. в «Полн. соб. законов».

208.

Болтин «Примеч. на истор. Леклерка», ч. I, с. 476, 507–510. Усп. «Оп. пов. о древ. русск.», ч. I, с. 85. Татищ., его «История».

209.

Ramasini «Maladies des artisants, trad, de Fourcroy», с 189.

210.

«Annal. de Chim.», т. LXXI, с. 139.

211.

Oiphila «Loxologie generate», т. II, с. 246, I. edition. За два столетия до Орфилы уже доказал отравительное действие табака Неандер, см. его сочин. «Tabacologia, edit. Ultrajecti», 1644 г., с. 89–139. — Он рассказывает, что каннибалы намазывали стрелы свои соком табачным; что этим соком испытывали над животными — и всегда была следствием смерть.

212.

Merat. «Diet. des sciences medic».

213.

Merat. «Ephemerides d'Allemagne», 2 dec., arm. 8, obs. 106.

214.

Привоз всего иностранного табака ценится на 3 943 663 р.; всего более ввозится в Петербург: на 2 970 657 р. — Самое большое число фабрик в Москве, потом в Петербурге, но зато здесь производство втрое более против Москвы. — В Московской губ. считается 42 фабр., на них выделывается курительного до 24 800 пуд, нюхательного 10 248 п., сигар 496 п., всего на 950 127 р. В (Петербургской губ. выделывается курительного 43 773 п., нюхательного 6 585 п., сигар 5 000 ящ., всего на 3 266 875 р. На петербургских фабриках обделывается большей частью русский табак. В прочих губерниях считается 36 фабр. — Число табачных и табакерочных фабрик значительно увеличивается: в 1812 г. было 6, в 1816 г. 24, в 1825 г. 35, в 1840 г. 103 — «Отеч. зап.», 1843 г., № 6. «Табач. пром. в России», с. 40–43.

215.

Путш «Описание картофеля», изд. С.-Петерб., 1821 г. in 4, с. 1–3, 7, 16, 13, 14–15, 27, 53, 126, 128 и 138–181, 182 и 183. Советуем домохозяевам запастись прекрасным сочинением Путша, который очень умно излагает разные породы картофеля, способы его разведения и употребления в хозяйстве.

216.

Striter. «Mem. popul.», т. II, с. 29.

217.

Этот посол был отправлен багдадским калифом Муктедиром к королю болгар в 922 г. «Liber Fopians und anderer Uraber Berichte Эьег die Russen alterer Zeit», СПб., 1823 г.; перев. акад. Френем, с. 5.

218.

FгДhn «эьег Fopians und anderer Uraber Berichte Эьег die Russen alterer Zeit», с. 15.

219.

Египтяне почитаются изобретателями колец; они не носили их на пальцах, но на хребте ладони, почему делались широкими обручами. Евреи давно носили их. Моисей по возвращении из горы Синайской нашел золотого тельца, вылитого из колец, перстней и серег. Лакедемоняне, следуя ликурговым законам, носили железные. Римляне украшали пальцы статуй: Иумы Помпилия и Сервия Туллы. — В Риме был обычай, что жених посылал невесте железное кольцо. Кай Марий первый надел золотое кольцо. Север дозволил простым воинам носить кольца, а Август — отпущенным на волю. После этого стали носить все без разбора, отчего Тиберий запретил особым законом. Карфагеняне награждали кольцами воинские заслуги, подобно нынешним крестам; впоследствии римляне стали отличать всадников и заслуженных воинов особыми кольцами. Евреи ввели обручальное кольцо, которое от них позаимствовано христианами для утверждения брачных союзов. — Ожерелья и серьги ввели египтяне, от них же распространились по прочим частям света. — «Diction, des engines». Par., 1777 г.

220.

«Mem. popul», т. II, с. 1008; т. III, с. 986 именует ragav8ia, род поясов; Баер «Com. acad», т. X, с. 410. — Карамзин пишет: «И. Г. Р.», т. I, с. 246, что сафьяны употреблялись на одну обувь. Какую же? Историограф объясняет впоследствии, что этой обувью были сапоги. — В древности не одни мужчины, но и женщины носили их. Этому доказательством малороссиянки, которые доселе носят по праздникам из красного или желтого сафьяна. В будние дни надевают они смазанные сапоги, которые встречаются и между великороссиянками по деревням и городам.

221.

В некоторых случаях порты принимаются нашими летописцами за одежду без обозначения: верхняя ли это была, или нижняя? В. к. Ростислав велел после смерти дяди своего (1155 г.) «снесть пред ся порты и злато и серебро, и все, что ни есь». — «Русск. лет. с воскр. сп», т. II, с. 33, изд. 1793 г.

222.

Малороссийские казаки долго носили и теперь некоторые носят длинный клок волос на голове, называемый хохол, а чумаки (извозчики, занимающиеся перевозкою тяжестей, соли и рыбы) носят чуприны — то же самое. Клок волос, выходя из тем<ени> головы, обвивался за правое ухо, и висевший его конец назывался оселедцем (ссльдеею), потому что он был похож на сельдь. Русские, насмехаясь над клоком волос, прозвали малороссиян хохлами, и это слово обратилось впоследствии в укорительное. Невежи под именем хохлов разумеют людей грубых и необразованных. Им простительно так думать, но случается слышать, что весьма образованные укоряют хохлом, и эти хохлы весьма благоразумно отвечают им: пехай соби каже, на то у его язык щоб брехаты. — Ношение чубов или хохлов было известно многим древним народам. Сам Тацит, живший в 1 веке по Р. X., говорит, что у свевов был обычай закручивать и пучком связывать себе волосы; что самые старики носят страшный чуб и часто завязывают его на самой макушке (horrentem capillum retro sequuntur ac saepe in ipso solo vertice religant <приводящее в изумление сооружение из волос сзади, часто завязанных на самой макушке>). Tacit «German.», гл. XXXVIII.

223.

Собр. госуд. грам. и догов., см. «Духовную грам. в. к. Иоанна», под 1356 г.

224.

«The oriental geography of Ebn Haukal.», с 191. Евреям запрещено было брить бороды и остригать голову в кружок. — Кн. 3. «Левит», гл. 19, с. 26. — Во время сетований остригали голову и бороду и сидели в храме с непокрытой головою. — «Плач Иеремеи», его «Послание», ст. 30.

225.

Чулков Абев<ега> русск<их> суеверий, см. под словом «борода».

226.

«Воскресен. лет.», ч. I, с. 69.

227.

Один из употреблявшихся перстней против чар и яду я имел случай видеть (1843 г.) в Саратове. Он был найден на царских курганах — на месте бывшей столицы Золотой Орды: величина его с обыкновенный перстень, сделан из чистого арабского золота с камнем наверху и изломанной внизу пружинкою. На нем были видны следы изображения какого-то животного. — Другой найденный перстень был также золотой, но без камня, и внизу находилась остроконечная шпилька. Оба они служили отравлением, что нередко случалось при Орде, где, угощая лицемерно, в то же время пожимали руку с злобной улыбкой и сжимали наполненную ядом пружину. — Должно сказать, что этот обычай умерщвления изобретен в Италии, и туг он сильно господствовал до конца XVI в.

228.

Кар. «И. Г. Р.», т. VI, изд. 1817 г., прим. 534. «Дела крымские», хран. в москов. государ. арх., с. 1029, 1030.

229.

«Русск. лет. с воскр. сп.», ч. 11, с. 8, изд. 1793 г. Мониста называются в Малороссии намисто и крали; то и другое носят девушки на шеях. Мониста очень сходны с латинским словом monille. В «Превращениях» гл. X говорит Овидий: «dat digitas gemmas, dat longa monilla collo» <даровались на пальцы перстни с драгоценными камнями, даровались длинные ожерелья на шею>. Надевать на пальцы перстни с драгоценными каменьями, а на шеи длинные мониста почиталось у римлян отличием. Перстни и кольца давались мужчинам за особенные подвиги — как нынешние орденские знаки. Времена изменяют понятие об отличиях. — О римских отличиях см.: «Thesaurus eruditionis scholasticae», Frankf., ed. 1652 r. De omnibus mulierum ornamentis eruditam indicationem, Andr. Tiraquelli, in expositione: «Legum connubialium».<«Хранилище познаний о риторике», изд. Франкф. в 1652 г. Об искусстве ношения всяческих женских украшений в изложении Андр. Тираквелли «Брачные права».> — Серьги носили с незапамятных времен оба пола. — Египтяне, евреи и все восточные народы делали золотые, серебряные и из драгоценных камней. Греки и римляне украшали еще жемчугом и алмазами. Девицы и мальчики носили по одной серьге, а мужчины и женщины по две. У индийцев мужчины и женщины делали уши нарочно длинными и привешивали широкие дощечки, усыпанные драгоценностями. Калькутские царицы и придворные дамы тщеславились ушами, висевшими на грудях и унизанными биссером, — это почиталось особой красотой. Европейские дамы не доходили до этой утонченности. — Но кто знает будущее? Многие восточные обычаи начинают возобновляться, недалеко примеры: длинные женские платья, тянущиеся по земле.

230.

«Нест. по Кенигсб. сп», ст. 73.

231.

Наши лапти весьма похожи на римские спарган и греческие карватины. Те и другие плелись из прозябаемого вещества. Образец таковых лаптей найден в геркуланских развалинах. Плиний говорит, что растение спарган (sparganium) употреблялось для плетения башмаков, которые от самого растения получили название спарган и спаргам. — Guthrie «Sur les antiq. de Russ.», с III. — От чего произошло название лаптей, кои те же спарган? — Неизвестно. Все знают, что лапти — обыкновенная обувь наших поселян, потому что она самая дешевая. Их плетут из липовых лык не только взрослые, но и дети; носят довольно долго и выгодны для земледельческих работ, потому что если рвутся скоро, то потеря нечувствительная; новые делают с чрезвычайной скоростью: по нескольку пар в день. — Многие доказывают грубость нашего народа тем, что он носит лапти? Поселянин, занятый работами, может ли думать об убранстве? Мужик, неусыпно работающий в поле, среди снегов и дождей, в состоянии ли запастись таким количеством сапог, как лаптями? Что ему стоит одна пара сапог, которые он изобьет в короткое время на полевых занятиях; то верно не стоят полсотни лаптей, коих не сносить в четыре или пять лет. Женщины и девушки деревенские не стыдятся носить лапти, следуя благоразумному правилу: чужим умом не будешь умен. Они трудятся, не засыпают ночей от работы и думают не о приличии: носить ли им лапти, или нет? но о том, как бы им покончить скорей работу. Во время трудов все сельское живет по-сельски; в праздники же надевают мужчины сапоги, а женский пол башмаки: — В этом ли грубость наших добрых и трудолюбивых поселян. — Некоторые из наших соотечественников, поклонников чужеземщины, удивятся, если я им скажу, что я сам видел в Германии и даже в столичных ее городах, что мужчины, женщины и девушки носят деревянные башмаки: мягче ли это для их ног? В Берлине многие порядочные семейства для сбережения башмаков и сапог носят в комнате деревянные башмаки. — Что доказывает это? грубость или образованность? — А наш мужик не знает этой мучительной обуви. — Одежда его простая и теплая, обувь дешевая и удобная, весьма естественная с образом его жизни и занятиями постоянными.

232.

Особой торговли лаптями нигде не существует. На Нижегородскую ярмарку привозят по нескольку тысяч. Тут покупается сотня около 2 р. сер., а продается по 3 к. с. — В Кинешемском уезде Костромской губернии есть казенное село Семеновское, которое с окружающими его деревнями преимущественно занимается выделкою лаптей. Они во множестве вывозятся на тамошние базары, почему и самое это село известно в народе под именем Лапотного. Здесь и в помещичьем селении Молвитине на каждый зимний базар доставляется до 100 000 пар лаптей. Продающиеся в Молвитине считаются самыми лучшими. Женский лапоть отличается от мужского тем, что он делается поменьше. Посредственный работник может изготовлять в день пять пар. — Их плетуг следующим образом: начинив лыко, делают заплетку, потом надевают лапоть на колодку, оправляют и ковыряют. — См. Журн. мин. госуд. имущ, за 1841 г. № 3, статья Кеппена «О мочальном промысле», с. 25. — Тверской помещик г. Эгерштром нашел способ делать лапти: соломенные, из болотной травы осоки (согех uliginosa) или явора, камышовые и моховые, подковыренные пеньковыми бечевками. Опыт подтвердил удобство и дешевизну этих лаптей, и многие помещики высылали мальчиков к г. Эгерштрому для обучения. — Бар. Боде предлагал ввести в употребление вместо лыковых пеньковые лапти, а г. Колычев советовал делать из льняного изгребья. — см.: «Землед. газ.», 1838 г., с. 105, 585, 784; 1839 г., с. 448; «Землед. жур», 1838 г., № 5, 1839 г., № 4, с. 135; «Земл. газ.», 1839 г., с. 81; «Земл. жур.», 1839 г., № 3, с. 486.

233.

Этот рисунок находится в сборнике Иоанна дьяка, который собственноручно писал в 1073 г. для черн. кн. Святослава в л. на перг. в два столбца уставом. Изображения рисованы красками, с позолотой; над головами сыновей, супруги и князя позолоченные имена: Глеб, Олег, Давыд, Роман, Ярослав, княгиня, Святослав. Вверху золотая надпись: «Желания сердца моего, Господи, не приимы ны вся и помилуй ны». Снимок этого сборника хранится в Румянцевском музее, а подлинник в Императорской библиотеке.

234.

В историческом описании одежд и вооружений российских войск, составлен. г. Висковатым, ч. 1, с. 7, сказано, что черниговский кн. Святослав одет в зеленоватое платье вроде подризника с красною по подолу обшивкою, с длинными рукавами и с золотыми зарукавьями; сверху накинут плащ синего цвета, застегнутый на правом плече золотыми петлицами и с красной застежкою или запоном, имеющий красную подкладку и обшитый золотым гасом.

235.

«Летоп. Нестора», с. 96 и 204.

236.

«Киевск. летоп.» — «Андрей Боголюбский умерщвлен в 1174 г. — И тако положив его в притворе у божницы, и прикрыв его корзном, и лежа ту дни и ночь».

237.

«Воскрес. лет.», ч. 11, с. 223. «Съимя с себе коч свой». В других летописях употребляется коц: «и връже к ним коц». — Кос по-польски значит полсть, a kocz — коляска.

238.

«Собр. госуд. грам. и догов.», ч. I, с. 32.

239.

В сказании о Мамаевом побоище говорится: когда в. к. Дмитрий осматривал свое войско в поле, «утвердив же полки русские и гаки приде под свое черное знамение и сниде с коня на иный конь, совлагая с себя приволоку царскую и во иную облечеся». В «Древ. рос. вивл», ч. 8, с. 113, сказано, что при встрече грузинского царя Теймураза стольники и комнатные стольники, стряпчие и московские дворяне были одеты в приволоки.

240.

«Собр. государ. гр. и догов.», ч. I, с. 32.

241.

«Voyage de Carpine en Tartar.», 1246 г., помещ. в собр. Бержер., ч. I, с. 28–29, изд. 1735 г.

242.

«Voyage de Rubriquis en Tartar.», пом. в собр. Берж., с. 29, изд. 1735. Описанные им войлоковые шапки, вероятно, те самые, какие носят белорусы.

243.

«Voyage de Contareni», с. 53.

244.

Sed quadrata statura et valde torosa. «Ho четырехугольный стан и очень мускулистый».

245.

Paul. Jovii «Leg. Moscov.».

246.

Olear. «Offt begehrte Beschr. der Neuen Orientalishen Reise», с. 137, изд. 1647 г., Petrejum «Histoiren und Berichte vom GгоssfЭгstеnthиmь Muschkow», с 595.

247.

Маерб. «Voyage en Mosc», с 149, изд. Leid. - Mach «A relation of three embas. of Carlisle», с 39. — О волосах царя Алексея Михайловича он пишет: «thoagh his hair was so short, that one of our company took occasion to say, he wondored so great a Monarch should want hair to cover his ears» <однако же его волосы были столь коротки, что один из нашей компании воспользовался случаем, чтобы сказать, что ему хотелось бы знать, испытывает ли столь великий монарх необходимость в том, чтобы волосы закрывали его уши>.

248.

Mach. «A relat. of three embas.», и т. д.

249.

Korb. «Diar. itiner. in Moscov.», edit. Vien., in f., с 208.

250.

Герберштейн ясно говорит о колпаке, и ни слова о шапке: colpack dextra tenentem.

251.

Herber. «Rer. Moscov. com.», с 49 и 55 и д., edit. Antver., 1557 г.; Alex. Guagnianus тоже говорит, что носили колпаки, называя их «pileolum» <круглыми шапочками>, см.: «De Relig. Moscovit. omnium que Ruthenorum», в cm. «In tractata de Sarmatia», с 228, пом. в собр. «De Russor. Moscov. Tartar, ritus», edit. Spir. 1582 г. in 4®; Meletii «De Russor. relig. et ritib.», edit. 1581 r.

252.

Tiepolo «Relazione di Moscovia», 1560 an. in tutto simile a quelli degli Ungari fuor che nei capelli que da titti si usano bianchie puntali <Тьеполо «Доклад о Московии», 1560 г.: «Во всем похожие на тех венгров, только не волосами, которые у всех принято белить до корней»>. — Это известие рукописное хранится в Румянцевском музее, списано в Риме из библ. Барберини.

253.

Herber. «Rer Moscov. com.», с. 36–40 и 56, edit. 1557 г.

254.

Наш народ так привык к нагольным тулупам, что он не желает иметь лучших, потому что они хорошо греют. Но этому предмету сохранилась народная поговорка:

   Не ради красоты,    А ради теплоты    Овчинную шубу носим,    И лучшей не просим.

Мы имеем другие сведения о старинной нашей одежде, которым во многом противоречат сказания очевидца Герберштейна. Жаль, что сочинитель не указал источников: откуда он почерпнул любопытные известия о кафтане, ферезее, однорядке, русской и турецкой шубах, терлике, турском кафтане, становом кафтане, зипуне, платне, опашене и кожухе. Мы не могли оставить без внимания эти известия, если бы не видели большого разногласия с описанием Герберштейна и не желали бы другим доставить случай поверить, тем более что в наших летописях нет пояснения этим одеждам, кроме названий. Кто имел случай видеть древнейшие рисунки наших одежд, тот, конечно, знает, что других нет источников. Сочинитель[399] видел самые древние одежды, но трудно предположить, чтобы они уцелели с глубокой древности. Самое военное платье, которое с недавнего времени стало храниться в Москве в Арсенале и Оружейной палате, шилось уже по образу старинному, когда оно портилось.

255.

О бугае и портище см. «Собр. госуд. гр. и дог.», ч. 1, с. 34, под 1328 г.; о ментене — «Собр. госуд. гр. и догов.», ч. 1, с. 417, о чюге г. Висковат. «Истор. описание одежд и вооружений», ч. 1, прим. 43.

256.

«Собр. госуд. грам. и догов.», т. 1, с. 31, писано завещание в 1318 или 1331 г.

257.

A germent jaccket <камзол>.

258.

В словаре Российской Академии так определены азям и сермяга. Азям — род одежды, подобной покроем русскому кафтану, употребляемый в некоторых областях простым народом вместо летнего платья. Сермяга — толстое и грубое сукно, из которого поселяне шьют себе одежду. — Между франками был в употреблении азям: acesmes, achesmes, — см.: La Combe «Diction. du vieux langage Francois», изд. 1762 г.

259.

Turbeville «Certaine letters in verse», — писано им к его другу, пом. в собр. Гаклюйта, т. I, с. 432 in 4®, изд. 1809 г. Mach «A relat. of three embas. of Carlisle», с 40; Окрашивание головных повязок см. Tanner «Leg. Moscov.», с. 49; Olear. «OlTt begehr. Bcschr. der Neu. Orient. Reise», с 137, ed. 1647 г.; Маерб. «Voyage en Moscov.», с 149, ed. Leid.

260.

Между франками употреблячея зипун (gipan), см.: La Combe «Diction. du vieux langage Francois», изд. 1762 г.

261.

Название шапок в первый раз встречаем между иноземцами у Олеария «Offt begehr. Beschr. der Neuen Oriental. Reise», с. 136, ed. Шлезв., 1647 г.

262.

Опала, судя по достоинству людей и важности преступлений, была различная: 1. Запрещалось ездить ко двору. 2. Выезжать из своего дома. 3. Повелевалось жить в деревне. 4. Снимали чины и писали в дворяне по городу и 5. Сажали в тюрьму.

263.

Горсей «Coronation», в собр. Гакл., с. 527 и 528.

264.

Frances. da Collo «Trat. di pace tra re di Polon. e gran prenc. di Moscovia», на обор. 53 л. до 54, пом. у Чилли; Contarini «Voyag. de Perse en 1473 г.», с. 55, пом. в собр. Бержер., ed. 1735 г. in 4®.

265.

«Царствен. летоп.», кн. 2, с. 329–330, изд. СПб., 1793 года.

266.

Petrejum «Histor. und Berichte vom GгоssfЭгstеnt. Muschkow», et. с. 337–339, изд. 1620 г.

267.

Сиряне, вавилоняне и арабы красили глаза. Гречанки и римлянки, желая всегда иметь живой цвет лица, придумали румяна, а именно: белила и румяную краску. Римские поэты, восхваляя своих красавиц, говорят, что дочь Юноны, похитив у своей матери ящик с румянами, подарила его дочери Агенора. Искусство белиться и румяниться перешло от гречанок к римлянкам, и покрываться ложными красками отнюдь не было стыдно, потому что сами богини любили краситься — верно, они были дурные! — Итальянцы, находившиеся при дворе Екатерины Медичи, ввели во Францию румяна; оттуда они распространились повсюду и к нам зашли не ранее конца XV в. — Француженки, натиравшие ресницы сурьмою, еще растягивали их, чтобы глаза были большие. На востоке вообще любили большие и черные глаза — и эта краса перешла в Европу. — Доныне многие народы Азии, Африки и Америки красятся черною, желтою и красною красками; руки, грудь, щеки, губы и лоб натирают разными красками по наколенному узору.

268.

Arsenii «Descriptio itineris in Moscoviam», с. 99–100, пом. в собр. Вихм., ч. I.

269.

Флечер «Com. wealth»; Jenkinson. «The first voyage from the citee of London toward the land of Russia, begun the 12 of may 1557», c. 351. Так же Флсчера «The embassage from her Majestie to Theodor the Emperor of Russia» — все это пом. в собр. Гакл. «Collection of the early voyage, travels and discoveries of the englisch nation», ч. I, 1809 г.; Гваньин «Kronika Sannacvev Europskiey», изд. 1611 г., с. 514; Petrejum «Histor. und Ber. vom GгоssffЭгstеnthиmь Muschkow», с 593, 595, 596 и 613; Maerberg «Voyage en Moscov», с. 100–101, ed. Leid., 1638 г. В рисунках к пугсшествию его по России, издан. в 1827 году за счет государствен, канцлера графа Н. П. Румянцева, изображены старинные одежды несколько сбивчиво, за всем тем они во многом согласны с описанной одеждою. См. рисунки XXVII–XXXIX. — Новик. «Древ. рос. вивл.», ч. II, с. 222; Болтин «Примеч. на истор. Леклерка», т. I, с. 437–441; Mach «A relat. of three embass. of Carlisle», с. 42–46. — О платьях при приеме послов, см.: Marger. «Estat da l'emp. de Russie», л. 15, 16 и 19, изд. Париж, 1607 г.; «Лет. с воскрес. сп», ч. I, с. 69, изд. 1793 г.; Korb «Diar. itin. in Moscov.», ed. Vien, in f., с. 208–209.

270.

Olear. «Offt begehrte Beschr. der Neuen Oriental. Reise», с. 136 и 137, ed. 1647 г. — Там же, с. 15… alle so wohl Megden als Jungen mit abgeschnittiene Haaren auff beiden seiten hangenden Zocken, und in langen Hembden giengen, dass man die Megden von den Jungen nicht unterschieden kunte. Wolte unser Medicus dessen gleichwol Wissenschaft haben, grieff einen von sechs Jahren nach dem Hembde, troff aber ein Knablein an, dieser sagte lachende: devke niet, нет, не девка. <…все, как девочки, так и мальчики, с подстриженными волосами с висящими по обеим сторонам локонами и в длинных рубахах ходили, так что девочек от мальчиков нельзя было отличить. Когда наш лекарь захотел все же это выяснить, схватил одного шестилетнего за рубаху, обнаружил, однако, мальчонку, который, смеясь, сказал: нет, не девка>.

271.

Olear. «Voyage en Moscovie», с. 200.

272.

Miege «La relat. de trois embass. de com. Carlisle», с. 329–334, ed. Amsterd., 1672 г.

273.

Дикари, стараясь казаться красавцами, намазывали тело красками, выводя по нему узоры. При открытии Америки испанцы видели не только женщин, но мужчин, проводивших целый день за уборным украшением, состоявшим в натирании маслом и краскою — это составляло их одежду. Они не прежде могли выйти к ним, пока не покроют себя мастикою, извиняясь пред ними, что они еще голые (не одетые): «by sayng that they cannot appear, because they are naked» <говоря, что не могут появиться, потому что обнажены>. - Roberts «Hist. of America», кн. 4, с. 120 и с. 348, прим. 78, изд. 1828 г.

274.

Львов «Подробная летопись»; Кар. «И. Г. Р.», т. IX, прим. 34.

275.

Olear. «Voyage en Moscovie», с. 201.; Korb. «Diar. itiner. in Moscov.», с 191, ed Vien., in f.

276.

Грамота о ношении немецкого платья, 1705 г. марта 8 и апреля 28, пом. в собран. записок Туманского «О жизни Петра I», ч. 2, с. 251–252.

277.

Галстуки появились первоначально в Германии, и первые ввели их кроаты в 1636 г., почему таковые платки называют французы доселе cravates. «Diet, des origines», Par. 1777 г.

278.

Розовое масло, вероятно, получали из Румелии, в коей делалось самое лучшее, известное под именем казанликского. Казанлик город в Румелии, древней Фракии, у подошвы горы Гемус (Балканы); он расположен на живописном месте: обнесен розовыми садами, составляющими главный промысел жителей, и тут выделывалось розовое масло, единственное во всем свете. — Априлов «Денница новоболгарского образования», прим. 50, с. 113. — Богини любили благовонное масло и духи: богиня Гера «умастилася маслом чистейшим, сладким, небесным изящнейшим, всех у нее благовоний». — Гнед. «Илиада Гомер.», песнь XIV, ст. 171–172.

279.

Бессмертные красавицы — богини не поглощали столько состояния своих мужей — богов, как наши смертные красавицы — богини. Вот описание наряда Геры, державной богини, супруги верховного бога:

   «…Умастивши прекрасное тело, власы расчесала,    Хитро сплела и сложила, и волны блистательных кудрей,    Пышных, небеснодушистых с бессмертной главы ниспустила.    Тою душистой оделася ризой, какую Афина,    Ей соткав, изукрасила множеством дивных узоров.    Ризу златыми застежками выше грудей застегнула.    Стан опоясала поясом, тьмою бахром окруженным.    В уши прекрасные серьги, с тройными подвесями, вдела.    Легким покровом главу осенила державная Гера,    Пышным, новым, который как солнце сиял белизною». — Гнед. «Илиада Гомер.», песнь XIV, ст. 175–185, изд. 1839 г.

280.

О приверженности к старинным обычаям см. Бергия «De stato eccles. et relig. Moscov.», в статье: «De Russor. relig. et ritib.», 1710 г., ed. Lubeck.; Fabri «Relig. Moscov.», edit. Tubing., 1523 г.; Philips «The Rissian Catechism, compos'd and publis'd by order of the Czar.», Lond. 1725 г.; Whitw., ed. 1710 r.

281.

Herber. «Rer. Moscov. com.», с. 89–101.

282.

Келарь Аврам. Палицын «Истор. Троицк. лавр.», с. 17, Кар. «И. Г. Р.», т. XI, с. 110.

283.

Указ 1705 г. июля 25, пом. в собр. записок Туманского о жизни Петра В., ч. II, с. 282–286. Там же указ 1705 г. июня 12 — о флагах на торговых судах.

284.

«Diction. des origines.» Par., 1777 г., см. под слов. barbe.

285.

«Царств. лет», ч. I, с. 162.

286.

«Diction. des origines.», Par., 1777 г. — см. статьи под слов. меч и шпага.

287.

Reutenfels «Reb. Moscovit»; он был в Москве в XVII веке.

288.

Хотя рыбные произведения доставлялись из северных мест России, превозносимой тогда богатством рыб лучших пород, однако южные части ее, находившиеся во владении кочующих и крымских орд, еще более изобиловали рыбной промышленностью. За двадцать три с половиной века до нашего времени устья Днепра, Дона и Буга славились рыбными промыслами, и греки вывозили отсюда осетры (accipenscr slurio), стерляди (accipenser cyclostomes) и сельди, называвшиеся у них маландрион: они употреблялись соленые, с уксусом, маслом и луком. Сельди были в такой славе в Риме, что Катон горько жаловался на расточительность соотечественников, плативших за глиняную кадочку сельдей 300 драхм (270 р.). — Эти кадочки назывались у греков амфорами, и их поныне находят в Ольвийском городище. — Ольвийские осетры так ценились в Греции и Риме, что их подавали к столу увенчанные цветами невольники на украшенных цветами блюдах и при звуке флейт. — Древние гастрономы употребляли свежую и просоленную рыбу, доставляемую преимущественно из устьев Дона, Ейского и Агуевского лиманов, находящихся на землях черноморского войска. — Никифор Григорас, византийский летописец половины XIV века, говорит, что в Константинополе не только в древности, но и в его время вывозили из устьев Азова целью грузы хлеба и соленой рыбы, и что медленное их доставление производило иногда голод в столице. — На Таврическом полуострове Пантикапея (Керчь), столица и главный порт Босфорского царства, славилась рыболовными промыслами, особенно балыками. Знаменитые эллинские поэты: Гесиод, Антифан и Аристарх, говоря, что Пантикапея была славна своими осетрами, описывали, что их ловили зимою в прорубях, сделанных на льду. Афиняне и римляне не верили им и считали это за сказку, потому что не имели понятия ни о зиме, ни о льдах. Демосфен в одной из своих красноречивых филиппик описывает с восторгом о нагруженной на корабле соленой рыбе в Пантикапее. Эллинская Феодосия, на развалинах коей генуэзцы основали в ХШ в. знаменитую Кафу, была известна торговлею рыбы. Тилигульский лиман (Одесского уезда), одно из больших здешних озер, был известен грекам и римлянам своей рыбной торговлею. — Рыба, ловимая древними промышленниками для соления и приобретения икры, вязиги и балыков, была почти тех же родов, как и ныне, а именно: осетр, стерлядь, кефаль (mugil cephalus), составлявшая особую роскошь у римских гастрономов, скумбрия (scumbrus), бычок (gobius), сельди, анчоусы и сардели. — Переходя от столь глубокой древности к позднейшим временам, мы находим частые упоминания о наших рыболовных промыслах у многих писателей с XIII–XVI в. При владычестве генуэзцев на берегах Черного и Азовского морей в XIV веке они продавали рыбу не только по всей Тавриде и нынешнему Новороссийскому краю, но в Польше и Литве, и в эти страны доставляли чрез Киев. — По занятии русскими нынешних мест Новороссийского края и Таврического полуострова занялись рыбным промыслом степные жители, донские казаки и переселенцы малороссияне, а потом нахлынули сюда толпы разных торговцев. — А. А. Скальковский «Древнее и нынешнее рыболовство в Новороссийском крае», помещ. в жури. мин. вн. дел, 1846 г., № 9, с. 412–426.??????? ou recherche sur l'histoire et les antiquites des pecheries de la Russie meridionale, par Kochler, помещ. в «Memoir, de Pacadcm. imper. des sciences de St. Petersbourg», 1832 г., vol. IV–V. <??????? или ищи в истории и древних сведениях о рыбных промыслах южной Руси Кёлера, помещ. в «Записках Императорской Академии наук в Санкт-Петербурге», 1832 г., тома IV–V>. Из древних писателей см. Геродота, кн. IV, гл. III, Страбона, кн. I, гл. TV, Полибия «Histor.» reip. LXXXI, с. 24, Никифора Григораса «Hist. Byzant.», кн. IX, гл. V, Арриана «Перипл Понта Эвксинского», пер. Фабрия.

289.

«Essai sur l'origine de la gravure», т. I, c. 332; «Wehr vom Papier», т. I, с. 173–320.

290.

Шторх «GеmД1dе des Russisch. Reichs», ч. Ill, с 290.

291.

Нов. «Древ. рос. вивл.», ч. I, с. 15; кн. Щербатов «Рос. ист.», ч. VII, с. 183, 194. Посол, приезжавший к Борису Годунову, был англичанин Шмид.

292.

Ныне эта фабрика за шлиссельбургской заставой, где доселе делают стеклянные и кристальные произведения отлично превосходной и высокой работы.

293.

Шторх «GеmД1dе des Russisch. Reichs», ч. IV, с. 344.

294.

На востоке первоначально употребляли металлические зеркала из меди, стали и серебра. Пред ними убирались и наряжались. В храме, построенном Вездесущему Соломоном, стены были украшены стальными зеркалами. Богатые римлянки употребляли серебряные зеркала, которые были не что иное, как плоские выполированные доски, вставленные в рамы. — Изобретение стекла приписывают финикиянам, но делание зеркальных стекол принадлежит венецианцам.

295.

Voyage de Benjamin, путешествовавший в 1193 году, помещ. в собр. Бержер., ed. 1735, in 4, с. 61.

296.

Шеделий, летописец половины XV века, говорит, что Новгород наполнен серебром, что немецкие купцы преимущественно ведут с ним торг и что вечевой колокол управляет им. «Alda ist die Gross statt Nogarte, dahin die Teutsche Kawfleut mit grosser arbaisraysen. Alda ist grosse habe, vil silbers und КЖst1iсhе rauhc war kawflende und verkauffende, dass silber gewegen und nit gepregt geprauchende. Alda mitten auff den margk ist ein vieregketer stain, welche auff denseldcn steygen mag und nit herab geworflen wirdt der erlangt die herschung der statt <Альда — большой город нового типа, туда тевтонский торговый люд в большом числе ездил по делам. Альда большая, в ней много серебра, и ценности навалом покупались и продавались, так что серебро употреблялось на вес и нечеканенное. Альда среди торговых рынков есть краеугольный камень, который может подняться над ему подобными и не быть низвергнутым, который завоевывает господство городу>. Gartman Schedelii «Alter Welt oder Cluonick anno 1493», ed. Niimberg, in f. в статье «Von Russen Land», л. CCLXXIX.

297.

Paul. Jov. «De leg. Moscov.».

298.

Herber. «Rer. Moscov. com.», с. 42–59; Korb. «Diar. itiner. in Moscov.», ed Vien., in f., с 191.

299.

Unton «Bersuch.», с. 54.

300.

Helmold «Chron. Slavor.», с. 202.

301.

На востоке было во всеобщем обыкновении не сидеть за столом, а возлегать, т. е. находиться в полулежачем состоянии. Когда же истребилось в Европе обыкновение возлегать за столом? — На это нет достоверных сведений. Знатные римляне держались восточного обычая почти до падения своей империи, до 480 года, и этот обычай доселе между азиатами. — Наши предки не следовали восточному образу жизни.

302.

Кар. «И. Г. Р», т. 2, с. 152–156.

303.

Meletii «De Russor. relig. et ritib.», cd. 1581 г.; Philips «The Russian Cathechism».

304.

Для лучшего объяснения о встрече празднества приводим для образца Рождество Христово. — Накануне Рождества Христова государь выходил утром в столовую избу или золотую палату к царским часам в сопровождении бояр, окольничих, думных, ближних, приказных, стольников и стряпчих. Во время службы благовещенский дьякон кликал многолетие государю и всему царскому семейству. По отходе часов протопоп благовещенский, царский духовник, здравствовал государю (поздравлял). Погом царь принимал поздравление от бояр: первенствующий из них подходил к нему и от лица всех говорил титло (речь). — Вечером в тот же день приходили к государю славить: соборные протопопы и попы; певчие дьяки и подьяки царские, патриаршие, митрополичьи и других духовных властей. — Государь принимал всех их в столовой избе или передней палате и жаловал им по ковшу белого и красного меду. Отславив у государя, они ходили славить к царице и патриарху. — Кроме того, государевы певчие дьяки пользовались в течение всего праздника тем преимуществом, что они имели право славить у всех дворовых и служилых людей. Когда некоторые из них не пустили к себе этих певчих (в 1677 г.), тогда велено сказать им от имени государя: что они-то учинили дуростью своею не гораздо, и такого бесстрашия никогда не бывало. За это бесстрашие дьяки в свою очередь лишились по указу царя всяких светлых и даже темных доходов, т. е. поминок и взяток, соединенных со службою в приказе.

305.

Herber. «Rer. Moscov. com.», Marger. «Estat dc l'emp. de Russie»; Petrejum «Histor. und Berich. von dem Grossfurstenth. Muschk.», с. 618–669.

306.

В Архангельске делают приветствие чихнувшему: «Салфет вашей милости!» Чихнувший благодарит: «Красота вашей честности».

307.

Папа Григорий I имел привычку креститься, когда зевал. Тертулиан научает, чтобы мы при всех наших движениях, при входе и выходе из дома и умывании, равномерно когда садимся за стол или встаем из-за него, когда ложимся и просыпаемся, должны креститься. Ориген говорит, что крестное знамение прогоняет чародейство. Импер. Юлиан, беседуя с магиком, который являл ему духов, всегда крестился при их появлений, чтобы не пристала к нему вызываемая нечистая сила. «Diction. des origines.», Par., 1777 г.

308.

Contareni «Voyage», с. 53, пом. в собр. Бержер.

309.

Herber. «Rer. Moscov. com.».

310.

Флечер. «Com. Wealth.», пом. в собр. Гакл., с. 116; Mach «Relat. of three embas. of Carlisle», с 43; Korb «Diar itin. in Moscov.», ed. Vien, in f., с 189; Schleissing «Regements Stab», с 13; Petrejum «Histor. und Bcricht von dem Grossfurstenthumb. Muschkow», с. 617–620. Флеминг написал стихами слово похвальное, которое во многих местах довольно грязное для имени русского. Его сочинение напечатано под заглавием: «Pontische WД1dег», в путешествии Олеария: «Offt begehr Beschr. v. Neuen Orient. Reise», с 199, ed. 1647 г.

311.

При дворе наших царей встречали первую неделю Великого поста с особыми обрядами. В субботу, а иногда во вторник, приезжали к государю после обедни из 35 монастырей стряпчие и подносили ему и каждому члену царского семейства от каждого монастыря: по хлебу, блюду капусты и кружке квасу. Приняв эту обычную дань, царь жаповал монастырских стряпчих погребом, т. е. приказывал их поить вином, пивом и медами своего погреба. — Вот исчисление особ, кому подносили, и названия тех монастырей, откуда приезжали монастырские стряпчие. — В 1665 г. в неделю Православия в субботу подносили по хлебу, блюду капусты и кружке квасу на каменной лестнице у мастерской палаты: царице Марье Ильиничне, царевнам Ирине и Анне Михайловнам, Евдокии, Марфе, Софии, Екатерине, Марье и Феодосии Алексеевнам. — Названия монастырей, от коих подносили, это суть: 1. Из Троицко-Сергиева монастыря. 2. Владимира Рождественского. 3. Чудова м. 4. Спасского, что на новом. 5. Спасского. 6. Спасского Андроньева. 7. Из Звенигорода Сторожевского. 8. Из Костромы Ипат<ьев>ского. 9. Из Переславля-Залесского Горицкого. 10. Нового девичьего. 11. Вознесенского девичьего. 12. Из Суздаля Покровского девичьего. 13. Из Можайска Лужецкого. 14. Из Ростова Богоявленского. 15. Из Костромы Богоявленского. 16. Из-за торгу Богоявленского. 17. Знаменского, что на старом дворе у Государя. 18. Из Ярославля Спасского. 19. Из Боровска Пафнутьева. 20. Из Волоколамского Иосифом. 21. Из Суздаля Спаса Ефимьева. 22. Из Переславля-Залесского Данилова. 23. Из Ростова с устья Борисоглебского. 24. Из Никольского Угрешского. 25. Из Кашина Колязина. 26. Из Переславля-Залесского Никитского. 27. Из монастыря Пречистой Богородицы донского. 28. Данилова. 29. Новинского. 30. Златоустовского. 31. Из Переславля-Залесского Феодоровского. 32. Из Серпухова Владьгчина. 33. Из Серпухова Высоцкого. 34. Из Бежецкого вверху Никольского Антоньева и 35. Из Дмитрова Никольского Пастышского. — Впоследствии подносили еще из Воскресенского, что на Истре.

312.

Орудия, коими шили платья, состояли прежде из заостренных костей рыбьих и деревянных игл. Сами одежды выделывались, разумея во время дикости народов, из тонкой коры, листьев и кож; нитки употреблялись очень простые и грубые: сушеные тонкие ремешки, жилы и конопляные витые суровые нитки. Гренландцы шили кишками, выделываемыми из морских собак; эскимосы, самоеды, американцы, африканцы употребляли жилы животных. — Гесиод говорит, что так же поступали греки, пока не получили гражданскую образованность.

Египтян научила прясть Изис, но китайцы отдают эту честь Яо, жене императора; лидяне Арахне, греки Минерве, перуанцы Маме — оелле, жене Монко-Капака, первого их государя. Прядение, тка<чество> и шитье приписывают изобретением женскому полу, потому что это свойственно образу его занятий. — Усовершенствование игл приписывают грекам и римлянам. Пряслица изобретена брауншвейгеким мещанином Юргеном в 1530 г. — «Die des orig.», Par., 1777 г.

313.

«Diction, des origines», Par., 1777 г.

   В терем вошла, где Елена ткань великую ткала,    Светлый, двускладный покров, образуя на оном сраженья,    Подвиги конных Троян и медянодоспешных Данаев.

* * *

   Ткала одежду она (Андромаха) в отдаленнейшем тереме дома,    Яркую ткань, и цветные по ней рассыпала узоры. Гнед. «Илиада Гомера», песн. III, ст. 125–127, песн. XXII, ст. 440–441.

314.

Название демственное есть испорченное греческое и оно происходит от слова????????? уставщик, потому что он первый начинал и указывал на правильное пение, см.: Du Cange «Glossar. med. aev.». В «Никон. лет.», ч. I, с. 142, сказано, что в 1051 г. приехали из Греции в Киев три певца со своими семействами, см. Кар. «И. Г. Р.», т. 1, пр. 57.

315.

Она померла в 1103 г. и в том монастыре похоронена. «Воскр. лет.», ч. I, с. 27; Татищев «Рос. ист.», кн. II, с. 158; Кар. «И. Г. Р.», т. 2, прим. 156.

316.

Reutenfel «De reb. Moscov»: Mulierculae canticulus fastidia otii pellant <Скучный досуг бабы прогоняют пением>.

317.

Herberst. «Rer. Moscov. com.» Об осуждении качелей см. «Синопсис» Гизеля.

318.

Успен. «Оп. повесть о древ. русск.», ч. I, с. 93, увлекшись исследованиями Татищ. («Рос. ист.», т. III, с. 84) и кн. Щербатова (там же, с 199), говорит, что когда в. к. Изяслав возвратился в Киев, 1151 г., и вновь занял великокняжеский престол при помощи венгров, тогда он делал великий пир, на коем играли венгерские музыканты, а киевляне слушали с удивлением. Тогда же Угры на фарех и скоках играху на Ярославле дворе. Фарями назывались арабские кони, см. Дюканжа «Gloss. med. aevi.». В старинной русской сказке, названной: «Деяние и житие Девгениево Акрита», сочиненной, как можно судить по слогу, в XII или XIII веке, сказано: «кто сему не дивится, како дрьзость яви уноша (юноша), како нагони брьже (скорее) фаря бръзого». В другом месте: «Како фарь под ним скакаше, а он гораздно на нем играет». Скокы значат скакуны. Венгерцы увеселяли пирующих и народ искусною скачкою на лошадях. Об этом см.: Кар. «И. Г. Р.», т. 2, с. 233, изд. 1816 г.

319.

Herber. «Rer. Moscov. com.», ed. Antv., с 51; Petrejum: «Histor und Bericht. von dem Grossfurstenthumb Muschkow», с 609; Olear. «Osst begehrte Beschr. der Neuen Orient. Rcise», с 141 и 143. Качели в это время были круглые, быть может как ныне. Maerb. «Voyage en Moscov.», с. 148, изд. Лейден; Mach «A relat. of fliree embass. to the great Duke of Moscov. in the years 1663 and 1664», с. 52–54.

320.

Маерб. «Voyage», с. 88. У греков и богини ходили под покрывалом.

   Что ты, Фетида, покровом закрытая, в дом наш приходишь.    Мать увидала…    Рвет седые апасы, дорогое с себя покрывало    Мечет далеко…………………………………………………… Гнед. «Ил. Гом.», песнь XVIII, ст. 385; песнь XXII, ст. 405–407.

321.

«Chronic. Th. Engelhusen», в Лейбниц. «Script. Brunsv. 11»; Гебгарди «Eriauterung der Eur Kanserl. und Konigl. Hauser», см. табл. 9, где приведены свидетельства разных немецких летописцев. — Агнеса чрез три года развелась с Генрихом. — Любопытные сведения об Агнесе см. еще: Кар. «И. Г. Р.», т. 2, с. 97, примеч. 157. Она вышла замуж за Генриха IV в 1089 г. Император Генрих IV замечателен в истории средних веков сильными распрями его с папою Григорием VII Гильдебрандом за инвеституру. В западной Европе было тогда обыкновение, что государи, возводя духовных особ в высшее достоинство и отдавая им в пастырское управление земли, вручали жезл и перстень в знак их зависимости от государя; но папа Григорий VII, отнимая это право у государей, под опасением отлучения их от церкви, объявил, что эта власть принадлежит римским первосвященникам. Всем известно несчастное унижение Генриха IV, которое должно приписать невежественному веку и владычеству духовенства, хотевшему быть властителями и судьями. Но благодаря просвещению папская власть, во многом пагубная не только для монархов, но и государств, совершешю ослабела ныне или, лучше сказать, сделалась ничтожною.

322.

Paul. Iov. «Dc leg. Moscov.».

323.

Herber. «Rer. Moscov. com.» — Paul. Iovius, de legat, говорит (он писал в 1525 г.), что в Москве были дома публичных женщин, которые принимали к себе посетителей за весьма умеренную награду: ad venerem omne vulgus foeminarum facile pollicilur <Всякое могут пообещать ради любви падшие жешцины>. Должно думать, что введение таковых домов современно многоженству. — Французская болезнь была нам известна в конце XV века по одному слуху. Она с американским золотом вывезена в Европу в 1493 г. Сначала именовалась неаполитанскою, и до того она была опустошительною, что казалась гневом Божиим, ниспосланным за грехи. Robertson «Hist. of America», кн. 4, с. 99, и с. 342, прим. 50, изд. 1828 г. Одна женщина занесла ее из Рима в Краков: эта болезнь вдруг заразила там многих; от нее вскоре помер кардинал Фридерик. — «Стрыйков. летоп.», кн. XXI, гл. 1. — Слух об этой болезни дошел до Москвы в 1499 г. В. к. Иоанн III, посылая в Литву боярского сына Ив. Мамонова, велел ему разведать в Вильне: «есть ли ещо та болесть или нет, что болячки мечются (покрывают тело), а словет францозска». — «Дела польского двора», № 1, с. 684. — В договоре смоленского кн. Мстисла Давидовича с городом Ригою, заключенном в 1228 г., сказано между прочим, что за бесчестие женщины платить 10 гривен серебра, пока она не была обесславлена, — статья 13, см.: «Собр. госуд. грамот». Это доказывает, что общественные женщины давно существовали. Мелетий, писатель половины XVI века, говорит: «те из них, кои грешат со всеми, изгоняются из общества и называются общими», т. е. общественными. «Eos quoque, quod publice peccant, communicatione persequntur, quod eorum lingua obscha vocant.» — «De Russor. relig. et ritib.», ed. 1581 года. — Petrejum «Histor. und Bericht. von dem Gropfiirstenthumb Muschkow», с 595, изд. Лейпц. 1620 г., говорит: «…und haben bei sich herlaufen vielen Diener und Knechte, die sie bewachen sollen, чтобы слуги боярские присматривали за их женами, auff dass sie mit andern Manner und Gesellen keine haben Lieben und Unkeuschheit treiben, weil sie so frech und geil seio, dap sie es, wenn sie die geringste Gelegenheit ergreifen кЖnnеn nich nachlassen, so sie reissen offt die МДnnег an des Venusspiel mit ihnen zu pflegcn, sonderiich mit den Аиss1Дhdегn, zu welchen sie sehr geneigt sein. — Далее, с. 636: Also ist die zwar nicht die geringste, nemlich, wenn armen und geringe Edelleute oder ВЭгgег etwa Nothleiden und kein Geld haben, dass sie etliche КДг11 und Gesellen, so Veich und Vermogens sein, antreffen кЖnnеn, denen bietcn sie ihre Weiber an, bei ihnen zu schlaffen, und nehmen fЭг ein jedes Mal 2 oder 3 Thaler, damach das Weib hubsch und sсhЖn ist, und sie mit einander кЖnnеn ubereinkommen. Und gehet der Mann so lange fur die ТhЭг, und helt Wacht, damit keiner кЖmрt, der sie in iliren unerbare Werck und Unzucht hindern und vегstЖгn. Ja, sie treiben auch, insonderheit, die grossen Herren und die von Adel, grossen Unzucht und sodomischen SЭndеn und die МДnnег selbst mit einander, und solches nicht heimlich, sondern offtmals in gegenwart vieler Personen, meinend, es sei ihnen eine Ehre, solches beqemlich und rumlich zu thun». <- Петриюм «Истории и донесения о Великокняжестве Мушкова», с. 595, изд. Лейпц., 1620 г., говорит: «…и имеют у себя на побегушках много слуг и холопов, которые должны их охранять, чтобы слуги боярские присматривали за их женами, дабы они с другими мужчинами и парнями любви не имели и распутством не занимались, потому что они столь наглые и похотливые, что они, если могут воспользоваться малейшим случаем, то часто принуждают мужчин заниматься с ними любовной игрой, особенно иноземцев, к которым они весьма расположены. — Далее, с. 636: Стало быть, хоть этот случай и не ничтожнейший, в особенности когда бедные и мелкие дворяне или люди третьего сословья, можно сказать, нуждаются и не имеют денег, так что они могут найти некоторых мужиков и парней, богатых и состоятельных, которым они предлагают своих жен, чтобы с ними спать, и берут за каждый раз 2 или 3 талера, сообразно с тем, насколько женщина мила и красива, и они могут друг с другом договориться. А муж пока выходит за дверь и несет караульную службу, чтобы не пришел ни один из тех, кто им в их порочном занятии и распутстве помешает и испугает их. Так они еще и понуждают, в особенности важных бар и выходцев из дворян, к великим распутствам и содомитским грехам самих мужчин друг с другом, и такое бывает не тайком, а нередко в присутствии многих особ, полагая такое приятным и похвальным, будто бы делают им честь»>. — Это совершенно нелепое сказание Петрея, потому что ни один иностранный писатель не отзывается о женском поле с такой чернотою, как он. Полагать должно, что частные примеры неверности он принял за общую безнравственность. — В Малороссии венерическая болезнь называется гостец (гостинец, подарок). Она занесена сюда проходящими войсками вроде подарка и, должно думать, не ранее половины XVIII века, когда войска останавливались здесь гостить постоем. — В некоторых местах России эта болезнь известна под именем скорби. О зараженном ею говорят: «у него большая скорбь в носу, в ногах и он весь в скорбях».

324.

Herber. «Rer. Moscov. com.», с. 51, ed Antv; Petrejum «Histor und Bericht von dem Grossfurstenthumb Muschkow», с. 632–634, изд. Лейпц., 1620 г.; Olear «Offt begehrte Beschr. der Neuen Oriental. Reise», с. 143.

325.

Я однажды слыхал жаловавшуюся жену на своего мужа, что он не любит ее. Когда я спросил ее, отчего она так думает? — тогда она отвечала мне, что он ее ни разу не бил. — Да разве в этом любовь?

326.

«Новейш. полн. всеобщ. песен.», ч. 3, № 297, изд. Москов., 1822 г. Эта песнь начинается так:

   Мне моркотно молоденьке,    Нигде места не найду!    Ай люли, ай люли,    Нигде места не найду, и проч.

327.

В разговорах употребляли «батюшка», «милостивец». Батюшка есть очень древнее употребление, и оно встречается уже в XIII в.; означало отца-покровителя. Ныне же оно произносится без всякого значения, по одному укоренившемуся обычаю. У мексиканских народов существовало обыкновение величать старших себя с прибавлением слога к каждому слову: цин и ацин, напр.: татл, батюшка, татцин батенька. Монтесума величался Монтесумацин и т. п. Все это indicating respect, silavas reverentiales y de cortesia <выказывая уважение, проявляя любезность>. - Roberts. «Hist. of America», кн. 7, с. 226, прим. 146, изд. 1828 г. — Эта самая вежливость похожа на наш странный обычай, чтобы придавать к каждому слову се — и нет сомнения, что это позаимствовано от лакеев.

328.

Le-Brun «Voyage par la Moscovie en Perse et aux Indes orientates», т. 1, с. 30 и 34, изд. Амстерд., 1718 г.

329.

У греков отвечали бранью и даже бились не одни смертные, но бессмертные. Богиня Гера, державная супруга Юпитера:

   Словами жестокими так Артемиду язвила:    Как, бесстыдная псица, и мне уже ныне ты смеешь?    Лишь сказала (Гера) и руки богини своею рукою    Левой хватает, а правою, лук за плечами сорвавши,    Луком, с усмешкою горькою, бьет вкруг ушей Артемиду. Гнед. «Илиад. Гомер.», песн. XXI, ст. 480 и 490, изд. 1839 г…

330.

Marger. «Estat de l'emp. de Russie», л. 38, изд. Париж, 1607 г.

331.

Уважение к господам и вообще к старшим себя распространено в большей степени между простым сословием. Если приходите к чиновнику, барину и т. п. и спрашиваете у горничной или у лакея: «Дома ли барин?», то всегда отвечают: «Нет их дома», и никогда не скажут: «Нет его дома». — Случается слышать часто подобные ответы от самих чиновников, наприм., спрашиваете: «У себя ли его превосходительство?» Отвечают: «У себя, но они заняты». Такая вежливость, противная свойству языка, употребляется постоянно в семейном кругу. Спросите у детей, даже взрослых: «У себя ли маменька?» — «У себя, — отвечают вам, — но оне не здоровы», — «А папенька?», — «Оне только что вышли». Подобные выражения можно допустить одной нежности детей, особенно чувствительным девушкам, боящимся оскорбить самый слух; но никак нельзя извинить в этом знающих язык. Величие Божие нимало не оскорбляется, когда говорят о Нем: «Он могуществен», — «Его воля святая», а не: «Они могущественны», — «Их воля святая». Из уст прекрасного пола проистекают более всех несправедливые слова.

332.

Не привыкшему читать сочинения, в коих встречается слово подлый, покажется с первого раза не только странным, но непонятным, или просто примуг в собственном его значении. Вот, например, выражение того времени: «Многие судьи бедных, а особливо подлых людей, хотя бы они и крайнюю имели нужду, редко пред свои очи допускали». — «Истор. о Ваньке Каине», с. 56, изд. Моск., 1788 г. — Между тем нарицание подлый человек, подлые люди дано крестьянам потому, что они жили подле своих господ, то же самое что дворовый человек, дворовые люди, и как они от вольных людей отличались большею несправедливостью, хитростями, неправдами и бедностью, то местное прозвание обращено было на всех тех, кои поступали подобно им. Унижение и нищета, конечно, были этому причиною, как прозвание крестьян, данное нам татарами, потому что мы были христиане, но угнетенные ими.

333.

Herber. «Rer. Moscov. com.»; Marger. «Estat de l'emp. de Russie»; Флечер «Com. Wealth»; Turbeville «Certaine letters in verse», помещ. в собр. Гакл., т. 1, с. 432; «Muscov. Reise» помещ. в магаз. Бишинг., ч. VII, с. 271; Petreum «Hist. und Bericht. von dem GгоssfЭгstеnt. Muschkow», с 619, изд. 1620 г.

334.

Marger. «Estat de l'emp. de Russie», на об. л. 15. изд. Пар., 1607 г.; Herber. «Rer. Moscov. com.»; Petrejum «Hist. und Bericht. von dem GгоssfЭгstеnt. Muschkow», с. 619, изд. 1620 г.

335.

Духовное его завещание, напечатан, в пушкинском харатейном списке Нестора, и еще напечатано особенно в 1793 году. — Владимир Мономах княжил в 1113–1125 г.

336.

Кар. «И. Г. Р.», т. 2, с. 307. Андроник царствовал в 1159–1167 г.

337.

Herber. «Rer. Moscov. com.»; Paul. Jovii «De leg. Moscov.», с 177. Историограф Карамзин замечает, что в. к. Василий едва ли не первый завел псовую охоту, ибо в старину считали собак животными нечистыми и гнушались ими.

338.

Флечер «Com Wealth.», с. 109, помещ. в собр. Гакл.

339.

Миллер «Книга, глаголемая урядник, или Новое уложение и устроение чина сокольничьего пути», — помещено Новиковым в «Древн. вивл.», ч. III, изд. 1788 г., с. 430–463. Тут описаны обряды возведения и пожалования из рядовых в начальные сокольники.

340.

Гол. «Деян. Петр. В.», с. 175.

341.

Кн. Владимир Волынский помер в Любомле в 1289 году и погребен во Владимире-на-Клязьме, в церкв. Св. Богоматери. Он был любитель правды, кроток и милостив. — Кар. «И. Г. Р», т. IV, с. 138 и 140, прим. 175, с. 375; см. еще «Волынскую лет.».

342.

Reutenfels, гл. X, с. 107; Флечер «Com. Wealth.», пом. в собр. Гакл.; Кошихин «О России в царств. Алекс. Мих», с. 13–14; Korb «Diar. itiner. in Moscov.», ed Vien., in f., с 189; «Relat. in Moscoviam, an. 1661–1663 de Aug. Meyem et Guil. Calvucci», с. 346 и 349, пом. в собр. Вихм., - ч. I.

343.

У скандинавов женщина считалась первой особою в обществе и она была полной хозяйкою в доме. Для гостя не было лучшей чести, как рог меда, поднесенного ему хозяйкою или ее дочерью. — Обидевшие женщину метились кровью; обольщенную вешали над костром обольстителя и сжигали их вместе.

344.

Олеарий «Osst. begehr. Beschr. v. Neuen Orient. Reise», с 9, изд. 1647 г.; Маерб. «Voyag. en Mosc», с. 63, ed. Leid.; Кошихин «О России в царст. Алек. Мих.», с. 119; Корб и Маерберг говорят об этом обряде с некоторыми ошибками и упущениями.

345.

Tanner «Leg. Mosc.», с. 96 и 97.

346.

«Reutenfels», гл. 3, с. 190.

347.

«Dict. des orig», Par., 1777 г.

348.

«Relat eorum quae circa Sacr. caes. Majest. ad magnum Cezarum Moscov. ablegatos», etc. с. 55, 82 и 83.

349.

Korb «Diar. itiner in Moscov.», с. 143 и далее.

350.

«Дух Петр. Велик.», с. 176.

351.

Голик. «Деян. Петр. В.», ч. II, с. 11–12.

352.

Маскарад происходит от аравийского слова москара, значит шутка, которое изменено в итальянское mascarata. Гранацци, воспитанник Микельанджело, умер. 1543 г., первый ввел на сцену среди маскарадных забав героические подвиги воинов с их одеждами и вооружениями.

353.

Каррусель — итальянское слово сагга, от него уменьшительное carrosselo, значит колесница. Бегание на колесницах появилась в малоазий-ской Греции еще за несколько столетий до Гомера, за 1500 л. до Р. X. Каррусель был известен древним грекам и римлянам, которые любили отличаться в бегании на колесницах; искусные из них удостаивались на олимпийских играх почетной награды — венка или всеобщего одобрения. — Эта забава перешла из древнего мира в новоевропейские государства. Итальянские принцы и немецкие рыцари образовали из карруселя воинственные забавы; во Франции они составляли одно придворное увеселение. Первый каррусель, данный в Париже, был в 1612 г. по случаю брака Людовика XIII с Анной австрийскою; Людовик XIV возобновил его в 1662 и назвал тюльри, по имени дворца Тюильри, в коем давали каррусель. — «Dict. des origines», Par., 1777 г.

354.

Castera «Hist. de Catherine II», т. 2, с. 27–36; «С.-Петербургск. вед.», 1766 г., № 51 и 58, в прибавлениях.

355.

«Древ. росс. вивл.», ч. VIII, с. 34, 58, 187 и д.

356.

Успенский «Опыт повеств. о древност. русских», ч. 1, с. 98.

357.

Шестым вселенск. собором, состоявшимся в Трулле, определено: отлучать от церкви и тех, которые занимаются плясками, зрелищами и звериной ловлею. — Иннокентий «Начерт. церков. истории», ч. 1, с. 377, изд. 1838 г.

358.

О забавах, а именно играх и хороводах, помещено в своем месте, в ГУ ч. Иностранные писатели: Герберштейн, Маржерет, Олеарий, Меч и другие говорят о некоторых забавах, но списывая друг у друга.

359.

Herber. «Rer. Mosc. com.».

360.

«Нестор. лет. по Кенигсб. сп», с. 52.

361.

Herber. «Rer. Moscov. com.», с. 79, ed. Antv., 1557 г.

362.

Franc. da Collo «Il Trattamento» и пр., пом. у Чилли.

363.

Олеар. «Offt. begehr. Beschr. d. Neuen Oriental Reise», с. 142.

364.

«Рисунки к путешествию барона Маерберга», С.-Петер., 1827 г., см. рисунки XLVI–XLIX, изданные на счет государственного канцлера графа Н. П. Румянцева.

365.

Коших. «О Росс. в царствован. Алексея Михайловича», с. 14; Miege «La relat. des trois embas. de Carlisse», с. 49, ed. 1672 г.

366.

«Diction. des origines.», Par., 1777 г., ч. I, с. 317, in 8. Французское carrosse обращено нами в карету.

367.

Хотя по всей России употребляют единообразные экипажи, однако в Саратовской губернии и смежных с нею есть совершенно отменные от прочих — это дроги. Своим видом они похожи на повозки ломовых извозчиков с тою разницею, что по обоим бокам приделывают крылья и кузов без рессор, а иногда делают без крыльев и кузова; места для сидения застилают ковром и садятся по обеим сторонам, часто на голой доске. Запрягают парой и в одну лошадь. На этих дрогах помещаются до 10 душ, мужчины и дамы вместе; тряска во время езды нестерпимая.

368.

Корнил. «Русск. старина», с. 293 и 294. изд. СПб., 1825 г.

369.

«Diction. des origincs», Par., 1777 г.

370.

Нестор по «Кенигсб. сп.», с. 8. «И тако творят по вся дни, ни мучимы ни чим же, но сами ся мучат, и тако творят не мытву себе, но мучение».

371.

«Русская летопись с Воскресенского списка»: «и облиются квасом кислым», ч. I, с. 62 и 63, изд. 1793 г.

372.

Нестор по «Кенигсб. сп.», с. 49.

373.

Герберштейн «Rer. Moscov. com.», Paul. Jov. «De leg Mosc»; Meletii «De Russor. relig. et ritib.», ed 1581 г., Олсарий, Корб, Моттли и другие.

374.

Устав. Благочиния.

375.

Многие парятся в бане в самом крепком духе, а другие даже в раскаленных печах. — И это уж истинные любители, которые, кувыркаясь на разостланной соломе, приказывают еще закрыть за собою заслонкою, и так парятся, что вылетает душенька вон. Несмотря на это, русский любит душные бани, и не попариться в субботу как-то ему стыдно и совестно, и чего-то недостает ему.

376.

Кар. «И. Г. Р.», т. I, с. 26–27; Strit. «Memor. popul.», т. II, с. 53–54. У Феофилакта, Анастасия и Феофана, под 590 году.

377.

Прокопий у Стритера «Mem. popul.», т. II, ст. 61. Прокопий называет их песни аварскими, ибо аваров и славян он считает за один народ: этому мнению последовал Венелин, см. его: «Болгары» и пр. Явились даже защитники этого мнения, единственно из желания противоречить историографу Карамзину.

378.

В храме, построенном царем Соломоном, употреблялись сопели, гусли, кимвалы, трубы, органы, свирели, самвики и псалтыри и всякого рода мусикийска. «Кн. пророка Даниила», гл. 3, с. 5–15; кн. 11, «Паралипомен», гл. 5, с. 12–14; кн. 3 «Царств», гл. 10, с. 12.

379.

«Исповедайтеся Господевы в гуслях, во псалтири дссятоструннем пойте Ему…» (Кафис. 5, ст. 2). «Востани слава моя, востапи псалтиру и гусли…» (Каф. 8, ст. 9). «Воспою Тебе в гуслях, Святый Израилев» (Каф. 10, ст. 22). «Приймите псалом, и дадите тимпан, псалтырь красен с гуслими. Вострубите в повомесячии трубою, во благознаменитый день праздника вашего» (Каф. 11, ст. 3–4). «И во псалмех воскликнем Ему: яко Бог велий Господь, и Царь велий по всей земли» (Каф. 13, ст. 3–4). «Воскликнете Богови вся земля: воспойте и радуйтеся и пойте. Пойте Господеви в гуслех, в гуслех, и гласе псаломсте, в трубах кованых и гласом трубы рожаны: вострубите пред Царем Господем. Да подвижется море и исполнение Его, вселенная, и вси живущий на ней. Реки восплещут рукою вкупе: горы возрадуются от лица Господня, яко грядет, яко идет судити земли: судити вселенней в правду и людем правостию» (Каф. 13, ст. 4–9). «Да восхвалят имя Его в лице, в тимпане и псалтири да поют Ему» (Каф. 20, ст. 3). «Хвалите Его во гласе трубне, хвалите Его во псалтири и гуслех, хвалите Его в тимпане и лице, хвалите Его во струнах и органе, хвалите Его в кимвалех доброгласньгх, хвалите Его в кимвалех восклицания. Всякое дыхание да хвалит Господа» (Каф. 20, ст. 3–6). — «Псалтырь с толкованием», изд. Киев. печер. лав., 1814 г.

380.

Об этой песне см. Вука Стефановича: «Народне српске пjесме».

381.

Olear. «Biel vermehrte Moscovitische und Persianische Reisebeschr.», ed. 1696 г., in. f., с. 109.

382.

Псалтырь Давида была десятиструнная. — «Во псалтыри десятиструнном пойте Ему» (Каф. 5, ст. 2). В некоторых местах песнопения Давида гусли и псалтырь показаны как бы отдельными. «Востани слава моя, востани псалтырю и гусли» (Каф. 8, ст. 9 и др.). У него псалтырь разумеется собрание псалмов, песен, следов, его сочинение, а не самый инструмент.

383.

Herber. «Rer. Moscov. com.», ed. Antv., 1557 г.

384.

Олеар. «Osst. begehrte Beschr. der Neuen Oriental. Reise», с. 16, ed. 1647 г.

385.

«Киевск. лет.»; «Слово о полку Игоря»; Кар. «И. Г. Р.», ч. III, пр. 165; «Русск. лет. по никон. сп.», ч. II, с. 343; «Лстоп. с воскр. сп.», ч. II, с. 172.

386.

Максим. «Украин. народ. песн.», с. 22 и 27, изд. 1834 г.

387.

В рисунках к путешествию бар. Маерберга, изд. госуд. канцл. графом Н. П. Румянцевым в 1827 году, показаны трубачи играющими на трубах с завесами.

388.

«Историч. опис. одежд и вооружений», ч. I, с. 106.

389.

Кар. «И. Г. Р.», т. X, пр. 101. В словаре росс. акад. накры названы старинными бубнами. — Накры, название франконских славян, употребляется доселе между французами. — La Combe «Diction. du vicux langage Francois», изд. 1762 г., см.: nacaire.

390.

Флечер «The embassage her Maj. to the Theodor of Emper. of Russia», с. 547, помещ. в собран. Гакл. ed Lond. 1809 г.; Marger. «Estat de l'empire de Russie», ed. Par., 1607 г.

391.

Некоторые думают, что набат перешел к нам от татар, см. «Истор. опис. одежд и вооружений», ч. 1, с. 107.

392.

Олеар. «Voyage en Moscovie», с. 350 и 360.

393.

Korb «Diar. itiner. in Moscov.», с. 205, ed. Vien., in f. — «Ludendi periti externi absunt, quos fovent, dum canunt, concentu enim satis delectatis» <Чужие, в играх сведущие, тоже участвуют, не будучи забыты, так что игры и пение полны согласия и любви>.

394.

«Diction. des origines», ed. Par., 1772 г. — Барабан древнее название франконских славян: baraban, bassin de cuivre, sur lequel on frappe pour annoncer quelque chose <барабан, медный таз, в который ударяют, чтобы возвестить о чем-нибудь>. - La Combe «Diction, du vieux langage Francois», изд. 1762 г.

395.

В песнопении царя Давила встречается название орган: «хвалите Его в струнах и органе» (Каф. 20, ст. 4). — Давид жил за 1050 л. до Р. X., а орган введен в IV столетии по Р. X. Орган Давида был духовой инструмент совсем другого образования, нежели нынешний, но какой именно? — об нем нет никаких сведений.

396.

Окончательный стих «Не боиця ляхив» иные поют туркив. Первое окончание должно быть справедливее, потому что Богдан Хмельницкий защитил Малороссию от поляков.

397.

Шевченко «Гайдамаки», СПб., 1841 г., с. 52, 53. Жилизняк жил около половины XVIII века. — Мне не удавалось слышать, что ее пели; но здесь она приведена по особой своей красоте и силе выражений.

398.

Кобза по малороссийски значит бандура, а кобзарь — бандурист.

399.

Г. Висковатов «Историческое описание одежды и вооружения русских войск», ч. I, с. 14–20, СПб., 1841 г. Это прекрасное сочинение украшено богатейшими рисунками, каковых еще не бывало при издании наших книг. Описание одежд и вооружений составлено по высочайшему повелению.

Часть 2. Свадьбы.

I. Обзор свадебных обрядов.

Жизнь каждого народа резко отражается в его забавах, празднованиях и обычаях семейных, заветно передаваемых из рода в род и сберегаемых усердно, как святыня. Однако как ни сохраняют эти обычаи, но со степенью образования государств весьма многое в них изменяется. Образованность, гражданская жизнь и светская изысканность хотя имеют сильное на них влияние, за всем тем свадебные обряды еще много удержали старины. Этому служит доказательством отправление их по древнему обычаю, производимому поныне в простонародии.

ОБРЯД ОБРУЧЕНИЯ В ДРЕВНОСТИ.

У древних и новых народов ни одна свадьба не начиналась без сопровождения брачных обрядов. Евреи при собрании посторонних людей обручали молодых перстнями в знак неразрывного союза; давали им пить сладкое вино из сосуда, заедая ячменной лепешкою, и клялись в взаимной любви и верности. Потом молодые, бросая на землю несколько глиняных кувшинов, разбивали их и топтали ногами.

У греков и римлян употреблялись венки и обручальные кольца, свечи свадебные, подарки, осыпание новобрачных хмелем, деньгами и хлебными семенами.

У римлян запрещалось совершать браки девиц в праздник, а браки вдов в будни для того, чтобы при венчании первых могло быть более зрителей, а при венчании последних сколько можно менее: в праздничные дни народ развлекался играми, зрелищами и гуляньем. Супружество девиц славили, а вдов срамили, ибо повторение брака считалось за распутство.

МНОГОЖЕНСТВО, МНОГОМУЖИЕ.

И КАМЕННЫЕ СТАТУИ ВМЕСТО ЖЕН.

На Востоке дозволялось иметь много жен, что доселе в обыкновении между последователями Магомета[1] Египтяне, вавилоняне, ассирияне, мидяне и древние персы считали многоженство необходимостью (за 1800 л. до Р. X.). Мидянам приписывают введение многоженства и варварский обычай держать в гаремах евнухов. Древние думали, что многоженство способствует скорому размножению человеческого рода; но это ошибочно. Многоженство истощает преждевременно силы человека; заглушает в нем чистую любовь, обращая ее в одну скотскую потребность. Сколько же раздоров между женами! Из зависти, из предпочтения одной прочим все посягают на семейное счастие. Тогда сами дети восстают против отца, губят и умерщвляют друг друга с зверским остервенением. Месть потушает тогда священное родство, и все обагряются кровью. В этом союзе не знают ни добродетели, ни нравственности. Прелесть беспредельного наслаждения чувственностью —.вот основание многоженства. Последнее еще вредно тем, что умерщвляет оплодотворение и прекращает размножение человечества.

Между магометанами позволяется вступать в брак на условленное время: на год и пр. Поныне между многими из них в обычае, как между некоторыми дикарями, присылать приезжим или иностранцам своих жен. Ханские жены присылают к ним гаремных девушек. Язычники обеих Индий, Японии и островов южной части Азии вступают в брак по договору и произвольному согласию жениха с невестою.

В России между исповедующими магометанский закон и некоторыми язычниками существует многоженство. У наших коряков племени камчадалов было прежде в обыкновении иметь вместо жен каменные статуи. Их одевали в платье, клали с собою спать, шутили с ними и забавлялись как бы с существами, чувствующими удовольствие и радость.

ПОКУПКА ДЕВИЦ.

Некоторые народы имели обыкновение приобретать жен и девиц покупкою, и купленная считалась настоящей женою. Такое понятие произошло из многоженства. Вавилоняне за 2000 л. до Р. X. выводили на городскую площадь однажды в год продавать жен и девиц. Сначала продавали красавиц, и кто более всех за нее давал, тот получал ее, и купленная считалась неотъемлемою его собственностью и женою. Затем продавали менее пригожих и, наконец, некрасивых и безобразных… На последних никогда не бывало охотников; почему продавцы из вырученных денег за красавиц и хороших прикладывали от себя столько денег, чтобы мужчины согласились вступить в брак с некрасивыми или дурными. Добавочные деньги составляли приданое. Покупка и продажа девиц были укреплены гражданским постановлением, и это отнюдь не считалось бесчестием семейству. Самые брачные обряды совершались у них однажды в год. Во Оракии, за 1500 л. до Р. X., родители выводили взрослых дочерей на торг и продавали. Купивший себе жену, особенно за дорогую цену, отмечал на ее челе, во что <за сколько> она куплена. Доныне в Константинополе, Египте и на многих азиатских базарах производится торг девицами-невольницами, которые покупаются богачами для своих гаремов по нескольку вдруг; а когда они им наскучат, тогда отпускают их на волю или дарят чем-нибудь в знак своей милости и благорасположения.

ПРИДАНОЕ.

В древности долго не знали приданого. Девицу брали, не спрашивая о ее состоянии. У евреев было постановлено, что жених должен был давать невесте-девице на убранство не менее 50, а вдове 25 сикулов серебра. Греки покупали невест (1500 л. до Р. X.); но впоследствии сами невесты стали приобретать женихов, объявляя им о своем приданом. Медея (за 1200 л. до Р. X.) называла несчастными тех гречанок, которые своим богатством жертвовали на покупку мужей. Спартанский законодатель Ликург (за 880 л. до Р. X.) запретил невесте иметь более трех пар платья и постановил обращать главнейшее внимание на нравственность девицы, а не на ее состояние. Афинский законодатель Солон то же самое ввел в своей республике (за 580 л. до Р. X.). Римляне не воспрещали вступать в брак по взаимному согласию, но у них господствовало общее мнение, что невеста должна приносить приданое своему жениху. Этот обычай римлян распространился по Европе, где не ищут доброй и образованной невесты, но денег. В России также не смотрят на благородные свойства девицы, а на то, сколько при ней душ, хотя бы она была без души, по пословице: приданое на рядке, а урод на руках.

О бывшей покупке невест между всеми славянскими племенами при продаже косы и места молодой в свадебных песнях доселе сохранилось воспоминание. В то время, когда молодой хочет садиться подле своей невесты, брат ее или кто другой из родственников не допускает его. Тогда дружка вступает с ним в торг. Сестра умоляет брата не продавать ее, а если продавать, то дорого:

Братец, постарайся, Братец, поломайся! Не продавай сестру Ни за рубль, ни за золото. Братец, постарайся, Братец, поломайся! Не продавай сестру Ни за рубль, ни за золото. Когда брат продает, то поют: Братец татарин Продал сестру за талер, Русу косу за полтину. Или из червонорусской свадьбы: Ой, татар братчык, татар, Продав сестру за талар, Русу косу за шостак, Быле личько такий так.

По продаже молодой садится, а невеста говорит ему:

Садись, добрый молодец, Не с гордостью, не со спесью; Садись с Божьего милостью.

ВЕНО.

В христианском мире приданое известно под именем вено. Между эльбскими и одерскими славянами оно означало плату, которую жених давал за невесту отцу или ее сродникам[2]. Посему языческое вено означало вознаграждение за девическую невинность; следовательно, девиц покупали, но женихов обязывали особыми договорами содержать будущих своих жен прилично до самой смерти и в случае несогласия или разрыва между ними наделять их особым содержанием. Государи и владетельные князья давали на собственное содержание жен города и области; вельможи и богачи на тот же предмет отписывали часть имения; недостаточные обязывались вознаградить единовременно[3].

У нас княжеские невесты не приносили приданого. Когда Эфанда, супруга в. к. Рюрика, родила Игоря, то он дал ей в вено город Ижору с окрестностями. Равноапостольный в. к. Владимир I, женясь на греческой царевне Анне, возвратил ее дядям город Корсунь вместо вено[4]. В. к. Ярослав I отдал супруге своей Ингигерде ижорскую страну вместо вена и проч. Следовательно, вено тогда разумелось уже приданым, определяемым при брачных условиях.

ПОДАТЬ С ЖЕНИХА ПО ЧЕРНОЙ КУНИ.

У нас существовало еще обыкновение, что за девственную непорочность брали с жениха вместо подати по черной купи в пользу князя. Эта подать, наложенная в. к. Ольгою (в начале X века), освобождала новобрачную проводить первую ночь с князем или с тем, на чьей земле жила она. Ольга, уничтожив это право, возвысила нравственность семейной жизни. Впоследствии сей сбор обращен в денежный; но он долго, до конца XVIII в., назывался куничньм. Помещики брали со свадеб деньгами. Теперь получают венечный побор одни священники. При феодальном правлении также было в обыкновении по всей Европе, что владетель земли проводил с новобрачною первую ночь[5].

КРАЖА ДЕВИЦ.

В древние времена вменялось молодым людям в особую честь приобретать жен воровством. Молодой человек не прежде мог иметь девицу своею женою, пока не украдет ее. Спартанцев с детства приучали к искусному воровству; посему никто из них не мог вступить в брак, не похитив девицы. После похищения жених объявлял о том своим родителям, которые хлопотали уже о браке. Неудачное похищение наказывалось розгами, и это не считалось пороком: похищенная девушка была всеми признаваема за настоящую жену. В первых веках монархического правления римлян было также в обыкновении похищение девиц. По разрушении Римской Империи это обыкновение продолжалось долго между германскими народами и потом перешло к славянским племенам: родимичам, вятичам и северянам. Во время игр и плясок мужчины выбирали невест и уводили их с собой вместо жен. Древляне просто похищали. Обычай похищения девиц продолжался у нас очень долгое время. Венды, алты и дунайские славяне похищали девиц на празднествах, и похищенная делалась женою.

Инженер Боплан, живший в Украине около 17 лет, описывает кражу девиц, совершавшуюся в его время, в половине XVII века[6]. В Украине во всякое воскресенье и всякий праздник, говорит Боплан, собираются после обеда к корчме казаки с женами и детьми. Мужчины и замужние женщины проводят время в питье, а юноши и девушки забавляются на лугу пляскою под дудку. Сюда приходит помещик со своим семейством, чтобы посмотреть на забавы молодых, иногда и сам он своим семейством принимает участие в веселостях. Тогда казаки по старому между ними обыкновению похищают девиц, даже дочерей помещика. В сем случае необходимы ловкость и проворство. Похититель непременно должен ускользнуть со своею добычею и скрываться в лесу не менее 24 часов. Этим только он спасается, иначе пропала его голова. Открытого в лесу до истечения суток лишали жизни. Если уведенная девушка пожелает выйти за него замуж, то он обязан жениться на ней, в противном случае лишается головы. Если же девица не изъявит желания выйти за него замуж, то он свободен от смерти. Увести благородную девицу слишком опасно: надобно иметь быстрые ноги и предварительное согласие самой девушки[7].

ПРЕДЕЛЫ РОДСТВА В ЯЗЫЧЕСТВЕ ПРИ ВСТУПЛЕНИИ В БРАК.

До какой степени родства в язычестве допускалось вступать в брак — на это не совсем можно отвечать удовлетворительно. У египтян дозволялось брату жениться на сестре, исключая жрецов. Азиатские народы: финикияне, ассирияне, вавилоняне и мидяне, не запрещали братьям жениться на родных сестрах. Едва ли не то самое было в малоазийских греческих поселениях: ибо из законов Солона видно, а законы он почерпал отсюда, что брату можно было жениться только на сестре по матери, а не по отцу. Вообще в древности долгое время не разбиралось кровосмешение. Брат мог жениться на вдове своего брата, как это было прежде и осталось доныне у евреев. Спартанские законы умалчивают о близком родстве; там строго воспрещалось выходить девушке замуж ранее 20 л., а мужчине 30 л. По смягчении греческих нравов в блистательный век Перикла (за 430 л. до Р. X.) родство было почтено: женились уже в третьем колене, что, однако, не всегда соблюдалось. Римляне сначала допускали брачную свободу, и можно сказать, что это продолжалось до времен императоров, более 700 л. Христианская вера положила пределы брачному родству.

У калмыков-язычников не могут сочетаться браком из своего рода, но берут жен из других племен.

РАЗВОД.

Древние народы допускали развод при изобличении жены в нарушении верности. Там, где господствовало многоженство, муж произвольно давал развод своей жене часто по одной прихоти, и никто ему не воспрещал брать другую. Впоследствии постановлено законом, что муж, отпуская жену, обязывался обеспечить ее содержанием. Евреи разводились при всякой вине жены[8].

В старину существовал у нас произвольный развод, напоминавший остатки язычества. Если супруги, по дальнему расстоянию епископа от их жительства, не могли явиться к нему для испрошения позволения на развод, то они выходили за деревню и, остановившись на перекрестной дороге, развертывали утиральник, который вдвоем держали по концам, а свидетели разрезали его посредине, и этим оканчивался развод. Тогда муж говорил разведенной: ступай себе, куда хочешь[9]. У донских казаков разводили супругов с согласия круга. Муж являлся в казачий круг с женою и объявлял старшинам, что он не согласен жить с нею. Тогда жена оборачивала своего мужа посреди избы и потом покидала его — этим все и оканчивалось[10]. Такой обычай, по рассказам стариков, существовал и между днепровскими казаками.

В предосторожность невинного порицания невесты отдавали родителям на их сохранение брачную рубашку невесты. Такой обычай долгое время господствовал по всей Европе. Из истории нашей видно, что царь Феодор Алексеевич, полюбив Агафью Симеоновну Грушецкую, объявил решительное желание на ней жениться. Мама и дядька хотели женить его на другой, а потому оклеветали ее; но царь, призвав после брака старых бояр и клеветников, показал им свою молодую в рубашке[11]. Петр I строго воспретил сие обыкновение [12]. Магометане разводятся по произволу, но у них редко случается, чтобы жена просила развода, исключая тиранского с нею обхождения. Одна жена просила развода, потому что мужу ее обрезали нос за воровство. Кадии позволили ей вступить в брак с другим.

Разводы происходили и происходят — от неуважения полов одного к другому и от стремления к одному сладострастию; последнее принимают за действительность любви, не понимая настоящего нравственного ее смысла. В юные, кипучие годы все, кажется, любят; но все ошибаются: в эти годы только влюбляются; любить же можно при одном здравом рассудке, и тогда наступает жизнь настоящей любви.

ЗНАЧЕНИЕ ЛЮБВИ И СУПРУЖЕСКОГО СОЮЗА В ГРАЖДАНСКОМ ОБЩЕСТВЕ.

И действительно, жизнь только там, где здравая любовь; потому любовь есть не что иное, как внутренний мир души, отрадное бытие человека. Одни эгоисты никого не могут любить, кроме самих себя, потому что в них задавлено нравственное развитие; но они составляют исключение из всеобщего понятия о действительности мира любви. Сердце и разум не всегда живут в согласии: первое есть одно чувство нежности, а второй чувство справедливости — и отсюда проистекает естественное понятие о значении человека, его удовольствии и торжественного союза любви, образовавшей брак, который установлен самим гражданским обществом для его собственного благоденствия, если бы даже и не освятила его христианская церковь. Пробежим мысленно появление любви как основы брачного союза. Восток, колыбель народов, первый выразил на себе чувство сердца, но сердца пламенного: там все было основано на чувственном стремлении одного пола к другому; все ограничивалось одной заботливостию о страстном наслаждении — и потому там люди не были выше животных. Такое развитие Востока, сколь ни противно понятию чистой нравственности, утвердило в нем семейственность; там общества жили отдельными семействами, и законы давались для нескольких семейств; вот шаткий камень восточных государств! Восточный житель, глава семейства, считал для себя первой заботой — оставить после себя потомство. Не иметь детей — было знамением небесного гнева. У иудеев бесплодные женщины были побиваемы каменьями. Отцы женили своих сыновей еще отроками. Брат должен был жениться на вдове своего брата, чтобы не прекратился род в его семействе[13]. Отсюда родилась законная полигамия (множенство), которая издревле господствовала у мидийских народов, основавших гаремы, которые там же подкреплены были общественным мнением. Те ошибаются, которые считают гаремы исключительной выдумкою исламизма. Восточный житель всегда смотрел и теперь смотрит на женщину как на необходимое условие его удовольствия. От нее он требует одной покорности; для него она вещь, игрушка, очень мило устроенная для его наслаждения. Для Востока не существуют ни идеал красоты, ни идеал женщины: там все понятия сосредоточены в вожделении, в сладострастии, в одной идее вечной воспроизводительности подобных себе существ.

Не таковое чувство любви проявилось в Греции. Там она была идея красоты; там в самых мифах излилась мысль любви, в общей действительности всемирной жизни, в Эроте, после коего проистекло рождение женской красоты — в Афродите. Едва она вышла на берег, родившись из пены морской, то немедленно пристали к ней любовь и желание. Этот сладостный миф красоты объясняет очищенное понятие о прекрасном и изящном. Грек пленялся красотой, а красота возвышала понятия до сравнения ее с божеством. Не одна земная прелесть Венеры привязывала пламенного грека к здешней земле: он создал еще три любви: небесную, олицетворенную в Урании, обыкновенную в Пандемосе и предохранительную в Апострофии. Это нравственное чувство лежало в основе эллинского духа. Поэтому на Эрота греки смотрели как на страшного бога, для которого было забавою губить невинность. Этот маленький крылатый божок вполне оправдывал их мнение; он изображался с коварной улыбкою на устах, с натянутым луком в руке и стрелами в колчане, висевшем за плечом. Сколько легенд оставил после себя лукавый Эрот! Сколько он породил несчастий от страстной любви, оканчивавшейся смертию без достижения взаимного ее участия, как, например, Сафо к Фаону, или же казнью раздраженных богов за преступную связь между братьями и сестрами, дочерьми и отцами, сыновьями и матерями! Но сколько было нежности и неисчерпаемой радости в той любви, которая увенчивалась чистейшею взаимностью! Греки не без причины выразили поэтическую мысль брачного сочетания любви с душою — Эрота с Психеею. Павсаний прекрасно объясняет нежное чувство любви статуей стыдливости, которая изображала девушку: голова ее была наклонена и накрыта покрывалом. Но эта статуя стыдливости, представлявшая Пенелопу, взята из самого события. Улисс, женившись на Пенелопе, решился возвратиться в свое царство, Итаку. Тогда престарелый царь лакедемонский, Икар, не вынеся мысли о разлуке с дочерью, умолял Улисса остаться у него: Улисса ничто не тронуло; он уже готов был сесть на корабль, но царственный старец пал к его ногам. Улисс, обратясь к нему, сказал, чтобы он спросил свою дочь: кого она выберет между ними: отца или мужа? Пенелопа, не говоря ни слова, накрылась покрывалом. Из этого безмолвного и нежно-страстного движения старец понял, что муж для нее дороже отца, но что робость и стыдливость сковали уста ее. В учении Платона любовь возвышена до небесного созерцания. «Наслаждение красотою, — говорит он, — возможно в этом мире по одному воспоминанию о той истинной красоте, которая стремится к первоначальной ее родине — к горней красоте, к божественному источнику всякой красоты. Развратный стремится к красоте, не понимая, что он носит ее имя; подобно четвероногому он ищет одного чувственного наслаждения. Посвященный в таинство нравственности изображает красоту богоподобным сиянием и радостно трепещет пред ее величием: он, видя в ней одно прекрасное, обожает уже ее; он воздвиг бы ей алтари, если бы не знал, что его назовут безумным!» Вообще женщина для грека была прекрасна, и назначение ее было чувство изящной страсти. Боги и смертные называли троянскую Елену бесстыдной за несохранение стыдливости; но Киприда покровительствовала ей; за нее сражались цари и народы.

Прекрасно выражена стыдливость в антологии Батюшкова:

О радость! Здесь они сей пояс разрешили, Стыдливости девической оплот. Вы видите, кругом рассеяны небрежно Одежды пышные надменной красоты, Покровы легкие из дымки белоснежной, И обувь стройная, и свежие цветы: Здесь все развалины роскошного убора Свидетели любви и счастья Никогора!

Здесь женщина — наслаждение; а стыдливость — упоение любви! Страсть насытилась, но любовь созидает новые предметы очарования. Грек оставался верным чувству изящного, и в осень дней своей владычицы он смотрел на любовь, как на изящное наслаждение.

Ты в красоте не изменилась… И для любви моей От времени еще прелестнее явилась, Ты страсть вдохнешь и в мертвый камень, И в осень дней твоих не гаснет пламень, Текущий с жизнию в крови.

Или:

Но мне милей ее потупленные взоры И слезы горести внезапной на очах. Я в сумерки, вчера, одушевленный страстью, У ног ее любви все клятвы повторял. Смущенный, я прижал ее к груди моей: Что сделалось, скажи, что сделалось с тобою? — Спокойна, ничего, бессмертными клянусь! Я мыслию была встревожена одною: Вы все обманчивы, и я… тебя страшусь!

Вот где мука страсти, отторгнувшейся от изящного наслаждения! Это вопль женщины, оплакивающей свое падение; это скорбная память сердца, пораженного минутным упоением!

У греков любовь и совершенство ее, чувство и сочувствие, находились в вечной борьбе с земными силами — со страстями; но разумное сознание восторжествовало в образе олимпийских богов, и греки олицетворили чувство любви в сочетании богов с людьми.

В средние века любовь проявилась во вздыхательном романтизме. Это произошло не от ошибки, но от недостатка просвещения, от невежества. В Греции все боролись с совершенством богов, а в Европе, в средние века, все созидалось безрассудной фантазией, потому что все носило на себе печать противоречия и бессмыслицы, и тогда снова разлилось туманное понятие Востока об истинной любви и красоте. Движение чувств было сердечное и страстное; но оно не совершалось во имя рассудка. Рыцарская верность была высшей мудростью, а смерть была жизнью, которая развивалась в словах будущей таинственности: там мы будем неразлучны! Все жило надеждой без действительности, желанием без достижения цели. Чувствования были тревожные, а жизнь беспокойною. На тело смотрели, как на темницу для души, не думая о том, что в здоровом теле обитает здоровая душа. Дикие противоречия шли рука об руку: злодейство и преступление прикрывались притворным покаянием; набожность и святотатство обрядными молениями; честь и справедливость заключались в форме, а не в самом деле. Рыцарь считал бесчестием отказываться от вызова на поединок, а между тем не стыдился грабить по дорогам. Любовь не была действительной жизнью, но ароматным обаянием, между тем как женщина была царицею! Умереть за один ласковый взгляд ее было наградой! Доказывать, что владычица его души добродетельнее и очаровательнее всех богинь-красавиц в мире, было обыкновенным делом: меч был судьею, а наградой нежное словцо: мой рыцарь! Это значило — мой защитник. Каждый рыцарь смотрел на избранную свою красавицу как на существо бесплотное: имя ее призывал в битвах и умирал с ее именем! Но это благоговейное чувство нисколько не мешало ему жениться на другой или быть в связи постыдной со многими женщинами. Вступить в брак с владычицею своего сердца значило осквернить безотчетно святейшие к ней верования, унизить ее до простой женщины и увидеть в ней обыкновенное земное существо. Если молодой юноша, влюбившийся в дочь вассала, слышал из уст красавицы привет любви, то он считал себя невыразимо счастливым. Если же, по несчастью, не было ответа на сочувствие, то он умирал с горя: брак был тогда гробом для любви. Но когда царица души делалась женою, тогда поступали с нею со всею необузданностью воли и по праву сильного. Царица была унижена до рабыни: безропотное ее рабство было добродетелью, терпение — утешением в жизни. При малейшем сомнении в неверности ее убивали или зарывали живою в землю. И вот любовь рыцарских времен! У греков красота сосредоточивалась в изящных формах воодушевленного тела, а в средние века — в выражении одежды, глаз, лица и поступи. У первых сами статуи представлялись нагими и полунагими, а, у вторых они облекались в покров неопределенности.

Свет просвещения, разрушив неопределенный мир олимпийских и рыцарских богинь, произвел потребность духовной природы: любовь чистую, нравственную. Нить сомнения, что и ныне сердце есть основа, а любовь краеугольный, камень счастия; что и ныне человек без сердца и любви — призрак. Сердце не есть уже игра пламенной фантазии, а любовь уже не поэзия. Но горе тому, кто здание своего блаженства вздумает ныне состроить на одном сердце! Если кто захочет жить только сердцем и в женщине искать цель и весь смысл жизни, то он непременно дойдет до противоречия о любви, до холодного эгоизма, который только живет для себя; тогда мужчина и женщина должны отказаться от благородного их назначения самой природою. В наше время общество не угнетает человека за возвышенные помыслы сердца, не отрывает его от общественной деятельности. Жизнь и деятельность есть уже необходимость не для одного мужчины, но и для женщины. В наше время женщина есть также деятельный и полезный член общества: ограничить ее деятельность в девическом состоянии одною скромностию и невинностию, а в замужестве спальнею и кухнею — значит лишить ее всех обязанностей человека. Скажут: женщина должна быть только матерью, а должность матери весьма трудна и священна: воспитать своих детей. Но воспитать не значит выкармливать — это делает всякое животное по природному влечению. Воспитать — значит дать благородное направление сердцу и уму, а для этого требуется не одна наука, но основательные сведения или, лучше сказать, самосознание о назначении детей для пользы общества; следовательно, мир знания столько же должен быть открыт женщине, сколько и мужчине; на этом основании жена у мужа и мать, и хозяйка. Странно слышать, что жена только умеет любить мужа и детей своих, а больше ничего и знать не хочет. О, тогда она жалка и недостойна любви! Жалок и недостоин женской любви и тот мужчина, который только способен любить жену и детей. Истинно человеческая любовь состоит во взаимном уважении друг в друге человеческого достоинства, а это производит равенство и свободу во взаимных отношениях. Мужчина тогда уже не властелин, а женщина не раба. Верность делается тогда долгом, ибо она в постоянном сочетании сердца и любви. Человек нашего времени не может уже пленяться одними изящными формами красоты: он хочет видеть в ней возвышенные достоинства как человека, как гражданина. Идеал женских совершенств существует только в горячей фантазии! Но в чем, по понятию нашего времени, состоят возвышенные качества женщины и блаженства любви? Первые: в нравственном существовании и простом уразумении даже высоких предметов; а вторые в осознании дорожить существом, одаренным благородной душою. Наша любовь проще, естественнее, духовнее и нравственнее всех предшествовавших развитии в человечестве. Мы не бросим женщину как наскучившую нам игрушку, как было на Востоке; не преклоним уже колен пред женщиною за то только, что она прекрасна, как делали греки; не станем драться, чтобы заставить признать любимую нами женщину за идеал красоты и добродетели, как это делали рыцари; не станем утверждать, что женщина — бесплотное существо, как это было в средние века — мы уважим в женщине действительные ее права. Для нас уже не существует идеал девы неземной; идеал нашего времени не живет в мире мечтаний, а в действительности любви, а потому брачные узы союза проистекли из нравственного назначения человека.

Изложив мнения о любви, основанные на понятиях разных веков, надобно сказать, что брачная любовь есть одно из чистейших нравственных положений; что супружеская любовь должна непременно быть освящена и обществом и церковью.

ХРИСТИАНСКИЙ БРАК.

Творец, создав первых двух человек, соединил их и благословил. Этим самым Он показал нам, что ни многомужие, ни многоженство не соответствуют природе человека: поэтому единоженство утвердилось во всем христианском мире.

Единоженство водворяет спокойствие семейное, облагораживает и возвышает чувствование человека и укрепляет священный союз любви. Любить многих вместе нельзя, и в жизни любить можно только однажды. Если любят многих, то это не есть любовь, но страсть, удовлетворяющая одну чувственность. Молодость лет, обворожительная наружность, увлекательная красота возбуждают, говоря обыкновенным языком, всеобщую любовь; но это минутное очарование, произведенное прелестями красавицы. Явится другой предмет, очаровательнее первого, все влюбятся в него и забывают, что прежде любили. Есть ли это любовь? Настоящая любовь постоянна и неизменна; она может существовать в одном только единоженстве; в многоженстве же она не имеет места. Дети от одного отца, но от многих матерей восстают против отца и матерей, и семейство обливается кровью.

Апостол Павел определил и священникам иметь по одной жене. Восточная церковь приняла это за узаконение; западная же церковь, основываясь на его словах: добро есть, аще кто удержится во всем, запретила священникам вступать в брак, и это ввел папа Григорий VII Гильдебранд в XI в. Протестанты считают брак необходимым для священников.

Восточная церковь допускает три законные жены. Старее 60 лет воспрещается вступать в брак. Все это принято нами. В язычестве награждали венком тех жен, кои имели одного мужа, признавая повторение брака за распутство. При посвящении в весталки дочь Поллиона была предпочтена дочери Фонция Агриппы, потому что ее мать имела одного мужа[14]. Единомужние жены пользовались еще многими преимуществами и между прочим тем, что они могли возлагать на голову богини счастья венец. В надгробных надписях означали: одномужняя — это так много значило, что почитали достойным славы. Либаний, говоря, что мать Иоанна Златоуста, будучи сорока лет, вдовствовала еще 20 лет, произнес с восторгом: «Боже Великий! Какие жены в христианстве!» Это служит доказательством, что тогда эти примеры были уже редки и что вдовы проводили жизнь непорочную.

ВЕНЧАНИЕ.

Обручение и венчание сопровождаются повсюду чтением молитв и наставлением для сочетающихся, а самый брак в нашей православной церкви составляет одно из семи Св. таинств[15].

ВОСПРЕЩЕНИЕ РАЗВОДА.

В первые века христианства бракосочетание производилось дома или в церкви без особых свидетелей; но впоследствии, когда стали отрицаться от браков и своевольно разводиться; тогда постановлено совершать обряд в церкви при собрании народа и свидетелях, дабы не могли отрекаться от вступления в брак. Сам Спаситель воспретил разводы[16].

В нашей церкви запрещено вступать в брак до седьмого колена, между тем как у протестантов и реформатов родные братья могут жениться на родных сестрах из другого семейства или брат на двоюродной сестре с разрешения духовного начальства.

ОБРЯДЫ СЛАВЯНСКИХ ПЛЕМЕН ПРИ БРАКОСОЧЕТАНИИ.

Какие обряды совершались между славянскими племенами — об этом мы весьма мало знаем. Нестор говорит, что поляне были нрава кроткого и тихого; стыд украшал женский пол. Жених не ходил за невестою, но вечером приводили ее к нему, а поутру приносили ее приданое.

Древляне жили в лесах подобно зверям; в ссорах убивали друг друга и браков не знали, но уводили девиц. Северяне, родимичи и вятичи имели один обычай: жили зверьми в лесах, срамословили пред отцами и женщинами. Браков также не знали. Молодые люди обоего пола сходились на игры между селениями, плясали и пели бесовские песни, потом уводили с собою невест; жили с ними без совершения обрядов, но по одному согласию — с нею совещашесь. Хороводная песнь, которая поныне в употреблении: «А мы просо сеяли, сеяли и т. д.» напоминает в словах: нашего поля прибыло, а нашего убыло древний обычай похищения жен, и тогда не считалось за бесчестие держать по две и по три жены и более. Похищение девиц продолжалось долгое время; но когда именно уничтожилось оно, а равно и несовершение браков по языческому обряду — нет никаких об этом сведений. Нет сомнения, что христианская вера действовала на них благотворно, но известно, что она не могла вдруг искоренить и что языческое обыкновение отправлялось долго, долго, пока правительственные меры не прекратили их. Между некоторыми расколами брак не считался действительным, доколе жених не похитил девицу с ее согласия. Такое обыкновение было в употреблении еще недавно в некоторых уездах Витебской губернии: Динабургском, Режецком, Люценском и проч. между раскольниками. Там молодые парни и девицы на масленице собирались в питейный дом на гулянье, называемое кирмаш: плясать, пить и веселиться. Отцы и матери знали, к чему клонилось веселье, потому что оно было обрядное. Молодой парень, условившись с девицею, уходил с нею с кармаша и, посадив на сани, отправлялся с нею в лес к заветному дубу: объезжал его три раза, и тем оканчивалось его венчание, а она делалась его женою. В Люценском уезде находится огромное озеро, которое у раскольников считается священным; мужчины, похищая девушек, объезжали озеро три раза — и бракосочетание было действительное. Муж жил с похищенною неопределенное время и мог в один год венчаться много раз. Кроме кирмаша, могли жениться и в другое время, но не иначе, как через похищение. Жених вместо брачного кольца дарил свою невесту шелковым платком.

Ныне введено между ними церковное бракосочетание, после которого они уже не нарушают брака.

БЫВШЕЕ МНОГОЖЕНСТВО В РОССИИ И У НЕКОТОРЫХ СЛАВЯНСКИХ ПЛЕМЕН.

Великий князь Владимир, будучи язычником, имел многих жен и сверх того содержал 300 наложниц (коих Нестор называет водимыми). Он имел в Вышгороде близ Диева 100 и в селе Берестове 200. Это доказывает, что у нас до введения христианской веры было терпимо многоженство и что совершение браков не было в общем обыкновении. Нестор говорит: Имяху бо обычаи свои, и закон отец своих и предания. Это значит, что еще в его время, в половине XI века, соблюдали обычаи предков язычников; но оскорбитель целомудренной жены наказывался как убийца[17].

Древние богемцы не знали браков; у них все женщины были общими женами. Венды, кроме одной жены, держали по несколько наложниц. Все они поступали со своими женами, как с приобретенною добычею. На них возлагали тяжкие домашние работы, и они спали не на постели, а на голой земле, посему матери равнодушно умерщвляли родившихся дочерей, чтобы они не терпели подобно им.

БРАЧНАЯ ВЕРНОСТЬ И ДЕНЕЖНЫЕ НАКАЗАНИЯ ЗА НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОМУДРИЯ.

Древние писатели хвалят целомудрие южных славянок. Не одни жены, но и мужья строго соблюдали супружескую верность. Мужья, требуя доказательств девственной непорочности, оставались ей всегда верными. Славянки не переживали мужей, и добровольно сжигались с ними на костре. Вдова живая бесчестила семейство. Но при всем этом жены находились в рабстве: они не смели ни в чем противоречить мужу, ни жаловаться, и думали, что супруга должна служить мужу и на том свете.

Прелюбодеяние наказывалось жестоко. У польских славян отдавали виновному на выбор: сделаться евнухом или умереть[18]. По уставу о церковных судах, который несправедливо приписан в. к. Ярославу, половины XI века, но вероятно сочиненный в XIV веке, предоставлено епископам исключительное право судить: оскорбление невинности и уголовные дела, и за всякое преступление определена денежная плат[19].

ВЕНЕЧНАЯ ПАМЯТЬ.

Около того же самого времени вошли в обыкновение письменные свидетельства, которые давались духовными на совершение бракосочетания и назывались венечными памятями. Собираемые за них деньги обращались в епископский доход. Петр I повелел (указ. 1709 г. янв. 25.), обратить этот сбор на больницы.

ЗНАЧЕНИЕ СВАДЬБЫ.

Игры между селениями заменяли свадебные обряды. Откуда же произошло название свадьбы? Толкуют различно. Иные думают, что свадьба, сходствующая с латинским словом свода (Svada), богиня веселий у римлян, обратилась в значение нашей свадьбы[20]; другие производят от глагола сводить, соединять, основываясь на том, что брак есть 'соединение двух лиц; другие производят от святости, утверждаясь на том, что славяне свито чтили брак; другие от свата — свидетеля свадебного сговора; но свадьба произошла от древнего слова свататься, означавшего прежде сговариваться, соглашаться[21]. В подтверждение последнего мы видели примеры между некоторыми славянскими племенами в том, что жених уводил девицу и с нею совещашесь — следовательно, брак тогда означал сговаривание и согласие. Выражение же «играть свадьбу» произошло от употребления игр и забав во время свадебного веселия.

В одной нашей летописи употреблено слово каша вместе свадьбы. Когда Александр Невский женился (в 1239 г.) в городе Торопце, то он праздновал здесь кашу, потом по возвращении в Новгород другую — т. е. давал здесь свадебный стол[22]. В некоторых местах Малороссии хранился еще обычай, что молодой после первой ночи разбивал палкой на дворе горшок каши, а дружко добивал его. Это означало торжество супруга над невинностью молодой. Будучи в Германии, я видел, что свахи били горшки или склянки на дороге не только пред окнами молодых, но ходя по улицам — знаменуя сим, что завтра или через несколько дней будет свадьба и веселье молодого.

Радость также выражала у нас свадебное веселье и свадьбу — и это значение было самое древнее; оно встречается в XII веке. Как ныне, так и прежде, радость сопровождалась песнями.

ОТСТУПЛЕНИЕ ОТ СВАДЕБНОГО БЛАГОНРАВИЯ.

Отшельник Иаков, современник Нестора, жаловался митрополиту Иоанну, что свадьбы между простым народом совершаются без благословения и что только венчаются одни бояре и князья. Митрополит Иоанн, наименованный современниками пророком Христа (жив. в конце XI века), осуждал тогдашнее обыкновение великих князей, выдававших дочерей за государей латинской веры; налагал эпитимию на тех, которые вступали в брак с правнучатами или женились без венчания; отлучал от Церкви священников, благословивших союз мужа с третьего женою, и установил духовное покаяние для преступников благонравия и целомудрия. Из послания в. к. Владимира Мономаха к князю Олегу (в XII в.) видно, что свадьбы сопровождались песнями.

Митрополит Фотий, живший в XV веке, наказывал трехлетнею эпитимьею мужа и жену, вступивших в брак без благословения церковного, и потом дозволял сочетаться им церковным обрядом; велел венчать после обедни, но не в полдень, а вечером и в полночь. Позволял третий брак молодым людям, не имевшим детей, и с условием не ходить в церковь пять лет и не давать в течение этого времени причастия; пившим до обеда воспрещал давать хлеба Св. Богородицы и преследовал лихих баб с узлами ворожбою, приговорами и зельем[23]. Из «Стоглава» видно (гл. 15), что в половине XVI века во время свадебного веселия играли глумотворцы, органники, смехотворцы, гусельники и пели бесовские песни. Когда ехали венчаться, тогда священник ожидал их со крестом, и пред ним скакали со всеми бесовскими играми. Не мудрено после этого, что свадебные забавы именовались духовенством бесовскими. Даже невинные увеселения: хороводы и рождественские забавы, сопровождаемые гаданием, переряживанием, колядованием и проч., именовались ими же сатанинскими и чревобеснованием.

Священникам и причетникам запрещалось по церковным правилам участвовать на брачных играх.

БРАЧНЫЕ ЗАПИСИ И ПЛАТЕЖ ЗА НЕУСТОЙКУ.

Многие обыкновения, употребляемые поныне в простонародии с некоторыми изменениями, принадлежат глубокой древности. По истории нашей известно, что княжеских невест привозили в великокняжеские палаты и потом совершали обручение в храме. Однако иногда женихи ездили для сговора к невестам и давали записи, по коим назначали день сочетанию и самому обряду; определяли платеж за неустойку, соразмерно с приданым невесты. Если за нею было 1000 руб., то за неустойку платилось столько же. Это обыкновение господствовало долгое время между боярами и князьями. Иногда женихи делали сговор, не видя невесты, отчего происходили несогласия с обеих сторон; потому что приводили к венцу не тех невест, за коих сватались. Сей обычай и записи продолжались до времен Петра I, который указом 1701 года постановил, что если бы жениху не понравилась невеста или она была бы не та, за которую он сватался, то, хотя бы она была в церкви, он может отказаться от нее. Родители же не должны принуждать ни детей, ни слуг своих к бракосочетанию без собственного их согласия.

Родители, опекуны и помещики обязаны были присягою или подтвердить письмом, под страхом суда Божьего, что они не принуждают ко вступлению в брак (указ. 1724 г. января 5). Но это постановление не ограничивало родительского влияния на участь детей, и детям не давалось права поступать без советов, согласия и благословения их. Дети всегда должны помнить: благословение бо отчее утверждает домы чад, клятва же материя искореняет до основания[24]. Проклят бесчестяй отца своего, или матерь свою; и рекут вси людие: буди![25].

Невеста в знак всегдашней покорности обязана была в первую ночь снять сапог с ноги мужа. Жених клал в правый сапог деньги, а в левый плеть. Когда невеста бралась прежде за левую ногу, тогда жених, вынув плеть, бил ее; когда за правую, тогда отдавал ей деньги. В. к. Владимир, плененный красотою Рогнеды, дочери полоцкого князя Рогвольда, которая была сговорена за в. к. Ярополка, требовал через послов ее руки (980 г.); но она отвечала ему: не хочу изути робичича (не хочу разуть сына рабыни), потому что мать Владимира была ключницею в. к. Ольги[26]. Дядя его, Добрыня, понося надменность Рогнеды, присоветовал ему взять ее силою и жениться.

Барон Герберштейн и Олеарий упоминают в своих путешественных записках, что в бытность их в Москве[27] совершался обычай разувания при княжеских и боярских браках. После брачного стола вводили невесту в почивальню, где она ожидала своего жениха, в спальном платье. Жених садился на кровать, держа в руке плеть. Невеста подходила к нему и снимала с ноги его сапог. Он бил ее три раза по плечам и спине для напоминания, что она, сделавшись его женою, должна повиноваться своему мужу. Повиновение жен продолжалось у нас до введения чужеземного воспитания. В. к. Владимир Мономах (скончав. в 1125 г.) в духовном завещании к своим детям говорит между прочим: жену свою любите, но не давайте ей над собою власти. Английский посланник Флетчер, бывший в Москве в конце XVI в., говорит, что в числе подарков, которые жених посылал невесте с ящиком и в коем находились иголки, нитки, шелковые и льняные материи, ножницы, винные ягоды, изюм и другие вещи, занимала первое место плетка.

Избрание жениха и невесты зависело от воли родителей. Это обыкновение заимствовано от татар. Однако ни жених, ни невеста не могли видеть друг друга до сговора, что соблюдалось не только между простым сословием, но и между государями. Когда посол римского императора Фридриха III, отправленный к в. к. Иоанну III (в 1498 г.) для испрошения в супружество одной из его дочерей за своего родственника, прибыл в Москву и объявил причину своего прибытия, тогда он просил, чтобы ему позволили видеть одну из каких-нибудь княжен. Ему отвечали, что великий князь не дозволит видеть своих дочерей прежде совершения сватовства; что это было бы противно издавна принятому обычаю, чего князь не намерен нарушать.

ВОЗРАСТ ДЛЯ СУПРУЖЕСТВА.

Предки наши имели обыкновение женить своих детей в малолетстве, и это было в обычае не только между простым сословием, но между дворянством и великими князьями. Всеволод Георгиевич, в. к. Владимирский, женил десятилетнего сына своего Константина (в 1195 г.) на внучке умершего князя смоленского Романа. В брак вступали почти детьми: это видно из послания митрополита Фотия (в 1410 г.) к Новгород, архиеп. Иоанну, где он строго воспрещает выходить девицам замуж прежде двенадцати лет. У одного иностранного писателя XVI в. сохранилось известие, что девицы десяти и одиннадцати лет бывали уже женами. При венчании священник спрашивал невесту: будет ли она попечительною матерью и хозяйкою? Будет ли она любить мужа, если он потеряет зрение, придет в дряхлость или лишится какого-либо члена? Когда она все это подтверждала, тогда священник клал на ее голову деревянный зеленый венец с надписью вокруг: раститесь и множитесь[28].

Еще в недавнее время между поселянами совершалось супружество в юношеских и даже в детских летах; но это обыкновение истреблено ныне. Петр Великий первый запретил дворянству (указ. 1714 г. марта 23) вступать в браки: мужескому полу ранее 20-ти, а женскому 17 л. Екатерина II повелела (указ. 1775 г.), чтобы обвенчанных мужеского пола моложе 15 л., а женского 13 — разводить; священников же лишать сана. Ныне не дозволено венчать, если невесте нет 16, а жениху 18 л.; имеющим же более восьмидесяти лет от роду воспрещено вступать в брак[29].

ПОСТЕЛЬ НОВОБРАЧНЫХ.

Новобрачных не клали спать в жилой избе, но в пустой и нетопленой, хотя бы это было зимою. Некоторые нарочно строили для этого отдельные покои. Постель была из соломы и покрывалась полотном. Один из родственников или знакомых всю ночь ездил верхом около брачной комнаты с голою саблею, и он назывался дружкою. Сие название произошло от дружбы, потому что жених избирал в дружки одного из лучших своих друзей.

УГОЩЕНИЕ В БАНЕ И ПИТЬЕ ВОДЫ ПО ОМОВЕНИИ ТЕЛА.

После первой ночи водили молодых в баню и потом угощали в постели кашею. При выходе из бани осыпали их хмелем или деньгами. Осыпание производилось еще после венчания, по выходе из церкви и при входе в дом.

В старину многие жены, заметив нерасположение к ним своих мужей, прибегали к суеверным действиям: омыв Свое тело водою, давали ее пить мужьям, веря, что они после этого будут ими любимы. Сие обыкновение в XII с<толетии> было столь обще, что черноризец Кирик спрашивал разрешения у новгородского епископа (в 1156 г.), чтобы на таковых налагать недельную эпитимью[30].

КАРАВАЙ И МЕСТО МОЛОДЫХ.

В свадебной комнате стоял на столе каравай (круглый высокий хлеб с разными изображениями), окруженный другими небольшими караваями, медовыми пирогами, перепечами и сладкими яствами. Столы были дубовые, скатерти браные, посуда деревянная, меды крепкие. Новобрачные первые вкушали каравай, который изображал собою брачный союз. Молодых сажали в угол под иконами на ржаных снопах и угощали их медом и пивом.

КОКОШНИК, КИКА, КОСА И ПОВОЙНИК.

Надевание на новобрачную кокошника и кики, или кокуя, плетение и разделение косы и покрывание головы повойником ведется исстари. Девиц, отправлявшихся под венец, сопровождали дружки и родственники; волосы на голове не заплетали в косу, а оставляли разбросанными по плечам. По совершении бракосочетания свахи отводили новобрачную в трапезу или на паперть, оставив молодого в церкви на венчальном месте. С головы невесты снимали девичий убор и, разделив волосы надвое, заплетали две косы и, обвертев последние вокруг головы, надевали кокошник; потом покрывали фатой и подводили к новобрачному. На другой день совершали обрезание косы, которое сопровождалось рыданием молодой. Обрезание производилось в ознаменование перехода из девического в замужнее состояние.

ВСКРЫВАНИЕ МОЛОДЫХ.

Было еще обыкновение — вскрывать молодых. Это заимствовано, как должно думать, от восточных народов, у коих оно совершалось до XVII в.

ОСОБЫЕ НАЗВАНИЯ ПРИ СВАДЬБАХ.

При свадебных радостях и поездах давали особые названия молодым: жених назывался князем, а невеста княгинею. У всех славянских племен солнце именуется князем, а луна княгинею — и это название употребительнее у дунайских славян. У нас доселе народ величает солнце князем, а луну княгинею[31]. Древняя церковь обручала жениха золотым кольцом как знамением солнца, а невесту серебряным кольцом как знамением месяца и в предъявление подчиненности последней первому. В довершение вечного союза влагали на них венцы, отчего вошло в пословицу: венец — де делу конец[32].

Нашею церковью также положено, чтобы при обручении молодых вручать жениху золотой перстень, а невесте серебряный[33]. Приятели жениха, участвовавшие в поезде, назывались боярами, распоряжавшиеся весельем — дружками. Те же самые лица со стороны невесты были боярыни и дружки. Тысяцкие занимали почетное место у князя, а сваты окружали его с боярами, услуживали и принимали гостей. Еще до свадьбы сват преимущественно заботился о выборе невесты, сговоре и приданом. Невеста и жених обязывались письменно или при свидетелях объявить приданое, какого бы рода оно ни было. Все это переписывалось. В случае развода имущество отдавалось жене, и сверх этого, муж должен был наградить ее. Из самых древних великокняжеских браков мы знаем, что польский король Казимир, выдавая дочь свою (1046 г.) за в. к. Ярослава, прислал ему в вено 800 человек; когда же сам Казимир женился на Марии, сестре великого князя, то получил за нею великое множество серебряных и золотых сосудов и иных драгоценных украшений[34]. Свадебный пир у молодых назывался княженецким и княжим столом.

ПОРЧА МОЛОДЫХ.

Думали, что счастию молодых мешают волшебство и колдовство, что одни кудесники могут отвратить от чар и порчи, и потому самые свадьбы были неразлучны с суеверными приметами. Приглашали знахарей, которые одни были в состоянии предохранить новобрачных от неминуемой беды. Сами великие князья разводились со своими женами по этому суеверному предубеждению. В. к. Симеон Гордый отослал супругу свою Евпраксию (в 1345 г.) к ее отцу за то, что она на свадьбе была испорчена и всякую ночь казалась ему мертвецом; но, несмотря на то, она вышла во второй раз замуж за кн. Фоминского, Феодора Красного, а Симеон женился в третий раз на княжне Тверской, Марии.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Сначало происходило обручение. После обручения следовало торжественное венчание[35] при свидетелях; на молодых возлагали венцы, на пальцы надевали кольца, молодые держали в руках зажженные свечи. Читали молитвы, водили около налоя и давали пить вино или мед из чаши. Молодые топтали ногами сосуд, из коего пили. Женщины разбрасывали хмель и лен по церкви, с произношением слов: о, святые защитники наши! отвратите от новобрачных зло и наставьте их всему доброму. Но люди с предрассудками наблюдали тут все движения молодых и по ним выводили счастливые и несчастливые предзнаменования для их будущей жизни. Даже до поезда в церковь всякую встречу и поступь судили по-своему: если при выходе из дома встречался кому-либо из молодых заяц, старуха или кто из молодых вступал в церковь левой ногою, то предвещало несчастие[36].

II. СВАДЬБЫ ВЕЛИКОКНЯЖЕСКИЕ.

СКУДНОСТЬ ПРЕДАНИЙ О СТАРИННЫХ СВАДЬБАХ.

Мы совершенно лишены сведений о старинных свадьбах, отправлявшихся в простом и дворянском сословиях. Кое-где говорится о них иностранными писателями, не прежде XVII ст., и то с большими пропусками, неверностями и сбивчивостью. Что сказал один, то повторялось всеми с прибавлениями или с извращением смысла. Никто из иностранцев не передал нам ни одной свадебной песни, ни одного причитания. В сочинениях их говорится только о некоторых обрядах и преимущественно об одних странностях, ими же вымышляемых, или осмеивавших то, что было принято и освящено обычаем и временем, не думая, что обрядные действия их страны для других не менее смешны и странны.

Описание свадеб появляется у нас самих только с половины XVIII в. и то с большими недостатками. В начале XIX в. Стали думать о собирании сведений о народных обычаях.

I. ФЕОДОСИИ, ДОЧЕРИ В. К. ИОАННА III.

В начале XVI в. находим мы описание одних великокняжеских свадеб, и что замечательно, венчание совершалось весьма часто митрополитами. В. к. Иоанн III, любя меньшую дочь свою, Феодосию, не хотел расстаться с нею и потому не искал женихов ей вне отечества. К этому побуждало его и горестное супружество первой дочери его, Елены, бывшей за в. к. литовским Александром[37]. Он избрал для нее кн. Василия Холмского, сына знаменитого Даниила, прославившегося победами под Казанью, и сочетал их (в 1500 г.). В поезде с женихом находилось более ста князей и много детей боярских из знатного рода. Кн. Даниил Александрович Пенько-Ярославский был в тысяцких, а кн. Петр Васильевич Нагой-Оболенский в дружках, при коем был поддатник-дгружкою окольничий Ив. Вас. Чебет и три рассыльщика: Иван, Никон и Петр Осокины. Дьяки назначали свечников, каравайников и фонарников. Одни чиновники стояли у изголовья местного, а другие несли подушки в церковь; под ноги жениха и невесты стлали камки. Ковер княжий держал Никол. Ангелов, переменяясь с Ив. Баршовым. У саней великих княгинь Софии и Елены шли бояре. Митрополит венчал молодых в храме Успения. Поп Афанасий стоял с крестом у постели. Веселились и пировали во дворце до ночи. Конюший Гридя Афанасьев, окруженный 15 детьми боярскими, ездил на жеребце около новобрачной почивальни[38].

II. СВАДЬБА В. К. ВАСИЛИЯ.

Наши великие князья вступали первоначально в брачные союзы и с иностранными принцессами; но разделение России на удельные княжества, размножение удельных князей, порабощение нашего отечества татарами принудило их вступать в родство, смотря по политическим обстоятельствам, то со своими единоплеменниками, то с татарскими властителями. — Некоторые из великих князей высматривали для себя невест внутри своего государства и преимущественно выбирали красавиц, нимало не уважая знатности, и это продолжалось включительно до начала XVIII ст., до времен Петра I. Тогда нарочные ездили смотреть невест по всей Московии; искусные и опытные бабки осматривали тайные их прелести; счастливейшая из девиц-невест наименовалась в тот же день нареченною невестою и провозглашалась по церквам. Когда в. к. Василий вступал в первый брак, тогда было собрано ко дворцу 1500.девиц; из числа их он избрал Соломонию Юрьевну Сабурову, и после двадцатилетнего с нею супружества он развелся с нею за неплодие ее. По избрании невест прочие девицы или наделялись подарками, или они отдавались за молодых придворных.

В. к. Василий, женясь (в 1526 г. янв. 21) на княжне Елене Глинской, праздновал свадьбу великолепно, а двор его блистал пышностью. Нарядясь в одежду жениха, он сидел со всем своим поездом в брусяной столовой избе. Невеста его Елена шла из своего дома в среднюю палату с женою тысяцкого, двумя" свахами, боярынями и многими знатными людьми. Перед нею несли две брачные свечи в фонарях, два каравая и серебряные деньги. В палате были приготовлены два места, покрытые бархатом и камками; на них лежали два изголовья и два сорока черных соболей, а третий сорок был приготовлен для опахивания жениха и невесты. На столе, покрытом скатертью, стояло блюдо с калачами и солью. Из хором средней палаты вышла Елена в сопровождении жены тысяцкого, свах, боярынь и бояр. Пред княжною несли свечи и караваи, а на караваях лежали по девяти пенязей больших серебряных, с одной стороны золоченые и чеканенные, а с другой белые и гладкие. Елена села на своем месте, сестра ее Анастасия на жениховом; жена тысяцкого и свахи находились по своим местам около княжны; с левой стороны свах держали свечи и караваи; боярыни стояли вокруг стола. Василий прислал туда брата своего, кн. Юрия, который, заняв большое место, велел звать жениха. Посланные сказали: «Князь Великий Государь! Князь Юрий Иванович велел тебе говорить: время тебе, Государю, идти к своему делу». В. к. вошел с тысяцким и со всеми чиновниками, поклонился иконам, свел Анастасию со своего места и сам сел. За этим читали молитву. Жена тысяцкого чесала гребнем голову Василию и Елене. Свечами богояв-ленскими, которые горели в навечерии Богоявления Христова, при освящении воды зажгли брачные, обогнутые соболями и вдетые в кольца. Невесте подали кику и фату. На золотой мисе лежали по трем углам: хмель, 27 соболей, 27 одноцветных платков: бархатных, атласных, камчатных, мерою каждый в длину аршин с четвертью, а в ширину аршин с вершком, и пенязи числом по девяти в каждом углу, величиною в червонец или меньше. Жена тысяцкого осыпала хмелем Великого князя и Елену, а потом опахивала соболями. Дружка государев, благословясь, изрезал перепечь и сыры для всего поезда; Еленин дружка раздавал ширинки. По вставании великого князя и княжны положили на их места по 40 соболей, и потом они отправились в церковь Успения: государь с братьями и вельможами, а Елена в санях с женою тысяцкого и двумя большими свахами; за нею шли бояре и чиновники, а перед нею несли караваи и свечи. Княжна Анастасия отправилась с боярынями в хоромы великой княгини. Жених стоял в церкви на правой стороне у столба, невеста на левой, где находились зажженные свечи и лежали караваи; у другого столба налево поставили скамью с застланным ковром и двумя красными изголовьями. Они шли к венчанию разостланным камкам и соболям: знатнейшая боярыня держала скляницу с фряжским вином; митрополит подал ее государю и государыне: оба пили с одной скляницы. Государь, когда выпил за другим разом вино, бросил склянку на землю и сам растоптал ее ногою [39].

Когда совершился священный обряд, тогда новобрачные сели на двух красных изголовьях. Митрополит, князья и бояре поздравляли их; певчие пели многолетие. Государь отправился потом во дворец прежним ходом, а государыня одна поехала на своих санях прямо в свои хоромы; за ней тысяцкая и обе свахи. По приезде ее во дворец сел на ее сани ясельничий и поехал на конюшню. Свечи с караваями отнесли в спальню, называемую сенник, который внутри был обтянут запонами, и поставили в кадь пшеничную. Колец со свечей не снимали три дня, потом, по обычаю, велено хранить их в церкви. В четырех углах сенника были воткнуты стрелы, и там лежали на столиках калачи с соболями; у кровати лежало два изголовья, две шапки, одеяло кунье и шуба, покрытая простынею; на лавках стояли оловянники с медом; в головах кровати были иконы: Рождества Христова, Богоматери и крест воздвизальный; на стенах висела икона Богоматери, державшей на руках младенца Иисуса Христа; над дверью, окнами, внутри и снаружи почивальни находились кресты. Постель стлали на 27 ржаных снопах. Великий князь завтракал с людьми ближними; потом он ездил верхом по монастырям и обедал со всем своим двором. Князь Юрий опять сидел на большом месте, а в. к. Василий рядом с Еленою. Перед ними поставили жареного петуха, но дружка, взяв его, обвернул верхнею скатертью и отнес с калачом и солонкою в спальню, куда вскоре повели молодых. Знатнейший боярин выдавал в дверях великую княгиню и говорил речь. Жена тысяцкого, надев две собольи шубы, из коих одну навыворот, вторично осыпала новобрачных хмелем; а дружки и свахи кормили их курицею. Во весь обеденный стол и во всю ночь конюший государев ездил на жеребце под окнами спальни, держа в руках обнаженный меч. На другой день ходили новобрачные в мыльню и там ели кашу на постеле. Во время свадебного веселья, называвшегося еще радостью, играли на сурнах, трубах и били в накромы (бубны); весь день и ночь пели песни, а иногда псалмы. Небогатые люди не имели музыки, но веселили себя песнями, и потому свадьбы тогда уже были с трубами и без труб, т. е. с музыкою и без музыки.

Царь Алексей, празднуя свое бракосочетание с Наталиею, «велел, чтобы вместо труб, органов и свадебных потех пели его певчие попеременно стихи духовного содержания, как выражено в современном известии: драгия вещи со всяким благочинием[40].

Употреблявшиеся и ныне употребляемые при свадебных обрядах хлебные произрастания и другие вещи имеют особый свой смысл. Хмель — означает любовь, ржаные снопы и пшеница — чадородие; соболя и деньги — богатство; брачные свечи, зажженные богоявленскими, — предохранение от порчи и волшебства; топтание склянки ногами — попирание врагов семейного счастия; иконы — благословение.

III. СВАДЬБА В. К. ИОАННА IV.

В. к. Иоанн IV по восшествии своем на престол (в 1547 г.) немедленно разослал знатных сановников по всей I России, чтобы они смотрели всех девиц благородных и лучших из них представили бы ко двору. В Новгород был послан окольничий И. Д. Шеин, а в Вязьму кн. И. С. Мезецкий и дворцовый дьяк Гаврило Щенок с грамотами: «Велел есми (Царь) смотрити у вас дочерей-девок, нам невесты… а которой дочь-девку у себя утаит тому быть в великой опале и в казни». Жители Вязьмы и Дорогобужа не хотели отпустить своих дочерей, потому было повторено им: «Вы дочерей своих не везете, а наших грамот не слушаете, и вы то чините не гораздо». Из представленных невест царь избрал Анастасию Романовну, дочь вдовы Захарьиной[41]. При вступлении его в третий брак было привезено в Александровскую слободу 2000 невест, из коих он избрал Марфу Васильевну Собакину, дочь новгородского купца, и в то же время (1571 г.) избрал невесту для старшего своего царевича Евдокию Богдановну Сабурову[42].

III. СВАДЬБЫ ЦАРСКИЕ.

I. Свадьба царя Михаила Феодоровича, 1626 г. февр. 5.

НАРЕЧЕНИЕ НЕВЕСТЫ.

За три дня до свадьбы царя Михаила ввели в государские хоромы невесту его Евдокию Лукьяновну Стрешневу и нарекли царевною. Потом объявили, кому быть на радости в свадебных обязанностях, со строгим подтверждением, чтобы никто не считался местничеством и чтобы никто не укорял друг друга ни в чем.

РЕЧЬ ЖЕНИХУ И БЛАГОСЛОВЕНИЕ ЕГО РОДИТЕЛЯМИ.

Поутру в воскресенье, в день свадьбы, государь слушал раннюю обедню, потом благословлялся у своего отца, святейшего патриарха и говорил ему речь: «Великий государь отец наш, Филарет Никитич, святейший патриарх московский и всея России! По воле Всеблагого и соизволению вашему и матери нашей, иноки Великой Государыни Марфы Ивановны, назначено быть нашей свадьбе, а сего дня моей радости. Святейший патриарх! Благослови своего сына». Патриарх, благословляя сына, говорил: «Всемогущий и неизреченный в милости, вознесший тебя на царский престол за благочестие, Тот и благословляет тебя. Да подаст Он тебе и супруге твоей долгоденствие и размножение роду. Да узришь на престоле сыны сынов твоих и дщери дщерей твоих, и да защитит Он всех вас от врагов, распространит могущество ваше от моря до моря и от рек до концов вселенныя». Потом патриарх благословил его образом Св. Богородицы.

ОДЕЖДА ЖЕНИХА, СВАДЕБНЫХ ЧИНОВ И УКРАШЕНИЕ ГРАНОВИТОЙ ПАЛАТЫ.

После этого государь ходил молиться в монастыри и церкви и, наконец, испрашивал благословения у своей матери, которая благословила его образом Св. Богородицы Эдигитрии.

Государь, по изготовлении себя к свадьбе, отправился в золотую среднюю палату, быв одетый в золотный аксамитный кожух на соболях и в русскую соболью шубу, крытую золотным бархатом, которой полы заметал назад за плечи; пояс его был из кованого золота. Пред женихом шли поезжаные: столйшки, дворяне, бояре, князья и дружки, все они в золотых одеждах, ожерельях и черных шапках. Дружками с его стороны были: бояр. кн. Дм. Мам. Черкасский и бояр. кн. Дм. Мих. Пожарский, а со стороны невесты бояр. Мих. Бор. Шеин и сын кн. Пожарского, Роман. Государя вел под руку тысяцкий, боярин кн. Ив. Бор. Черкасский. По прибытии в палату жених поклонился образам и сел на лавке, застланной персидским бархатом. Тысяцкий и дружки сели на большой лавке, а поезжаные на другой.

Чертежное место (царское) было приготовлено заранее для молодых в Грановитой палате: оно было обито червчатым бархатом и покрыто двумя бархатными изголовьями, шитыми золотом; на нем лежали по сорок соболей, а третьи сорок, назначенные для опахивания, держал дьяк Андр. Подлесов. Пред чертежным местом находился стол, покрытый тремя скатертями; на них лежали перепечь, ширинки, сыр и стояла пустая солонка; на столе, подле перепечи, была солонка с солью. Грановитая палата была украшена образами, а лавки застланы поволошниками и суконными коврами с изображением на них львов.

ОЖИДАНИЕ НЕВЕСТЫ В СВОИХ ХОРОМАХ И СВАДЕБНЫЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ.

Невесту нарядили в дорогое платье и на голову ее надели золотой венец с городами, осыпанный дорогими камнями и жемчугом. Тогда она сидела в своих хоромах со своими свахами и боярами. Свахами со стороны жениха были: боярыни-княгини Елена Алексеев. Черкасская и Праск. Варф. Пожарская, а со стороны невесты: бояр. Map. Мих. Шеина и кн. Авдот. Андр. Пожарская. На столе лежали караваи, обшитые червчатым бархатом. Государев каравай был обшит золотым турецким бархатом, а государыни золотым участковым атласом; наверху караваев были нашиты по 27 серебряных золоченых пенязей: с одной стороны золоченые чеканенные, а с другой белые гладкие. Тут стояли две свечи, обернутые в обручи широкие, чеканенные и золоченые по краям, из коих свечи жениха весили в три пуда, а невесты в два пуда. У свечей и фонарей находились особые свечники, а у караваев каравайники: свречники и фонарники были из стольников.

ШЕСТВИЕ МОЛОДЫХ В ГРАНОВИТУЮ ПАЛАТУ.

Венценосный жених отправил по невесту ее дружков. Она шла из своих хором через палату; впереди ее шли свечники, фонарники и каравайники, одетые в золотые на соболе терлики и в черные лисьи шапки. Обручальные и богоявленские свечи несли стряпчие; за ним нес осыпало на золотой мисе думный дьяк. На мисе лежали по трем углам хмель, 27 соболей, 27 беличьих мехов, 27 золотых участковых платков, каждый длиною один аршин пять вершк., шириною пол-арш.; 18 золоченых пенязей и 9 венгерских червонцев. Потом шли дружки, и они берегли путь, чтобы никто не переходил его; за ними шел благовещенский поп Иван наседка, который кропил путь святой водою. Государыню вели под руку старшие свахи, за нею шли боярыни; жена постельничьего несла кику, прочие барыни несли убрусцы и ширинки.

По прибытии в Грановитую палату благовещенский поп окропил чертежное место святой водою, потом посадили невесту, а на место жениха посадили с нею кн. Якова Куден. Черкасского. Свахи стояли у стола, боярыни сидели на большой лавке за другим столом; на правой стороне стояли со свечами, а с левой с караваями и фонарями, Место посаженого отца и матери занимали бояр. Иван Никитич и жена его Ульяна Феодоровна Романовы. Посаженый отец, посидев немного, послал за женихом кн. Дан. Ив. Мезецкого, который говорил ему: «Боярин Иван Никитич велел тебе говорити, прося у Бога милости: время тебе, Государю, идти к своему делу».

Государь, помолившись образам и приняв крестное благословение от благовещенского протопопа, отправился со всеми своими поезжаными и дружками. Его вел под руку тысяцкий, впереди шел благовещенский иерей и кропил путь святой водою; за царем шел с колпаком в руке кн. Татев. Свадебным порядком распоряжались два дьяка.

Вошедши в Грановитую палату, протоиерей провозгласил: «Достойно есть» и благословил царя крестом. Старший дружка свел с места кн. Як. Черкасского, а царь сел на его место подле своей невесты. Все прочие, сидевшие на своих местах, остались в прежнем порядке.

СОВЕРШЕНИЕ ОБРЯДОВ В ГРАНОВИТОЙ ПАЛАТЕ.

Спустя несколько времени протоиерей читал молитву покровению головы, после того сваха чесала гребнем головы молодым, омакивая гребень в медовую чару, а думный дьяк держал мису с осыпалом. В то время зажгли обручальные свечи богоявленскими вечерними. По заче-сании волос надели на голову невесты кику и закрыли фатой, которую покрыли убрусом, унизанным жемчугом с золотом. Потом сваха осыпала их хмелем. Старший дружка царя резал перепечь и сыр, а старший дружка невесты поднес жениху от имени невесты низанный жемчугом тафтяной убрусец, ширинку и каравай, а патриарху и инокине Марфе Ивановне убрусы, ширинки, перепечь и сыр. Меньший дружка невесты, кн. Ром. Пожарский, разносил караваи, сыр и ширинки посаженым родителям, тысяцкому, сидячим боярыням и поезжаным. Постельным боярам и боярыням, бывшим у постели молодой, он разносил Одни ширинки. Царице Дарий, бывшей супруге Иоанна IV, отправили с нарочным в Тихвин: убрусец, ширинку, каравай и сыр[43]. Дорогу молодых устилали камками червчатыми, а у лестницы дворцовой приготовили аргамака. Государь, севши на лошадь, ехал площадью; впереди него ехали йоезжаные, более 40 челов., за ними дружки, а сбоку жениха тысяцкий; около лошади молодого шел пешком боярин кн. Лыков. Невеста ехала за поездом жениха в больших санях инаалцовских, обитых золотым атласом; Противу нее сидели четыре свахи; за санями шли: окольничий, дьяк, 23 дворянина, большею частию из княжеского рода, и 20 боярских детей. Последние берегли путь, чтобы никто не переходил его. Потом молодые отправились в Успенский собор.

В это время первую скатерть, на которой резали каравай и сыр, сняли и отдали ключнику на сохранение, а две бстались на столе. Изголовье жениха, на коем он сидел, положили на изголовье молодой, а поверх его два сорока Соболей.

СОВЕРШЕНИЕ ОБРЯДОВ В ЦЕРКВИ.

С молодыми вошли в церковь: дружка, сваха и тысяцкий. Невесту ввели под руки старшие свахи, а меньшие шли позади. Свечи, фонари и караваи внесли впереди всех. Поезжаные ездили в то время на своих конях: на аргамаке конюший кн. Лыков, а в санях окольн. кн. Волконский. Боярские дети берегли путь.

Молодые стояли против царских дверей; со свечами стояли с правой стороны, а с караваями с левой, близ клироса. У левого столба стояла скамейка, застланная кизыльбаским (красным) золотым ковром; на нем лежали два бархатных золотистых изголовья, покрытых сукном. Скамья стояла на двух колодках (столбах), обитых золотым участком. Свив вдвое червчатую камку куфтер длиною в три аршина, стлали ее под ноги молодым, а поверх камки положили 40 соболей.

Благовещенский протоиерей Максим венчал их; и он подавал им пить фряжское вино из скляницы три раза, которую держал боярин Вас. Морозов. Эту скляницу тогда же отдал государь в алтарь, чтобы там хранили ее. После венчания сели новобрачные у столба на приготовленном изголовье: молодой по правую, а молодая по левую сторону. Протоиерей поучал их, а потом поздравлял; за ним приносили поздравление тысяцкий и дружки; певчие пели многолетие большим демеством.

ВОЗВРАЩЕНИЕ МОЛОДЫХ В ГРАНОВИТУЮ ПАЛАТУ И УГОЩЕНИЕ.

Государь, взяв новобрачную за руку, вышел с нею из церкви; потом он сел на аргамака, а новобрачная в сани с двумя свахами. По прибытии к Грановитой палате государь опять взял за руку свою молодую и ввел ее во дворец; путь им устилали червчатыми камками. В то время сел на аргамака конюший и отправился к сеннику; он ездил около него до утра, держа в руках обнаженный меч. Сани отвез ясельничий, а свечи и караваи поставили на прежних местах. В Грановитой палате сели новобрачные на прежние места, а за ними сели на своих боярыни и поезжаные. Потом принесли кушанья и фряжские вина и поставили их перед повенчанными. После третьего кушанья подали им верченого цыпленка. Старший дружка молодого, обернув перепечь и солонку с блюдом другой скатертью, отнес его в сенник.

ВЫДАЧА НЕВЕСТЫ И СЕННИК.

Тогда молодой, встав из-за стола и взяв за руку молодую, отправился с нею в сенник. Боярин Иван Никитич Романов проводил их до дверей палаты, идя впереди; потом он выдавал невесту у дверей и говорил: «По воле Всемогущего, благословению твоих родителей ты сочетался праведным браком. И ты свою царицу, а нашу государыню, люби, как предписано Богом». Потом он им поклонился. Прочие бояре и сидячие боярыни провожали их до сенника; тут боярыня Ульяна Феодоровна, посаженая мать, встретила их в собольей шубе навыворот и осыпала хмелем.

Свечи и караваи поставили в сенник; одну в пшеничной кадке, а другую у постели; сенник был точно так же убран, как описано в свадьбе в. к. Василия, только что поверх 27 ржаных снопов было постлано семь перин и бумажники; изголовья (подушки) бархатные, камчатные и атласные, были покрыты одеялом. В ногах лежали: ковер, одеяло и две собольи шубы; над дверьми у сенника были золотые кресты с мощами.

Проводя новобрачных в спальню, бояре сели за большой стол по правую сторону, поезжаные и дворяне по левую; мать посаженая отправилась с боярынями в хоромы царицыны.

Спустя несколько времени государь потребовал к себе бояр, посаженых родителей, тысяцкого, дружек, свах, ближних и постельных боярынь. Посаженые родители и ближние бояре кормили государя в сенях пред сенником, а государыню в сеннике ее свахи и боярыни.

КОРМЛЕНИЕ МОЛОДЫХ, МУЗЫКА, ОБЕДЫ И ПОДАРКИ.

На другой день, в понедельник, государь ходил в мыльню И тут кушал; потом он угощал ближних бояр и окольничих разными яствами и романеею в кубках. После кушанья Новобрачные были в сеннике; с ними находились посаженые родители, тысяцкий, ближние боярыни и свахи. Посаженый отец, подняв покров стрелою, вскрывал царицу. Царь между тем принимал в сеннике: бояр, окольничих и думных людей. Затем молодых кормили кашею из двух фарфоровых горшочков, поставленных на одном блюде и обернутых двумя парами соболей. Кашу государя держал старший его дружка, а кашу государыни старшая сваха. Весь день играли во дворце в сурмы и трубы и били в накры (род бубен). В тот же самый день был обед у государя в Грановитой палате; молодые сидели вместе за золотым столом, близ стены; свахи стояли подле них и потчевали гостей. Посаженые отец и мать, тысяцкий и сидячие бояре сидели за большим столом; в некотором расстоянии от них сидели, за отдельными столами, все поезжаные и участвовавшие в свадьбе. На другой день был обеденный стол в хоромах новобрачной; такое же угощение возобновилось и на третий день, по прежнему обряду. В четвертый день, в среду, государь известил своего отца-патриарха о благополучном совершении свадьбы и ожидал его в Малой золотой палате. Отец был встречен сыном в сенях. После «Достойно есть» патриарх осенил его крестом, окропил святой водою, поздравил его и благословил образом Пречистой Богородицы. Потом государь и патриарх сели на золотые подушки. Князь Львов подносил царю дары от имени патриарха; потом митрополит крутицкий, епископ, архимандриты и игумены подносили от себя: серебряные кубки, стопы, золотые атласы и соболя; за ними дарили бояре и думные сановники, после приходили с подарками торговые люди, но государь не принимал от них подарков. Затем царь отправился с отцом в хоромы своей царицы в сопровождении знаменитого духовенства и бояр. Патриарх встретил государыню с Воздвизальным крестом, кропил ее святой водою, поздравлял и благословлял образом и золотым крестом. Духовные и бояре приносили ей поздравление и дары. В этот день обедал патриарх у царя со всем своим духовенством в Грановитой палате. Кушанье, взвары и овощи ставили на стол по свадебному обряду. Сим угощением заключилось свадебное торжество[44].

II. СВАДЬБА ЦАРЯ АЛЕКСЕЯ МИХАЙЛОВИЧА, БЫВШАЯ В 1648 г. ЯНВ. 16.

ВЫБОР НЕВЕСТЫ.

Царь Алексей Михайлович вскоре после своего коронования (1646 г. сен. 28) советовался с патриархом, духовными чинами, боярами и думными людьми о вступлении его в брак. Патриарх и духовные чины благословили, а бояре приговорили. Царь, сведав что у одного из приближенных его была дочь, отличная умом и красотою, сердцем добрая и поступью величавая, приказал взять ее к. себе во дворец и ее поручил попечению своих сестер-царевен, с оказыванием ей царской почести. Бояре и ближние люди, у коих были дочери, но о коих царь не думал, равно отцы и матери тех девиц, которые жили у царевен, стали завидовать счастию невесты и умыслили погубить ее, потому опоили зельем, думая, что после этого царь возьмет за себя дочь знатного боярина или приближенного. Скоропостижной смертью нареченной государь весьма опечалился: несколько дней он не принимал пищи и не думал о знатных девицах. По прошествии многого времени случилось ему быть в церкви, и здесь он увидел двух дочерей дворянина Ильи Милославского. Одна из них, Мария Ильинична, так ему понравилась, что он тотчас поручил придворным девицам взять ее к себе вверх и после обедни посетил ее: смотрел и полюбил. Тогда он отдал ее на попечение своим сестрам и богобоязливым боярыням, нарек ее царевною и облек в царские одежды. Однако свадьба не скоро совершилась: не ранее двадцати месяцев (в 1648 г. янв. 16) от смерти первой невесты.

СВАДЕБНЫЕ ЧИНЫ.

Государь избрал в свадебные чины людей не по родам и не по местам, а как ему вздумалось. Думные дьяки представили ему роспись за скрепою, с означением обязанности каждого и с наказом: чтобы все были готовы к известному дню в том чине, в каком кому написано. Кто же из бояр, окольничих, думных и ближних людей станет считаться породою, местами, чином и делать смуту и помешку, за то казнить их смертию без всякой пощады; поместья и вотчины отписать на царя. После свадьбы никому никого не поносить, кто кого был в чине ниже; не величаться, кто кого был выше; в противном случае виновный подвергнется великой опале и наказанию.

Свадебный чин со стороны государя был устроен в следующем порядке: в первом чине сидели посаженые родители, во втором поезжаные, протопоп с крестом и тысяцкий, потом царь и восемь, бояр. Поезжаные, присутствовавшие при венчании и за столом, сидели выше всех. В третьем чине находились по 12 сидячих бояр и 12 сидячих боярынь, которые сидели гостьми за столом с посажеными родителями и в церковь не отправлялись. В четвертом чине был дворецкий со своими обрядными товарищами; он смотрел за кушаньем и питьем. Со стороны царицы, в первом чине: родные ее отец и мать, во втором — сидячие бояре и боярыни; в третьем — дружка, свахи, дружковы жены, свечник и каравайники. Свадебные чины, которые распоряжались радостию, были следующие: дружки, подружье, свахи, свечник, каравайники и конюший. Дружка и подружье созывали гостей на свадьбу, говорили речи от имени тысяцкого и царя и разносили подарки; свахи и дружковы жены укручивали царицу (одевали), наряжали и снимали с нее платье; свечу держал свечник перед укручиванием царицы; каравайники носили караваи в церковь и из церкви на носилках, обитых бархатом золотым и закрытых шитым покрывалом и соболями; конюший разъезжал со своими товарищами на конях.

ОБЕД НАКАНУНЕ СВАДЬБЫ.

Накануне радости был обед у царя для бояр, боярынь и родителей невесты. Государь сидел с нареченной государынею за своим столом, а бояре и боярыни за другим. Царский духовник благословлял крестом царя и царицу перед кушаньем и требовал, чтобы они поцеловались. Тогда бояре и боярыни поздравили их с обручением.

СЛУШАНИЕ МОЛЕБНА ПЕРЕД СВАДЬБОЮ.

Поутру в день свадьбы царь был в соборной церкви Успения и слушал молебен. После молебна патриарх благословлял его крестом, окроплял св. водою и благословил его на вступление в брак. Государь прикладывался здесь к образам и мощам угодников; потом ходил в другую соборную церковь (Архангельский собор), где погребены прежние цари; служил по них за упокой, испрашивал у их гробов прощения и потом отправился к себе во дворец.

УКРАШЕНИЕ ДВОРЦОВОЙ ПАЛАТЫ.

Во дворце убрали одну палату бархатом, полы застлали турецкими и персидскими коврами. Царское место устроили перед столом и поставили еще особые столы, за которыми сидели бояре и боярыни. На столах, застланных скатертью, положили хлеб-соль.

ПЛАТЬЕ МОЛОДЫХ И СВАДЕБНЫХ.

Государь нарядился в царские одежды, как перед коронованием; царевну одели в царские украшения, за исключением короны, и вместо венца убрали голову венком. Бояре, свадебные чины, стольники, стряпчие, московские дворяне, дьяки, полковники, головы и гости блистали золотыми одеждами.

ПРИБЫТИЕ В ПАЛАТУ И БЛАГОСЛОВЕНИЕ.

Когда все было готово, тогда известили царя, который приказал всем идти во дворцовую палату вместе с царевною и ее родителями и ожидать его пришествия. По приходе в палату царевну посадили на устроенное место, а потом сами сели на своих местах, по росписи. Царю доложили, что все уже заняли свои места. Тогда он объявил своему духовнику, что час ему идти. Духовник читал молитву, а государь со свадебным чином молился св. образам. После молитвы духовник благословлял его и всех с ним. Дружки и свадебный чин просили благословения на поезд к невесте у посаженых родителей; потом сам царь просил у них благословения, которые, благословляя его, говорили: «Благослови, Боже», и все уже отправились. Пред государем несли караваи и хлебы. В палату прежде всех вошел духовник, за ним свадебный чин и потом царь; тогда все встали. Читали молитву и все молились. Потом дружки и подружья испрашивали благословения у родителей невесты, чтобы садиться молодым на свои места. Они благословили их, говоря: «Благослови, Боже». Молодые сели на одной подушке, а потом и все расселись по своим местам, за особыми столами.

УГОЩЕНИЕ.

Стольники начали разносить кушанье, которое прежде всех ставили перед новобрачными по одному блюду, а перед свадебным чином по пяти блюд одного кушанья, потому что они — сидели друг от друга далеко. По постановлении кушанья духовник читал «Отче наш». Дружки и подружья просили благословения у родителей невесты чесать косу, а духовник и весь поезд стали есть и пить для одного обряда. Перед молодым ставили только кушанье и немедленно снимали со стола, потому что он ничего не должен был есть. По расчесании косы дружки и подружья испрашивали благословения у родителей невесты — крутить ее (одевать).

ЧЕСАНИЕ КОСЫ, ОКРУЧИВАНИЕ И ПОДАРКИ.

При чесании косы и укручивании закрыли молодых покрывалом с вышитым на нем крестом; покрывало держали свечники- свахи расчесывали косу и одевали. Перед царем тогда же поставили на большом блюде хлеб и сыр, которые разрезали на куски; клали на тарелки, поверх хлеба и сыра, подарки со стороны невесты — ширинки (платки), которые бывали белые тафтяные, шитые вокруг золотом и серебром и с таковыми же кистями, и их разносили по расписанию: прежде духовнику, родителям невесты, тысяцкому, а потом царю, поезжаным, сидячим боярам, боярыням, дружкам, свахам, конюшему и дворецкому с окружающими его. Дружка невесты разносил такие же подарки: посаженым родителям, царевнам и прочим назначенным по росписи; патриарху послали белое полотно. По окручивании покрыли молодых прежним покрывалом, и тогда сняли венок с головы невесты и отдали на сохранение. Духовник при третьем кушанье читал послеобеденную молитву.

ВЕНЧАНИЕ.

Дружки обратились тогда к посаженым родителям и просили их благословения на поезд к венцу. Молодых благословили окладными в золото образами, покрытыми жемчугом и драгоценными каменьями. Отец и мать невесты, взяв ее за руку, отдали царю и простились с нею. Духовник благословил всех крестом, и все отправились в царскую домовую церковь. Молодой вел свою невесту за правую руку, и во время шествия звонили в колокола по всем церквам; перед дверьми церкви духовник благословил молодых крестом и всех с ним. Молодые стали посредине церкви, против алтаря, на золотной обьяри. Царя держал под руку дружка, а царевну сваха. При совершении венчания сняли покрывало с царевны; протоиерей возложил брачные венцы и сам снимал их, когда подносил им пить красное французское вино. Потом на царя была возложена корона вместо венца.

НАСТАВЛЕНИЕ ПРОТОИЕРЕЯ И ВОЗВРАЩЕНИЕ МОЛОДЫХ В ПАЛАТУ.

По окончании обряда протоиерей поучал их жить в миролюбии: не сердиться друг на друга и. подтвердил жене быть в повиновении у мужа, который, в случае ее вины, может поучити ее слегка жезлом; чтобы они жили в чистоте и богобоязни, постились бы в понедельник, среду и пятницу; соблюдали бы праздники и в эти дни греха не сотворили бы; посещали церковь, давали подаяние, советовались бы с отцом духовным, той бо на вся благая научить. После поучения он взял царицу за руку, передал ее государю и требовал, чтобы они поцеловались; потом покрыли царицу, и все поздравили молодых с венчанием. Во время венчания посаженые родители, сидячие бояре и боярыни ожидали молодых в прежней дворцовой палате, а протоиерей, когда он совершил венчание, разоблачился и вышел из церкви со всеми присутствовавшими, чтобы встретить молодых у дверей палаты, и тут благословлял их крестом. При шествии новобрачных звонили в колокола повсюду, а тысяцкий послал дружку к посаженым родителям, сидячим боярам и боярыням сказать, что царь и царица венчались в добром здоровье и идут к ним. Они отвечали, что их ожидают. Посаженые родители благословили их образами и поздравили с венчанием; за ними бояре и боярыни.

УГОЩЕНИЕ, УВОД НОВОБРАЧНЫХ В СПАЛЬНЮ И КОНЮШИЙ.

Новобрачные сели за свой стол, а все прочие за свои столы, и потом разносили кушанье и напитки; все пили и ели до принесения жареного лебедя. В то время дружка испрашивал благословения у родителей и тысяцкого, чтобы весть новобрачных опочивать, на что они отвечали: «Благослови, Боже». Их провожали до спальни: отец, мать, немногие бояре и боярыни, и потом все они возвратились к своему столу, за коим ожидали известия от царя о его добром здоровье. Всю ночь до рассвета ездил конюший верхом около спальни с обнаженным мечом.

СПРАШИВАНИЕ О ДОБРОМ ЗДОРОВЬЕ.

Спустя час после увода молодых в почивальную родители и тысяцкий посылали дружку к новобрачным спросить об их здоровье. И когда царь объявил, что все в добром здоровье, тогда явились к нему родители и весь свадебный чин.

Поздравившие молодых с добрым здоровьем получили от них в подарок кубки и ковши; потом новобрачным дали поесть самого легкого кушанья, ибо они постились весь тот день. После кушанья царь отпустил домой всех свадебных и приказывал им съезжаться на другой день к обеду, называемому княжьим столом, а сам лег спать с царицею.

ХОЖДЕНИЕ В БАНЮ И ПОДАРКИ.

Поутру готовили для них баню, в коей были только царь, дружка и постельничий; после мыльни надели на него белую рубашку и новое платье, а прежнюю рубашку отдали на сохранение постельничего; после он слушал Заутреню, пока царица находилась в мыльне. С молодой были мать, сваха и близкие знакомые, и ее одели по выходе из мыльни. Когда она была одета, тогда дали знать о том царю, который со всем своим поездом отправился к ней. Она была уже во всем царском одеянии и с царским венцом на голове. Молодых поздравили, а царица одаривала мыльными подарками, начиная от царя до последнего гостя свадебного. Она дарила рубашками и сподним платьем, которые были полотняные и тафтяные, шитые золотом и серебром. Потом царь отправился на благословение к патриарху; от него в разные церкви, где слушал молебны.

КНЯЖИЙ И КНЯГИНИН СТОЛ С МУЗЫКОЙ.

По наступлении времени княжьего стола царь и царица обедали в прежней палате за своим столом на маестатех (на троне); а прочие гости за своими столами. После обеда подавали сахар, ягоды и разные овощи, которые раздавали гостям, и последние принимали их стоя. Посаженые родители царицы, сидячие бояре и боярыни и тысяцкий благословили их окладными образами, а потом дарили бархатом, атласом, камками, золотыми и серебряными обьярями, соболями и серебряными кубками; пили за их здоровье и потом разъехались. На третий день был дан от царицы обед, называемый княгинин, с таковым же обрядом, как княжий.

На царском дворе и в передней играли во время обеда в трубы и сурепки и били в литавры; а на дворе жгли дрова всю ночь по разным местам вместо освещения.

ОБЕД ДЛЯ ДУХОВНЫХ И СВЕТСКИХ ЛЮДЕЙ И ОДАРИВАНИЕ ИХ.

В четвертый день обедали у государя: патриарх, митрополиты, архиепископы, епископы, архимандриты, игумены и келари; после обеда все духовенство благословляло молодых образами и дарило. Царь и царица подносили им кубки и ковши с напитком, а духовные, выпив за их здоровье, разъехались. Потом новобрачные посылали им на дом подарки, состоявшие из денег, полотна, кушанья и напитков. Иереев, дьяконов и весь причет церковный угощали на царском дворе несколько дней сряду; иным посылали даже на дом кушанье и напитки; дарили деньгами по десяти и пяти рублей, и не меньше полтины, чтобы они молились за их здоровье; рассылали стольников, стряпчих и жильцов по церквам и монастырям всей России с денежными подарками, полотном и платками, которые раздавались духовенству, чтобы оно молебствовало о царском здоровье. Привезших подарки духовные благословляли образами и дарили, чем могли. В следующие дни давались обеды для стольников, стряпчих, московских дворян, гостей сотенных, старост, городовых, выборных и посадских. Они подносили молодым подарки, которые принимал один царь.

МИЛОСТЫНЯ И ВЫПУЩЕНИЕ ПРЕСТУПНИКОВ.

После свадьбы царь с царицею посещал монастыри, где совершались молебны; там они кормили монахов и раздавали каждому из них подарки денежные, от 20 до 2 р., по два платка и полотенцу. Монашествующие же благословляли их окладными образами и хлебом. Потом молодые ходили по богадельням и тюрьмам, раздавали милостыню, наделяли нищих и убогих, давая каждому не менее полтины. По всем городам России выпускали из темниц преступников, исключая убийц[45].

III. СВАДЬБА ЦАРЕВНЫ АННЫ ПЕТРОВНЫ, СОВЕРШЕННАЯ В 1725 г. МАЯ 21.

ИЗМЕНЕНИЕ СТАРИННЫХ ОБРЯДОВ.

С наступлением XVIII столетия русские свадьбы стали изменяться в высшем сословии и дворянстве. Иноземные обычаи, которые во многом не соответствовали тогдашнему времени, быстро потрясли в самом основании древние обряды. 1 Свадьбы старинные часто осмеивались уже с намерением: тогда думали, что с введением новизны распространятся науки, поселится вкус и образованность, которая водворялась в Европе с умной медленностью, в течение многих веков. Преобразования нельзя вводить насильно: оно растет по мере счастливых успехов гражданственности. Благоразумное споспешествование и поощрение — суть необходимые условия для усиления народного образования, а не поспешное во всем изменение и подражание. От таковых действий народ делается подражательным и теряет свою самобытность. Время и потребность века — вот истинные путеводители благоразумных развитии, и при этом всегда надобно дорожить отечественным. Прадедовские обряды и предания старины не умирают в народе: они живут в нем и оживляют его душу пленительным воспоминанием.

Я сказал, что в начале XVIII века свадьбы изменились, и это видим в совершении свадьбы царевны Анны, дочери Петра В., которая праздновалась императрицей Екатериною I. С этого уже века дочери наших государей начали вступать в брачные союзы с иностранными владетелями. Вечное осуждение царевен оставаться в девушках и постригаться в монахини тогда же кончилось. Простой народ, крепко любящий отеческие нравы и обычаи, сохранил их если не во всей силе, то по крайней мере дорожит ими.

СВАДЕБНОЕ УСТРОЙСТВО И СВАДЕБНЫЕ ЧИНЫ.

Царевна Анна при жизни своего отца, Петра Великого, была обручена им за Шлезвиг-Голштейн-Готторпского герцога Карла, а свадьба совершилась после уже смерти императора. В Летнем дворце, находящемся поныне в Летнем саду, был состроен великолепный зал длиною 20, а шириною 7 сажен, и в нем были поставлены два балдахина. Светлейший кн. Меншиков занимался сим устройством. Зал украсили богатыми обоями; балдахин невесты был украшен гербом и короною Российской империи, а балдахин жениха, поставленный насупротив невестиного, был украшен герцогским гербом. Вместо тысяцких были уже маршалы, коими были кн. Меншиков и генерал-прокурор Ягушинский, а вместо дружек было 24 шафера. Посажеными отцами были: генерал-адмирал гр. Апраксин и государственный канцлер гр. Головкин; посажеными матерями: цесаревна и герцогиня Мекленбургская Екатерина, дочь Иоанна I, и светлейшая кн. Меншикова. Места братьев занимали: генерал фельдцейгмейстер гр. Брюс и подполковник гвардии Бутурлин. Места сестер: канцлерша гр. Головкина и Бутурлина. В ближних девицах, заменивших дружек, были: цесаревна Елисавета, великая княжна Наталия, а кравчим был кн. Гессен-Гомбургский.

ИЗВЕЩЕНИЕ О СВАДЬБЕ И СОВЕРШЕНИЕ БРАКОСОЧЕТАНИЯ.

Мая 18 разъезжали по городу особые офицеры с трубачами и литаврщиками, возвещая жителей о предстоявшем бракосочетании; мая 21, в пятницу, в день самой свадьбы собирались в новосостроенную залу в седьмом часу утра приглашенные маршалы, шаферы, сенаторы, генералитет, знатные сановники и чужестранные министры, а дамы собирались в одиннадцатом часу. В полдень отправились маршалы в сопровождении особых чиновников в семи каретах во дворец жениха; впереди их ехали трубачи и литаврщики в богатых одеждах. Пробыв полчаса во дворце, они отправились в летний дворец императрицы в прежнем порядке; за ними уже ехали: прапорщик,

Два гоф-курьера и несколько гренадеров; потом шел штат герцога, за ним ехал верхом двора обер-камергер и гофмаршал, после ехал в карете сам жених; по сторонам его кареты шли его кавалеры; за ними ехали его министры в особых каретах; между каретами шли лакеи, а возле карет пажи. В первом часу пополудни все прибыли в Летний дворец; тут встретили жениха посаженые родители и братья. Его отвели в комнаты императрицы. Отсюда герцог отправился с цесаревной в Троицкий собор[46] в уборной цветной барже (крытой линейке), в коей сидели: цесаревна Елизавета, герцогиня Екатерина и великая княжна Наталия. В прочих баржах ехали: маршалы, родители посаженые, братья и дамы в цветном богатом платье. Невеста была в императорской короне, украшенной бриллиантами и дорогими камнями и в порфире из пурпурового бархата, подбитой горностаями. По приближении к церкви зазвонили в колокола. Государыня вскоре поехала за ними в печальной барже, одетая в траурное платье; впереди ее несли штандарт. Псковский архиепископ Феофан, окруженный епископами: тверским и белогородским, архимандритами и многочисленным духовенством, совершил венчание. По окончании брачного обряда императрица надела на новобрачную орден Св. Екатерины с красным бантом и поздравила новобрачных, которые после принимали поздравление от всего двора. Потом все отправились в 4 часу пополудни в Летний дворец при пушечных выстрелах из Петропавловской крепости, адмиралтейской пристани и яхты.

Молодые прибыли в большую залу и сели кушать под устроенными балдахинами. Под первым балдахином сидела невеста с великими княжнами: Елизаветой, Екатериной, Наталией, княгиней Меншиковой, графиней Головкиной и Бутурлиной. Под вторым, устроенным противу невесты, сидел жених с гр. Апраксиным, гр. Головкиным и Бутурлиным. За прочими столами сидело до 400 званых гостей в богатых цветных одеждах. В продолжение обеда стреляли из яхты и играли на трубах с литаврным боем. В 7 часу императрица вышла на луг (ныне царский луг) к стоявшей в строю гвардии. Тогда открыли два фонтана, которые заструились красным и белым вином. Императрица остановилась посредине луга; гвардия приветствовала ее белым огнем из ружей. После стрельбы поили солдат вином, струившимся из фонтанов; угощали кушаньями, жареными быками и баранами, нарочно здесь расставленными на столах.

В 9 часу императрица отпустила молодых, которые поехали в свой дворец в императорской карете в прежнем порядке. Потом разъехались все гости. На другой день в субботу новобрачные прибыли в 4 часу пополудни в Летний дворец и обедали у императрицы. Молодые сидели уже вместе за одним столом. Их встречали маршалы. За обедом присутствовали придворные особы; в продолжение обеденного стола стреляли из пушек. После обеда все гуляли в саду. На третий день был обед у герцога. Императрица сидела за особым столом, окруженная молодыми, великими княжнами, в. к. Петром и герцогиней Мекленбургской; за прочими отдельными столами сидели знатные сановники, иностранные министры и придворные дамы. Во время обеда не было музыки; играли только на трубах и стреляли из пушек. Герцогским обедом заключилось трехдневное торжество[47].

IV. СВАДЬБЫ БЛАГОРОДНЫХ И ПРОСТОЛЮДИНОВ ПО ИЗВЕСТИЮ СООТЕЧЕСТВЕННИКА НАШЕГО КОШИХИНА, ЖИВШЕГО В XVII ВЕКЕ.

Старинные свадьбы совершались единообразно во всех сословиях и отличались только богатством, ибо везде были одноименные свадебные чины и у княжеских, и у простых родов: тогда господствовала простота, и нарушить свадебный порядок считалось великим грехом. Небольшое отступление от невыполнения некоторых обыкновений было уже предметом осуждения и нарекания. Вот почему все наши древние свадьбы до начала XVIII в. были общие, народные.

До нас дошли известия о дворянских и простонародных свадьбах соотечественника нашего Кошихина, однако не ранее XVII в. Из его описаний видно, что они совершались единообразно, быть может, как было еще до него за триста лет или более.

СВАТОВСТВО.

Боярин или дворянин, намеревавшийся вступить в брак, проведывал сначала невесту, и если она ему нравилась по одному даже слуху, то он посылал к ее родителям кого-либо из своих друзей, из мужчин или женщин — сватать за него и потом порасспросить: есть ли какое за нею приданое? И в чем оно состоит: в платье ли, деньгах, вотчинах или дворовых людях? Если предложение или сватовство не отвергалось, то отец отвечал, что он рад выдать свою дочь замуж, только подумает о том со своею женою, родственниками и, подумав, давал решительный ответ. Когда же он не соглашался на выдачу своей дочери, тогда прекращалось сватовство.

ПРИДАНОЕ.

По совещании между собой родственников и родителей о выдаче дочери замуж составлялась роспись приданому, заключавшемуся в деньгах, серебряной посуде, платье, вотчинах и дворовых людях, и посылалась эта опись к жениху через доверенных от него. Невесте ничего не говорили об этом до самого замужества. Когда жениху нравилась невеста по приданому, то он просил дозволения видеть ее; но родители всегда отвечали, что они охотно ее покажут, только не ему, а ближним его родственникам: отцу, матери, сестре или сродственнице, и отправлявшаяся смотреть невесту называлась смотрельщицею.

СМОТРЕЛЬЩИЦА.

Невесту наряжали в лучшее платье и сажали за стол; гостей собирали из родственников. Смотрельщицу принимали с почестью и сажали подле невесты, которую она занимала различными разговорами, чтобы испытать ее ум; всматривалась в лицо и глаза, чтобы пересказать потом жениху все, что заметила. Когда девушка была хромая, косноязычная, лицом дурная, на глаз не добрая или не нравилась смотрельщице почему-либо, тогда она доносила обо всем жениху и отсоветывала ему жениться. Невеста добрая, красивая и умная приходилась всегда по сердцу: тогда жених объявлял, что он полюбил ее, и посылал прежних доверенных к ее родителям для совершения сговора и записи.

ЗАПИСЬ.

Отец и мать невесты приглашали тогда жениха к себе с немногими его доверенными. Он наряжался в самую лучшую одежду и отправлялся к ним с отцом и родственниками. Их принимали у дверей с почестью; вводили в хоромы и сажали по чину. Посидев немного, отец или сродственник жениха объявлял, что они приехали сюда для доброго дела. Отец невесты отвечал, что он весьма рад их приезду и готов приступить к сговору. Тогда условливались с обеих сторон о приданом и времени свадьбы; делали запись, в коей имя невесты стояло в третьих; в случае неустойки кого-либо противу условий взыскивали за ряд с виновного 1000, 5000 и 10 000 р., сколько между ними было соглашено. В продолжение сговора угощали кушаньем и напитками; но ни жених, ни невеста не видали друг друга. В то же время мать невесты, замужняя сестра или жена сродственная дарила жениха ширинкою от имени невесты.

Когда жених после сговора отказывался от невесты или невеста от жениха, узнав друг про друга что-либо дурное, тогда родители били челом патриарху на виновного за нанесенное им бесчестие и просили удовлетворения. Патриарх приказывал исследовать, и с виновного взыскивалось, сколько было положено по записи за неустойку, в пользу правого жениха или оправданной невесты, и каждому из них не запрещалось потом вступать в брак.

СВАДЕБНЫЙ ОБРЯД.

Жених приглашал на свадьбу родственников и знакомых, из коих составлялись поезжаные, точно такие же, какие при царской свадьбе. То же самое было со стороны невесты. В день радости готовили стол в доме молодых. Жених отправлялся за невестою по тому порядку, как происходило на царской свадьбе; наперед несли караваи на носилках, после ехали поезжаные верхом, если это было летом, а зимою в санях; священник держал в руках крест, потом ехали бояре, тысяцкий и жених. По приезде на двор невесты все входили в хоромы по чину; отец невесты и гости встречали их почестию. Перед поездом к венчанию дружка испрашивал у родителей невесты благословения для новобрачных. Их благословляли образами, говоря: «Благослови, Боже,» и, взяв за руку дочь, вручали ее молодому. Весь свадебный чин, поп и молодой, который шел со своею невестой под руку, выходили из хором в сопровождении родителей. Молодой сажал невесту в колымагу или каптан, с нею садились две свахи со стороны новобрачных, а жених ехал верхом или в санях со своим поездом. Отец невесты и гости возвращались в свои покои, где "Пили и веселились до получения вести о благополучном совершении венчания; таковая же весть посылалась к отцу новобрачного. После венчания весь поезд отправлялся в дом молодого. По прибытии на двор родители, родственники и гости встречали новобрачных; жениха и невесту благословляли образами, подносили хлеб-соль и сажали их за стол. Потом угощали их и всех гостей, и тогда только открывали лицо молодой. За третьим кушаньем дружка испрашивал благословения у посаженых родителей, чтобы вести новобрачных в почивальную. Тут дружки снимали платье с жениха, а свахи с невесты. Уложив их спать, они возвращались к пирующим гостям, а посаженые родители и тысяцкий, спустя час, посылали дружку к жениху, чтобы спросить его о добром здоровье. Когда молодой отвечал, что все в добром здоровье, тогда боярыни отправлялись в почивальную, поздравляли молодых и пили заздравные кубки, а тысяцкий посылал дружку к родителям невесты сказать, что новобрачные в добром здоровье. Они за доставление радостной вести потчевали его и дарили ширинкою, и потом все гости разъезжались. Молодых же оставляли почивать. Конюший ездил до рассвета верхом около спальни с обнаженным мечом.

ХОЖДЕНИЕ МОЛОДЫХ В БАНЮ И ОДАРИВАНИЕ ИХ.

Поутру новобрачные ходили в баню, сначала один молодой, а потом молодая: молодой мылся с дружкою, а молодая со свахою и близкими ее знакомыми. После мыльни надевали на молодых новое белье и платье. Новобрачная одаривала поезжаных мыльными подарками: рубашками и споднею одеждою. Потом молодой с дружкою ездил просить гостей на обед. Родителей же своей жены он благодарил за то, что они вскормили, вспоили и выдали за него в добром здоровье свою дочь. Если же она оказывалась лишенною добродетели, то он укорял их втихомолку. По съезде гостей новобрачная подносила поезжаным подарки. До обеда ездил новобрачный со всем поездом бить челом царю. Все они кланялись государю в землю, который сидел, не снимая шапки, и спрашивал про его здоровье и его жены. Царь поздравлял его с супружеством; после молодой кланялся в; землю; царь благословлял его, а молодую заочно, окладными образами; назначал ему жалованья по сорока соболей, дарил бархатом, атласом, золотною обьярью, камкою, тафтою, серебряною посудою; подносил тысяцкому, молодому и всему поезду по кубку романеи (греческое вино) и ковшу вишневого меда; потом они отправлялись к обеду.

Молодая посылала от себя подарки царице и царевнам, как-то: убрусы (полотенца) тафтяные, шитые золотом, серебром и жемчугом. Они принимали и посылали от себя спрашивать о ее здоровье.

Молодой не ездил с поклоном к царю, когда его молодая не сохранила девственности: потому что государю доносили обо всем до его приезда, и ему воспрещалось являться пред царские очи.

За обедом пили и ели вдоволь; после обеда родители и гости благословляли новобрачных образами и дарили, кто чем мог, и наконец разъезжались по домам. На третий день новобрачные и гости съезжались на обед к родителям молодой, где после обеда снова благословляли образами и обдаривали их. Этим оканчивали веселие, к коему не приглашали девиц, и на нем не было музыки. Играли только на трубах и били в литавры. Такой точно совершался обычай при сочетании вдовых.

ПРАВИЛА КО ВСТУПЛЕНИЮ В БРАК.

Священник венчал с разрешения патриарха или другой духовной власти и не иначе, как получив письменное свидетельство за печатью. Ему поставлялось в обязанность исследовать в точности, чтобы жених и невеста не были между собою в кумовстве, сватовстве, крестном братстве, свойстве по шестому и седьмому колену и чтобы муж и жена не были четвертого брака. Если он все это не узнал и венчал, то лишали его священнического сана; если же он сделал с намерением, то не только лишали его звания, но налагали на него большую пеню и сажали на год на покаяние. Новобрачных разводили и им, кроме греха, ничего не вменяли и даже дозволялось им вступать в новый брак, исключая, если они были уже трехбрачные.

ВЕНЧАНИЕ ВТОРОБРАЧНЫХ И ТРОЕБРАЧНЫХ.

При венчании второбрачного вдовца с девицею клали ему венец на правое плечо; троебрачному вдовцу на левое плечо — девице же на голову. То же самое совершали со вдовою, выходившею в другой и третий раз замуж. Свадьбу же праздновали по обыкновению. Вступившие в брак вдовец со вдовою не венчались, но читали над ними молитву, и свадебный обряд отменялся.

ОДНООБРАЗИЕ В СОВЕРШЕНИИ СВАДЕБ.

Сговоры и свадьбы совершались одинаковым образом: у стольников, стряпчих и дворян, только что они не ездили к царю бить челом; ибо этою милостию пользовались думные люди, спальники, их дети и знатные роды. Между купеческим сословием, свободными людьми и крестьянами тот же совершался свадебный обряд; отличались же он1 одеждою и угощением.

ОБМАНЫ ПРИ ВЫДАЧЕ НЕВЕСТ И НАКАЗАНИЕ.

Случалось, что родители во время сватовства показывали смотрельщице дочь красавицу, а выдавали замуж увечную, безобразную и не ту, которую показывали. Женившийся на такой не мог вдруг ее рассмотреть, потому что при совершении свадьбы она закрывалась. Хромую же водили свахи под руки. Муж жаловался тогда патриарху или другой духовной власти; назначалось следствие, и если оказывалось, что дочь выдана обманом и противу записи, то их разводили и с виновного взыскивали пеню. Иногда отца невесты наказывали кнутом. Если жених просил на невесту, что она увечная или безобразная, и таковую он ее видел при сватовстве, то ему повелевалось жить с нею, 'чтобы он знал, на ком женился. Иногда вместо настоящей невесты наряжали горничную девушку или красивую вдову и выводили к смотрельщице. Малорослых и коротконогих ставили на подставки так искусно, что ничего не было заметно. Обман открывался только на другой день после веселия. В таких случаях муж советовал своей жене постричься в монахини; если она не соглашалась, то он бил ее, мучил и не спал с нею, пока она не пострижется. Родственники мучимой жены, когда она не хотела идти в монастырь, жаловались на мужа патриарху или другой духовной власти. Тогда наряжался повальный обыск, и если оказывалась жалоба справедливою, то мужа ссылали в монастырь на год и полгода, и потом приказывалось ему жить в любви с женою. Когда же он не жил в согласии, тогда их разводили; имение делили между ними пополам, и до семи лет воспрещалось обоим вступать в новый брак. Бывало, что муж, когда его женили на увечной или безобразной, сам постригался с горя в монахи, а иные мужья и жены опаивали друг друга отравами. Старых и уродливых девиц сами родители отдавали в монастырь.

Жених, который сам смотрел невесту, &;lt;а&;gt; потом говорил о ней дурно, бесчестил и отбивал от нее других женихов, обязывался по духовному приговору жениться на ней. Если же он до приговора успел жениться на другой, то платил за бесчестие первой невесте. Имение помершей от родов, но оставившей после себя детей, доставалось ее детям; умершей же без детей отбиралось имение от мужа и отдавалось назад, кому принадлежало[48] Отец, вручая жениху дочь свою, бил ее слегка плетью и говорил: «Любезнейшая дочь моя! Я бью тебя в последний раз, ибо власть моя над тобою кончилась; теперь ты должна повиноваться своему мужу: он заступил мое место, а этой плетью он будет наставлять тебя, если забудешь свой долг». Тогда он передавал плеть ее мужу, который говорил в оправдание своей невесты: «Я не думаю, чтобы была надобность в плети».

V. СВАДЬБА НАЧАЛА XVII ВЕКА ПО ИЗВЕСТИЮ ПЕТРЕЯ.

Об обрядных действиях свадеб сохранились еще сказания двух иностранцев-самовидцев: Петрея и Олеария. Первый был в начале XVII в., а второй в половине того же века.

СВАТОВСТВО.

Молодой человек, желавший жениться, объявлял о том своему отцу. Это соблюдалось весьма строго, не только между простолюдинами, но вельможами и всякого сословия людьми. Ни жених, ни невеста не могли сами делать предложения — это было дело отца. Родитель невесты, осведомленный о сватовстве, советовался со своими приятелями и отправлялся со сватом к родителям жениха, где узнавал о его богатстве, роде, уме и достоинствах и, рассмотрев его внимательно, говорил ему, если он нравился ему: «Мой милый! Твои родители — мои добрые друзья, а ты мне по сердцу: честен, добр, любезен и можешь быть любимым всеми, потому я хочу отдать за тебя свою дочь, если она понравится тебе. Я награжу ее приданым и всякого рода украшениями: серьгами, платьем, серебром, золотом, скотом, лошадьми, прислугою и домашними вещами». По согласии с обеих сторон сват отвечал за жениха: «Тебе угодно выдать за меня дочь, а меня иметь своим сыном — я подумаю прежде. Об остальном расспроси моих родителей и друзей, и что ими будет сделано и утверждено, тем я буду доволен». Если сватовство с обеих сторон не встретило препятствий и само приданое обоюдно утверждено, то назначали день свадьбы.

СМОТР НЕВЕСТЫ И ЖЕНИХА.

Отец и друзья жениха просили тогда показать невесту, но ее отец отвечал: «Этого нельзя; о ней осведомиться можно от посторонних. Вы знаете, кто она такова, и этим можете быть довольны; об остальном узнаете по совершении свадьбы». Тогда отец и сват говорили ему: «Если нельзя Видеть жениху, то позволь нам, чтобы удостовериться в fee недостатках и свойствах». Отец, мать и две ближние родственницы отправлялись к невесте. Если она зажиточная 1 и богатая, в доме много покоев и светлиц, то она сидела в своей светлице убранная и наряженная. Если без состояния и бедная, в доме нет ни одной светлицы, то она сидела В углу избы за занавесом без всякого наряда. Мать жениха, ггодойдя к ней, просила выйти и, взяв ее за руку, ходила С нею, рассматривая со вниманием: не слепая ли она или Хромоногая, или нет других каких-либо недостатков. Если ничего не было найдено, то она садилась с веселым лицом Ьа стол. После того мать невесты отправлялась к жениху и рассматривала его подобным образом и, не найдя в нем никаких телесных недостатков, приступали обоюдно к письменному условию в том, что если кто не сдержит своего слова, тот должен заплатить по записи определенную сумму денег. Несмотря на это продолжались со обеих сторон частые осматривания молодых, дабы не ошибиться и чтобы потом не исполнилась пословица: «Понравилась сатана лучше ясного сокола»[49].

ВЕНЧАНИЕ.

По наступлении свадебного дня, для которого готовили в изобилии кушанья и напитки и в этот день все пили, Отправлялся в церковь весь свадебный причет и с ним родители молодых. Лицо невесты покрывалось фатой. Священнику подносили прежде пироги; он тогда благословлял молодых и пел из псалма 127 «Блажени вси боящиеся Господа, ходящий в путех его. Труды плодов твоих снеси»[50], и т. д.; потом, подступив к молодому, клал на его голову свою руку и говорил: «Ты берешь молодую и милую: будешь ли ее любить в радостях и бедности? Не будешь ли издеваться над нею и поступать с нею грубо? Если она состарится, сделается немощною или больною, то не покинешь ли ее?» Жених отвечал: «Нет». Тогда он обращался к невеста и говорил: «Ты еще молодая и неопытная, будешь ли жить с мужем в согласии, как следует доброй жене? Будешь ли смотреть за хозяйством? Пребудешь ли ему верною, когда он состарится и ослабеет?» Она отвечала: «Да!» После этого священник брал венцы, клал на их головы и говорил: «Растите и множьтесь». Читал потом молитву, благословлял их три раза крестом и произносил: «Что Бог соединяет, того не расторгнуть человеку». Затем все зажигали восковые небольшие свечи. После священник подавал новобрачным позолоченную чашу с медом, из которой они пили, и наконец поздравлял их со вступлением в брак. Потом молодые бросали на землю чашу, топтали ее ногами, приговаривая: да будут так попраны наши враги, которые захотят поселить между нами ненависть и раздор.

ПОСЫПАНИЕ МОЛОДЫХ И ВЕСЕЛИЕ.

При выходе новобрачных из церкви женщины осыпали их конопляным семенем, желая им здоровья и долговечной жизни. Потом все возвращались домой, где веселились и пили всю ночь. На другой день отводили молодых в тот дом, где они должны жить, с великим плачем и воем.

ПЛЕТЬ.

Молодой, ложась спать, бил плетью свою молодую и потом вешал ту же плеть на стене в ознаменование его любви, ибо жены думали, что если мужья бьют их часто, то этим они доказывают к ним свою любовь, в противном случае они жаловались на своих мужей, говоря всем, что мужья разлюбили их.

ДАРЕНИЕ.

В продолжение свадебного пирования дарили молодых, каждый соразмерно своему состоянию, разными вещами, которые укладывали потом в сундуки, и это составляло их приданое.

Русские матери чрезвычайно любят своих детей, говорит Петрей, а отцы более любят сыновей, нежели самых жен своих[51].

VI. СВАДЬБА ОКОЛО ПОЛОВИНЫ XVII ВЕКА ПО ИЗВЕСТИЮ ОЛЕАРИЯ.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ СТЕПЕНИ РОДСТВА ДЛЯ ВСТУПАЮЩИХ В БРАК.

Русские весьма строги в брачных союзах; всякому позволяется жениться на одной; вдовцу дозволялось жениться в другой и третий раз, но в четвертый никому не позволялось. Священник, венчавший кого-либо в четвертый раз, лишался своего сана. При вступлении в брак наблюдались родственные степени: два брата не могли жениться на одних сестрах, равно и тех, с коими принимали детей от Купели.

СВАДЬБА БЛАГОРОДНЫХ И СВАТОВСТВО.

До совершения брака происходило сначала сватовство. Ни молодой человек, ни девушка не имели возможности 'видеться преждевременно, а тем более соглашаться о вступлении в брак — это было дело родителей. Отец взрослой дочери отправлялся в дом, где жених по его мыслям. Он говорил с ним, его родителями или его друзьями о своей 'невесте; хвалил ее и возбуждал в нем желание жениться на ней. Если предложение было принято, то желали наперед видеть в доме его. Он сначала уклонялся, потом дозволял посмотреть только матери и ее знакомым. Если не находили недостатки: не была слепая или хромоногая, до договаривались о приданом.

Люди сколько-нибудь значительные воспитывали своих дочерей в запертых теремах и скрывали их от людей, потому жених мог видеть свою невесту, когда он принимал ее в своей спальне. По этой причине часто происходили обманы: вместо пригожей давали дурную или уродливую; вместо дочери боярской какую-нибудь девку. Такие примеры бывали и между знатными людьми, посему не удивительно, что мужья жили с женами, как кошка с собакой, и их крепко били.

При княжеских и боярских свадьбах наблюдали следующие обряды: со стороны жениха и невесты назначались по одной свахе, которые всеми распоряжались в том доме, где игралась свадьба. Сваха невесты отправлялась в день свадьбы в дом жениха и приготовляла там брачную постель; за свахой несли на головах около ста лакеев, одетых в кафтаны, все те вещи, которое принадлежали к постели и украшению спальни. Постель стлали на 40 ржаных снопах, заранее приготовленных женихом; возле постели ставили кадь с пшеницей, ячменем и овсом.

ЧЕСАНИЕ ГОЛОВ МОЛОДЫМ И ОБМЕН КОЛЕЦ.

По окончании всех приготовлений жених отправлялся вечером со своими дружками в дом невесты; с ним ехал священник, который должен был венчать. Дружки невесты принимали жениха с его дружками весьма ласково; старших или ближайших дружек сажали за стол, на коем ставили три кушанья, но их, однако, никто не трогал. На первом месте сидел мальчик; подле него жених, который, постояв несколько минут, советовался со своими дружками о занятии им своего места; потом он сводил его учтиво с места и сам садился. После приводили невесту, закутанную в дорогое платье, сажали ее подле жениха; но чтобы никто из них не видел друг друга, два мальчика держали между ними красную тафту. Сваха расчесывала волосы невесты, распускала их по плечам; потом плела в две косы, надевала на голову венок (должно быть, кику) и открывала лицо. Венок делался из плющеного золота или серебра и подбивался материей; по краям его висели, близь ушей, четыре, шесть и более жемчужных ниток, которые ниспадали на грудь. Платье невесты и рукава ее рубашки, которые бывали около трех аршин шириною, и воротник вышивались жемчугом. Такое платье стоило более одной тысячи талеров[52]. Башмаки делались с подборами, вышиною около четверти локтя, что едва можно было ходить; иные носили сапоги. Другая сваха чесала голову жениху, между тем прочие женщины, став на скамьи, пели веселые песни. После приходило двое молодых поддружьев (Gesellen), одетых весьма хорошо, и приносили на подносе: соболи, сыр и хлеб; последний назывался караваем. Священник благословлял сыр и каравай, который несли потом в церковь. На стол ставили серебряное блюдо, на коем лежали атлас, тафта, гладкие четвероугольные деньги, хмель, ячмень и овес. Сваха закрывала невесту и осыпала бояр и всех гостей теми вещами, какие были положены на блюде; они подбирали с земли атлас и деньги, если хотели, между тем в то же самое время пелись песни. Родители молодых, встав со своих мест, разменивали кольца у молодых.

ПОЕЗД.

После сих обрядов сваха сажала невесту в сани, покрывала ее фатой и ехала с невестой в церковь. Запряженную в сани и хомут лошадь обшивали лисьими хвостами. Жених с своими дружками и священником ехал за невестою верхом; подле саней шли дружки и прислуга, и все пели веселые песни.

ВЕНЧАНИЕ.

То место в церкви, на коем совершалось венчание, застилалось красной тафтою, а под ноги молодых стлали особую ткань. Перед венчанием подносили священнику пироги и перепечь, а над головами молодых держали большие иконы. Священник, благословив их, брал жениха за правую руку, а невесту за левую, и спрашивал у них по три раза: любят ли они друг друга и будут ли взаимно уважать? После троекратного «да» он водил их вокруг налоя и пел: «Исайя, ликуй…» Потом клал им на головы венцы (Rauten-Kranzlein) и говорил: «Растите и множьтесь»;,затем соединял их и произносил: «Что Бог соединяет, того человеку не расторгнуть». Присутствующие зажигали в церкви небольшие восковые свечи; священнику подавали деревянную позолоченную чашу или стеклянный бокал с красным вином: он пил за здоровье новобрачных, которые в свою очередь пили три раза. Потом жених бросал на землю сосуд и топтал его с невестой, говоря: так должны погибнуть те, которые захотят поселить между нами раздор и несогласие. Женщины обсыпали новобрачных льняным и конопляным семенем и желали им счастья. Некоторые дергали невесту за платье, показывая вид, будто они хотят увести ее, но молодые держались друг за друга. После жених, проводив свою невесту до саней, садился на свою лошадь; возле саней несли шесть восковых светильников, а поезжаные пели всякие песни.

ПИРОВАНИЕ И ОТПРАВЛЕНИЕ МОЛОДОГО В СЕННИК.

По прибытии в дом жениха гости садились с молодым за стол: тут они ели, пили и веселились, а невесту между тем раздевали и клали в постель. Лишь только молодой начинал есть, тотчас требовали его к невесте. Путь ему освещали впереди шесть или восемь мальчиков зажженными факелами. Молодая, услышав о его приближении, вставала и, накинув на себя соболевую шубу, приветствовала дорогого гостя наклонением головы. Мальчики втыкали горящие факелы в кадь с пшеницей и ячменем и получали за то в подарок по паре соболей и уходили. Жених садился с невестою за накрытый стол, которую только теперь он мог видеть в лицо. Им подавали кушанье и между прочими жареного петуха; молодой разрывал его на части, брал крыло или ногу, бросал через себя и потом ел. После непродолжительного ужина молодые ложились в постель; за дверьми оставался только старый служитель, который расхаживал взад и вперед. Между тем родители и знакомые обеих сторон гадали и ворожили о счастии молодых. Служитель, спустя несколько времени, спрашивал: «Совершилось ли дело?» Молодой отвечал: «Уже». Тотчас раздавались трубы и литавры, и все предавались радости.

МЫЛЬНЯ НОВОБРАЧНЫХ.

Вскоре после этого молодые отправлялись в отдельные мыльни; тут их мыли водой, смешанной с медом и вином. После бани юная жена дарила своего молодого мыльной сорочкою, коей воротник бывал унизан жемчугом, и новым дорогим платьем.

ВЕСЕЛИЕ.

Следующие два дня проводили в роскошных угощениях; тут играла музыка, танцевали и веселились, как только можно. На сих-то пирах, когда мужья порядочно подгуливали, жены находили случай позабавиться с посторонними мужчинами…

СВАДЬБА ПРОСТОГО СОСЛОВИЯ И ГОРОЖАН.

Во время свадьбы простого сословия или горожан жених посылал невесте за день до ее свадьбы новое платье, шапку, пару сапог, ящичек с румянами, гребень и зеркало. В день свадьбы приходил священник с серебряным крестом; два мальчика освещали ему путь восковыми свечами. Он благословлял сначала мальчиков, потом гостей; молодые садились за стол, и между ними держали красную ткань. Когда сваха убирала невесту, тогда молодая и молодой смотрели в зеркало, и оба любовались собою. Потом сваха осыпала их и гостей хмелем. Затем все отправлялись в церковь, где совершалось венчание прежним порядком.

По вступлении в брак жены содержались взаперти: они никакие не посещали общества, никого не принимали к себе из своих знакомых и сами их не посещали[53].

VII. ИЗМЕНЕНИЕ СВАДЕБ.

ВЫШЕДШИЕ ИЗ ОБЫЧАЯ МНОГИЕ ОБРЯДЫ.

Обряд свадеб боярских, дворян и простого звания был весьма долгое время единообразно общий и отличался только пышностию поезда и княженецким пиром: свадебное же веселие заключалось более в одних угощениях, ибо ни танцев, ни музыки тогда не знали еще. Не ранее половины XVII в. появились музыкальные забавы, и то при дворе. Правда, в половине XVI века встречаются гусельники и гудочники; но они веселили простой народ по праздникам. Когда Петр I ввел почти во все забавы музыку, тогда она появилась на свадьбах. В царствование Елизаветы изменились свадьбы еще более, а ныне дворянство и простое сословие отправляет их совершенно отдельно. Дворянство, особенно живущее в столицах и больших городах, заимствуя иностранные обыкновения, отчуждалось от своих отечественных, и тогда уже названия дружек, сватов, свах, князя и княгини уже исчезли. Вместо дружек ввелись шаферы. Венчание сопровождается пышным поездом, а свадьба заменяется нередко бальною музыкою и роскошным вечерним угощением. Тут все пирующие пьют шампанское за здоровье молодых с провозглашением им счастия на многие лета.

Музыка отвечает на поздравительное провозглашение тушем, и после угощения разъезжаются гости. Все роды танцев втеснились в брачное веселие. Польский занял первое место. Каравай, перепечь, жареный петух уже считаются простонародными. Каравай заменили сахарными хлебами, украшаемыми цветами и плодами. Варенья, конфеты и шоколад вытеснили медовые напитки. Хождение молодых в баню и кушанье каши в постели совсем изгнаны из употребления. Благословение молодых иконою и хлебом-солью посаженым отцом и матерью еще в употреблении. Посыпание хмелем и деньгами, опахивание соболями, спание в холодной комнате на ржаных снопах, оберегание новобрачной спальни дружкою, который целую ночь ездил верхом на лошади с обнаженной саблею, забыто во многих местах. Раздевание молодой в спальне в присутствии посаженой матери и некоторых подруг еще продолжается. В наше время уже считается неприличным давать свадебные пиры, называя это купеческим разгулом. По торжественном венчании съезжаются гости, как говорится, на одну чашку чая и потом разъезжаются. Это, однако, введено только в недавнее время. В хорошем обществе избегают утомительных свадебных веселий, и уже от воли молодых зависит, чтобы взамен свадебного пира дать бал или обеденный стол спустя несколько дней после свадьбы. Девичник, расплетение и заплетение косы, сопровождаемые пением песен, еще в употреблении в простом сословии. Надевание кики с фатою заменено между дворянами убиранием головы цветами и венками, и особым подвенечным покрывалом, а вместо цветного платья, в которое произвольно одевали молодую, ныне наряжают в белое, и весь наряд белый от головы до ног. Подруги молодой одеваются тоже в белое платье, а голову украшают цветами. Жених, если он военный, бывает в своей форме; гражданские же одеваются по общепринятому обыкновению. Само заплетение косы и уборка головы производится парикмахером за несколько часов до свадьбы, которая теперь по большей части происходит вечером. Венчание днем бывает весьма редко даже между купеческим сословием. В Петербурге обеды и пиры свадебные часто приготовляют по заказам.

Вообще едва остались следы прежних свадеб между дворянством, и должно сказать к чести купеческого сословия, особенно простого, что оно бережет еще предания старины.

ВЫРАЖЕНИЕ СВАДЕБНЫХ ПЕСЕН.

Простонародные свадьбы и свадебные песни, проникнутые сердечными излияниями чувств, выражают действие семейной радости или печальной разлуки. Тут каждое действие запечатлено особыми припеваниями и причитаниями. Сговор, девичник, расплетание косы, одевание и пр. напоминают каждой девушке будущую обязанность жены и хозяйки, счастливую и несчастливую ее жизнь, горесть и радость; одним словом, ей напоминают в жалобных песнях потерю счастливого ее состояния, когда она, бывало, лелеялась под крылом нежной матери; оставление ею родимого дома, отъезд в дальнюю сторону, которая в наших песнях называется чужою, ибо в старину оставить родительский дом значило жить на чужой стороне — все это было для невесты не свое, не родное. Сам жених, который в свадебных и хороводных песнях величается соболем, a невеста черною кунью или куницею, был для нее суждений или суженый, потому что он назначался родителями. Тогда же вошло в пословицу: «Суженого конем не объедешь», ибо кого избирали родители, тот был для нее уже не одним суженым, но и назначенным судьбою, и невеста не могла думать иначе, говоря: «Такова моя судьба!» Сам обряд венчания назывался в старину «Божьим судом». Это видно из самих свадебных песен, например:

Иванов конь резов (резвый), Машеньку везет, Ко Божьему суду, Ко златому венцу.

Или:

Я возьму тебя по праву руку, Поведу тебя к суду Божьему, К суду Божьему, к златому венцу, От злата венца к себе на двор.

Иные думают, что куничное и куница, употребляемые в старинных свадебных песнях, происходят от норманского слова копа или кипа, означающее женщину. Но почему куничное или куница обращены в символическое значение женщины — не объяснено словопроизводителями. Им хотелось только показать, что они знают норманское слово копа, не имеющее никакого смысла с куничным. У литовцев и даже во всей Европе было долгое время известно cunagium, и оно означало выкуп за девицу. Последнее значение более всего ближе к той истине, что за невест платили прежде, а это значило, что их приобретали покупкою. У нас было в обычае еще в начале X века, что каждый молодой вносил подать за свою невесту по черной куни, и это делалось им для того, чтобы освободить новобрачную проводить первую ночь со своим господином, следовательно, куничное или куница означало выкуп за невесту. В Литве и Малороссии был обычай наказывать девиц, нарушивших целомудрие: их сажали при дверях приходской церкви на железной цепи. Эти цепи в Литве назывались куницами и кунами, а в Малороссии кандалами, но и этот обряд со значением куничным никакого не имеет сходства.

Самые древние свадебные песни, какие дошли до нас, суть не ранее XVII века, по крайней мере древние их не знаем. Упоминаемые в них ладо, турь и лели, обращенные потом в люли, суть припевы, а не имена языческих славянских божеств, как многие об этом думали и доселе утверждают некоторые приверженцы старинных припевов.

ОБРЯД ПРОСТОНАРОДНОЙ СВАДЬБЫ ДО КОНЦА XVIII в.

Простонародные свадьбы совершались до конца XVIII в. почти как в старину[54].

Накануне венчания приглашался в дом жениха семи- или шестилетний мальчик для укладки в ларчик вещей, купленных для невесты, и в тот же вечер жених отвозил ей подарок, который состоял из башмаков, серег, опахала, пряжки, белил, румян, перчаток, иголок, ниток и ножниц. В тот самый день готовили баню для жениха и невесты: они ходили отдельно со своими знакомыми, последние разглашали о предстоящей свадьбе. От хождения молодых в баню вошло в поговорку «По рукам да в баню». При праздновании девичника садился жених с невестою на мохнатой шубе для изгнания чар и порчи. На другой день перед поездом в церковь тот же мальчик или брат с невестиной стороны обувал невесту в башмаки и продавал ее косу за гривну золотую. Чем дороже она продавалась, тем более было чести для невесты. Косу хранили родные, а иногда сама невеста, которая, при виде своей косы, всегда вспоминала о девической своей радости с горькими слезами. Расстаться девушке с косою значило расстаться со своей свободою.

Перед поездом в церковь садился жених с невестою рядом на какой-либо мех; свахи чесали им головы, обмакивая гребень в мед или в вино, которое держал нарочный в ковше. Потом осыпали их осыпалом, т. е. деньгами, хмелем и зернистым хлебом; тут бывали брачные свечи весом иногда по пуду; их зажигали богоявленской свечою. В церковь возили с собою вино в склянице, которое священник давал пить жениху и невесте; за третьим разом жених разбивал скляницу об пол и топтал ее ногою. В церкви, во время венчания, подстилали молодым под ноги камку Вили ковер, а поверх их соболя, куницы или другой какой-либо мех. После венчания молодой должен был взять за руку свою молодую и вести ее к иконам, не опуская ее руки, иначе вечное будет между ними несогласие. Если при венчании не надевали венца на голову невесты по причине ее головного убора или кто-либо из дружек только держал венец над ее головою, то замечали, что тот брак будет несчастлив и жена непременно будет иметь многих мужей и любовников. Кто же из молодых первым ступал на ковер, подстилаемый под ноги, тот будет иметь власть во всем доме. По этому предрассудку каждый из молодых старался стать прежде на ковер, и без ссоры выходила ссора.

При входе невесты в дом жениха ее встречали тесть и теща с благословением и хлебом-солью. Она же со своим молодым падала им в ноги три раза; их столько же раз поднимали и потом сажали на почетное место и угощали. Гости пели радостные песни, величали князем и княгинею. После шумной веселости раздавались иногда нескромные песни.

Город Торопец (Псковской губ.), кажется, отличался особым нарушением приличия. Там жених и все его домашние нарочно приглашали девок, чтобы встретить не-весту, когда она входила в дом жениха таким образом: девки, стоя на крыльце, приветствовали ее: «Нам чил бы Василисчишка во трех шубах! Ажно она беремена. Ты несешь ли люлечку? Ты ведешь ли нянечку? Оглянись-ка ты назад, полюбовники стоят, да по грамотке держат»[55].

Новобрачных вводили в свадебную комнату при пении; их сажали под образами за дубовым столом, покрытым браными скатертями[56]; после почивали их медом и перепечью; гости предавались во весь день веселостям и угощались дружкою и свахою. Потом открывали обеденный стол, на коем между многими хлебами, калачами, перепечью, медовыми и слоеными пирогами стоял богатый каравай. Когда подавали на стол жаркое, тогда дружка, обвернув блюдо с жарким калачом и солонкою верхней скатертью, относил в сенник и ставил на столе у постели. По разрезании каравая подносили первый кусок молодым с чаркою вина и потом уводили их в холодный сенник. Пирующие оставались в свадебной комнате и продолжали петь и плясать под звук труб и бубнов, а иногда органов и волынки, до самого рассвета.

В головах постели ставили брачные свечи, воткнув их в кадь с пшеницею, которую не снимали в продолжение всего года. Сенник приготовлялся с особыми обрядами: по всем четырем стенам покоя вешали образа, а в головах постели, над окнами и дверьми, ставили по Воздвизальному кресту; по четырем углам втыкали по стреле, на ней по соболю или кунице; недостаточные же вешали простые меха и втыкали по калачу; на лавках расставляли по углам оловянники с медом.

Отец посаженый сдавал новобрачную в дверях сенника нареченному ее мужу и говорил: «Иди на дело благословенное».

Молодой садился на постель, а молодая снимала с него сапог; в то время он бил ее три раза по спине плетью. Тысяцкая, надев на себя две шубы, одну как должно, а другую навыворот, осыпала молодых осыпалом и кормила их жарким на постели. Всю ночь ездил дружка на коне около сенника с обнаженной саблею. Поутру приходили свахи, тысяцкая и дружка, чтобы разбудить молодых, и поднимали одеяло стрелою. В случае нецеломудрия невесты подносили ее матери стакан со скважиною, наполненный пивом или медом. Когда мать брала стакан в руки, питье текло через скважину, которую сваха, прижав пальцем, скрывала ото всех… Благополучных молодых водили в мыльню; после их кормили в постели кашею; молодая дарила своих гостей платочками, лентами, полотенцами и плодами. Когда молодой находился со своею женою в мыльне, тогда теща присылала ему новое платье в подарок. Родные новобрачных делали от их имени обед для знакомых, которые взаимно угощали их, и таким образом протекала вся неделя на радостях. Первый месяц новобрачных именовался медовым, и это название произошло от того, что молодых потчевали одним медом, угощали и веселили их. В наше время первый месяц молодых принят в превратном смысле, а потому любят поговорить на их счет.

VIII. ОЧЕРК НЫНЕШНИХ СВАДЕБНЫХ ОБРЯДОВ.

РАЗНООБРАЗИЕ СВАДЕБ.

Невозможно начертить однообразного отправления простонародных свадеб, потому что они не только чрезмерно различные, но переменчивые, и это зависит от местных привычек и образа жизни. Самые песни, употребляемые при сватаньи, сговорах, выходе замуж, женитьбе, осыпании невесты, подарках, прощании с родителями и т. п. не везде поются одинаково; но повсюду главные действующие лица — свахи, сваты и дружка. Ими затевается доброе дело, и ими оно оканчивается. Без них нельзя обойтись ни невесте, ни жениху.

Чтобы познакомить несколько с общим духом радостей, я почел не излишним слить их в представляемом здесь образце, который отнюдь не касается отдельной какой-либо местности или какого-нибудь края, но выражает общую мысль нынешних отправлений. Такое предварительное ознакомление казалось мне тем более необходимым, что я видел повсюду разнообразие. Без общего взгляда нельзя обнять вдруг много различных свадеб, хотя в сущности и значении одинаковых, однако при совершении не сходных.

Лучшая пора для свадеб бывает осенью, после снятия хлеба, и зимою. Тогда в деревнях и городах веселее. Молодые обоего пола забавляются не одними играми и не в одних играх ищут своей радости, но в сердечных признаниях. Они как бы ни любили друг друга, но без согласия родителей не могут приступить к важному делу. Родители, заметив взаимно любящих, долгое время ничего не говорят им, будто бы ничего не знают; они ожидают или их признания, или обрядных действий, особенно в тех случаях, когда со стороны кого-либо предвидится затруднение.

СВАТАНЬЕ.

Сват или сваха берут на себя покончить дело. Если сваха отправляется за добрым делом, так зазывается сватанье, то обыкновенно со стороны девушки. Нарядившись как можно лучше, она является в дом жениха с поклоном. Став в порогах, она молится образам, потом кланяется хозяину, хозяйке и ее сыну и наконец во все четыре стороны. Они давно знают, зачем пришла сваха, потому просят ее садиться и расспрашивают ее, откуда идет? с далека ли? — «Издалека, — отвечает она, — родимые мои; дороженька трудная, и я крепко поустала. Зная напредки, что вы добрые люди, зашла к вам обогретися. Не прогневайтесь, без дела мне бы не идти. Я шла одинехонько по черному лесу; тут бежал соболь и мне дороженьку перебежал и по той тропинке, к вашей избушке, довел меня. Иду со сторонушки дальней, не родной; но от родимых красной девицы. Изнывает ее сердечушко по добром молодце; она сохнет в одиночестве, будто травка на горючем песке Полюбила красная душа-девица детинушку и не мил еп Божий свет! Хоть жалей, сударь, не жалей, ответ-то надобш держать». Жених краснеет, на него посматривает сваха и продолжает: «Кормилец мой, батюшка! Не кидается девица на цветное платье, кидается девица на ясного сокола. Ты охочь, умная головушка, девушек сманивати; скажи, охочь ли девицу дарить не рублем, не полтиною, а своим дорогим словцом? Ты скажи, на что прельстился? С кем тебе век вековать? Я порадуюсь радостью подле суженого, подле суженого, подле ряженого, с родимою матушкою, с родимым батюшкою». Если жених не отвечает, то мать его говорит: «Дитя мое, дитятко, дитя милое! Не напрасно ты расчесывал свои кудри черные, перед зеркальцем хрустальным! Не напрасно умывался ранешенько ключевой холодною водицей! Станет ли их завивати красная девица, аль нет, совет да любовь надобен тебе. Развиваются кудри от тоски и от кручинушки, от веселья и от радости. Тебе с суженою не час часовати, ни год годовати, тебе красную девицу не вспоминати, в век с нею вековати; вековати с женою». Сын отвечает: «Уж про то благословение Божие да ваше, батюшка и матушка, чтобы венцы золотые положити».

После простодушных с обеих сторон разговоров подносят свахе чарочку зеленого с честью и любовью. Пьют за здоровье друг друга, и когда сойдутся между собою в условиях на бракосочетание и само приданое, тогда отец и мать избирают со своей стороны свата для окончательных переговоров с родителями невесты.

Сват одевается в новый армяк, подпоясывается красным поясом, надевает на голову щегольскую шляпу с кистью или пером павлиньим; шею обвязывает пестрым, преимущественно красным, платком. Этот наряд горожан больше и зажиточных деревенских. Он отправляется в дом с посольством, сначала один. У дверей принимают его как незнакомого; он кланяется св. образам, потом хозяевам и, наконец, во все четыре стороны. «Здравствуй, хозяин с хозяйкой, — начинает он говорить первый, — с твоими детьми и твоей красною девицею. Ехал и заплутался: ночь темная и не месячная; тут засветился у вас во тереме огонек». — «Родимый, — отвечает хозяин, — для добрых людей наша избушка, — добро жаловать. Но кто ты, батюшка? Господин барин аль купец? Товары али какие везешь, и знать далече». Сват, поглаживая бороду и посматривая на сторону, говорит: «Мы товары развозим, батюшка родимый, для праздников радостных, для девиц суженых. К тебе мы едем не гостить, не праздновать; но пиры подымати. Мы слышали, а про то нам сказывали добрые люди, у тебя во высоком терему живет красная пригожая. Она-то нам надобна. На то ль цветы растут, чтобы вянуть. На то ль во пиру ряженая, чтобы сердце кручинить?» Невеста не смеет поднять глаз, мать молчит. Обе в недоумении; не знают, что отвечать. Красная девица думает думу со своей родной матушкой. Смелый сват, угадывая их робкое молчание, продолжает: «Ростом он тонок и высок, лицом бел и румян; кудри русые по плечам лежат; брови дугой любовной свились; глаза ясные, соколиные; губы сахарные, поцелуйные, жениться велят. Не одиночествовать девушке — с милым дружком ей жить». Мать отвечает: «О, сват мой, сватушка! Весна цветет и расцветает по обычаю своему; и красе не всегда цвести, и отцвет ее наступает; не все матушке жити с дочкою, не все ее лелеяти: нам написана с нею разлука, и мне уже ею не любоватися и не красоватися: ею красоватися доброму молодцу. Девушка всему хорошо выучена: цветики сажать, яблоньки поливать, ткать, прясть и золотом узорики вышивать; давно лежат для нее в больших сундуках атласы, бархаты, сарафаны самоцветные с пуговицами золотными, каменья, жемчуга и крупные зарукавьица; полотна тонкия и дорогия, белы скатерти камчатны; пуховая постель, кисейное изголовьице со алыми бантиками, одеялицо соболиное и всякого разного цвета уборы запасные». «Не надобне нам, матушка сударыня, — отвечает сват, — ни каменьев дорогих, ни самоцветных платьев; надобно нам сговор величати». Хозяин в это время не принимает участия в их разговоре; он только слушает, но видя, что жена соглашается на выдачу дочери замуж, велит подать на стол калачи, хлеб-соль и подносит первую рюмку свату, который, выпивая за здоровье всех их, желает невесте счастия и богатства. Потом, поговорив о сговоре, назначают время бракосочетания. Девица-невеста сидит и ничего не говорит; она уже знает своего суженого, или, если не знает, то должна повиноваться воле родителей, которые сами избирают ей мужа. Однако ныне и в деревнях девушки сами избирают себе женихов.

СГОВОР.

После взаимных соглашений к свадебному приготовлению молодые обсылают друг друга подарками. Невеста посылает своему жениху шитую ширинку ризными шелковыми узорами, а жених ларчик с лентами, иголками и нитками, иногда с сурмом (румянами), белилами и шелковою плеткою. Или жених в сопровождении свата, дружки и других своих знакомых едет к невесте и сам дарит свою суженую и ее родителей золотой парчою: эти подарки по их сердцу, и тогда теща ласковая и тесть поклонистый, ибо суженая-ряженая запоручена за поруки крепкие, вековые. Родные жениха съезжаются в дом невесты, и поруки довершаются сговором полюбовным. Свахи и сваты, участвующие здесь, усаживают всех за дубовые столы, крытые белым полотном; ставят на столы яства медовые, пряженые, перепечи, калачи, хлебы пшеничные, пироги с начинкой; сыту, мед, вино разноцветное: зеленое, травяное с кардамоном, шафраном, гвоздикою, с перцем, корицею и пряники медовые и орехи каленые. Гостеприимство увеличивает общую радость. Жених с невестой сидят рядом. Чарка круговая ухаживает гостей, а молодые посматривают друг на друга.

Сговор часто превращается в свадебное веселье. Там сваха и сваты хвалят богатое приданое и поют песни сговорные в честь молодых и родителей. При пении произносят имена тех, кому поют.

Не тесан терем, не тесан, Только хорошо украшен, Разными красками расцвечен. Не учен Лука, не учен Иванович, Только хорошо снаряжен. Снаряжала его матушка, Отпущала в гости к тешеньке. Зелен сосенка желтый цвет! Почто тебя, Лука, дома нет? Почто тебя, Иванович, дома нет? Ждала я тебя день, ждала другой, Не бывал! — Писала бы письмо, не умею, Послала б пасла, не смею. Сама б я пошла, стыжуся; Родного батюшки боюся И родной матушки. Ты зоря ль моя, зорюшка, Ты душа ль моя, Прасковьюшка, Ты душа ль моя, Андреевна, Городом пришла, зарею, Ко двору пришла тучею, Вдарила в ворота бурею, Пустила по двору сильный дождь, Сама поплыла уткою, На крыльцо взошла павою, Во новы сени лебедем, Садилась за столом с молодцом, Махнула платком во терем. Вы разлайтесь, бояре, Расступитесь, дворяне! Чем меня батюшка жалует? Не большим даром — теремом. Чем меня матушка жалует? Ведь большим — женихом. Вековым дружком Лукой, Вековым дружком Ивановичем.

Пение сговорных песен сопровождается иногда пирующими гостями. Воспевая любовь двух молодых, касаются часто, как сначала полюбились молодые.

Не ходить было Прасковьюшке, Не ходить было Андреевне, На широкий двор гулять, В хороводы играть. Не смотреть было Прасковьюшке, Не смотреть было Андреевне На молодых молодцов, На молодых, изнаряженых. Приглянулся Прасковьюшке, Приглянулся душе Андреевне Молодой молодец, Молодой, изнаряженый Лука сударь Иванович, Не хочет с ним расстатися, Но хочет нас оставити, Позабывши батюшку и матушку.

Жених боится, чтобы не вывели его любовных похождений, обыкновенно превращаемых в иносказания.

Летел соловьюшка По зеленому по кустарничку, По чистому по березничку; Залетел соловьюшка На веточку, не ведаючи. Уж та ль веточка приманчивая, Уж та ль зеленая прилюбчивая, Соловью показалася, Громкому понравилася, Не хочет с ней и расстатися. Гулял Лука господин, Лука сударь Иванович По чистому полю, по зеленому, По зеленому, по широкому. Загулял господин Лука, Лука сударь Иванович, К Ефиму в дом не знаючи, К Гавриловичу не прошучи. Смотрел на девицу красную Прасковьюшку душу Андреевну. Уж она ль, свет Андреевна, Хороша, пригожа уродилася, Не может с ней расстатися, А хочет с ней обвенчатися.

Хваля прелести, красоту и доброту невесты, не забывают напомнить ее отцу, что гости недаром к нему собрались: гости ряженые, в бархатных кафтанах и золоченых сарафанах, с поездом большим и конями многими.

У Андрея Петровича Новые сани разрешетилися, Новые крылечки понавесилися. Что из тех ли, из новых сеней Вылетала пташечка, перепелочка, Перепелочка, свет Прасковьюшка, Златокрылая Андреевна. Как навстречу ей идет Батюшка родимый, Андрей Петрович; Идет, сам приговаривает: Ты зачем рано вон вылетаешь? Вон вылетаешь из высокого терема, Из высокого терема, из косящего окошечка! Ответ держит Прасковьюшка, Свет Андреевна: Не сама я вылетаю, Не своею я охотою: Выдает меня сударь-батюшка, Снаряжает родна матушка, К чужому отцу, к матери, К чужому роду, племени.

Всякий сговор есть начало свадьбы. После него молодые имеют право видеться между собою чаще. На сговор, или как в других местах называют на помолвке, надобно всем веселиться, чтобы не приключились несчастия молодым, а потому сваха и сваты не жалеют ни яств, ни кушанья: то и дело что потчевают.

ПОЕЗЖАНЫЕ.

Когда сговор кончился весело и благополучно, тогда составляются поезжаные и разъезды. Сваха и сват со своими дружками ездят по соседям просить их на радость великую; и редкий дом, который выпустит их не угостивши. Чаще случается, что сам жених в сопровождении дружки, тысяцкого и бояр, ездит просить на свадьбу. Он обыкновенно бывает одет в новое платье; шапка его перевивается разноцветной лентою, а у прочих на шапке ленточный цветочек или прикалывают просто ленты, которые раздаются со стороны жениха. Также поступает невеста: она с своими дружками, тысяцкою и боярынями разъезжает по знакомым в нарядной одежде и просит их на празднество: ее дарят, кто чем богат, и угощают медом и водочкою. Они ездят на повозках, которые бывают разрисованы разными красками: зеленою, голубою, синею и красною; сбруя лошадей вычищенная или новая. Сопутствующие в поезде невесты и жениха называются поезжаными. В дружки избираются лучшие друзья и приятели жениха; тысяцкие и бояре составляют свиту молодых: чем она многочисленнее, тем более чести и уважения для молодых. Хотя вся деревня или город знают про свадьбу, но никто не явится на нее без приглашения: так заведено испокон века. К празднеству приглашают, смотря по состоянию, гудочников, скрипача, литаврщиков с бубнами и басом. О, тогда веселие неумолкаемое: скачут и пляшут до упаду, кто как горазд.

По приглашении соседей готовится со стороны жениха свадебный пир, а со стороны невесты приготовляют приданое. Подруги собираются к невесте, чтобы укладывать в сундуки ее приданое, и поют:

Яблочко в саду растет Наливное на веточке. А кто ж у нас яблочко? А кто ж у нас наливное? Ой ляли, ляли, Наливное яблочко! Яблочко Прасковьюшка, Ой, свет Андреевна! Как за Прасковьюшкой батюшка Дает приданого: Гусака чубарого, Да и гусыню серую, Да и коня с конюшни, Да и село с поместьями. Государь ты, мой батюшка! Как гусак еда моя, Как конь гульба моя, Ой, ляли, ляли, Село со поместьями!

ДЕВИЧНИК.

Нередко в тот самый день бывает девичник, который всегда совершается вечером накануне свадьбы. Как при свадебных обрядах, так и на девичник поются особые песни и причитания, выражающие расставание невесты со своей свободою. Девушки собираются в избу невесты в нарядных платьях. После взаимных приветствий нечувствительно завязывается разговор о предстоящем празднестве. Если замечают, что невеста печальная или уже в слезах, то стараются утешить ее: уговаривают и ласкают. Потом рассматривают ее уборы, примеряют к ней и хвалят их. Когда смеркнется, тогда зажигают несколько свечей и ставят их на столе, покрытом браною скатертью; после приносят хлеб-соль и каравай. Хлебом-солью напоминают, что отец и мать давно ее благословили на доброе дело, а караваем — что свадьба уже готова. Невесту сажают на возвышенное место; подруги делают около нее круг; одна из них, избранная в причитальщицы для произношения припевов, покрывает голову невесты фатою и причитаниями своими напоминает всем, что Прасковьюшка оставляет веселый их круг и навсегда расстается с ними и с девической радостью. Невеста и подруга плачут. Нет правил для девичника: иногда все девушки поют причитальную песнь, а иногда одна причитальщица, и тогда ей отвечают за невесту. Некоторые из песен на девичнике весьма трогательные. Причитальщица поет:

Свет ты, моя волюшка, Свет ты, моя негушка, У родимой матушки! Куда-то свою волюшку Мне пустить будет? Пущу я мою волюшку Во чистое поле, Во темный лес. Во темном лесе она заплутается. Нет, пущу я мою волюшку По милым подруженькам. Покрасуйтеся, подруженьки, Покрасуйтеся, любезные, Поколь вы у батюшки! Поколь вы у матушки! А я горькая, горемычная, Я уже открасовалась, Отшутила я с вами Все шутки шутливые. На слова причитальщицы отвечают: Не кличь, не кличь, лебедушка, Не кличь во поле, белая! Не плачь, не тужи Прасковьюшка, Не плачь, не грусти, душа Андреевна! По батюшке и по матушке, По громком соловью во саду! Как свекор ли батюшка К тебе будет милостив, Как свекровь ли матушка К тебе будет милостива. Лука, сударь Иванович, У тебя соловей во саду, Во высоком терему, Во высоком, изукрашенном. Денечик он кричит И всю ноченьку поет. Тебя ли, Прасковьюшку, Тебя ли, свет Андреевну, Забавляет, утешает, Спать долго не мешает, К обедням разбужает.

РАСЧЕСЫВАНИЕ КОСЫ.

По снятии фаты расчесывают волосы гребнем, потом одна из девушек, расплетая косу, поет:

Коса моя, косынька, Коса дорогая, Русая, золотая!

Девушка, помогающая расплетению, отвечает:

Рано тебя расплетати И в дальний путь, В дальний снаряжати!

Когда расчешут голову и приступят к заплетанию косы, тогда невеста поет протяжно и с плачем:

Не жаль мне золота, Не жаль чистого серебра, Жаль одного: Девичьей красы — Русой косы.

Ей отвечает одна из подруг:

Не плачь, не плачь, душа Прасковьюшка, Красных девушек не кручини! Не слези лицо белое, Ручонок не ломай! Не век нам девовати И волюшку распевати.

Расплетание косы всегда сопровождается горестными воспоминаниями[57].

Когда заплетают косу, тогда поют:

Свет ты, коса моя русая; Свет ты, мой шелковой косник! Плети ты, моя невестушка, Плети косу мелко-намелко, Вяжи узлы крепко-накрепко!

Заплетание косы происходит с изысканностью: волосок подбирают к волоску; переплетают и перевязывают осторожно черными шнурочками, потом плетут в один ряд. В то время приезжают со стороны жениха брат, сваха или кто другой, чтобы купить косу.

ПОКУПКА КОСЫ.

Брат невесты, которого место заступает часто девушка, торгуется с ним за косу. На покупку косы поют:

Не трубушка трубила рано на заре, Свет девица плакала по русой косе: Вечор мою косыньку перевили И жемчугом косыньку унизали, Как Бог суди Луку Ивановича, Прислал ко мне сваху немилостиву, Учала мою косыньку рвать, порывати, И золото с косыньки обрывати, И жемчуг с русыя рассыпати.

Покупающий косу стоит у двери и кланяется; он уже идет за косою, но девушки останавливают его; невеста плачет и рыдает. Она обращается к своему брату, умоляет его защитить ее и не продавать ее косы, а если продать, то уже продать дорого. Девушки поют:

Братец, постарайся, Братец, поломайся! Не продавай сестру Ни за рубль, ни за золото.

Брат поет один:

Брату мила сестра, А золото милей. Все девушки: Братец-татарин Продал сестру за талер, Русу косу за полтину.

В червоной России поют:

Ой татар-братчик, татар, Продав сестру за талар, Русу косу за шостак, Быле лычко за такий так. Вилсунься, брате, вид сестры, Сяде/ ближнийший нижлы ты.

ВЫДАЧА НЕВЕСТЫ.

Купивший косу подходит к невесте, берет ее за косу, а в знак того, что она уже продана, кладет деньги на стол, а брат выдает свою сестру.

Как вечор канарейка Да громко щекотала. Поутру рано Не слыхать ее стало, Щекотать перестала. Знать, что к нашей канарейке Соколы прилетали И с собой ее взяли, Соколу в руки дали, Молодому вручали: Ты владей, владей сокол, Нашей канареечкой; Не давай ее в обиду Ты ни ласточкам, ни касаточкам, Ни молоденьким пташечкам. Да вечор свет Прасковьюшка Да громко говорила; Поутру ли рано, Не слыхать ее стало, Говорить перестала. Знать, что к нашей Прасковьюшке Да бояре приезжали И с собой ее взяли, Молодцу в руки дали, Молодому вручали: Ты владей, владей, Лука, Еще нашей Прасковыошкой Андреевной душою. Не давай ее в обиду Ты ни свекору, ни свекрови, Ни деверям, ни золовушкам; Ты даавай выспаться ей До девятого часу.

Выносят наряды невесты и ими любуются. Потом сажают ее за дубовый стол и поют каравайную:

Уж как каравай Для всей семьи годен! Молодой княгине Завтра кушать, Молодому князю Да княгиню любить.

В иных местах есть предубеждение, что если невеста накануне свадьбы отведает каравай, то муж не будет любить ее. После каравайной песни поют еще многие другие, сообразуясь с духом невесты: веселая ли она, или печальная? Мать невесты угощает девушек, и после угощения они расходятся по домам и на следующий день собираются поутру убирать невесту к венцу.

ОДЕВАНИЕ ПЕРЕД ВЕНЦОМ.

Предвенечный убор сопровождается пением песен. Платье молодой обыкновенно бывает новое: сарафан парчовый, из-под которого нарочно вызывают рукава белой рубашки; башмаки цветные: красные или голубые; на груди монисто из кораллов красных или бисера разноцветного; в ушах серьги длинные с каменьями, на пальцах кольца золотые; шелковая душегрейка поверх сарафана и цветной пестрый платок; голова бывает перевита цветами. При поезде к венцу покрывают голову платком. Горожане из мещан и купцов заменили сарафаны цветными и длинными платья ми, которые вовсе им не идут. Наш сарафан с кокошником и фатою — прелестный, восхитительный наряд!

Невесту сажают перед зеркалом на почетное место и одевают ее. Сколько тогда новых слез! Она сидит пригорюнившись, а подруги утешают. Вот она уже одетая; она крепко призадумалась и спрашивает своего брата: куда ее снаряжают?

«Братец мой, братец, Куда меня снаряжают?» «В дальнюю сторонушку К чужому отцу, К чужой матери». «Мать моя, матушка, Как мне жить на чужой стороне?» «Дитя мое, дитятко! Надо жить Умеючи, Разумеючи».

ПОЯВЛЕНИЕ ДРУЖКИ.

Уже приехал дружка объявить, что пора ехать к венцу; но невеста в недоумении, спрашивает свою родимую: что значит, что в поле пыльно, а на дворе поезжаные?

«Матушка, что во поле пыльно? Сударыня, что во поле пыльно?» «Дитятко, кони разыгрались, Свет мое милое, кони разыгрались». «Матушка, на двор гости едут, Сударыня, на двор гости едут». «Дитятко, не бойся, не выдам; Свет мое милое, не бойся, не выдам». «Матушка, на крылечко гости идут, Сударыня, на крылечко гости идут». «Дитятко, не бойся, не выдам; Свет мое милое, не бойся, не выдам». «Матушка, в нову горницу идут, Сударыня, в нову горницу идут». «Дитятко, не бойся, не выдам, Свет мое милое, не бойся, не выдам». «Матушка, за дубовый стол садятся, Сударыня, за дубовый стол садятся». «Дитятко, не бойся, не выдам, Свет мое милое, не бойся, не выдам». «Матушка, образ со стены снимают, Сударыня, образ со стены снимают». «Дитятко, не бойся, не выдам, Свет мое милое, не бойся, не выдам». «Матушка, меня благословляют, Сударыня, меня благословляют». «Дитятко! Господь Бог с тобою, Свет мое милое, Господь Бог с тобою».

Брат ее берет образ, подает матери, которая благословляет свою дочь. Подруженьки провожают ее в церковь, а мать прощается: «Прощай, родимо дитятко! Я поила, кормила, лелеяла свою душку, а на старость, на хворость ты покинула меня; бедную, горемычную оставила сиротой».

Мать горько плачет, как будто зарывает дочь в могилу, и слезы с обоих сторон не притворные! С нею плачут и ее подруги. Надобно видеть, с каким сердечным соболезнованием расстаются родные со своей дочерью, а девушки со своей подругою, несмотря что все уверены в добром зяте. Семейная привязанность у них сильнее, нежели в другом каком-либо сословии.

ПОЕЗД К ВЕНЦУ И ВЕНЧАНИЕ.

Поезд зависит от состояния молодых: чем они богаче, тем поезд пышнее. Достаточные окружают себя толпою услужников. Жениха величают князем, а невесту княгинею. Князь бывает одет в кафтан багрецового сукна: шаровары на нем черные бархатные, рукавицы замшевые, сапоги юхтовые с оторочкой, шляпа с павлиньим пером, шея перевязана красным платочком; волосы подстрижены в кружок. Дружка и тысяцкий стараются одеться как можно щеголеватее: на них кафтаны новые суконные, шляпы с цветком, часто как у самого жениха; красные отвороты рубашки нарочно выказываются вперед. Князь и его спутники едут в церковь верхами, что не всегда случается; более отправляются на телеге или санях[58]. По прибытии в церковь, посылают за невестою, которая немедленно приезжает со своими дружками и прочими спутницами.

Дружки подводят их к налою, священник начинает обряд венчания. Над головами молодых дружки держат венцы. Считают неблагоприятным для супружества, если венцы держать над головами; надобно, чтобы они лежали на головах. Если венец для облегчения невесты не накладывают на ее голову, то народ не считает такой брак действительным и предсказывает беду. Если над головою уронят венец, то верное несчастие. Под ноги молодых не подстилают ковра, но белое полотно, которое обращается потом в собственность попа.

Делают замечания по тем свечам, которые держат молодые: горят ли они ровно или с треском? Плывут или нет? Если ровно, то жизнь будет спокойная; с треском — раздорная; плывут — одно горе; не плывут — муж будет тихий и верный. При благословении на супружество священник надевает им кольца и потом, связав руки белым полотном, водит около налоя. По совершении этого обряда он дает пить красное вино три раза; за последним разом жених иногда бросает на землю кубок (рюмку) и топчет его ногою. После венчания священник заставляет молодых целоваться в присутствии всего народа. Случалось видеть это и в столице на купеческих свадьбах.

Родственники, друзья и знакомые поздравляют молодых и желают им счастья. Всякое движение их по выходе из церкви замечают и толкуют по-своему старухи и знахарки. Простодушные родители даже прибегают к их советам, прося, чтобы они так сделали, чтобы молодые вечно миловались и целовались. За самое лучшее и надежнейшее средство для супружеского согласия почитают замки, по сему старухи кладут под порог дверей и в то время, как молодые переступят порог, тотчас поднимают замки и за мыкают: ключ бросают в реку или колодезь, чтобы муж и жена жили в любви. Жених возвращается с молодою в свой дом; там у дверей встречает сваха и осыпает зерновым хлебом и хмелем. По входе в избу благословляют их посаженые родители иконою и хлебом-солью. Молодые падают им в ноги три раза. В посаженые отцы избирают преимущественно известных высокой нравственностью и пользующихся всеобщим уважением.

УГОЩЕНИЕ.

После благословения сажают молодых на первое место за стол, на коем давно лежат приготовленные пироги, калачи, сайки, ватрушки и пряные коврижки; вино, мед и пиво стоят в больших склянках. Молодых потчуют прежде, а там гостей, в числе коих бывает священник со своим причетом. Дружка и сваха заботятся об угощении. Спустя несколько времени открывают обед, который бывает довольно сытный и разнообразный: в числе их холодные, приправленные кореньями, щи и жаркое. Едят деревянными ложками из муравленых чаш. Оловянные ложки встречаются у одних зажиточных. Жаркое, изрезанное в куски на деревянной тарелке, берут пальцами. При крестьянских столах поныне не употребляют тарелок и вилок, как бы не находя в них надобности. Недавно начали подавать полотенца для утирания рук, а прежде обтирали их об полу и сапоги. Сидят на лавках вокруг стола. Едят и пьют досыта, и та свадьба славная, где всего было вдоволь. В конце стола дружка разрезает каравай и первый кусок подносит молодым, а другую часть несет в холодную спальню молодых и кладет под подушки. Другие оставляют в кадке с зерновым хлебом. Этот каравай едят молодые поутру. Та свадьба считается счастливою, на коей бьют посуду. Иные нарочно бьют тарелки, рюмки, чашки и стаканы[59]. После обеда угощают орехами, пряниками, коврижками, медовыми маковиками, яблоками, изюмом и сахаристыми закусками.

ВЕСЕЛИЕ.

Когда гости поразгуляются, тогда появляются лицедеи и музыканты: первые в шутовских одеждах открывают пляску; вторые — музыку. Волынка и бубны раздаются неумолчно; гудок и флейта разносят свой звук по всей окрестности: свистят и пищат невыразимо отчаянно; но громогласное одобрение гуляющих ободряет продолжать свист и писк. Скрипач, который ни от кого не слышит себе похвал, бьет по струнам во все стороны: и пальцами, и руками, и режет смычком напропалую. Все устают от плясок, но музыканты дерут! Вообще веселое расположение возбуждает во всех охоту к новым пляскам. Молодые и не робкие парни выходят из-за толпы; гости расступаются и дают им простор. Молодец, надев шапку набекрень, выходит на середину, расхаживает спесиво и посматривает на красных девиц. Одна, которая ему давно нравится, составляет предмет его поисков — он ищет ее, он нашел ее здесь, подходит к ней и, сняв шапку правой рукою, с важностью просит наклонением головы начать с ним русскую. Выходит де вица-душа — молодец первый начинает плясать. Подбоченясь одной рукою, он пламенными телодвижениями выражает любовь свою: то манит к себе, то прижимает свою руку к груди, мысленно обнимает и расстается печально. Но вдруг он изменяется весь: веселится, скачет и забывает ее — он манит другую красавицу, другую уже полюбил! Его девица-душа выходит вперед медленными шагами и с грустной душою: на ее лице тоска и горе, в движениях безнадежность. Она упрекает его в непостоянстве и, ука зывая на свое сердце, которое так долго любило неверного, уверяет его, что он и теперь ей дорог — но он безмолвен! Она рисуется пред ним задумчивой картиною: то поднимает руки вверх, то опускает их со вздохом и, остановясь, подумав немного, складывает руки на грудь и плывет с поникшей головою, словно горемычная лебедка, с тяжелой кручинушкой: посматривает со вздохами и опускает голову. Однажды сердце любит, и она решается это высказать ему: прикладывает еще раз руку к сердцу, показывает, как оно бьется и забилось только для него; напоминает ему, что он может полюбить другую, но не любит и той изменит. Кто раз изменил, тот изменяет всегда! Она закрывает лицо руками, плачет по своей любви и как одинокая голубка воркует с одним горем: для нее уже нет милого на свете. Опустив обе руки вдоль сарафана и склонив горемычную головку, она трепещет и доплывает с очаровательной задумчивостью до того места, где стоит ее молодец. Парень потряхивает черные свои кудри, выставляет ногу вперед и потом выходит ей навстречу: он прижимает ее с приветствием любовным, она — в неописуемой радости! Она отвечает ему любовью, и оба, взявшись за руки, делают круг посредине и раскланиваются друг другу. Общее одобрение раздается повсюду. Вызывают других охотников еще пройти русскую. Невозможно описать этого народного танца: он постоянно изменяется самими пляшущими, которые разнообразят ее до бесконечности, потому что всякий выражает то, что у него на душе. После русской начинается разнородное веселие: скачут и поют, а музыканты играют безумолчно. Веселие продолжается до полуночи.

УВОД МОЛОДЫХ В СЕННИК.

Еще во время веселия уводят молодых в холодную комнату, а гости остаются пировать, нередко до рассвета. Новобрачных провожают сваха и сват; их кладут на ржаных снопах; в углах постели ставят, однако не повсюду, свечи, которые были на венчании: их ставят в кадки, наполненные пшеницею и рожью. Молодую раздевает сваха и одна из молодых женщин. Всю ночь ездит дружка верхом на лошади вокруг сенника с обнаженной саблею. Наутро приходят к молодым с поздравлениями сваха, сват и дружка. Сваха, осмотрев белье невесты, объявляет о ее непорочности. После молодые отправляются в баню; потом кормят их кашею и жарким с караваем. В тот же день молодые ходят на поклоны к своим родителям, которые угощают их по-домашнему. Сюда уже не приглашают посторонних: все свои родные и родственники.

Верховая езда дружки, хождение в баню и кормление не везде теперь в обыкновении; однако некоторые доныне считают необходимым выполнение старинных обрядов.

СВАДЕБНЫЙ РАСХОД.

Совершение свадьбы не только в больших городах, но и в деревнях обходится дорого. Угощение и приготовление веселия обходится не менее 50 руб. серебр., не считая подарков от невесты и жениха новым своим родственникам, дружкам, свахам, боярам и поезжаным, что обходится до 30 руб. сер. Обыкновенные свадебные расходы не простираются менее 30 руб. серебр., а поселянину это чрезвычайно дорого, и все бы не казалось дорогим, если бы не были чрезмерные поборы священников за венчание.

IX. СВАДЬБА В ПСКОВСКОЙ ГУБЕРНИИ.

СВАТОВСТВО.

В Псковской губернии, особенно в Торопце, заступают места сватов между зажиточными людьми нередко сами священники. Если жениху понравится девушка, то он объявляет об этом своему отцу, прося женить его. Отец просит священника своего прихода высватать понравив шуюся ему девушку. Священник отправляется в дом невесты и заводит разговор: сначала о посторонних предметах, потом намекает отцу невесты, что он приехал посмотреть товар или что у него есть купец на их товар. Родители, понимая его речь, отвечают ему: «Мы, батюшка, теперь непоисправились» или «Мы, батюшка, теперь неисправны, нам надобно подумать; это дело вечное, а не часовое. Мы поговорим и посоветуемся с нашими родными, и спросим согласия нашей дочери». Невеста, как бы ни любила жениха, и самые ее родители сколько бы ни желали объявить свое согласие с первого раза, но по заведенному исстари обыкновению откладывают дело на несколько дней, чтобы лучше обдумать и не обидеть своих родственников, не спросясь у них, хоть из приличия, их совета. Священника потчуют вином или угощают чашкою кофе и чаю и просят его приехать за ответом в назначенный ими день. Обо всем этом он дает знать родителям жениха. В определенный день приезжает священник в дом невесты и после обыкновенных приветствий он говорит, что теперь уже ожидает, чтобы они порешили его. Если родители и родственники не согласны, то обыкновенно отвечают: «Нет, батюшка, мы не намерены выдать свою дочь; наша невеста еще молода, мы еще неисправны и не богаты, и нашей невесты годы не уйдут — найдутся женихи». Если родители согласны, то говорят: «Что же, батюшка, мы согласны выдать свою дочь; она не выходит из нашего повиновения, покорна нашей воле». Тогда священник просит, чтобы ему показали товар, его нареченную прихожанку. Родители зовут свою дочь, сидящую с девицами в особой комнате. Она выходит, священник благословляет и спрашивает: «Елизавета Петровна! Вы согласны выйти замуж за Андрея Григорьевича?» — «Да, батюшка». — «Вы его знаете?» — «Да, батюшка, — он кажется неглупый человек и хороший».

РУКОБИТЬЕ.

Тогда священник, надев на себя эпитрахиль, обращается к иконе, читает вслух «Достойно есть» и потом дает родителям и невесте целовать крест или образ. Затем невеста уходит в свою комнату, и тогда тогда уже начинается угощение, называемое попойкою. Жених в то время посылает от себя дьячка в дом невесты, чтобы узнать, чем кончилось дело? Дьячку объявляют, что дело кончилось благополучно, и вызывают невесту, чтобы она сама об этом объявила. Она говорит дьячку: «Мое дело кончилось, и кланяйтесь моему жениху», — называя его по имени, а родители ее прибавляют: «И от нас кланяйтесь нашему свату и нашей сватушке», — называя по имени родителей жениха. При отправлении дьячка родители невесты дарят его белым или шелковым платком, или матернею на жилет. Дьячок, прибыв в дом жениха, объявляет его родителю, ему самому и собравшимся родственникам: «Ну, слава Богу! Дело кончилось хорошо». Тогда все встают со своих мест и молятся Богу; потом начинается у жениха попойка. Все это действие, когда девица изъявила согласие на выход замуж, называется рукобитьем (помолвкою), при чем, однако, не присутствует жених. Во время потчевания священника угощают родственников и подруг невесты сухими плодами: изюмом, черносливом, вишнями, ягодами, яблоками, груша ми, пряничными орехами, вареньями, конфетами, и все это называется богомольщиною. При выходе священника дарят его бархатом, сукном, демикатоном, диверласом (шелковой материею), смотря по состоянию родителей, и навязывают в платок богомольщину, которую он отвозит в тот же вечер жениху и его родственникам, ожидающим его с нетерпением. Его туг угощают снова разными напитками. Когда священник выйдет из дома невесты, тогда подруги ее бегут за ворота и поют про сватанье. Этим дается знать соседям, что невеста просватана, а жениху — что к нему едет священник. Невеста сидит одна в своей комнате и плачет; девушки, стоящие за воротами, произносят имена просватанных и поют:

Услышь, услышь, великий князь Андрей Григорьевич,

Что играем[60] боярыню, великую княгиню Елизавету Петровну.

Услышь и поскорей к нам приезжай. Развесели нашу боярыню Княгиню Елизавету Петровну.

Тем оканчивается. Девушки входят в комнату. Родители выводят свою дочь из плакальной комнаты. Она, помолившись Богу, падает родителям в ноги и плачет. Родители поднимают ее и сажают за стол; она, облокотившись об стол, начинает вновь плакать, а девушки поют; иногда поет сама невеста:

Воля моя и него моя, И красота моя девичья! И косу русу распускают. Что я вам, государь мой батюшка, досадила? Что я вам, государыня матушка, наскучила? Обращаясь к братьям, сестрам и подругам: Любезные братцы! Уговорите своего государя-батюшку И свою государыню-матушку, Что я им досадила, что я им напроскучила! Любезные сестрицы, подружки и ластушки! Уговорите государя-батюшку И государыню-матушку, Что я им досадила, что я им напроскучила!

Таким образом это причитание припевается ко всем родным и родственникам, коих она упрашивает, чтобы они уговорили отца и мать не выдавать за того жениха, который ей не по сердцу. Часто случается, что девица-сирота или дочь выдается замуж по принуждению и против ее воли.

При этом причитании плачет мать, если она любит свою дочь, и нередко сам отец. Во время причитания мать расчесывает косу белым костяным гребнем. Если братья или сестры в отсутствии, то невеста заочно поет причитание:

Любезные братцы! Прилетите на этот часочек И уговорите государя-батюшку и т. д.

Когда мать расчесывает косу, тогда дочь, обхватив отца руками, оплакивает свою судьбу:

Государь мой батюшка, Что я тебе досадила, Что я тебе напроскучила, Своим глупым разумом.

Отец уговаривает ее и успокаивает: «Что же делать, мое дитятко! Не вековать век в девушках. Он добрый и хороший человек, а Бог благословил вас на ваше счастье». Потом дочь и мать, обняв друг друга руками, вместе плачут горько. Причем дочь говорит:

Государыня моя матушка! Что я тебе досадила? Что я тебе напроскучила? Уговори своего милого друга. А моего государя батюшку.

Их разнимают, чтобы оне не плакали, и уговаривают невесту, которая ко всем подходит и всех оплакивает: родных и подруг. Когда она всех переплачет, тогда все расходятся и этим оканчивается рукобитье.

За неимением родителей она оплакивает заступающих место родителей.

Девушки, ложась спать, кладут под головы богомольщину, загадывая ею про будущую свою судьбу. Некоторые говорят, что это делает даже невеста, но скрытно.

На другой день жених посещает утром свою невесту и спрашивает у нее, какие надобны подарки для смотрин, назначаемые обыкновенно на третий день от рукобитья, и какие для нее самой? Если девушка не достаточная, то она отвечает: «К чему, мой друг, входить в изъян на подарки! Мои родственники и знакомые не взыщут, если я не буду дарить их». Богатый жених, несмотря на отсоветование своей невесты, покупает для нее подарки, кои она раздает после свадьбы родителям и родственникам жениха[61]. Жених же дарит в смотрины родителей и родственников невесты. Часто невесты отказываются от подарков жениха — это чудо! — по крайней мере так уверяют, но многие женихи по свойственной им в то время щедрости сами навязываются на подарки.

СМОТРИНЫ.

Ввечеру приходит жених в дом невесты со своим братом или другим каким-нибудь родственником, или с хорошим своим приятелем, который называется дружкою смотрин; сами смотрины называют по большей части свиданьем, на коем бывают все родственники, знакомые и подруги не весты. Подруги гостят у невесты до самой свадьбы. Жених одевается в лучшее платье по тому вкусу, какой ему нравится, а невеста, если бы ходила прежде в немецком платье, то в этот день исключительно одевается в русское платье: в русскую кисейную вышитую рубашку, в ферезь из обьяри или в штофную и шелковую; подпоясывается шелковым цветным поясом с золотыми кистями; на шее бархат, а сама шея унизана жемчугом; в ушах жемчужные серьги, а на голове жемчужный венец с привязанной широкой лентою, наподобие пояса, в длину всей косы; косу распускают по плечам с переплетами; башмаки черные козловые и сафьянные, чулки белые узорчатые. Ее подруги в таком же наряде, за исключением, что коса не бывает распущена, а голову прикрывают платком, пришпиленным к венцу. Женщины в кокошниках под платками, а другие бывают в немецком платье, и таковые сидят выше тех, которые одеты по-русски. Невеста садится на первом месте, по правую руку ее подруги, а по левую мать, пока не придет жених. Если свиданье бывает богатое, то многие приходят сюда не званые, из одного любопытства. На столах стоит на 40 или 80 тарелках варенье, сладкие плоды, пряничные орехи и разных родов орехи, это называется закускою. До прихода жениха никого не угощают, но девушки поют в то время песни для жениха и невесты, которые называются обыгранными. Поют жалобно и протяжно. За пение девиц ничего не дают.

Обручалась боярыня Елизавета Петровна С князем со боярином Андреем Григорьевичем. И все наше миновалося: Перепутье частое, Посиделки веселые И гости наши любезные, С подружкой, с ластушкой С белой лебедушкой, С княгиней Елизаветой Петровной. Ответ держит боярыня, Княгиня Елизавета Петровна: Подружки мои, ластушки, Еще белые лебедушки, Рада бы я с вами хоть век вековать, А у своего государя год годовать, И у государыни-матушки, Неделю неделивать. Пришел же на меня Печальный день! В воскресенье свет Расплетут русу косу, Разлучат меня с отцом, с матерью, С родом, со племенем, С ближними приятелями, С подружками, ластушками. Подружки мои, ластушки, Еще белые лебедушки! Мне не век с вами вековать, Не год годовать, не неделю неделивать, А все только одну ночку ночевать. Ни близки, ни далеко Молодой соловей гнездо совивает, Молодой тепло согревает; Здесь ни низко, ни высоко, Павлин перья роняет; Здесь не павушка по двору ходит, Не павлин сизо-перья роняет; Здесь около терема по двору ходит, Около терема, около высокого. Здесь ходила, здесь гуляла, Свет княгиня-боярыня Елизавета Петровна, Около терема, около высокого. Она ходючи и гуляючи, Горячи слезы роняючи, Таковые словеса говорючи: «Мой немецкий замок, отомкнися, Отомкнися, отомкнися; Полуженная цепь отложися, Отложися, отложися! Кипарисная дверь, отворися, Отворися, отворися! Государь батюшка, пробудися, Государыня матушка, проснися. Мне ведь у вас не год годовать, Не неделю неделивать; Мне не с батюшкой Думушку думовать; Мне не с государыней-матушкой Речь говорить; Мне не с братцем и не с сестрицей Совет советовать; Не с подруженьками, голубушками, Мне расставатися, А с родом-племенем И со ближними приятелями Мне прощатися». Что у нас свет книягиня, боярыня, Да княгиня Елизавета Петровна, Во высоком терему Невесело сидит! Со слезами отца с матерью смотрит. «Подружки мои, ластушки, Еще белые лебедушки! На что ж мне, глядя, радоватися? На что ж мне, глядя, веселитися? Полная гостей горница, Но милого друга нету, Свет великого князя, Князя, боярина Андрея Григорьевича. Ты приди, приди поскорей, Свет великий князь, Да великий князь Андрей Григорьевич! Развесели у нас боярыню, княгиню, Да свет княгиню Елизавету Петровну. Она очень стосковалась, Что давно не видалась». Из-за гор ли, гор высоких, Из-за лесу, лесу болотенного, Вылетало стадо гусиное, А другое лебединое. Отставала лебедушка, Что прочь от стада лебединого; Приставала лебедушка, Что к стаду к серым гусям. Не успела лебедушка, Не успела, белешенька, К серым гусям пристать; Начали лебедушку Гуси серые щипать, Белешенькую клевать, А лебедушка кричать: «Ах вы, гуси серые, Не щипите вы меня! Не сама я к вам залетела, Не своей охотою; Занесло меня великой погодою. Не умела лебедушка По мелким ручьям плавать, По-лебединому кричать. Что отставала свет Да княгиня, да боярыня, Свет княгиня Елизавета Петровна. Прочь от родного государя, от батюшки, От родной государыни-матушки; Прочь от роду, от племени, И от ближних приятелей». Что приставала лебедушка, Свет княгиня, боярыня, Княгиня Елизавета Петровна, Что ко чужому ко роду, ко племени, Ко чужому свекру государю-батюшке, Ко чужой свекрови государыне-матушке. Не успела свет головушки оправить, Начал свекор-батюшка журить, А свекровь-матушка бранить, А свет княгиня, боярыня, плакать И родного батюшку кликать: «Что вы меня, свекор-батюшка, журите? И что вы меня, свекровь-матушка, браните? Не сама я к вам залетела, Не своей неволею, Но большой несгодою; Завезли меня добры кони, Добры кони вороны, Свет великого князя Андрея Григорьевича. Как удобрился великий князь, да боярин, Да свет Андрей Григорьевич, Паче родного отца и матери; А как улютился, А как рассердился великий князь, Да свет Андрей Григорьевич, Паче лютыя змеи».

Когда услышат, что жених подъезжает ко двору невесты, тогда поют:

Вьюн на воде увивается, Зять у тещи у ворот убивается: «Теща моя! Теща ласковая! Отворяй широки ворота, Давай коню стойло, Давай коню вороному, Пшена ярого». Теща из терема выходила, Речь милому говорила: «Есть у меня, есть у меня, Про милого зятя, Про твоего коня стойло; Есть у меня, есть у меня, Про твоего коня вороного Пшена ярого. Это моему милому зятю Ни в честь, ни в жалованье, Ни в низкие поклоны. Есть у меня, есть у меня, Про милого зятя Наливное яблочко, Это ему ни в честь, ни в жалованье, Ни в низкие поклоны. Есть у меня, есть у меня, Скатная жемчужинка, Это ему ни в честь, ни в жалованье, Ни в низкие поклоны. Есть у меня, есть у меня Про милого зятя Его суженая, Его ряженая, Свет великая княгиня Боярыня Елизавета Петровна. Это ему, это ему, Ни в честь, ни в жалованье, Ни в низкие поклоны».

По приезде жениха с поезжаными родственники невесты встречают его за дверьми, а девушки с песнями в самом покое:

Не буйные ветры понавеяли, Не званые гости понаехали! Обломились сени новые, Обломились с переходами, Растоптали, раздавили, Чару золоту, чару финисову. Выпутали, выпутали. В саду соловья молодого, залетного. Как расплакалася свет, Да растужилась великая княжна, Боярыня, да свет Елизавета Петровна О своем высоком тереме: «Кто же то мне, кто же то мне, Изрубит сени новые? Кто же то мне, кто же то мне, Сольет чару золоту? Кто же то мне, кто же то мне, Сольет чару финисову? Кто же в моем, кто же в моем, Во саду сядет соловьем Молодым и залетным? Кто же меня, кто же меня Рано будет будить? И кто же меня рано будет кликать? И кто же меня рано будет будить?» Ответ держал великий князь, Да свет Андрей Григорьевич: «Ты не плачь, не плачь, и не тужи, Великая княгиня, боярыня, Да свет Елизавета Петровна, О своем высоком тереме: Я сам тебе изрублю сени новые, Я сам тебе изрублю с переходами, Я сам тебе солью чару золоту, Я сам тебе солью чару финисову, Я сам в твоем саду Сяду соловьем молодым, залетным, Я сам тебя рано буду свет кликать, Я сам тебя рано буду будить».

Жених, войдя в комнату, молится сначала образам, потом он целует свою невесту в губы, которая взаимно отвечает на его поцелуй; после целуется жених со всеми родными невесты. Отец и мать невесты или сама невеста просит своего жениха садиться подле нее. Тогда начинают угощать плодами, пряниками, орехами, винами и разными закусками, смотря по состоянию. Когда отец невесты начинает потчевать жениха вином, тогда невеста подносит ему подарки на подносе, которые зависят от состояния. Иная дарит сукном и материей шелковой на жилет; потом она дарит тем же самым его дружку. Жених одаривает невесту матернею на ферезь, жемчугом и т. п. Девицы поют:

Услышь, услышь, великий князь, Да свет боярин, Андрей Григорьевич! Что играем боярыню и княгиню, Да свет Елизавету Петровну, С великим князем, да свет Со боярином Андреем Григорьевичем. И радуйся, и веселись! Глупое дитя, неразумное, Великий князь, да свет Боярин Андрей Григорьевич. Что даем боярыню, великую княгиню, Да свет княгиню Елизавету Петровну Из такого из рода, Из такого из племени, Из семьи из веселой. И в моем счастливом роду Все попы, все дьяконы, Бургомистры и ратманы; А в твоем бессчастном роду, Свет великий князь, боярин Да свет Андрей Григорьевич, Все мужики, да деревенские. На выгон повыгнанные, Да на убор повыбранные! Лягушки ростятся, В избу просятся. А его-то матушка Богу помолилась, Да и тиболка[62] свалилась! На сговор тебе даем, Да свет великий князь, да боярин, Да свет Андрей Григорьевич, Великую княгиню, боярыню, Княгиню да свет Елизавету Петровну. Береги у нас боярыню, Великую княгиню, да княгиню, Да свет Елизавету Петровну. Она у нас чаем и кофеем упоена, И сдобным кренделем вскормлена. Не давай толочь и молоть, Не давай воды носить, И не давай, свет великий князь, Да свет боярин Андрей Григорьевич! И в приданом не давай К обедне ходить. А заставь ее в приданом Печь топить, А в своем к обедне ходить. На горе росла малинонька, А под горою калинонька. Сломлю ж я эту малиноньку И приложу к калиноньке. Что не быть калиноньке Супротив малиноньки; И что и не быть велику князю, Да свет боярину, Да свет Андрею Григорьевичу Супротив великой княгини, да боярыни, Да свет Елизаветы Петровны.

Веселие продолжается до полуночи, и тогда уже подают ужин; после ужина все расходятся по домам. Подруги невесты остаются гостить у нее до свадьбы.

ОТПРАВЛЕНИЕ ПРИДАНОГО.

В продолжение предсвадебного времени девушки помогают невесте шить приданое, а жених посещает ее каждый вечер. За два дня до свадьбы отправляют приданое в дом жениха со свахою или родственницею в сопровождении мальчика, который несет образ; угам дарят их. Постель стелет родственница невесты; привезших же приданое угощают чаем, винами и закусками. Перед отправлением приданого просят священника достаточные люди отслужить молебен с водосвятием; потом он благословляет невесту, окропляет все приданое водой и говорит: «С Богом!» Тогда начинают укладывать, а невеста плачет. Сначала она оплакивает отца, мать и всех своих родных, которые присутствуют здесь, с теми же причитаниями, какие произносились на рукобитье. Ее упрашивают перестать плакать и увещают, что не век быть ей в девушках, что Богу так угодно. Потом садятся и, посидев немного, молятся Богу, испрашивая Его благословения. После она кланяется в ноги отцу и матери, а они благословляют ее образом и хлебом-солью. Когда все уложат, тогда родители и невеста провожают приданое до ворот. Девицы выходят на улицу и поют «Услышь, услышь, великий князь» и т. д. с тою только разницею, что ее поют уже веселее и громче, чтобы все слыхали и знали, что везут приданое. Тогда стекается народ отовсюду, чтобы смотреть: богатое ли везут приданое? И какое? Между тем невеста отправляет с приданым разные плоды и варенье на 60 и более тарелках, которые оставляют в ее спальне до самой свадьбы. Этим угощает она в своей спальне всех тех, которые ходят из любопытства смотреть убранство ее спальни и приданое.

Перед днем свадьбы, по большой части перед воскресеньем, жених и невеста ходят отдельно в баню. Тогда в самой бане плачет невеста, подруги утешают ее, но перед отходом в баню мать расчесывает ей голову и отправляет ее с подругами, благословив хлебом и солью. После бани угощают чаем и кофеем. Если у невесты нет родителей, то она ездит на их могилы, чтобы просить их благословения. В бане льют на каменку мед, кидают хмель и хлеб зерновой, чтобы молодым жить в меду и богато. После бани жених посылает дружку просить всех приятелей на вечер, который называется бояры. Невеста также посылает одну из своих подруг просить всех своих девушек на вечер, который в то время называется дивичником.

ВЕЧЕР, БОЯРЫ И ДЕВИЧНИК.

Перед вечером приезжает за женихом священник, который и везет его в церковь с боярами. Отслужив вечерню, он возвращается в его дом со всем своим причетом, где он здравствует ему, т. е. служит молебен. Тотчас после молебна подают ужин, а священник отправляется в дом. Такое же здравствование происходит и в доме невесты. После ужина бывает у жениха пляска и пение. У невесты делается ужин для девиц, которые, отужинав с невестой, собираются в другой комнате и садятся за столь, убранный плодами. Тут поют те же самые песни, какие на смотринах, и сверх того какие вздумают.

Вспомни, мой любезный, в дальней стороне обо мне, А я про тебя, душа моя, терзаюсь всегда! Не вижу я в ноченьке спокою часа. Казалась мне ночушка за белый денек, А вы, мои частые звезды, за белую зорю, А батюшка светел месяц за красное солнце. Я лесом шла ко милу дружку — Казалось мне, лишь шелкова травушка Сплетает мой след; лавровый листок, Лавровые листочушки в голове шумят. Ах, не шумите вы, лавровые листочки, в моей голове! И так мое сердечушко изныло во мне. С подкамешка, с подбелого, ручеек бежит, С подкамешка, с подбелого цимбалики бьют. Вот, знать мою любезную Елизаветушку к венчанию ведут. Один ведет за ручечку, а другой за другую, А третий идет да слезы льет. Поил, кормил сударушку, да за себя норовил, Досталась моя любезная иному, да не мне, но брату моему.

Жених приезжает на девичник со своими боярами и своими родными обоего пола. Невеста всех угощает кофеем и чаем; после чая уходят родственники жениха и бояре, и, наконец, спустя несколько времени отправляется жених домой. Невеста на девичнике бывает одета в лучшем на ряде; коса у нее расплетена, на голове венец, из-под коего выпускается широкая лента.

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ СВАДЕБНЫЙ ОБРЯД.

В день свадьбы идет жених к поздней обедне, а невеста приготовляется к венцу. В этот день жених и невеста не едят до самого венца. После обедни бояре провожают жениха домой песнями, а священник приходит сюда служить молебен. Его угощают здесь закускою. После угощения дружка идет с боярами к невесте и подает ей от имени жениха просвиру и просит ее, чтобы она была готова к венцу. Она угощает дружку и бояр, девушки корят их шуточными песнями:

На. что же ты, друженька, в дружки ставился, Да с умом не справился? Ты и сам на себя не нагляделся, Что не твой кафтан на тебе надет! На ноге сапог скрипит, А в матеревом горшке борщ кипит. Тузу, тузу — любишь ли козу? Два года ходила, А в третий год В отставку отпустила, К яловой козе пристала. Всех корят: Приехали вы с чистого И все тарелки почистили. Чтобы вас полопало! Чтобы вас потрескало! Когда бояре идут домой: Скажите великому князю, Свет боярину, великому князю Андрею Григорьевичу, Что не дадим боярыни, Свет великой княгини Елисавет Петровны Великому князю, Свет боярину Андрею Григорьевичу.

По уходе бояр плачет невеста и оплакивает всех своих родных.

Дьякон приходит к жениху с обыском (т. е. с книгою, в коей записывают вступающих в брак), а от жениха он идет к невесте. Родители молодых дарят дьякона платком или матернею на подрясник. Свидетели бракосочетания записываются в церкви.

Невесту убирают к венцу ее родные и подруги и обыкновенно одевают ее в кисейную шитую рубашку с широкими рукавами и с манжетами, которые бывают пришиты к рукавам; потом в ферезь, обложенную серебряным и золотым гасом; пояс на ферезе шелковый, плетеный или тканый с золотом; шею убирают жемчугом, уши жемчужными серьгами, а на голове парчовый венец с жемчужной рясою; башмаки цветные. Жених бывает одет по-русски. Священник приезжает к жениху и благословляет его ехать к венцу, что называется делать отпуск. Тогда жених отправляется в церковь с родными и дружкою. Между тем священник едет к невесте, если она его прихода, в противном случае бывает у нее тот священник, которого она прихода, и он отслуживает мелебен. После «Достойного» он благословляет ее крестом и делает отпуск; тогда уже благословляют ее родные. Но до приезда священника коса у невесты бывает заплетена, а на голове ее находится венец; она сидит в особой комнате со своей матерью и девушками. Потом, когда приедет священник, ее выводят к нему: она облокачивается о стол и плачет; одна из ее подруг снимает венец с ее головы, а молодец[63] берет ее за обе руки, коими она держит свою косу, и отнимает у нее: невеста долго не дает, но ее уговаривают. Когда она отдаст, тогда тот же молодец расчесывает косу и надевает на голову жемчужный венец. Иногда венчают и с расчесаной косою. Потом угощают священника и гостей пивом и водкою, и наконец все приседают; посидев немного, молятся Богу. Отец и мать благословляют дочь двумя иконами и хлебом-солью. С нею едут в церковь приданные, т. е. поезжаные мужского и женского пола. Старшая подруга невесты, называемая подневестницею, занимает первое место подле невесты во время поезда и в церкви, и она стелет в церкви под ноги молодых платок или шелковую материю. Потом совершается венчание, и после венчания повивают ее, т. е. надевают кокошник и повязывают платком, а косу заплетают надвое и прячут ее под кокошник. С жениховой стороны приходит родственница, покрывает новобрачную платком[64] и потом дарит ее. После все отправляются в дом молодого. Их принимают у дверей отец и мать хлебом, солью и образом и сажают на первые места. Родные и гости невесты занимают первые места подле невесты, а жениховы — вторые.

Потом угощают кофеем, а там подают обед. После ужина набирается десертный стол. В то время невеста ходит с приданым смотреть свою постель и угощает их здесь плодами. Тогда же начинается музыка, и все веселятся за полночь. Когда все гости разъедутся, тогда дружка вводит молодых в спальню. Мать, посаженая со стороны жениха, приходит за дружкою и благословляет молодых.

На другой день посылают стряпуху к родителям молодой со здоровьем, т. е. с возвещением о благополучии молодой. Стряпуха поздравляет их двумя графинами вина и наливки, полно налитыми и обвязанными розовыми лентами. Родители принимают ее радостно и потчуют. В неблагополучном случае доставляется вино неполное в графинах, чем обнаруживается поношение дому родителей.

Счастливый молодой посещает со своею молодою ее родителей. Тут потчуют их молочными блинами и разными закусками. Затем они отправляются к себе в дом, куда приезжают с обеих сторон родственники и гости. У молодого в первые три дня — понедельник, вторник и среду — бывает обед для всех родственников и знакомых. Родственники молодого посылают новобрачной поутру, в первые три дня, живых и битых гусей, а в следующие три дня — четверг, пятницу и субботу — родители молодой дают обеды для знакомых и родственников. В субботу дается преимущественно обед для девушек молодой. В продолжение недели молодые посещают родственников, знакомых и тех, с коими желают быть знакомы. По вечерам бывают танцы и пляска; последняя сопровождается разыгрыванием песен; иногда сама пляска совершается под напев плясовой песни.

X. СВАДЬБА В КОСТРОМСКОЙ ГУБЕРНИИ.

РУКОБИТЬЕ.

Парень, имеющий на примете девушку, обращается к своим родителям, говоря: «Батюшка и матушка, благословите жениться. Я спознал девушку, она мне по сердцу». Если родители знают ее, то говорят: «Хорошо, но дай времечко на раздумье, и тогда да благословит тебя Христос и Божия Матерь». Если не знают ее, то говорят: «Порасспросим добрых соседей и подумаем. Дело важное жениться, век вековати». Родители расспрашивают соседей и советуются со своими родственниками. Когда нет никакого порока за девушкой, тогда дают сыну позволение снарядить с по сольством сватов, избираемых из родных; но самое дея тельное участие принимают здесь свахи. Они знают всю подноготную в семейном быту, а потому заранее заботятся уладить дело.

По приходе сватов в дом невесты они молятся образами и кланяются отцу и матери невесты. «Здравствуй, батюшка Антипович и матушка Степановна, — говорят они. — Мы послы, недаром зашли. Хлеб-соль ешь, а правду режь. Мы люди из ближнего селения и идем к вам на запоручение (для сватовства); наше слово впереди, а вашего жди. — Кланяются им. — Вот вам хлеб-соль — прикажите положить на стол». — Родители, предваренные об их посольстве, давно уже советовались между своими сродственниками: выдавать ли дочь, или нет? В первом случае охотно принимают хлеб-соль, а во втором не весьма охотно, и принимая, говорят: «Хлеб-соль берем и запорученье на суд людям отдаем». Согласные же родители отвечают: «Хлеб-соль берем и вас пировать зовем». Обрадованные таковым ответом сваты вступают с ними в условие о времени сговора и о том вспоможении, какое будет ими оказано для обзаве дения молодых. Это делается тогда, если жених без роди телей, но если у него родители в живых, то оставляют покончить это дело им самим. Сваты угощаются водкою и закускою. Водку подносит мать невесты.

СГОВОР.

Наутро или в другой какой-либо день, но уже определенный, приходит жених в дом невесты с сватами и своими родителями. Их принимают ласково, сажают на почетном месте за стол, который накрывается белой скатертью, а пред божницею уже затеплена свеча; они молятся прежде Богу, а потом садятся. Посидев немного, родители жениха заводят речь о сватовстве. Родители невесты вызывают ее и говорят: «Ну, дочь наша, хочешь ли замуж? Вот жених. Ты не выходила из нашего послушания, и мы прилагали радение о тебе». — «Воля ваша, батюшка и матушка, коли он вам по душе». — «Так что же теперь остается нам делать, сват и свашенька? — говорят родители невесты родителям жениха. — Аль по рукам, аль нет?» — «Вестимо по рукам», — отвечают они. Отцы обеих сторон берутся за полы платья и бьют по рукам, а в то время велят молодым поцеловаться. Когда они поцелуются, тогда укрепляется засватанье. После взаимного угощения, приступают к сговору, который совершается в присутствии знакомых и обоюдных родственников. Тут возобновляется угощение, сопровождаемое питьем водки, а девушки поют песни на расставанье с помолвленной. Когда все развеселятся, тогда раздаются песни среди пожилых мужчин и женщин. Здесь поют до самой ночи и поют по большей части веселые, шуточные и протяжные песни. Такое же угощение бывает и в следующий день, в доме родителей жениха. Если сговоренные из зажиточных людей, то угощение продолжается по нескольку дней.

После сговора собираются к невесте ее подруги и гостят у нее до самой свадьбы. Во время угощения они приготовляют платье и наряды. Девушки же, не бывшие в дружбе с невестою, посещают ее только для своего раз влечения.

Отец между тем отправляется в город для покупок вещей свадебных и возвращается с подарками, часто от имени жениха. Невеста, завидев возвращающегося своего отца, пет ему навстречу жалобным голосом:

Кормилец мой, батюшка, Уж долго ты гулял! Не на меня ли, красну девицу, Не на мою ли девью красоту, Не на русу ли косу, ленту алую, Запоручал меня, родимый, За поруки крепкие? Запоручал меня, горькую, Батюшка-то родной! Ты торгом торговал, Моей волнистой косой. Не прогневайся, родимый, Что я не встретила тебя Среди двора широкого, Дверей не растворяла, Поклоном не встречала, Супротив креста не стояла. Не за спесью, не за гордостью, За великим горем: За кручинушкой бедовой — За порукой вековой! Запоручал меня сударь — Батюшка-то родной.

Отец раскладывает пред нею свои покупки и подарки от жениха. Она говорит:

Не надо мне даров дорогих, Ни золота, ни серебра; Подари меня, батюшка, Волюшкой золотой! Девушки утешают ее: Не тужи, свет Аннушка, Не плачь, Михайловна! Сударь, родной батюшка, Сударыня-матушка, Не волей ли уж выдают? Выдают за соколика, Доброго молодца. Он бил челом батюшке, Кланялся матушке: Все до тебя доступаючи, Все тебя выпрошаючи. Как звезды частые Ярко на небе горят, Так очи ясные У Ивана твоего; Кудри золотые По плечам его лежат! Серебром приувиты, Жемчугом приунизаны. Но кто же к ним приляжет? Приляжет, приляжется, Свет наша Аннушка, Девица Михайловна!

КАЛЫМ, ЛАПША И БАНЯ.

В некоторых местах, особенно в городе Нерехте, покупают невесту за деньги. Не только бедные, но богатые поселяне почитают себе за бесчестие отдать дечь безденежно. Чем выше цена, тем более чести для невесты, о чем провозглашается немедленно по деревне. Продажная цена называется калымом, и нет сомнения, что этот обряд позаимствован от татар во время их господствования над нашими предками.

Жених посещает свою невесту почти ежедневно и редко приезжает к ней без подарков. Сопутствующим ему молодцам он дает по штофу вина и ведру пива, а невеста угощает женщин и детей лапшою. Во время масленицы он непременно должен особо угостить парней и подруг своей жены, а невеста должна кататься с ним в санях, одетая как можно богаче, с блестящим кокошником, который надевается на нее однажды после венчания. Ношение кокошника выходит здесь из употребления.

За двое суток до венчания крошат лапшу, как это бывает в некоторых местах Малороссии, и пекут пироги на яйцах. Родственницы жениха так же крошат лапшу и посылают невесте в подарок три колоба на блюде[65]. Невеста со своими подругами принимает колоб, рассучивает его и, искрошив в лапшу, отсылает обратно на том же блюде к своему жениху, но с подарками для его родственников и родственниц, как-то: с лентами, башмаками, платками и мелкими деньгами. По обручении молодых кормят их на крутильном столе, на коем резали лапшу, и преимущественно той лапшою, которая была искрошена от трех колобов, в том предубеждении, что сердца молодых сплетутся веко вечной любовью.

За день до венчания невеста прощается с родителями; если она сирота, то ходит на кладбище и испрашивает у них благословения: «Родимые мои, батюшка и матушка! Не надо мне ни золота, ни серебра, я испрашиваю родительского благословения». То же самое делает жених. На кануне свадьбы дружка топит баню для молодых. При отправлении невесты в баню со своими подругами родители благословляют ее хлебом-солью и иконою. После благословения она потчует своих сродников, а в бане своих подруг рюмкою вина; потом все дарят ее. Дружка поддает пар пивом или медом, думая сделать через то брачную жизнь сладкою. Другие поддают пар водкою в том мнении, что этим можно скрепить супружеские сердца нежной дружбою. Потом дружка подносит от себя всем моющимся по рюмке водки. Некоторые девушки, выходя из бани, бьют в заслон и сковороды, давая этим знать, что невеста парится. После подносят ей закуску, состоящую из пряников и толстых блинов на дрожжах, называемых опекунш. Она возвращается домой при пении, и когда приведут в избу, сажают ее за обеденный стол, накрытый для нее и ее подруг. Родные и родственники, когда она находится в бане, обедают отдельно. Отец, разломив благословенный хлеб, подает ей, а она делит его между своими подругами. Некоторые из них завязывают в узелки кусочки хлеба с солью и хранят его, думая: пока он будет сохранен, дотоле будет продол жаться мир и согласие между мужем и женою. После обеда угощают невесту пряниками, орехами и сушеными плодами. Жених ходит в баню в тот же самый день со своими молодцами и всегда после невесты, часто в ту же самую баню. Его дружка поддает пар водкою и угощает водкою всех парящихся. Его одаривают, кто чем хочет. Жених же дарит дружку пестрым шейным платком или красным кушаком. На закуску подают блины и потом идут обедать к жениху. Послеобеденное время проводят в пении веселых песен, а под вечер собираются на девичник.

ПРОДАЖА КОСЫ.

Девушки сидят наряженными, ожидая гостей. Дружка появляется прежде всех; он приносит невесте подарок от жениха: зеркало, покрытое полотном, и ящик с гребенками, лентами, белилами, чулками, башмаками, наперстком, иголками и платочком. В это зеркало не смотрится невеста, пока не позовут ее к венцу. За спиною невесты сидит девочка, называемая заседщицею. Дружка покупает у нее косу, кланяется низко и ласкает красными словцами; она не продает. Невеста обращается к девочке, которая занимает место брата, и говорит напевом:

Ты послушай, милый братец, О чем тебя просить я буду: Не сдавайся, милый братец, На слова на ласковы, На поклоны низкие, На гостинцы дорогие, На казну и на золото. Не с золотом мне жити, Мне жити и любити Друга одного моего. Нахваляли мне молодца: Белее он снегу белого, Румянее цвету алого, Но молодец-то не мой! Чернее он соболя, Хитрее хитрой лисы, С морозами со лютыми Зазябнут речи во сердце.

Дружка подносит ей стакан меду, и когда она возьмется пить или выпьет, тогда он кладет на поднос деньги, говоря: «Просим место опорожнить». Он садится подле невесты, и это означает, что коса продана. Невеста говорит ему со слезами:

Уж ты, добрый молодец! Не садись возле меня. Не твое это местечко, Уж как твое местечко С парнями за воротами; А мое местечко С матушкой сидеть И с нею песни петь.

Сваха встает и кланяется гостям; потом подходит к невесте и говорит: «Дитя, дитятко ненаглядное! Мы не товар принесли, а сами за товаром пришли». Она приступает расплетать проданную косу. Тогда девицы поют:

Коса моя, косонька, Русая коса! Вечор тебя, косонька, Матушка плела. Золотом, серебром увивала, Скатным жемчугом низала. Поутру раненько Приехала сваха; Зачала мою косу Невежливо рвати. Все рвала, оборвала, И крупный жемчуг рассыпала, И надвое косоньку расплела.

Во время пения сваха нарочно рвет косу, снимает с нее алую ленту и показывает вид, что она разрывает ее. Этим самым уничтожается девическая свобода. Невеста тогда в слезах, ее утешают.

ДЕВИЧНИК.

У простолюдинов происходят свадьбы по большей части в воскресенье, поэтому в субботу, в день девичника, посылает жених своей невесте гостинцы, состоящие из пряников, колобов, орехов, сушеных плодов и яиц, а невеста посылает ему взамен почти то же самое или красный платок на шею. Впрочем, это зависит от выбора невесты.

В то самое время собираются гости, которые состоят преимущественно из родственников молодых: тещи, теток, тестя, братьев и сестер, и в том числе дружек, свах и тысяцкого. Когда родственник жениха вынимает гостинцы, тогда поют подруги:

Уж что я сижу, думаю? Уж что я сижу, гадаю? У меня ли не чуткое? У меня ли горя круты горы, Аль слез реки полные? Все поля слезами политы, Все сады горем иссажены. Не дали мне, горемычной, Во девушках насидетися; Не дали мне, молоденькой, С подругами наигратися; Не дали разуму созрети, Лицу белому расцвести — Русу косу расплели, Алу ленту сорвали.

Это напоминание делают девушки к тому, что сваха безвозвратно лишила их подругу золотой волюшки. Приходит жених и кланяется: сначала образам, потом гостям и, наконец, самой невесте. Постояв немного, он подходит к своей молодой и садится подле нее. Невеста говорит ему:

Садись, добрый молодец, Не с гордостью, не со спесью, Садись с Божьею милостью. Бери, чтоб не каяться, Жить в любви, не маяться.

Он подает ей ключи на тарелке или на подносе в ознаменование, что на нее возлагаются все домашние заботы по хозяйству.

Родственники поздравляют ее, а жених, посидев немного, уходит домой. За ним идут вскоре его отец, мать, а потом все родственники. Есть еще обыкновение, что когда жених едет с родственниками, тогда стараются держать в доме затворенными ворота, и чтобы в то время было на дворе тихо. Сват или дружка едет впереди и отворяет ворота, в которые въезжает поезд. Все, кроме невесты, выходят на крыльцо встретить жениха. Лошадей у поезда отбирают и ставят в конюшню, считая бесчестным оставлять их на улице.

Невеста, сколько ни старается быть веселою в это время, но воспоминание о предстоящей для нее жизни переносит ее воображение к печальным мыслям. Она обращается за советами к своей родственнице, по большей части к тетке, и просит научить ее, как жить в чужих людях?

Тетушка, тетушка, Тетка дорогая! Ты пойди, поучи, И горе-то смягчи. Я думаю думушку, Думушку крепкую, Скажи мне безо лжи: Как жити в людях чужих? Тетка отвечает: Ты послушай, мое племячко, Я скажу тебе потайности: В чужих людях живучи Много нужды напринимаешься! День денной на работе, А ноченьки не доспишь, И холоду и голоду! А пуще бойся тещи. Носи платье, не снашивай; Терпи горе, не сказывай! Надо быть покорчивой, Головке поклончивой, Ко всем людям приветливой, И на всяко дело сметливой.

Перед уходом гостей дарят их не одинаково, смотря по состоянию: платками, лентами, башмаками, чулками и другими вещами. Тогда уже расходятся. Случается, что невеста до их ухода прощается со своими родственниками и прежде всех оставляет их.

Обрядные действия часто требуют, чтобы невеста спрашивала у своих родителей совета: как ей жить в чужих людях? или просила бы их, чтобы они позабыли ее:

Родимый мой, батюшка, Пой гостей допьяна; Чтобы гости позапили И меня позабыли. Родимый мой, братец, Бери коня удалого, Поезжай в темный бор: Сруби березоньку, Завали им путь-дороженьку. Родимая, родная, Дари гостей не по ряду; Не дари-тко двух гостей: Друженьку-разлученьку И свашеньку косу-режку.

ЗАМЕЧАНИЕ О СНЕ НЕВЕСТЫ.

Невеста ложится спать под иконами за покрытым скатертью столом. На нем лежит хлеб-соль и стоит стакан пива или квасу. Этим хлебом-солью благословляют впоследствии молодых и им встречают после венца. Точно так же спит и жених. Первый сон замечают и толкуют ворожеи. Невесту будит поутру мать или подруга молодой. Хорошее предзнаменование, если она спала долго, — это означает спокойную жизнь. Вставание без разбуживания предвещает прекрасную жизнь. После вставания обращается невеста к своим родителям:

Болезный ты, мой батюшка, И радельщица, моя матушка! Ты скажи-тко, мой батюшка, Со приятушкой, со матушкой: Что спалась ли вам темна ноченька? Что спалась ли, не спалась? А мне-то, горемышной, Головке моей бедной, Не спалося во всю ноченьку. Нехорош мне сон привиделся, Уж что привиделось-то мне; Что вставали вихры буйные, Уносили-то мою постелюшку В незнаему сторонушку, К чужому отцу, матери, К незнаему роду, племени.

ОБРЯДЫ ПРЕДВЕНЕЧНЫЕ.

В этот же день обсылают невесту и жениха хлебом-солью, калачами и водкою; а жених иногда вновь посылает своей невесте какие-нибудь подарки с хлебом и солью. Последнее часто хранится в семействе как залог согласия и богатства. Все утро проводится в уборке молодой и жениха. С обеих сторон занимаются особенно, чтобы провести это время как можно веселее и радостнее, дабы радоваться всю жизнь. Избегают всяких неблагоприятных встреч и стараются быть ко всем ласковыми и снисходительными. Жених в знак памяти о себе дарит своих близких родных и друзей, чем может; а невеста своих подруг белилами и румянами, известными в простонародии под именем мазилей, или она делит между ними гостинцы своего жениха.

Когда уже приближается время поезда к венцу, тогда начинают убирать невесту. Одна из подруг расплетает косу; при этом случае не только сама невеста, но и подруги плачут с нею. Невеста спрашивает у них жалобно:

Скажите, подруженьки, Куда меня собираете? Куда наряжаете? Не гулять ли на ярмонке? Не во луга ли зеленые? Не во леса ли темные? Не собираете ль горемычную К Божьей церкви? — Уж как наденут венец, Всем радостям конец.

Молодые не употребляют пищи до самого венца. То же самое делают родственники. Отец и мать пред поездом молодых в церковь благословляют их иконами. За невестой приезжает иногда жених, но большей частию дружка, который едет тогда верхом позади своего поезда; он кланяется встречным и говорит: милости просим к нашему князю и к нашей княгине хлеба-соли откушать. Молодой называется в то время князем, а молодая княгинею. Если поезд бывает вечером, то жгут на дорогах солому для предохранения молодых от нечистой силы. Девушки невесты, завидев едущего дружку, поют:

Не леса ли преклоняются, Не воды ли разливаются У батюшки широкого двора, У матушки новой горенки? Не гуси ли заговорили? Заговорили добрые люди, Сватушки приезжие, Мои-то разлучники. Не вершина в избу клонится, Клонится друженька, Богу молится, Всем людям поклоняется, Батюшке с матушкой покоряется. Я не знаю, друженька, Ни имя твоего, ни отчества; Не бери меня, друженька, За праву за рученьку; Не веди меня, друженька, К венцу золотому; Не сажай меня, друженька, За столы дубовые, За скатерти браные.

Последние три стиха поются по большей части, когда невеста сидит с женихом за столом. Дружка, прибыв в избу, молится сначала иконам, а потом кланяется на все четыре стороны. Двери избы запирают; все садятся и, посидев несколько минут, молятся, а невесту благословляют. Она говорит с плачем:

Не прошу я, батюшка, Ни злата, ни серебра; Прошу я, батюшка, Благословенья твоего. Уж я ли, горькая, Слезы лью горючие? И меня ли кто утешит, На житье вековечное! Не прошу я, матушка, Ни злата, ни серебра; Прошу я, матушка, Благословенья твоего. Уж я ль думала, гадала Во чужих живати? Стонучи и плачучи К венцу поезжати!

ОБРЯД ПОСЛЕ ВЕНЧАНИЯ.

По отправлении молодых к венцу приготовляют обеденный стол, который застилают чистым полотном. На нем занимают первое место благословенный хлеб и каравай. После венчания надевают на молодую в притворе сначала кокошник, в котором она сидит за свадебным столом, а потом сваха накидывает на ее голову наметку, и в этом уборе везут ее с женихом домой. Тут в дверях встречает их сваха в шубе, надетой навыворот, и старается испугать молодую, чтобы она была боязливая и почтительная. Отец и мать бросают в лицо соль, чтобы предохранить ново брачных от раздора, или отец слегка бьет плетью по спине новобрачной три раза, чтобы она забыла прежних женихов и любила одного мужа. Молодые кланяются в ноги своим родителям, а после сваха берет невесту за руку и окручивает ее с обрядными действиями, совершаемыми следующим образом: сваха прилепляет к стене венчальные зажженные свечи и сажает новобрачных под свечами, на разостланном бараньем меху или вообще на овчине. После две свахи — одна со стороны невесты, а другая со стороны жениха — расплетают косу молодой и плетут вниз под руку. По заплетении волос в две косы накидывают на молодую повойник, и с тех пор она не может ходить простоволосою даже при родных, ходить без повойника считают за великий грех. Потом одна из свах бьет в стену бревном, чтобы отбить сердце у молодой, т. е. чтобы молодая была добрая и не сердитая, — такое действие называется кручением.

Когда усадят молодых и гостей, тогда потчуют всех: но прежде новобрачных, а потом гостей. Затем набирают обед на крутильном столе. За обедом подают благословенный хлеб, который называется крутильным. Во время стола потчуют водкою и пивом. После обеда начинается уже пир, и тогда почитается невежливостью для молодых и вновь сговоренных есть что-либо, исключая каравай. Молодым приготовляется особый ужин. На пир привозят два пирога: от невесты и жениха; пирог последнего кладется на верх пирога невесты в ознаменование власти мужа над женою. Пирог начиняется мясом и яйцами. Кушанье и пирог разрезает тысяцкий, такое звание носит крестный отец жениха. Сидящий подле тысяцкого дружка раздает гостям резанный на куски пирог. В продолжении пира поют свадебные песни и пляшут; бьют с намерением посуду, чашки и тарелки, и чем более бьют, тем супружество счастливее.

Ночью уводят молодых спать в подклеть или сенник. Молодая разувает своего мужа, и когда она снимает сапог, в коем лежат деньги, тогда он бьет ее слегка плетью по плечам. Это обыкновение, однако, не везде уже выполняется. Около подклети ходит ночью сваха или вооруженный дружка, чтобы колдуны не попортили молодых. На другой день провозглашают молодую. Если на нее не падет бес честное имя, то молодой благодарит ее отца и мать; в противном случае он не ходит к ним на поклон.

Дружка заранее приготовляет баню и приглашает париться сначала молодых, а потом их родственников. Новобрачная дарит дружку полотенцем, которое она нарочно приносит с собою и оставляет развернутым на кадке. После бани угощают новобрачных блинами, а за обедом как их, так и родственников разными кушаньями и напитками, приготовленными в доме молодой. Тут она дарит свекра и свекровь рубашками, а прочих платками. Богатые свекровь и свекор одаривают ее взаимно полотном, мукою и пивом. Вечером отправляется новобрачный со своей молодою на ужин к своему тестю и теще. На столе между прочими кушаньями подают приготовленные на яйцах блины, коих концы с намерением перепутаны и скрыты, а жених, не разрезая блина, должен распутать их. Тогда он признается удалою головою, непроводчивым, и жена уже не проведет его.

ДОПОЛНЕНИЕ.

В уголках дальних селений и деревень господствует простота и в образе жизни, и в излиянии сердечных мыслей. Там сельские празднества и удовольствия выражаются непринужденно. Поет ли поселянин, или гуляет — он действует, как чувствует его сердце. Раздается ли свадебное веселие — он празднует его с непритворной душою. Вот образец простоты той сельской радости, которая совершается в Борщевском селении Нерехтовского уезда Костромской губернии[66].

Самое деятельное участие в свадьбе принимают здесь свахи, сваты и дружки — последний распоряжается еще пиром и весельем. Когда уже окончен сговор, тогда он ездит просить соседей откушать хлеба-соли и попировать. Приглашая на веселье от имени жениха, невесты и их родителей, он просит каждое семейство с поклоном, говоря:

Бьют челом, бачка Андреевич, Бьют челом, мачка Ивановна, К новобрачному князю, К молодой княгине Хлеба кушати.

По приглашении гостей в дом невесты он заботится о порядке их приема, приветствует каждого приличными словами, встречает и провожает. При появлении отца и матери жениха он именует их сватушкой и свахонькой и просит сначала у них благословения, потом у родственников молодых, а там у всех гостей.

Еста сватушка коренной и свахонька коренная! Вы сродников созывали, Храбрый поезд собирали, Новобрачного князя снаряжали В цветно платье одевали, За столы дубовые сажали. За столами за дубовыми, Сидят гости собранные. Поют, прохлаждаются, Храбрым поступком похваляются: У тебя де, сватушка, на дворах на широких Стоят кони снаряженные, Во дороженьку припасенные; Стоят кони, поминаются, С широкого двора порываются, Новобрачного князя дожидаются. Новобрачный князь собирается, Во цветно платье одевается, Стоит на резвых ногах, Просит родительского благословенья. Благословите, сватушко, свое дитя, Из места встать, Святым помолиться. Благословите! Из-за столов идти, из-за дубовых, Из-за скатертей, из-за браных, Из-за ествицев, из-за сахарных, Из-за питьицев, из-за медяных, По горенке идти по новой, Через порог переступить. По мосту по калинову, По лесенке по брусчатовой, Широким двором идти, Ко добру коню придти, На добра коня садиться, С широка двора съезжать, Гладкой улицей проезжать, В чистое поле выезжать, По лугам ехать по зеленым, По цветам по лазоревым. Цветки расцветали, Поднебесные пташки распевали, Новобрачного князя увеселяли. Едет де наш новобрачный князь По свою новобрачну княгиню, Сужену взять, сужену взять, По Божьему повеленью, По царскому уложенью, По господскому приказанью, По мирскому приговору. Благословите! Потом обращается к гостям: Еста, добрые люди, Гости полюбовные Званые и незваные, Усатые и бородатые, Холостые и не женатые, У ворот приворотнички, У дверей притворнички. По полу ходючи, Посереде стоючи, Из куга по лавке, По кривой по скамейке. Благословите!

Молодые женщины, одетые в нарядные шубы или платья, сидят на лавках в чинном порядке. Дружка обращается к ним и говорит:

Молоды молодки! Хорошие находки, Куньи шубы, Соболиные пухи, С поволоками глаза, С помахи голова, Золоты кокошники, Серебряны сережки, Дочери отецки, Жены молодецки, Благословите!

Девушки, наряженные в яркие с пестрыми цветами одежды, с зачесанными волосами и перевитыми косами, сидят рядом молчаливо. Дружка кланяется им вежливо и говорит:

Красные девицы! Пирожные мастерицы, Чесаные головы, Круглые голени, Сметанку снимали, Кокурку месили, Под застречь хоронили, Молодцев дарили, Благословите!

Дружка приветствует потом детей и, наконец, отправляется со своим поездом к жениху, который едет с ним в то селение, где его невеста. Не доезжая до села, дружка оставляет жениха в поле со всеми поезжаными и идет с одним поддружкою к свату, который встречает их с пивом на дворе. Дружка, приняв пиво, говорит:

Еста, сватушка коренной! Я иду сам третей с ковшом, Резвы ноги с подходом, Белы руки с подносом, Ковшик с питьем, Голова с челобитьем: Ковшик тебе принять да пить, После того здорову быть: В ручки, в ножки, В буйну голову, В ретиво сердечко. Ковшик прими да выкушай, А меня там, в горнице, Выслушай!

Идут втроем в избу, кланяются сначала образам, потом на все четыре стороны и садятся, а дружка говорит:

Еста, сватушка и свахонька коренные! Наш сват и сваха приказали про вас расспросить, Про свое рассказать: Наш сват и сваха и добры, и здоровы По сяков день и по сяков час. Как вас Бог несет?

Сват просит их сесть. Дружка садится за стол; их потчуют пивом и водкою. Дружка напоминает свату, что пора показать невесту и, увидев ее, просит снарядить в благословенный путь. Отец соглашается; дружка берет ее за руку и сажает за стол, подносит свату кружку пива, убеждает отца посадить подле нее стражу, чтобы она не ушла. Случалось, что невеста, не дождавшись жениха, уходила из-за стола, потому сажали подле нее стражу из полдружков, которые берегли ее до прибытия жениха. Отец соглашается приставить стражу, дружко накрепко наказывает смотреть за быстроногою, советует не слушать ее словец и беречь княгиню молодую. Посидев немного за столом, встает и говорит, что ему теперь надобно ехать в чистое поле, в котором за темными лесами, за зелеными лугами и быстрыми реками ожидает храбрый его князь; что молодой князь под шатром полотняным гуляет со своею дружиною; пьет из чаши медяной и похваляется своим тестем.

Обычай оставлять жениха в поле с поездом позаимствован от татар и удержан здесь поныне.

Поклонившись свату, дружка выходит из избы, но, не дойдя до дверей, говорит:

Еста, сватушка, я, дружка, с подружьем Приехал к тебе ни широкий двор. Широки дворы осматривал, Новые стойлица опрастывал, Добра коня в путь поворачивал, За точеные столбы привязывал. Ваша милость встречали, В нову горницу звали. Я ходил в нову горницу, Богу помолился, С вашей милостью поклонился. Ваша милость встречали, За дубовые столы сажали. Посидел, погостил, Что надо, себе получил, Новобрачну княгиню за стол посадил. Не так просто уезжал, А сторожа оставлял. Богу помолился, С вашей милостью прощался, Из новы горницы выходил, На новый двор выступал, К доброму коню приходил, На добра коня садился, С широка двора съезжал, Широкие улицы проезжал, В чисто поле выезжал, Храбрый свой поезд искал. Мой храбрый поезд Стоит в чистом поле, далече: За темными лесами, За зелеными лугами, За черными грязями, За быстрыми реками, Под ходячими облаками, Под чистыми звездами, Под красным солнышком, Под светлым месяцем, Под лебединым крылышком, Под полотняным шатерком: Пьют, едят из чаши медяной, И, хваля, про свата выспрашивают: Есть ли-ста дворы широкие, На дворах столбы точеные, Кольца золоченые, Ясли крашеные, Ковры шелковые? Ну, сватушка, у меня едет велик поезд: Сто вершников, Пятьдесят тележников — А рюмочку поднесешь, так и убавлю; А другую поднесешь, так половину убавлю; А третью поднесешь, так сам по себе приеду.

Дружке подносят чарку вина, а сват изъявляет согласие, что он рад принять весь его поезд. Дружка отправляется за женихом, который в сопровождении его и своих верш ников въезжает на двор. Ворота, дотоле затворенные, растворяются самим хозяином; у крыльца же встречает жениха сват, который вводит его за руку в избу и сажает подле невесты. Все садятся по своим местам; потом потчуют их пивом, а дружка, встав со своего места, напоминает гостям и свату, что пора ехать молодым к венцу и принять закон Божий по мирскому приговору.

Еста, сватушка коренной, И свахонька коренная! Благословляйте новобрачного князя С новобрачной княгиней Из места встать, Богу помолиться, Добрым людям поклониться, У отца и матери благословиться. Из-за столов идти, из-за дубовых, Из-за скатертей, из-за браных, Из-за ествицев, из-за сахарных, Из-за питьицев медвяных. По горенке идти по новой, Через порог переступить, По мосту, по калинову, По лесенке, по брусчатой, Широким двором идти, К добрым коням прийти. На добрых коней садиться. С широка двора съезжать, Гладкой улицей проезжать. Ехать по чистым полям, По зеленым по лугам, По лазоревым цветам. Цветы расцветали, Поднебесные пташки распевали, Новобрачных увеселяли. Едет новобрачный князь С новобрачной княгинею Ко венчанию. Под венцом стоять, Закон Божий принять, Суженую взять, Ряженого взять, По Божьему повелению, По царскому уложенью, По господскому приказание, По мирскому приказанью, По мирскому приговору. Благословляйте!

Все встают со своих мест; жених берет за руку невесту и, обратившись к образам, он молится с нею; за ними молятся все присутствующие. Потом обращаются молодые к родителям, падают им в ноги и просят у них благословения. Их благословляют сначала иконами, которые кладут им на голову, а после благословляют хлебом-солью.

Мальчик, брат невесты, а если нет брата, то кто-нибудь другой берет в руки икону, выходит прежде всех из избы и провожает молодых в церковь. Хлеб-соль относится в подклеть молодых. Подклеть бывает холодная, постель стелется на ржаных снопах и покрывается одеялом и шубами.

Когда князь с княгиней выйдут из избы, тогда дружка снова обращается к гостям с теми же приговорами, какие произносил прежде. Жених и невеста отправляются в церковь. При совершении венчания замечают, кто ступит прежде на ковер или кто станет прежде по правую руку — тому господствовать в доме. Новобрачных встречают с радостными припевами и поздравляют их. Угощение начинается водкою, и потом все садятся за стол. После обеда бывают пляски и поются веселые песни. По наступлении времени увода молодых в почивальную клеть дружка сопровождает их, но говорит сначала:

Еста, сватушка коренной И свахонька коренная! Благословляйте своих детей На подклеть идти, Под шубой спать, Под куньей спать; Кунью шубу к ногам топтать, Здоровенько спать, Веселенько вставать.

На другой день ходят молодые в баню, и ее топит дружка. Потом родные и родственники собираются на обед к молодым. Этим оканчивается сельская свадьба. В течение почти целой недели приглашаются новобрачные на обеды и пирушки, которые даются их родственниками. Тут уже одаривают их, кто чем богат.

XI. СВАДЬБА В ОРЛОВСКОЙ ГУБЕРНИИ.

СВАТОВСТВО.

Главное действующее лицо в продолжение всей свадьбы есть старший сват. Он по желанию жениха или его родителей отправляется сватать невесту преимущественно между знакомыми ему девушками. Сват, войдя в избу, молится сначала св. иконам, потом кланяется на все четыре стороны и спрашивает хозяина. Этот выходит и спрашивает: «Откуда Бог несет?» — «Из дальней сторонушки, дорогой мой соседушко, — отвечает он, — мы нарочито сюда прибыли и вестимо не без дела». — «Просим милости», — отвечает хозяин, указывая ему место на лавке. — «Благодарствуем, — говорит он, — мы прибыли сюда по делу, вестимо по делу, соседушко. Слыхать, есть у вас продажный товарец, — дай вам, Господь милосердный, здоровья, а мы найдем на него купца». Иногда говорят: «Я слышал, что у тебя есть товар, а у меня есть купец; твой товар, я слышал, дорогой, хороший и нележалый, а у меня есть купец — богатый, хороший и неженатый». Хозяин, смекнув, в чем дело, говорит: «Дай Бог, в добрый час». Он просит свата садиться, не чинясь, и узнавши, от кого наряжен по делу, расспрашивает о здоровье стариков[67]. «Старики-то и живы, и здоровы, семейке твоей низко кланяются, себе сынка вырастили, а меня ему невесту искать выпросили». После этого сват спрашивает позволения приехать с поглядкани, приговаривая: «Ведь у нас сторонушка православная, не бусурманская; в ней не венчают молодых без погляду». Отец, изъявив согласие, угощает свата, и это называется малый пропой. К следующему утру все готово в доме невесты, чтобы принять жениха, его родителей, родню свою и знакомых. Девушка, убранная как можно лучше, сидит в заднем углу. Дверь в избе запирают крепко-на крепко. Сват, приехавши с женихом, подходит к избе, но заметя, что дверь заперта, начинает стучать. «Кто там?» — спрашивают из избы. «Проезжие добрые люди». — «Что надо?» — «Впустите обогреться, сбился с дороги». — «А откуда проезжие?» Здесь пускается сват в сказки и при сказки, по коим судят о достоинстве свата, а потому избирают для этого случая опытного балагура. Во время рассказов отворяется дверь. «Проезжие, чай передрогли с холоду-то», — говорит отворяющий дверь и подносит полный стакан водки. Сват входит в избу, выпивает и говорит: «Водка водкою, а старички твердят: пей да ума не пропей, и дело разумей». Потом он осматривает избу и, обойдя около лавок три раза, начинает осматривать невесту. После осмотра вступает он в переговоры при которых выхваляет достоинства жениха, увеличивая их сколь можно более, и спрашивает позволения у невесты ввести жениха в избу. Получив на то позволение, он берёт голик (истертый веник) и прометает дорогу от дверей до невесты, потом отворяет дверь, протягивает руку жениху и ведет его по прометенной дорожке к невесте.

СГОВОР.

Жених и невеста, насмотревшись друг на друга, изъявляют согласие вступить в брак. Отец невесты благодарит жениха, что он не побрезговал его дочерью, снимает со стены св. иконы и, вместе со своей женою, а если нет ее, то со старушкой, близкой родственницею, образуют (благословляют) жениха и невесту. После образования целуются молодые. Сват вынимает из-за пазухи водку и потчует всех гостей, бывших при образовании, — это называется большой пропой. В этот самый день, а иногда на другой, совершают обручение в присутствии священника или без него. Молодых ставят на разостланном овчинном платье, вывороченном шерстью вверх, и обручают их.

ДЕВИЧНИК.

На девичник приезжает жених с подженишником, сватом и дядькою[68], и привозят из дома обед, который состоит из вареной и жареной говядины, баранины, поросенка, ветчины, птицы, хлебного печенья, водки, наливок, пива, меду и браги; ставят все это на стол до приезда родни невесты. По собрании всех гостей садятся за стол. Жених и невеста не обедают за общим столом, а сидят порознь в углу избы. После обеда выходит в сени жених с дядькою. Сваха и младший сват (так называют свата со стороны невесты), покрывают рядном (холстом) всех девушек, сколько бы их ни было на девичнике. Вслед за этим является жених, который непременно должен узнать между покрытыми девицами свою нареченную — для этого он обходит несколько раз всех поочередно. Узнав невесту, сбрасывает с нее рядно и целует, по приговору певиц, во уста сахарные. Тогда садятся молодые за стол, а девицы поют:

Черна, черна былка На горе стояла, Главу преклоняла. Гора ль моя, горка! Скажи мне всю правду: Скоро ль зима станет, И какая будет? Лютые ль морозы? Глубокие ль снеги? Буйные ли ветры? Грозные ли тучи? Эту песню поют еще: Былка-чернобылка На горе стояла. Лели, лели, дели, лели! К горе припадала, Горушку пытала, Лели, лели, лели, лели! Ты скажи, скажи, горушка, Какова зима будет? Лели, лели, лели, лели! Какова зима будет? Морозы лютые, Лели, лели, лели, лели! Морозы лютые, Снега глубокие? Лели, лели, лели, лели! Катеринушка плачет, К столу припадает! Лели, лели, лели, лели! К столу припадает, Матушку пытает. Лели, лели, лели, лели! Ты скажи, скажи матушка, Какова доля будет? Лели, лели, лели, лели! Житье золотое. Каков Иван будет? Лели, лели, лели, лели. Умом и разумом? Да не жарко горит лучина, Да не жалко плачет (такая-то) Не разжалобить никого: Ни своего батюшки родного, Ни сударыни-матушки родненькой. Да когда захочу — разжалю: Выплету уплеты с русых кос, Повешу уплеты на приклеть, Куда моей матушке в клеть ходить; В клеть идучи — заглянет, Из клети идучи — заплачет: Это моей дочушки уплеты, Она эти уплеты носила, Подворье мое красила. Моей дочушки не стало, Мое подворье завяло. Растопная ты, банюшка, Разгорная ты, каменка! Ты рассыпься, белый жемчуг, Да по черному ли по бархату, По серебряну ли по блюдечку. Ты расплачься ли, Марьюшка, Ты расплачься ли, Степановна, Пред батюшкой стоючи Утренними, вечерними зарями, Все своими горючими слезами. Ах ты, ель, ты елушечка. Золотая ель, макушечка! Похились ты, ель, туда, сюда. Аль все ли твои ветийки? Ах все ли да мои ветийки? Только нет да верхушечки, Золотой моей макушечки. Молодая, свет Катеринушка, Оглянись ли туда, сюда, Посмотри ты во все стороны. Ах! Весь ли тут твой род, племя? Ах! Весь ли тут мой род, племя? Только нету мойво батюшки, Только нету мойво родного. Мой батюшка у Господа Бога Просился на сыру землю Посмотреть свое рожденьице: Хорошо ль оно да снаряжено, Да на месте ли посажено? Снаряжено как лебедушка, Посажено как сиротушка. Через поле-полешко, Через сине морешко, Там лежала досточка, Досточка дубовая. Да никто по досточке, Да никто не хаживал; Никого за рученьку, Никого не важивал. Перешел Иванушко, Перешел Евграфович, Перевел Катеринушку, Перевел Степановну; Перевезши, целуются, Целуются, милуются. В полюшке лебедушка вскрикнула, Во терем Катеринушка всплакнула, Жалостно на матушку пеняла: Бог тебе судья, родимая матушка! Молоду в чужие люди отдаешь, Останется зеленый сад без меня, Поблекнут все цветики во саду: Аленький, мой миленький цветочек. Вставай, моя матушка, раненько, Поливай мои цветики частенько.

ПРОДАЖА НЕВЕСТЫ.

Пирушка длится за полночь. Дружка прекращает ее приглашением гостей на свадьбу.

Утром готовится поезд к венцу. Жених со сватом, дружкою, подженишником, дядькой, посаженым отцом и матерью везут в дом невесты три стравы (кушанья). По-езжаные, войдя в двор, поют:

Уж как выпал снежок — Чуть виден следок; А мы по следочку. Кони притомились, Сами приморились. Здесь коней накормим, Здесь сами отдохнем.

Сенная дверь, затворенная до тех пор, отворяется по маленьку. «По какому виду? По какому следочку приехали сюда?» — спрашивает брат или родственник невесты, который стоит возле нее в углу сеней и держит в руках скалку или ухват. «Себя показать, а вас посмотреть», — кричат поезжаные. Выходит сват и говорит: «Мы слышали, что у тебя есть товар продажный, покажи его нам; коли полюбится, мы купим его». — «Мы дорого просим», — отвечает родственник. «А мы дорого дадим, никому не уступим; оставим за собою», — «Что возьмешь?» — «Золотую гривну, меди полтину, да четыре стакана водки». — «Какой величины стаканы?» Стоящий возле невесты показывает стакан, сват наливает немедленно, раз за разом: «В избе четыре угла да пятый столб», — говорит продавец, когда осушит четыре стакана. Тогда сват наливает пятый. «Ну, вот и товар ваш», — говорит продавец, указывая на косу невесты. Сват бьет его плетью и кричит: «Вон из избы!» Привезенные женихом стравы, немедленно ставят на стол.

ПОЕЗД МОЛОДЫХ.

Закусивши слегка все едут в церковь. Молодой кладут за пояс мыло, рябину и сеть рыбью, и это она должна хранить всю свою жизнь в том предубеждении, что мыло охраняет непорочность, рябина дает твердость, а сеть будет держать мужа в повиновении. Жених отправляется со сватом вперед, чтобы встретить невесту у паперти церковной. Невеста едет со своими свахами и подругами: она сидит в закрытой повозке, называемой будкою. За ними едут особые телеги с пирогами и вином. Встретившийся кто-либо с поездом должен своротить с дороги, за что подносят ему водки; в противном случае посыплются побои. Поездка продолжается более пяти часов, как бы ни было близко к церкви, ибо на всяком перекрестке останавливаются, пьют вино и играют (поют) песни. При появлении дружки у священника непременно должно поставить ему на стол по крайней мере полведра водки и целый обеденный припас.

Когда все готово в путь, тогда поет поезд. Поезжайте, бояре, Снимайте собольи шапки. Снимают шапки. Вы хватайте, бояре, Хмелиные перья.

При этом обсыпают шапки зерновым хлебом; попавшие в шапку зерна берегут для посева. Этот обряд называется обсыпанье хмелем. Когда двинется поезд, тогда запевают поезжаные:

Повозник кудрявый! Приударь коня больно, Чтобы конь бежал бодро. Чтобы я не слыхала, Как матушка плачет, Как матушка плачет, Родная вздыхает. Когда отъедет поезд от дома: Пала, припала молодая пороша, На той на пороше слединка лежала; По той по слединке кунья пробежала; За тою кунью охотнички ездят; Охотнички ездят, гаркают и свищут. Кунью брать, Катерину Степановну, ищут. Коней утомили, кунью изловили. Полетел соколик, полетел: Только крылышком засвистел: Поехал Ваничка, поехал, Только плеточкой замахал. Молодые сватьюшки запели, Золотые подводы зазвенели.

После венчания расплетает молодой князь своей молодой княгине ее косу надвое вне церкви; потом двигается поезд и поет:

Вскрикнули гуси, Оку переплывши, Тростники перешедши И на горку взошедши: Свет, моя волюшка, Батюшки подворье! Обращаясь к невесте: Река ль моя, реченька, Река ль моя, быстрая, Что течешь, не колышешься, Из бережков не выльешься? Что сидишь припечалившись? Что сидишь, не усмехаешься? Говоришь, не улыбаешься. Вы, сестрицы, подруженьки, Ах! Как же мне веселой быть? Нет уже у меня родненьких, Нет ни батюшки, ни матушки. Подъезжая к дому: Измешкали темну ночку, Прождалась соколица-матушка. Соколика долго нет: Его красные девки В высок терем завели, Тертыми калачами кормили, Сытовой водою поили.

ПРИЕМ МОЛОДЫХ.

До приезда молодых все в доме выметают, чтобы никогда не было ссоры между молодыми и не попортили их враги, которые, по мнению простолюдинов, часто портят их за то, что не пригласили их на свадьбу или пригласили, но угостили плохо. Иные думают, что на свадьбу являются скрытно колдуны и портят наговором на воде, соли и курением ладана. Молодых встречают с хлебом-солью и обсыпают хмелем: они падают в ноги родителям, которые благословляют их. Потом заводят их за стол и угощают. Через несколько времени подают обед для гостей, но новобрачные не едят ничего. По окончании обеда девушки катают новобрачного на постели, на коей он должен спать с молодою, в том мнении, что укатаный новобрачный будет во всегдашнем повиновении у своей жены. Постель стелется на ржаных колосьях. Потом свахи уводят молодых в брачную клеть. При раздевании молодого должна молодая снять с правой ноги его сапог, и положенные в нем деньги она берет себе.

На другой день топят девушки баню, за что молодой дает им деньги на веники. После бани посещают ново брачные всю свою родню и приглашают ее на княжий пир. С ними ездит сват: он стучится каждому в дверь, называет по имени хозяина и говорит: «Коли дома — скажись; коли нет — откажись. Пойди к нашим молодым поближе, они тебе поклонятся пониже. Бьет князь молодой со княгинею буйною головою, винной чарой; чарочку выпивай, молодых подаряй — рублем аль полтиною, либо золотою гривною; а коли твоя честь, так рублевиков шесть; а чушку за ушко, ярочку за поярочку; кобылку за гривку, коровку за головку. Наше дело нанове, нам много надобно: на шильце, на мыльце, на румянца, на белила». После этого сват просит каждого поломаться, чтобы целовалися молодые.

Возвратясь домой, новобрачные застают у себя гостей, приглашенных на княжий стол. Девушки поют:

Иванушка, да Григорьевич! Кто тебе рубашку прял? Кто прял тебе да кужельную? Пряла тебе да Катеринушка. Она тонко пряла, Часто вышивала; Бело белила, С своячиной мыла. Шила, вышивала, И блестки сажала. Полон стол гостей вокруг застолийца, А во всей избе да снадобного! Печь полным-полна да съядомого, Уста Катеринушки да сладимого, Лицо Ванюшки да красивого, А привет гостям в лицо батюшки, А порадушка в речах сватушки. Перед сватом ставят стакан водки и величают его: У Пахомыча на дворе Виноградье расцвело, И немножко выцвели Четыре только ягодки: Пахомыч, ягодка, (имя свата) Филатьевна, ягодка, (имя жены его) Климентьюшка, ягодка, (сына свата) Феклустушка, ягодка, (дочери его).

После княжьего пира приглашают молодых к обеду родные и знакомые или дают особые им вечеринки. Пирование продолжается по состоянию.

XII. СВАДЬБА В ОЛОНЕЦКОЙ ГУБЕРНИИ.

Свадебные обряды олонецкого края во многом отличаются от совершаемых внутри России. Парень, соскучив одиночеством, просит у своих родителей дозволения жениться. «Желанные родители! — говорит он, — отпустите меня на чужую чужбину: я достану себе, молодцу, красную девицу». Его отпускают с благословением. «Иди с Богом, дитятко, — говорят родители, — иди, роженье!».

СВАТОВСТВО.

Он идет искать невесту вдалеке от своего селения или деревни. Избрав для этого друзей своих и двух сватов, в которые берет из родственников, он отправляется с ними в то место, где у него на примете девица. Они не входят прямо в дом, а стучат в окно, спрашивая, можно ли войти? Им отвечают: «Милости просим». Войдя в избу, они молятся сначала образам, а после кланяются родителям невесты; родители просят гостей садиться; они благодарят, говоря: «Нам некогда сидеть, мы пришли за добрым делом, за сватовством. Гостей упрашивают сесть и начинают потчевать яичницею и пряжеными пирогами. В то время зажигают свечу перед образом, и если невесте не понравится жених, то она гасит свечу. Это отказ. Когда просватают невесту, тогда она плачет. В то время накрывают ее фатою и сватам объявляют приказ, т. е. когда будет порученье (обрученье), а когда свадьба. Приказ сопровождается звоном в колокольчик, рукобитьем и благословением. Сват бьет по рукам со всеми родными невесты, захватив полу своей сибирки.

ПЛАЧ НЕВЕСТЫ ПО ЗАПОРУЧЕНЬИ, ИЛИ РУКОБИТЬИ.

После совершения рукобитья помолвленная произносит с плачем: «Улетела моя любимая, вольная волюшка! За горушки высокие, за лесушки темные, за озерушки широкие. Обневолили меня желанные родители за чужого чужанина, на чужую сторону. Как-то будет привыкать мне к чужому чужанину, к чужим родителям, к чужой стороне? Мне уже недолго красоваться волюшкой у своих родителей и у братцев ясных соколов. Видно, я им наскучила, видно, была им не работница и не заботница. Видно, приустали мои родители, меня поючи, кормючи, узки плечики оде-ваючи, резвы ножки обуваючи! Выйду я, бедная девушка, в зеленую дубравушку; посмотрю на все четыре стороны: не увижу ли я, где летает моя любимая волюшка? Обернусь я, красная девица, к косясчету окошечку; посмотрю на широкую улицу: неполна ли печет красное солнышко, светит светел месяц? Погляжу я, красная девушка, на брусовую гладкую лавочку: неполна ли сидят мои родители на брусовой красной лавочке? Неполна, неполна, лишь нет моей любимой волюшки! Ах, любимые подруженьки! У вас цветут желанные волюшки на буйных головушках; у меня, у бедной горюшницы, распущена косанька, нет моей вольной волюшки! Не держите вы ее по рядовым денечкам, а держите по годовым праздничкам. Поднимись, ручка правая, на буйную головушку! Опустись, ручка правая, против вздоха тяжелого. Первый поклон положу я за кормилица-батюшку, второй поклон за родитель-матушку, третий поклон за крестного батюшку, четвертый поклон за крестную матушку. И еще, поднимись ручка правая на горемычную головушку. Ты, Покров Богородица! Покрой меня, девушку, пеленой своей нетленною идти на чужую сторону! Введенье, мать Богородица! Введи меня на чужую сторонушку! Сретенье, мать Богородица! Встреть меня на чужой сторонушке!

Невеста ходит ежедневно рано поутру в дома родных и поет причитанье плачевное. Если нет у нее родителей, то ходит на их могилу и там рыдает. Таковые причитания она распевает до самой свадьбы. Вот для образца.

Плач невесты, выдаваемой замуж противу воли. Скучно мне, девушке, сиротинушке, Бесталанной, бедной головушке. При отце росла я, при родимом! Я у матушки, у сударыни, Сиживала под окошечком, Почесывала буйну головушку, Поплетывала трубчату косу. Теперь батюшка да как чуж-чужанин, Родная матушка хуже мачехи. До зореньки красныя понаелися, До свету Божьего понапилися — Пропили меня, девушку, сиротинушку, Пропили головушку бесприютную, Не глядя на слезы, на жаленьице, Забросили детище в нелюбиму сторону Да на горюшко, на кручинушку. Да на плаканье, да на вечное. Плач невесты на могиле родных: Не пила млада и не ела я, Мне не спалося, не дремала я; Тошно девушке мне, тошнешенько, Больно сердичку, и больнешенько. Расступись ты, мать сыра земля! Подымись, вскройся, гробова доска; Встань ты, братец мой, встань родименький. Приюти меня, бесприютную; Приголубь меня, позабытую; Роду, племени я чужой стала, Отцу, матери я покидышем. Что на горе-то дуб стоит, Он без ветра мотается, Без дождя увивается. Много, много у сыра дуба, Много ветвей и поветей, Много листу зеленого. Только нет у сыра дуба, Золотой нет вершиночки, Позолоченой маковки. Что теперь было надобно, Что к этому-то времечку, Что к лету ко красному, Ко весне ко разливной. Много, много у девушки, Много ближних приятелей. Только нету у девушки, Нету родителя, матушки. Что теперь было надобно, Что ко этому ко времечку, Ко благословению великому. Снарядить младу есть кому, Благословить младу некому. Благословляют чужи люди, Чужи люди, посторонние, Все соседи нерядовые.

Плач невесты утром на крыльце своего дома. Также она плачет и в доме своих родственников.

Грустно сердечку, нудно бедному; Ах. знобит его да невгодушка: Отца-батюшки приказаньице, Родной матушки повеленьице. Куда не брошусь я, куда не взгляну я, Ах! Везде тоска неусыпучая, Везде невзгодушка неминучая. Оглянуся я на далекий лес: Во сосновеньком да темнешенько, А в груди моей и еще темней. Оглянуся я на широкий двор. Ах! На дворик да грушнехонько, А на сердце мне и еще грустней.

Все эти приправы время от времени выходят из упот ребления, и если существуют во всей силе, то в селениях, весьма отдаленных от городов.

Подруги невесты, принимая в ней участие, проводят с нею время до свадьбы и утешают ее. Во все это время они приготовляют ей свадебные уборы и поют с нею песни, по большей части грустные.

Не чаяла меня матушка век сбыти, Меня век сбыти, со двора изжити. Изжила меня матушка во единый час, Во единый час, во минуточку. Жарко, жарко в тереме свечи горят, Все горят свечи, воску яраго! Жалко, жалко плакала красная девица По своей косе русой… Унимал ее родной батюшка, Уговаривала родитель-матушка: Ты не плачь, наша умная! Не тужи, душа разумная! Уж ведь мы тебя не в полон дадим, Уж ведь мы тебя замуж выдадим. Отдаем тебя за умного, Что за умного, за разумного. Уж как мы тебя не одну спустим; Мы тебе дадим провожатых. Ты не тешь, не тешь, родной батюшка! Не уговаривай, родимая матушка! Провожатые все разъедутся; Я одна, молодешенька, остануся С удалым добрым молодцем. Желтые кудри за стол пошли, Русу косу за собою повели; Желтые кудри добрый молодец, Русая коса красная девица. На улице дождик накрапливает,

Добрый молодец у красной девушки выспрашивает:

«Ты скажи, скажи, красная девица! Кто тебе из роду мил?» «Мил мне, милешенек, Батюшка родной». «Красная девица моя! Это неправда твоя, не истинная; Свое сердце тешишь, а мое гневишь». На улице дождик накрапливает,

Добрый молодец у красной девушки выспрашивает:

«Кто тебе из роду мил?» «Мил мне, милешенек, добрый молодец». «Красная девица-душа! Это правда твоя, истинная: Свое сердце тешишь, мое веселишь». Ты скажи-ка, чужой чужбанин! Уж ты где меня повысмотрел? Уж ты где меня повыглядел? На горке катаючись, О Христовом дни качаючись, Аль на тихой смирной беседушке? И тогда у меня, молодешенькой, Было туку[69] принабавлено, Было росту принаставлено, Накладно, да лицо белое, И белым[70] было небеленое, Алым[71] да нарумянено.

СВОД ЖЕНИХА И НЕВЕСТЫ.

В определенный день приезжает жених со сватами и свахами, которые сводят жениха с невестою. Жениха ставят в большой угол под иконы, а невесту в малый угол близ печи. По обе стороны жениха стоят две сватьи, а по обе стороны невесты две брюдги[72]. Невеста держит в руках тарелку, на коей лежит фата, сложенная несколько раз в средину углами. Сватьи бьют в воронец[73], приговаривая брюдге: ну, сватьюшка, поворачивайся; давай невесту — жених скучает. Жениха и невесту ведут медленно; брюдге говорят: «В нашей пшенице нет торицы» (торной, гладкой дороги), сватьи жениха отвечают: «В нашем жите хорош росток». Потом, приведя на середину избы, сводят жениха с невестой, т. е. ставят друг подле друга. Жених разгибает углы фаты и при каждом угле, им разогнутом, целует свою невесту. Когда разогнет все углы, тогда накрывают невесту фатою, дают ей в руки поднос с вином, и потом она начинает потчевать всех гостей, из коих каждый кладет на поднос деньги, сколько кто может. Вслед за невестой ходят проводница и плакальщица; последняя неумолчно оплакивает ее. Обнеся всех, невеста подносит вино жениху, который дарит ей, между прочими вещами, башмаки, но она, взяв их, бросает, а плакальщица поет укоризны. Иногда поют брюдги.

Не дари-ка, чужой чужбинин! Ты нищенскими подарками, На церковном крыльце вопроси. Уж я жила, молодешенька, У родимого у батюшки: Я носила, молодешенька, По Христовым воскресеньицам — Я башмачки козловые, Чулочки бумажные; По годовым по праздничкам — Я чулочки шелковые, И башмачки сафьянные. Ты послушай, чужой чужбинин! С моим родом спознатися — Прозакладать все житье-бытье, И хоромное строеньице. Как дарит тебе, отдаривать? Мой род-племя великое! У меня родня широкая: Сорок тетушек, сорок дядюшек, Шестьдесят желанных дядюшек. В моем де роду-племени, Все попы, отцы духовные, И причетники церковные; По губерниям губернаторы, По городам городничие, По уездам исправники, По правлениям славны головы, Да по земским пятисотские.

ДЕВИЧНИК.

Обойдя всех с подносом, невеста останавливается у стола; дружки снимают с нее фату концами плети.

После свода или порученья наступает девичник, но накануне его брюдги топят баню, в которую водят невесту ее подруги при пении заунывном. Там ее моют льном, из которого потом делают гашники[74], для нового платья жениха. На девичник собирается со стороны помолвленных вся родня. Жениха и невесту заводят за стол; противу невесты садятся ее подружки, а противу жениха его поезжаные и тысяцкий, избираемый из крестных отцов и заступающий место посаженого отца. Молодых потчуют прежде всех, и в то время, когда подносят невесте вино, она встает и кланяется будущим своим родным; девушки поют:

Сборы, сборы широкие, Широкие сборы, девичьи! (имя и отчество невесты) Сбирала подружек за свой стол, Садила подружек высоко; Сама садилась выше всех, Думала думушку крепче всех: Как будет прийти в чужи люди? Как будет назвать люта свекра? Батюшком назвать не хочется, Свекром назвать — рассердится. Убавлю спеси-гордости, Прибавлю ума-разума, Назову свекра батюшкою, Люту свекровушку матушкою. С этого я худа не буду, С белого лица не спаду, С алых щечек румянцем не сойду.

Молодых заставляют поцеловаться, и после их поцелуя раздается общее одобрение. Жених подносит своей невесте подарки, которая отдаривает его платком и уходит в особую комнату; гости садятся за стол.

Спустя несколько времени выходит покрытая фатой невеста; Она несет поднос и ставит его на стол. Невеста наливает рюмку вина и подносит своему жениху, жених наливает другую рюмку и подносит ей. Каждый из них первым старается влить вино в рюмку друг друга, и кто успеет это сделать прежде, тот будет первенствовать; зрители одобряют радостным криком. Если жених успеет налить первым, то невеста оборачивается к нему и поет с по корностью.

Ох ты мне, да ох ты мнешенько, Хоть мне долго издеватися, Будет бедной покоритися! Подойти да молодешеньке, Ко столу, да ко княжескому; Ко кругу, да молодецкому, Поклонитися, да низешенько. Уж мне снять фату алую. Не помни, чужой чужбинин! Ты не лихой моей, Да не грубой моей грубости. Ты гляди, чужой чужбинин, Господин души, отецкий сын! Мне прямо в бело лицо, В точь ясны очи. Я девушка не корыстная! Тебе брать, чтобы не каяться, Мне бы жить, чтоб не плакаться На чужой дальней сторонушке!..

Тогда поезжаные с жениховой стороны вскакивают из-за стола и кричат: «Покорилась — наша взяла! Наша взяла!» Тут начинается снова потчеванье, а невеста, сопровождаемая девушками и женщинами, собирает пособ: она подходит к каждому мужчине и каждой женщине с приличной песней, которую поет со свахами или сведущими женщинами, или только благодарит их причитанием:

Спасибо, добрый молодец, На приносе, на подносе, На дорогих твоих подарках.

Причитая то же самое каждой женщине и девушке, она говорит первой: «Спасибо, добрая тетушка», а второй: «Спасибо, моя сестричка», и потом заключает поклоном. Обойдя всех, она обращается к своим родителям и прощается с ними:

Прости, красно мое солнышко, Желанный кормилец-батюшка, И родительница моя матушка! Ох-ти мне, да ох-ти мнешенько, Дочь, кручинная головушка! По последнему денечку. Я сидела, молодешенька, Я во светлой своей светлице, Во высокой новой горнице. Уж я шила волю золотом, Обшивала чистым серебром; Я смотрела, молодешенька, Из косясчего окошечка, На озере на Онежское. Из-за озера, за Онежского Летят птицы заморские: Соловей-птица свистущая, Орел-птица говорящая. Орел сел да на окошечко, Соловей сел под окошечком. Орел стал да выговаривать,

Соловей стал да высвистывать[75].

Не сиди, наша голубушка! Под косясчетым окошечком. Ты не трать чиста серебра, И не порти красна золота. По сегодняшнему денечку, Быть саду, да полоненному, Всему роду покоренному; Волюшке быть во неволюшке, Девушке быть во заботушке. Незадолго поры-времени, Проскрипели дубовы сани, Пробренчала золота узда, Просвистала шелкова плеть: Приезжал злодей, большой сват; Насулил он батюшке Много пива, много пьяного. Говорил желанный батюшка: «Мне-ка пить, да не запиваться; Не променяю любовь дочери Я за винную за рюмочку». Выводил да злодей, большой сват, Много злата, много серебра, Много скатного жемчуга. Говорит родима матушка: «Серебром-то не шлюзы шлюзить, Золотом-то не тыны тынить, Жемчугом да не сады садить». Пропились да промоталися, Желанные мои родители; Пропили мою головушку Не за пивную за кружечку, Не за винную за рюмочку. Верно я, да молодешенька, Надоела да наскучила! Видно, бедная я, напрокучила Своим долгим девичеством, Глупым малым ребячеством! Я приела, молодешенька, Все я стоги пятигодные. Да засеки неисходные! Проносила, молодешенька, Все я цветные платьица! Придержала, молодешенька, Всю бессметную золоту казну! Как при мне, да молодешеньке, У моих свет у родителей. Уж как в поле не родилося, На дворе да не плодилося, На столе да не спорилося! Изживают меня, бедную, Будто ворога из города, Люта зверя из темна леса. Погоди, родима матушка! Схватишься, да догадаешься, Как не будет меня бедной; И по бережку находишься, Камешков наприбираешься, И к сердцу наприжимаешься. Рада будешь, красно солнышко! Через поле в глаза видети, Через лес да голос слышати, Через реку речь говорити. У меня, у молодешеньки, Будет волюшка спрошеная, Красота да доложеная. Мне захочется тошнешенько На родимую сторонушку, Да отхочется скорешенько: У меня день пройдет, спрошаючи, Другой день, да вздоложаючись, Недельку, снаряжаючись На родимую сторонушку. Осенью да бездорожьице, А весною да беспольице, Летом летние работушки, Зимой зимушка студеная. И не спустят меня, бедную, На родимую сторонушку… Уж мы свидимся — понаплачемся, Разойдемся — натоскуемся.

За этим возобновляется потчеванье со стороны невесты родителей, и после того дружки жениха приглашают всю родню невесты, жениха и гостей на княжеский стол, который бывает после венчания. — За этим угощением все расходятся.

ОБРЯД ПРЕДВЕНЧАЛЬНЫЙ.

В день поезда молодых в церковь жених приезжает за невестой со своими дружками и сватьями. Его сажают за стол в кутаем углу, под образами; по правую его руку садятся дружки, а по левую сватьи. В то время девушки одевают в другой избе невесту и кладут ей за пазуху крайчик посоленого хлеба и гашник, сплетенный из того льна, которым она мылась в бане. При одевании поют девушки, а иногда сама невеста:

По последнему денечку Нанесло тучку черную, Со громами со трескучими, С молниями со сверкучими, На батюшков высок терем, На матушкину горенку. Приезжал чужой чужбинин С храбрым своим поездом, С поезжаными молодыми. Где-то есть у молодешеньки Сокол-братец, братец родименький, Голубочек златокрыленький; Запонка да воротовая, Сердолик, дорогой камень. Наряжу я, молодешенька, Службицу я не великую, Да работку не тяжелую: Ты сходи-ка, братец, сокол мой, В постоялую конюшеньку; Ты возьми-ка, братец, сокол мой, Что ни лошадь саму лучшую; Запряги-ка, братец, сокол мой, В саночки да в самокаточки; Поезжай-ка, братец, сокол мой, В славный город Вытегру, В лавочки торговые, Закупи-ка, братец, сокол мой. Гарнитуру мне черного, И шелков семи разных. Где-то есть у молодешеньки Тайны, милые подруженьки, Дорогие поровеночки[76] Вы повышейте, голубушки! Заузорчатую занавесь: Вы на первом углу вышейте Вы Литву, да со татарами; На другом углу вышейте Вы Москву, да со боярами; Вы на третьем углу вышейте Царя, да со царицею; На четвертом углу вышейте Короля со королицею. На середочке же вышейте Красно солнышко, со месяцем, Да со частыми звездочками. Ты повесь-ко, братец, сокол мой! Заузорчатую занавесь Ко крыльцу, до ко перильному, И ко столбику точеному, Ко колочку золоченому. Как поедет да чужой чужбинин, В городах он не бывающий, Мудрости мало видающий. Разглядится, да рассмотрится На узорчатую занавесь, И оставит молодешеньку На родимой на сторонушке, У желанных у родителей. Глупая я, красна девица, Неразумная головушка! Как поедет чужой чужбинин, Впереди его вожатые, Позади же провожатые, По стороне да сбережатые, В городах они бывалые, Много мудрости видалые. Не отпустят молодешеньку На родимую сторонушку. Не пускай-ка братец, сокол мой, Без допросу на крытое крыльцо, Без докладу красной девице.

Когда начнут заплетать косу, тогда стараются заплесть ее как можно крепче: для того перепутывают косу и завязывают ее узлами. Когда невеста совершенно готова, тогда крестный отец, занимающий место посаженого, сажает ее на квашне. Сватья и дружки отправляются за невестою. Дружки получают от невесты в подарок ленточные банты, а сваха начинает расплетать косу. Девушки поют:

Я не знала, не ведала, Когда сваха приехала, Спесивая, гордливая. Она ступить не ступила, Слова не смолвила; Хотя ж она ступила, Хотя ж она смолвила: — Снаряжайся-ка, умная! Снаряжайся, разумная! Что в ту ль Божию церковь, Что к тому ль Божьему суду. Отойди же прочь, обманщица! Отойди, подговорщица! Мне и так уж тошнехонько Расставаться со родителями: Усюда ведь ноги ломит, Под венцом голова болит.

Расплетя косу, сваха надевает на голову невесты волю[77]. В то время дарят сваху чем-нибудь. Потом сватья, взяв невесту за руку, подводит к жениху и сажает рядом с ним на подушке. Крестный отец невесты расставляет на все четыре стороны иконы: Покров Пр. Богородицы, Сретенье Пр. Богородицы и благословенную икону, которую везут с невестою в церковь. Жениха и невесту 'выводят из-за стола и подводят под благословение родителей, которые стоят у стола на шубе, разостланной шерстью вверх; возле них стоит крестная мать невесты, держа в руках хлеб с посыпанной на нем солью. Невеста снимает с головы своей волю и отдает родной сестре, а если нет сестры, то кому-либо из подруг, и поет плач. «Улетела моя любимая вольная волюшка, за горушки высокие, за лесушки темные, за озерушки широкие! Обневолили меня желанные родители за чужого чужанина, на чужую сторону. Как-то будет привыкать мне к чужому чужанину, к чужим родителям, к чужой стороне? Мне не долго красоватися волюшкой у своих родителей и у братцев, ясных соколов. Видно, я имя наскучила, видно, была не работница и не заботница. Приустали, видно, мои родители, меня поючи, кормючи, узки плечики одеваючи, резвы ножки обуваючи! Выйду я, бедная девушка, в зеленую дубровушку; посмотрю на все четыре стороны: не увижу ли я, где летает моя любимая волюшка? Обернусь я, красная девица, к косясчему окошечку; посмотрю на широкую улицу: неполна ли печет красное солнышко? Неполна ли светит светел месяц. По гляжу я, красная девушка, на брусовую гладкую лавочку: неполна ли сидят мои родители на брусовой красной лавочке? Неполна, неполна — лишь нет моей любимой волюшки! Ах, любимые подруженьки! У вас цветут желанные волюшки на буйных головушках, у меня, у бедной горюшницы, распущена косанька, нет моей вольной волюшки! Не держите вы ее по рядовым денечкам, а держите по годовым праздничкам! Поднимись, ручка правая, на буйную головушку! Опустись, ручка правая, против вздоха тяжелого. Первый поклон положу я за кормилица-батюшку, второй поклон за родитель-матушку, третий поклон за крестного батюшку, четвертый поклон за крестную матушку. И еще поднимись, ручка правая, на горемычную головушку! Ты, Покров Богородица! Покрой меня, девушку, пеленой своею нетленною, идти на чужую сторону! Введенье мать Бого родица! Введи меня на чужую сторонушку! Сретенье мать Богородица! Встреть меня на чужой сторонушке!».

По произнесении причитания иконам она падает в ноги своим родителям; крестный отец снимает со стены каждую икону поочередно, передает крестной матери, та родителям невесты, а они благословляют свою дочь. Потом жених и невеста падают им в ноги, которые благословляют их хлебом-солью и иконою благословенною; потом поднимают и сажают за стол на подушке. Тут один из дружек подает жениху огниво и кремень; другой обворачивает их полотном, а жениха сеткою; сватья покрывает невесту фатой, которая ниспадает по распущенным на плечах волосам[78]. Дружко берет за руку жениха, этот невесту, а она сватью; таким образом выходят из-за стола и отправляются в церковь[79]. Невеста отдается на руки жениху и едет с ним вместе[80].

При венчании замечают горение брачных свечей: если чья-либо из молодых погаснет неожиданно, тому неминуемо умереть скоро.

По совершении венчания провожают новосочетавшихся в дом жениха. Невесту моют, а иногда белят и румянят, затем переодевают ее в платье молодухи и выводят с покрытой фатою. Тогда сват, ударив три раза накрест по столу новой плетью, чтобы отогнать всякие чары, говорит: «Какова-то наша добыча?» — и концом кнутовища сбрасывает с невесты фату. Все кричат: «Молода и хороша!».

Тогда все садятся за княжий стол прежде молодых; родные обходят три раза вокруг стола.

Один из дружек привозит в дом новобрачного во время обеда все приданое новобрачной. В числе приданого на ходятся новые рубашки мужские и женские для подарка мужниной родне. После обеда ставит сват перед молодою тарелку с рюмкою, наливает сюда вина и, поднимая кну товищем каждую рубаху, выкликает по имени и отчеству родных молодого: они подходят, пьют вино, берут рубаху и кладут на тарелку деньги. По раздаче подарков стелют молодым постель, на которую ложится брюдга. Ее должно дарить, чтобы она уступила постель; затем на ту же постель ложится дружка, которого тоже дарят. Это называется откупить постель. Откупив постель, кладут молодых спать постельные проводницы. Во время сна оберегает их от всяких чар клетник, разъезжая ночью вокруг дома.

На другой день поутру рано идут будить молодых постельные проводницы, которые после ведут их в баню, а ее истапливают дружки. Когда ведут молодых в баню, тогда бьют в сковороды, стреляют, пляшут и поют. Пока остаются они в бане, все провожатые пляшут вокруг бани, кидают камни, бьют горшки и кричат. После бани молодая снова дарит мужнину родню и дружек; потом все садятся за стол, приготовленный у молодого. По прошествии не сколько времени молодой отправляется с дружкою и сватом к своей теще на яичницу, которую она сама подает ему. Новобрачный вырезает кусок из середины яичницы, а дружка наливает туда масла; чашку же, в которой было масло, он разбивает. Это тогда делается, когда новобрачная выйдет замуж девицею; в противном случае новобрачный разрезает яичницу на куски, дружка вколачивает над дверь ми гвоздь, на который вешает хомут, отдает матери масло и ведет новобрачную под хомутом в дверь в сопровождении самой матери, несущей масло, и проводит ее до ворот; потом возвращается с нею в избу. Тогда веселие прекра щается, и все кричат с негодованием: «Водили под югу! Под югу!»[81]. Масло, которое несла мать, означает, что она более занималась коровами, нежели нравственностью дочери.

На другой день отец новобрачной делает обед, называемый хлебинами, к коему приглашает всю свою родню. Тут пляшут и поют. По окончании стола молодой приглашает всех гостей к себе на обед, называемый отворотинный стол. На третий день разъезжают молодые по родным и знакомым, которые угощают их закускою и вином, и этим оканчивается свадьба. Между тем каждый из участвовавших в свадьбе дает от себя вечеринку или обед для молодых.

XIII. СВАДЬБА В ВОЛОГОДСКОЙ ГУБЕРНИИ.

В городах, а тем более в селениях и деревнях, нет великолепно-утомительных балов — этого поприща побед столичной молодежи, зато по праздникам и воскресеньям свои там гулянья и свои заманчивые посиделки. Здесь сходятся молодцы и девицы, и эти сходбища служат основанием свадеб. После каждого праздника молодцы толкуют между собою о красоте и достоинстве девиц, а девицы судят со своими родными о достоинстве парней.

СВАТОВСТВО.

Молодец находит по своему сердцу девушку и тайно любит ее. Эту тайну он долго носит в себе самом и ходит задумчиво, но собравшись с духом, он открывается отцу и матери и просит их благословения. Они, если ничего не находят предосудительного в его выборе и избранная девушка также нравится им, благословляют сына. После этого он представляет своим родителям свата, коему дается наставление: чего требовать за невестой в приданое, и отпускают его домой, обыкновенно вечером после угощения. Сват отправляется в волость и по приезде сюда не тотчас принимается за дело: известный всем в селении, он возбуждает во всех догадки и толки. Между тем, чтобы прикрыть свое посещение, он гостит несколько дней у одного из своих знакомых и в то время узнает, что ему надобно. Потом посылает нарочно к родителям невесты извещение о своем посольстве и о желании поговорить с ними. Родители, стараясь скрыть от своей дочери посещение свата, высылают ее из дома на время куда-нибудь за делом или погостить. После первых приветствий сват обращается к отцу невесты- с этими словами: «Ну, любезный Афанасьевич, у тебя есть товарец, а я знаю купца на него». — «Милости просим: свой товар мы лицом продадим». — «Так чем же ты наградишь свою любимую дочь?» Тут или подают ему уже готовую роспись, или пишут со слов отца. Сделавши условие о приданом и обо всем, что нужно, сват отправляется к отцу жениха и передает ему обо всем.

СОСВАТОК.

В назначенный день отправляются родители со своим сыном и близкими родственниками в то село, где живет невеста, и останавливаются у соседей. В то время наряжают невесту ее подруги; по уборе ее отец и мать приглашают жениха со всеми его родными. Они, входя в избу, молятся Богу; потом кланяются и становятся в переднем углу. «Ну, любезный Афанасьевич, — говорит отец жениха, — мы приехали к тебе за делом: посмотреть твою любимую дочь». Тогда подруги выводят невесту из кути[82] на середину избы и сажают ее на скамейку. Жених и родные подходят и осматривают: лицо, шею, уши, руки, и если это бывает вечером, то еще со свечою в руках. Осмотрели, невеста всем нравится. Но еще просят ее пройти по комнате. Когда невеста сядет снова на скамейку, тогда жених показывает ей свою походку. Если родные жениха остались недовольны назначенным приданым невесты, то говорят об этом отцу и просят дополнить. Когда не сходятся обе стороны, тогда жених выходит со своими родными на двор, чтобы подумать. Отсюда идут переговоры через свата. В этом совете первенствует голос жениха; ему представляют на волю: согласиться или отказаться. Отец и мать только советуют ему, но все решает он сам. После уступок с той и другой стороны посылают, с согласия жениха, за священником. Между тем накрывают стол. Отцы жениха и невесты, закрыв полою кафтана правую руку, подают ее один другому в присутствии священника в знак верности или, как говорится здесь, бьют по рукам и молятся Богу. По совершении сосваток (сговора) поют подруги невесты:

На сегодняшний белый день Выпала роса холодная, Ознобила мое сердце ретивое. Бласлови[83], Боже истинный, Божья мать-Богородица Запевать песню новую, Новую, не певанную. Что не ключики брякнули, Да не замочики щелкнули — По рукам приударили. Запоручил сударь-батюшка И родимая матушка Да меня, молодешеньку, За поруки за крепкие, Да за заряды великие.

После этого садятся за стол; сперва священник, потом отец и мать жениха, после жених и, наконец, его родственники и сват. Мать или сестра невесты выходит из кути с блюдом, на котором, поверх развернутого платка, лежит тонкое полотенце. Концы его украшены вышиваньем и кружевами; все это сделано руками невесты. Полотенце подносят жениху как дар невесты. Затем приносят другое, не так хорошо отделанное, и дарят священника. Почти такими же, или немного получше, дарят родителей и всех родственников жениха. По обдаривании ставят на стол кулебяку. Отец невесты подносит жениху рюмку вина, а он обращается с нею к священнику, который благословляет ее. Жених, отведав немного или, как говорится, надкушав, зовет из кути невесту и подносит ей рюмку вина. Она выпивает несколько капель и уходит опять в куть. Это не укрывается от зорких глаз ее подруг, и они с упреком поют ей:

Государыня-свет наша, Ты подружка-голубушка; Хорошо нам тебя назвать, Того легче и возвеличать. Назовем тебя по имени, Возвеличаем по отечеству. Ты сказала, подруженька, Ты сказала, голубушка: Я не пью пива пьяного, И вина-то зеленого. Уж ты пьяница, пьяница, Душа красна девица!

Невеста не отвечает им, но упрек подруг сильно трогает, и она стыдливо потупляет глаза в землю. Затем угощают других, и когда доходит очередь до свата, тогда поют:

Государь ты мой, батюшка, И родимая матушка, Уж вы всех потчуйте; Одного гостя не потчуйте, Уж вы свата лестливого. Ходил же лестливый сват Не путем, не дороженькой, Он по заячьим тропочкам, По собачьим лазеечкам, Он полями по запольецам, Деревнями по задворьецам. Истоптал же лестливый сват Трои лапти березовы; Исподпирал же лестливый сват Он три банные ожога[84]. Высок терем пошатился, В другой раз поколотился, Зауголки отпадали; В третий раз поколотился — Все оконеньки выпали. Привелась-то я, молода, Я у печки волъяшные, Да у шесточка кирпичного. Покатилася у меня Моя буйная голова; Опустилися у меня Мои белые рученьки; Подогнулися у меня Мои резвые ноженьки. Государь ты мой, батюшка, Ты возьми свата за ворот, Поведи свата за двери, Повали его на дровни, Да повези его на поле. Ты подай свату борону, Чтоб расчесал буйну голову. Уже дай Боже сватушку Ему за эту, за выслугу: На печи бы заблудитися, Сквозь напыльник провалитися, Да во щах ему сваритися, На поваренке бы свата вынули. Киселем бы подавитися, Да молоком бы захлебнутися. Еще дай Боже сватушку, Ему за эту, за выслугу, Ему сорок бы сыновей, Да пятьдесят ему дочерей, Сыновей бы не женивать, Дочерей не выдавывать.

Укоры не очень приятны свату, но он не сердится на девиц. Он еще старается задобрить их и рассыпает им лакомства и лесть. Подруги невесты перестают тогла издеваться над сватом.

По разъезде гостей укладывают в постель невесту ее подруги. Но она невесела; ее голова склонилась к груди: укор подруг не выходит из ее памяти. Не успели раздеть ее, и она со слезами и печальным голосом отвечает на упрек подруг:

Государыни свет мои, Вы подружки-голубушки! Мне не хмель в голову вступил, Да не мороз к ретиву сердцу; Пошла гроза молодецкая, Да похвальба княженецкая.

Подруги утешают ее и потом расходятся по домам; на другой день те же подружки как голубки собираются ворковать с нею и причитать ей. Это бывает каждый день после сговора и продолжается до вечера.

Сколько подруги ни любят невесту, однако по обрядному обыкновению встречают ее с упреками, поэтому поют:

Среди широка двора Стоит яблонь кужлявая. Под этой под яблонью Сидит красная девица. Она собой похваляется, Она собой поношается: Из-под этыя яблонцы Никому меня не вываживать Ни кумовством и ни сватовством, И ни крестным братовством. Похвалялся добрый молодец, Дворянин да отецкий сын: «Уж я вывезу, вывезу, Душу красную девицу На своем добром коне».

Невеста видит теперь, что подруги, которые прежде так любили ее, покидают; ей остается несколько дней, чтобы разделить со своими голубушками свое горе, и она говорит им:

Красуйся, моя красота, Веселись, буйна голова, Радуйся, ретиво сердце Покаместь-то я молода. В своей воле вольною, В своей неге нежною У родимого батюшки, Да у родимыя матушки, У голубчиков милых братцев, Да у сестриц у лебедышек. Мне недолго посидети, Да во душах красных девицах; Мне не год же годовати, Не зиму-то зимовати, Не весну красовитую; Мне не лето-то теплое, Мне не летние празднички, Мне гулять-красоватися, С подружками, голубушками.

Все время до свадьбы невеста и ее подруги приготовляют подарки для жениха и родных его, для нее же шьют платье. Невеста грустит и задумывается, и печальные думы свои высказывает со слезами:

Уж я что засиделася? На кого засмотрелася? Не в саду загулялась, Не на сад загляделася, Не на яблонь кужлявую, Не на грушу зеленую — Я засиделась, молода, Во высоком во тереме; Загляделася, молода, На подружек, голубушек; И на их буйны головы, И на их девьи красоты. Как у них буйны головы, Они гладко учесаны; Как у них косы русыя Во узоры выплетены. По конец косы русыя Алы ленточки вплетены; А их девьи-то красоты, Они баско[85] наложены, И поставив поставлены. Уж как я про ся думаю, Про свою буйну голову. Что моя буйна голова, Одна не гладко учесана; Как моя коса русая Не в узоры выплетена, По конец косы русыя

Голуба лента[86] вплетена;

Моя-то девья красота Не баско наложена, Не поставно поставлена; Она растит себе крыльеце, Посеребряно перьеце; Она хочет улететь Далече, во чисто поле, Во раздолье широкое. Да и сядет девья красота, На березку кужлявую. И пройдет же эта пора, Это время минуется, И придет холодная зима. У зимы-то холодния Будет весна красовитая; У весны красовитыя Будет лето-то теплое. И пойдут мои подруженьки По шелковые веночки С топорами со острыми. Подсекут эту березоньку, Уронят девью красоту На траву на шелковую. Что и тут девьей красоте Ей не место, не местечко, Да не место красовитое. И пойдут добрые молодцы Со косами, со винтовками; И подкосят шелкову траву, И уронят девью красоту Ее на щетку колючую. Что и тут девьей красоте Ей не место, не местечко Да не место красовитое. Она вспорхнет да и улетит На болота зыбучие. И сядет девья красота На скрыпучее деревце. Деревце расскрипуется, Мое сердце растоскуется. Что и тут девьей красоте Ей не место, не местечко, Не место красовитое. Она вспорхнет да и улетит — И полетит девья красота Она на славную Сухоню, И поплывет девья красота Вниз по славной по Сухоне, Из славной Сухони Во матушку Вологду. И приплывет девья красота

Ко Насону ко городу[87],

Ко девичью монастырю. Тут и выйдет же старочка За водою ключевою С дубовыми ведрами: Размахнет да и почерпнет — И почерпнет девью красоту Во ведерко дубовое. И возьмет девью красоту На свои руки белые. Она станет выспрашивать: Уж ты чья, девья красота! Ты которого города? Ты которыя волости? Ты которыя деревни? Ты которыя девицы? Ты красно красовалася У родимого батюшки, Да у родимыя матушки[88] Да у голубчиков милых братцев, Да у сестриц, у лебедушек.

Хотя она принимается за работу и, кажется, забывает, что приготовляется для вековых запорук, однако это только кажется: ее мысли тревожные, они переносятся в будущность и развертываются в мрачных картинах.

Что вчера в эту пору,

Поранее малешенько Мимо батюшкин широкий двор,

Мимо матушкин-то высок терем, Мимо мой темный кутничек[89],

Пролетел млад ясен сокол. Он махнул правым крылышком, Он черкнул сизым перышком: Ты не плачь, не плачь, девица, Не плачь, дочь отецкая. На чужой-то на стороне И повадно, и весело, Все добры да и ласковы До тебя, молодешеньки; На чужой-то на стороне, Три поля проса насеяны, Три горы изнакочены, Зеленым вином поливаны, Весельем огорожены, Радостью изподпираны. И соколу не облетети, Ты не красно красовалася Без родимого батюшки, Да без родимой матушки; Ты темней ночи темной, Ты черней грязи черной. И конному не объехати, А пешему не подумати. Что вчера в эту пору, Поранее малешенько Мимо батюшкин широкий двор, Мимо матушкин нов, высок терем, Мимо мой темный кутничек Пролетала лебедушка. Она махнула правым крылышком, Она черкнула белым перышком: Ты поплачь, поплачь, девица, Поплачь, дочь отецкая! На чужой-то на стороне Неповадно, невесело; Все недобры и неласковы До тебя, молодешеньки. На чужой-то на стороне Надо жить-то умеючи, Говорить разумеючи, Голову держать поклончиву, Ретиво сердце покорчиво, Молодому поклонится, Старому покоритися. На чужой-то на стороне Растут леса-то вилявые, Да живут люди лукавые, Продадут да и выкупят, Проведут да и выведут Они тебя, молодешеньку. Мой-то высок терем На пути, на дороженьке, На проезжей на улице, Да близь славной Сухони. Идут конные тут и пешие, Чужи люди, не знамые. И говорят люди добрые, Что во этом во тереме Сидит девица просватана; Что у этыя девицы Нет ни горя, ни кручины, Нет печали великия. Уж как я про ее подумаю, Про свою буйну голову. Как у меня горя, кручины Полна буйная голова; Много печали великая В моем ретивом сердце. Как по славной-то Сухоне Идут суда купецкие И корабли-то военные. На родимой на стороне Кораблям-то приплавище, Молодцам-то пристанище, Да красным девицам гулянье. Уж я что сижу, задумавшись, Чужих басен заслушавшись? Говорят мои подруженьки, Говорят мои голубушки Про шитье, да про браньеце, Про чистое да подельеце. Уж как я про нее подумаю, Про свою буйну голову. Мне ничто-то на ум не идет: Ни шитьеце и ни браньеце, Ни чистое рукодельеце. Дума душу побивает, Одна дума с ума не идет — Чужа дальняя сторона, Да чужой отец с матерью, Да дородный-то молодец. Ах, ты вспомни-ка, матушка, Как меня-то поносила, Ты хлеба соли лишалася. Ты еще вспомни-ка, матушка, Как меня-то породила, Ты скорой смертью кончалася, Всем святым обещалася: «Ты расти, расти, дитятко, Добрым людям на завидость, Отцу матери в честь, хвалу. Когда вырастешь, дитятко, Так заведу тебе, родимое, Я по плечу платье цветное; Да под лицо девью красоту Я подведу пред окошечко. Зелен сад с виноградьецом, Да с кужлявою яблонью И со сладкими яблоками. Как теперь моя матушка Ты все законы переступила И все заветы переложила. Хоть завела ты мне, матушка, И по плечу платье цветное, И под лицо девью красоту — Вместо саду зеленого Подвела под окошечко, В чужу дальнюю сторону; Вместо кужлявой яблони Ты чужого отца с матерью; Вместо сладких-то яблоков Ты дородного молодца. На проходе у нас белый день, На закате красно солнышко, На разлете красны соколы, На разъезде добры молодцы, Да на расход пошли подруженьки. Я прошу вас, подруженьки, Я прошу вас, голубушки, На роду-то впервые, Да на веку-то последние. Посидите, подруженьки, Посидите, голубушки, Целый день да до вечера, С вечера до полуночи. Уж дам вам провожатого, Я родимого батюшку; Буде мало покажется, Голубочка, мила братца И сестрицу лебедушку. Буде мало покажется, Так и сама пойду молода. И пошли мои подруженьки Все по высоким по теремам, Да по отцам, да по матерям. Мне куда будет деватися? Мне куда притулитися Да от темной ноченьки? Уж я стану молитися Я родимому батюшке, У резвых ног кататися: Мы пойдем, сударь-батюшка, Мы на тихие тишины, Где бы ветры не веяли, Где бы люди не видели С чужедальния стороны.

Так проводит невеста и ее подруги каждый день, сидя за шитьем. Отец ее ездит в город для закупки вещей. Он привозит с собою не только съестные припасы, но платки и материи для подарков в день свадьбы.

ДЕВИЧНИК.

Наступает последний день девичьей жизни — это девичник. В этот день спит невеста долее обыкновенного, так что подруги чуть не застанут ее в постели: она только что успела умыться и одеться; только чтобы можно было показаться подругам. После первой встречи она жалуется им на бессонницу и просит их растолковать виденный ею сон:

Государыни свет мои, Вы, подружки, голубушки! Мне ночесь-то мало спалось, Да во сне много виделось. Уж я видела, подруженьки, Я гору высокую. Среди горы крутой Лежит белый горюч камень. На этом на камешке Сидит орел, птица острая, Во когтях держит лебедушку. Под горой под высокою, Леса растут темные И шипица колючая, Да и крапива-то жгучая, Да и осока резучая. Во этом темном лесу Ходит медведь с медведицей. Рассудите, подруженьки: Мне к чему сон привиделся? Буде вы не рассудите, Так скажу вам, подруженьки, По словечку единому. Эта гора-то высокая — Чужедальняя сторона; Белый-то камешек — Чужой-то высок терем; А орел, птица острая — Чужой это чужанин, Да дородный-то молодец. Он в когтях держит лебедушку — Да меня, молодешеньку; А леса-то растут темные — Чужи люди, незнамые; Что медведь с медведицей, Богоданный-то батюшка, С богоданною матушкой, Шипица колючая, Богоданньг милы братцы; Крапива-то жгучая, Богоданные сестрицы.

Последний день своей девической жизни невеста хочет провести как можно лучше и веселее, а потому хочет красоваться (прощаться). И в то время, когда она произносит красованье (прощальную песню), осматривает все в доме и прощается с отцовским домом.

Государь ты, мой батюшка, И родимая матушка! Уж мне дайте благословеньеце Походить, покрасоватися, Мне по светлой по светлице, По столовой-то горнице. Мне в остальные, в последние, Мне в душах красных девицах, Мне в девичьей, в честной красоте. Уже встать было молоде На свои резвы ноги, Мне на чулочки бумажные, Мне на башмачки сафьянные, Мне на гвозье полуженое. Ты не гнись-ко, половочка, Не ложись, переводинка; Что не я тяжела иду — Тяжело горе-кручина. Ты красуйся, моя красота, Веселись, буйна голова, Унывай, ретиво сердце! Вы холите, резвы ноги, Подо мной, не сгибаючись; Вы машитесь, белы руки, Ко сердцу не прижимаючись; Вы глядите, ясны очи, Во слезах не мутитеся; Вы говорите, сахарны уста, Во речах не мешайтеся. Ты катайся, руса коса, По моей становой спине, С плечика да на плечико, С правого да на левое, С левого посередь спины. Закатись, коса русая, Ты на мои груди белые, Перед мои очи ясные. Я возьму косу русую, Во свои во белы руки. Мне к чему косу русую, Мне к чему приложить будет? Мне к лицу приложить ее. Так лицо ознобить будет. Рассыпайся, руса коса, По единому волосу. На всяком на волосе По жемчужине скаченой, По золотой по проталинке. Да уже сесть было молоде, Мне во место любимое Под окошко переднее, Приотдвинуть мне ставочки, Приотставить оконеньки. Я подам свой звучен голос По деревне, как по городу, А по избам, как по теремам; По соседям, как по гостям, По соседкам, как гостейкам, По подружкам, голубушкам. Собирайтесь, подруженьки, Ко мне на горе, на кручину! Государыня, свет моя, Ты, родимая матушка! Ты пойди ко мне, подступи, Как бела лебедь подлети. Не убойся ты, матушка, Моего горя-кручины. Как мое горе-кручина Не огонь да не полымя, Не ожжет да не опалит Твоего лица белого, Твоего платья цветного. Ты посмотри, моя матушка, Ко мне всоч[90], во бело лицо. Я бело ли набелилася? Румяно ли нарумянилась? Я поставно ли наложила Честну девичью-то красоту? Мать отвечает: Уж ты, свет, мое дитятко! Уж ты, свет, мое родимое! Я берегла тебя, дитятко, Я от ветру, от вихорю, Я от частого дождичка, И от красного солнышка. Я не могла тебя уберечи От чужедальния стороны. Невеста продолжает: Государыня, свет моя, Ты, родимая матушка! Ты заприметь, моя матушка, Меня на этом на местечке: Уж что-то тут вырастет? Буде вырастет, матушка, Туго яблонь кужлявая: Так мне житье будет хорошее. Буде вырастет, матушка, Тут береза кужлявая: Мне житье будет по-среднему. Буде вырастет, матушка, Тут осина-то горькая: Мне житье будет последнее.

После красованья она изливает грусть свою в песнях, которые прежде пела с подругами. Заслышав звон колокольчика, она содрогается, потому что это предвестие о женихе, едущем со своими поезжаными.

Потянул холоден ветер С чужедальния стороны; Ознобил холоден ветер Мое сердце ретивое. Государь ты, мой батюшка, И родимая матушка! Ты сади да усаживай, Уж ты пой да упаивай, Всех гостей да приезжиих, С чужедальния стороны.

Предчувствие невесты оправдалось: приехал жених с поезжаными и родными. Они вошли уже в избу, молятся Богу и потом раскланиваются на все стороны. Жених идет к своей невесте, сидящей в куге, и целует ее; потом подносит ей подарки: зеркало, гребень, белила, румяна, мыло, алые сафьяные башмаки и пряники. Подруги обращаются с упреком к невесте, целовавшей при всех доброго молодца своего:

Государыня свет наша, Ты подружка, голубушка! Не хорошо да не пригоже Целовать добра молодца, При отце и при матери, При всем роде да племени, При чужих при сторонних, При подружках, голубушках. Невеста отвечает им: Я, не корясь, покорилася, Не клонясь, поклонилася; Поклонилась у меня Моя буйная голова; Покорилось у меня Мое сердце ретивое. Я не гостинчики приняла, Я приняла, молодешенька, На свои на белы руки Я грозу молодецкую.

Жених после взаимных поцелуев, возвращается в передний угол к своим родным. Отец невесты сажает их за стол, а мать дарит всех их платками и полотенцами. Первую рюмку подносят жениху. Он встает из-за стола и идет с рюмкою к невесте, которая непременно должна выпить хотя несколько капель водки. Подруги поют:

Государыня свет наша, Ты подружка, голубушка! Хорошо нам тебя назвать, Того легче и взвеличать. Назовем тебя по имени, Взвеличаем по отечеству. Ты сказала, подруженька, Ты сказала, голубушка: «Я не пью пива пьяного И вина-то зеленого». Уж ты пьяница, пьяница! Душа красная девица.

После угощения все разъезжаются по домам. Жених, поцеловав свою невесту, отправляется также домой со своими родными. Едва он успеет перешагнуть через порог избы, невеста отвечает подругам, на их укор:

Государыни свет мои, Вы подружки, голубушки! Мне не хмель в голову вступил, Да не мороз к ретиву сердцу; Пошла гроза молодецкая, Да похвальба княженецкая.

Она делится гостинцами с своими подругами, которые отправляются потом гулять, распевая песни по деревне. Нагулявшись, они возвращаются в дом невесты при громком пении и во время пения выполняют все то, что выражает песня. При прошении у невесты, чтобы она наделила их красотою, они кланяются ей низко.

Сметь ли нам подъявитися? Сметь ли нам подступитися Ко Насону, ко городу, К подружнину терему? Мы возьмем двери за скобу И отворим их на пяту, Мы на правую на руку. Нам которой ногой ступить? Ступим мы ногой правою. Вы раздайтесь-ка, все гости, Расступитесь-ка, гостейки, Гостеньки по правую руку, Гостейки по левую руку. Уж нам дайте путь, дороженьку, Да единую половочку, Уж нам дайте дойти, доступить, Нам до темного кутничка, В забранную занавесочку — Уж нам дайте в очи видети, Нам подружку, голубушку. Государыня свет наша, Ты подружка, голубушка! Хорошо нам тебя назвать, Того легче и взвеличать. Назовем тебя по имени, Взвеличаем по отечеству. Мы о чем те побьем челом, Мы о чем подокучаем, На роду-то во первые, На веку-то впоследние: Ты пожалуй, подруженька, Честну девичью-то красоту. Невеста отвечает: Государыни свет мои, Вы подружки, голубушки! Подождите, подруженьки, До поры да до времени, Вы до дня-то до срочного, Да до часу до урочного. Что взавтра, о эту пору, Поранее малешенько, Приедут ко батюшке С боем да со грабежем; Что ограбят же батюшку, Да полонят мою матушку. Повезут меня, молоду, На чужую на сторонушку — Первее чужой стороны Меня ко церкви божественной, Ко венцу ко злаченому, Ко перстню обручальному. И поставят меня, молоду, Перед двери перед царские, На единой подножничек Со дородным со молодцем. Тут и выйдет священной поп С большой книгой — Евангельем. Он первый-то лист возложит, Божье слово возговорит: «Вы снимайте с девицы Вы фату троеклеточку». Он другой-то лист воаложит, Божье слово возговорит: «Вы снимайте со девицы Золотую грибаточку, Да семишелкову ленточку». Он третий-то листочек возложит, Божье слово возговорит: «Приведитесь, подруженьки, Приведитесь, голубушки, О эту пору, времячко, За моей становой спиной». Вы берите, подруженьки, Честну девичью-то красоту, На свои на белы руки: Вы носите, сберегаючи, Все меня вспоминаючи. Вы носите, подруженьки, Вы носите, голубушки, Ее в год по три праздничка. Берегите, подруженьки, Берегите, голубушки, Ее от ветру, от вихорю, Ее от частого дождичка И от красного солнышка. Вы носите, сберегаючи, Вы меня вспоминаючи. Поминайте, подруженьки, Ежедень да на всякий день. Буде часто покажется, В три недельки одинова. Буде часто покажется, Хоть в годочик одинова. Мне легошенько икнется, Да тяжелешенько вздохнется: Поминают подруженьки, На родимой стороне.

ОКОНЧАНИЕ СВАДЬБЫ.

Этим оканчивается девичник[91]. Накануне свадьбы топят баню подвенечную. Невесту провожают сюда с песнями. В день свадьбы сходятся девушки к своей подруге, чтобы одеть ее к венцу. Жених с своими поезжаными отправляется в церковь. По совершении бракосочетания все возвращаются пировать в дом жениха. Тут после общего веселия уводят молодых спать; затем совершаются обычные обряды при поднимании новобрачных с постели, и после радости пирующих о благополучии молодой возобновляют пирование. Отец молодого дает обед родным новобрачной, а там делается обед в доме новобрачного. На другой или на третий день ездят новобрачные с посещениями ко всем своим родным и знакомым, которые угощают их или делают для них особые вечеринки. Тем заключается свадьба.

Считаем не излишним поместить здесь две припевочки и две беседные песни, которые поются в Вологодской губ.[92]. Все свадебные песни известны здесь под именем припевоцек.

Припевочка.

Разливалася реченька, Раздивалася быстрая, По крутыми по бережкам, По лугам по зелеными, По травам по шелковыми. Унесло, улелеяло, Душу красную девицу На чужу дальню сторону, На чужу незнакомую. Провожала ее маменька[93], Что до быстрой до реченьки; Говорила ей маменька: «Воротись, мое дитятко, Воротись, мое милое! Позабыла трои золоты ключи: Уж как первые ключики От девичьей от красоты; А другие-то ключики, Те от неги у матушки!» Говорило ей дитятко: «Уж я рада воротиться, У меня воля не своя: Чуж чуженин мне не велит, И добры кони не стоят».

Припевочка деревенская.

Що при марте при мисяце, При дивицьем при вецере, Отставала лебедь белая, Що от стада лебединого. Отставала красна девица, Що от сизых-то голубушек, Що от милых-то подруженек. Приставила лебедь белая, Що ко стаду ко сирым гусям[94]. Ее стали гуси клевати, Незнакомы стали щипати. Вы не клюйте, гуси сирыя, Ни щиплите, незнакомыя: Ни сама я к вам заходила, Ни своей волей, охотою. Отдавал-то меня батюшка. Снакруцяла[95]

По окончании припевоцки жених встает и низко кланяется певцам. На его поклоны отвечают причитанием:

Просуж цюж цюженить, Высуцен да вышколен, Спущен в люди добрые. Выводили меня братции, Вывозили жо добры кони, Що добры кони Ивановы, Що Ивана свет Васильиця. Тебе биу целом припевоцька, Що Ивану свит Васильицю.

Биседные песни[96].

Ах вы, госьи, вы наши госьюшки, Дорогие госьи, все любимые! Погостила в гостях малешенько, Що малешенько, да смирнешенько. Нет ни витру жо, нет ни вихорю, Ни цястово дождя осенново; Що от моря жо, моря синево, Що от моево дружка милого. Нет ни вистоцьки, нет ни грамотки, Ни словесново целобитьиця. Вот в четвертой, от[97] год, годицок от, Пришла вистоцька, пришла грамотка, И словясно ее целобитъице. Я назад пишу ко милу дружку, Ни пером пишу, ни цернилами, Своим же пишу горюцьми слезми. Воуга река разлиласе, Выпала снигу пороша, Где моя мила, хороша? Где мне с милым повидаться? Сойдимся на пясоцик, Свидимся на денецик, Сделайм отцю на досаду. Лук, цеснок пощипала; Былу капусту заломала, Тетеревя поймала, Тетеревя ощипала. Перье его на подушки, Пушки ево на упушки, Мясо ево на закуску.

XIV. СВАДЬБА В НИЖЕГОРОДСКОЙ ГУБЕРНИИ.

СВАТОВСТВО ИЛИ ДОБРОЕ ДЕЛО.

Парень, достигший совершеннолетия, ищет в своей деревне невесту; если он не находит ее здесь, то обращается в дальнюю деревню или село, но никак не обходится сватовство его без свахи или свата, хотя бы парень и молодая девушка давно любили друг друга и, как это выражается на их языке, не противники друг другу. О намерении вступить в брак жених сам объявляет своим родителям, которые благословляют его на добрый путь. Жених избирает свата из своих родственников или друзей и поверяет ему совершить доброе дело. Сват должен быть разговорчив и уметь хорошо говорить, т. е. восхвалять достоинства жениха. Он наряжается как можно лучше, подпоясывается щеголеватым поясом и отправляется в дом невесты. Если она живет далеко, то сват отправляется на красивой лошади с привешенным на ее шее бубенчиком или в щегольской повозке. Если невеста живет близко или в одной с ним деревне, то он идет пешком. В дорогу он запасается повойником, снятым с бабьей головы, который держит у себя скрытно, думая этим скорее обабить невесту. При выходе из его избы молодухи и бабы бросают в него сапогами, башмаками и лаптями и приговаривают: «На счастье и на веселье». Он отвечает им: «Дай, Боже, и вам то же». Иной сват, не говоря ни слова, старается уйти поскорее, и когда он бежит, тогда замечают его движение и заключают об успехе и неуспехе сватовства.

Нередко свахи берут на себя обязанность высватать жениха. Таковые свахи выбираются из родственного круга невесты и должны быть сметливые.

Сват, подъезжая ко двору невесты, слезает с коня, если он приехал верхом; подходит осторожно под красное окно избы, стучит в него, говоря: «Здравствуй, сватушка со свахонькой, хозяин со хозяйкой и со всеми детушками». Хозяин и хозяйка, понимая из его приветствия, о чем идет дело, и если расположены выдать свою дочь замуж или по крайней мере поговорить о женихе, то немедленно приглашают его войти в избу, произнося: «Милости просим, рады добрым гостям». Сват, вошедши в избу, молится у порога иконам, потом кланяется хозяевам и здоровается с ними, называя их сватом и свахою, хотя бы он никогда не знал их. Если родители невесты не хотят принять свата, зная о нем дурно или о его женихе, или по другим каким-нибудь причинам, то отвечают ему: «Сватушки и свахоньки нету-ти дома». По принятии же свата сажают его на лавке в красном углу, подле божницы, и после нескольких разговоров о разных предметах подают на стол хлеб-соль или домашнюю закуску с водкой и просят его выпить с дороги. Выпивая чару вина, сват приговаривает: «Славное вино! От него зарумянишься как красная девица и ведь не вымолвишь ни словечка». Потом наливает другую чару и подносит ее хозячину: «Ну, выпей же, сват, на веселье!» Поднося хозяйке: «А ты, свахонька, пей на поручение» (сговор). Когда сват замечает, что слова его не противны им, продолжает: «У вас есть товар, а у меня купец; товар-то — красная девица, а купец — удалый молодец: отдайте вашу девицу за моего молодца — не воскаетесь!»[98]. Родители, согласные выдать свою дочь, отвечают: «Для купца, удалого молодца, наша девица хоть куда, но напредки просим милости посмотреть нам вашего купца: товар-то лицом надобен. Не согласные выдать свою дочь ничего не отвечают ему или же говорят прямо: «Спасибо на любви». Тогда сват берет шапку и уходит, не простившись.

ГЛЯДИНЫ.

По взаимному соглашению родители дочери отправляются на другой день, или в какой-нибудь другой условленный, глядеть жениха, и это называется глядинами. Тут их принимают со всею почестью: отец и мать жениха встречают их на крыльце, кланяются и приветствуют; потом, введя в избу, все молятся Богу, а жених между тем, одетый в лучшее платье, стоит у порога и кланяется им. Родителей невесты сажают в красном углу, разговаривают с ними дружески и весело и, спустя несколько времени, накрывают стол белым полотном и ставят на него закуску с вином. Во все это время приехавшие на глядины смотрят украдкой на молчаливого жениха и замечают все его движения, по которым гадают о счастливой будущности. Когда жених им покажется, тогда они просят его садиться с ними за стол; он сначала не идет и кланяется им. По повторении несколько раз приглашения его родители говорят ему: «Не отказывайся от чести попотчевать гостей». Он подходит к ним и садится, потупив глаза. Отец же его наливает чарку водки и сначала угощает гляделыциков, затем свою жену, а потом себя, произнося: «За здоровье добрых гостей!». Порассмотрев еще несколько жениха, глядельщики, если им по сердцу жених, просят его к себе в гости и потом уезжают домой. Если жених не по их мыслям, то отказываются от другой чарки водки и уезжают, поблагодарив за хлеб-соль.

Родители, коим понравился жених, приглашают к себе своих родственников и своих хороших знакомых и объявляют им, что для их дочери нашелся жених или что Бог им послал жениха умного, доброго и повинного (покорного); но как они не совсем его узнали, то просят дать им совет: выдавать ли за него свою дочь? Всякий из них дает свое мнение, и если на советливом сговоре последует одобрение, то решают дело, чтобы выдать. Невеста, подслушивая их разговоры, с волнением ожидает приговора, и когда услышит — выдать, тогда она немедленно отправляется к своим подругам советоваться: выходить ли ей замуж? и не знают ли они что дурное про него? Знающие или слышавшие что-либо дурное про него остерегают ее и не советуют выходить замуж. Тогда начинается суматоха в доме ее родителей: ее уговаривают не слушать и не верить рассказам и если не убедят, то расходятся до ее воспокаяния (раздумья). В противном случае жених получает отказ. Когда он приходит смотреть свою невесту, тогда она не выходит к нему. Подруги, одобрившие выбор жениха, отправляются в дом невесты с радостными песнями. Советливое собрание встречает их весело и поздравляет невесту с женихом.

РУКОБИТЬЕ.

Радостные подруги уводят невесту в светелку и там наряжают ее в лучшее цветное платье; голову убирают цветами, а волосы переплетают лентами красными. Наряженная невеста сидит со своими подругами в комнате, а недостаточная за занавеской. Топот на дворе от конских ног пробуждает ее внимание: это значит, что приехал жених со своими родителями и дружкой, который избирается из молодых его родственников или друзей. Родители дочери и гости принимают их весело; мать, отец и жених кланяются всем; дружка ведет их к столу и сажает за стол; родители дочери садятся со стороны жениха. После непродолжительного молчания дружка, который должен быть балагур и весельчак, произносит: «Купец здесь, а товара не видно». Все молчат, но сваха берет жениха за руку и ведет его к невесте. Жених, раскланявшись перед нею, садится подле нее и заводит, разговор; потом, взяв ее за одну руку, а сваха за другую, вводят к гостям. Жениха и невесту сажает сваха за стол; молодые разговаривают здесь между собою и рассматривают друг друга. В то время угощают их разными сладостями, а прочих — вином; такое угощение называется пропой невесты, потому что пьют беспрестанно за ее здоровье, но лишь в том случае, когда замечают, что она нравится жениху. Дружка, между тем, или сват, поговорив несколько с женихом, объявляет, что пора совершить рукобитье по товару. Жених встает и кланяется родителям невесты. Сват жениха берет руку отца невесты и бьет по ней слегка своею; жених разнимает их руки в ознаменование своего согласия, а сват вынимает из своего кармана замочек и, замкнув его, кладет к себе в карман: это действие называется рукобитьем, а в иных порученьем. При совершении рукобитья девушки поют:

Как со гор то ли Снега таяли, Из дворов то ли Гости ехали. Уже все дворы проехали, Ко Ивану на двор въехали. Невестушка испугалася, За девушек хоронилася: Схороните меня, девушки, Схороните, свет подруженьки, От лихого наездника! Ты, мой родимый батюшка, Чем тебе я досадила? Или пол я протопала? Или дверечки расхлопала? Или лавочку просидела? Вот идет поп с крестом, Унесет красоту с венцом. Красота моя девичья, Куда ты от меня денешься? И руса коса моя разовьется, Надвое расплетется, И сердце девушки забьется И никогда не уймется. Мне неровнюшка-муженечек Не даст разгуляться; Хоть отпустить, Сам вослед за мной пойдет. Меня, молоду, за рученьку возьмет И домой поведет.

Тогда же посылают немедленно за священником, который чтением над ними молитв и благословением скрепляет рукобитье. Весьма часто <случается>, что скрепление рукобитья совершается без священника; тогда молодые в присутствии всех гостей должны поцеловаться три раза.

В этот день назначают, когда быть свадьбе, и тогда начинается веселая попойка, которая сопровождается пением разных песен. Повеселившись порядочно, родители жениха уезжают домой с ним и дружкой его.

ПРИГОТОВЛЕНИЕ К СВАДЬБЕ.

Подруги помолвленной гостят у нее до свадьбы, занимаясь приготовлением приданого: шитьем платья и белья, Они веселят ее пением радостных песен и не допускают до черной работы. Родители же обоих молодых готовят для свадьбы подарки, покупают пряники, орехи; пекут пироги, варят пиво, запасаются всем съестным вдоволь, не забывая водки, без коей не может быть веселья. Жених, дружка и поезжаные отправляются к знакомым в нарядном платье просить их на свадьбу.

Поезжаные ездят большей частью верхами, впереди их едет жених с дружкою; лошадь жениха более всех украшается: гриву ее переплетают разноцветными лентами, на шею ее привешивают колокольчик, а около ушей бубенчики. Лошадей выбирают светлой масти; вороных вовсе не берут: их считают дурным предвестием.

Со стороны невесты отправляется просить на свадьбу одна сваха, иногда сама невеста со своими подругами, но по большей части она сама ходит к своей родне и хорошим ее знакомым. Когда невеста ходит со своими подругами, которые одеваются в цветные сарафаны, увивая головы лентами, а невеста украшает свою голову цветочным венком, тогда поют песни. Родственники и знакомые дарят молодую на обзаведение домашними вещами.

БЛАГОСЛОВЕНИЕ МОЛОДЫХ.

По наступлении свадьбы, которая в деревнях совершается по большей части в воскресенье, жених отправляется поутру в церковь слушать заутреню; потом слушает обедню. Между тем дружка и поезжаные приезжают к нему и проводят с ним в последний раз молодеческую жизнь, напоминая о ней пением разных песен. В то время невеста убирается подругами в подвенечное платье. Когда все бывает готово к поезду в церковь, тогда каждый из молодых благословляется родителями в своем доме следующим образом: придвигают стол к углу под иконы и покрывают его белым полотном; потом кладут на стол ржаной хлеб с солью, пирог и белый хлеб; затепливают свечи и лампаду под образами; все домашние и родственники молятся с невестой. После отец и мать надевают на себя шубы, вывороченные шерстью вверх, а отец крестный берет правой рукой жениха за одну его руку, держа в правой своей руке вывороченную шубу; за другую руку жениха берет дружка или брат, и подводят его к родителям, которые стоят за столом: отец с иконою, а мать с хлебом. Дружка говорит: «Любезный батюшко! Благослови милое чадо злат венец прияти и плод с райского дерева снята». Он повторяет эти слова три раза, а жених три раза падает в ноги своему отцу на разостланной шубе, которую приготовил сват. Затем отец благословляет его иконою крестообразно, которую целует сначала сам, потом дает целовать ее сыну, а наконец целуют друг друга. Точно таким образом благословляет мать сына; потом отец и мать благословляют его поочередно хлебом-солью и отпускают к венцу.

УГОЩЕНИЕ В ДОМЕ НЕВЕСТЫ.

Жених со всем своим поездом отправляется за невестой: впереди едет дружка, за ним жених, а там все поезжаные и гости. Подъезжая к воротам невестиного дома, дружка стучит в ворота, чтобы отпирали. На двор въезжают с шумом, а в избу входят тихо: сначала жених и дружка, потом весь поезд. Входя в избу, жених роняет на пол кольцо; один из родственников невесты поднимает и спрашивает: «Кто потерял колечко?» Все осматриваются, глядят друг на друга; тогда дружка отвечает: «Кольцо ищет кольца, а кто его нашел, того счастье». Иные говорят: «А где кто нашел, там быть свадьбе». Гости с поезжаными садятся за стол, а жених с дружкой и свахою идут к невесте. Поздоровавшись со своей невестою, жених берет ее за одну руку, а дружка за другую, входят втроем к собравшимся гостям и кланяются им; невеста же здоровается со всеми своими знакомыми, потом садится рядом с женихом за стол на вывороченной шубе. Гостей потчуют вином и разными кушаньями. Брату невесты подносит дружка вино с опущенной копейкою на дне стакана, говоря: «Ну, братец, выпей, да отдай сестрицу нам. Пей-ка, на дне копейка; еще попьем, так и грош, найдем». Брат, выпив, отвечает: «Берите ее и к себе везите». Молодые ничего не пьют и не едят. За переменою каждого кушанья дружка стучит об стол ложкою: «Ну-ка, свахонька! Давай-ка переменочки; что есть в печи, на стол мечи». В это время сваха жениха разносит подарки; родителей невесты она дарит деньгами, брата ее бумажным платком, родственников тоже платками, смотря по состоянию жениха, а прочих пряниками и орехами. По окончании пира родители благословляют свою дочь образом и хлебом-солью, а гости выходят из избы и садятся в сани или на повозки. Дружка никому не позволяет двинуться с места, пока он не обойдет вокруг поезда три раза с образом благословенным и читает молитву, по большей части «Отче наш», чтобы никакого не случилось с ними несчастья на пути. При чтении молитвы все снимают шапки и крестятся, а по совершении молитвы он сажает молодых в одни сани или повозку, или молодые едут порознь: невеста с братом, свахою и ближайшими подругами, а жених на лошади, покрытой богатой попоною, или вместе с дружкой на телеге, запряженной тройкою лихих коней, управляемых братом его или лучшим приятелем. Дружка выезжает вперед, держа в руках икону; за ним двигается весь поезд. Приехав к церкви, дружка является к священнику и объявляет ему о прибытии молодых. Тогда бьют медленно в колокол три раза, извещая народ о свадьбе; но никто не смеет войти в церковь до прихода священника, и как скоро отворится церковь, сваха берет жениха и невесту за руки и вводит их. Сваха расплетает косу невесты на церковной паперти или на крыльце до прихода еще священника и покрывает ее голову фатою или большим платком. После венчания она заплетает ее волосы в две косы и подбирает их под чепец или, как здесь называется, убирает по-бабьи и передает невесту жениху, который, взявши ее за руку, выходит с нею из церкви и отправляется с нею в санях или на повозке в свой дом. Отец его и мать встречают молодых на крыльце с хлебом и квасом и в то время, когда они падают им в ноги, их осыпают ячменем, пшеницею и хмелем; потом вводят их в избу и сажают за стол на первое место; за ними садятся все гости. Тогда сбегаются все из деревни смотреть молодых, но невеста бывает закрыта фатою. Дружка, однако, открывает фату, и общий голос раздается по избе: «Румяна, как ягодка малинная; как цветочек; кроткая, как голубка; нечего сказать: что мила, то мила!» Эти одобрения раздаются тем чаще, чем чаще потчуют гостей и после отвозят молодую в дом ее отца на несколько дней, пока жених приготовится запастись всем нужным для принятия гостей. Когда все приготовлено, жених отправляется со своим поездом за молодою, в доме коей он застает собравшихся гостей, сидящих уже за столом; но ворота для жениха заперты, он останавливается с поезжаными, дружка стучит в ворота, говоря: «Отворите!» — «Нельзя, — отвечают ему, — не сюда вам дорога; а хотите проехать, заплатите». — «Сколько надобно?» — «А сколько вас людей?» — спрашивает предврат-ник. «Душ двести», — отвечает дружка. «По рублю с человека, да и то маловато, — говорит предвратник, — у нас княгиня молодая, никому не велит ездить через ее земли». — «А у нас князь молодой, — говорит дружка, — мы люди сбройные, ворота отобьем и силой въедем». Он начинает стучать покрепче, но предвратник говорит ему: «Не пущу! Разве силой возьмете». Тогда дружка начинает объясняться с ним ласковее: «Эй, любезный друг! Нам некогда долго ждать, нам пора ехать. Хочешь ли выпить чару зеленого?» — «Почему же не так?» — отвечает предвратник, берет стакан с водкою и выпивает; дружка дает еще, потом еще и дотоле подает, пока не упоит. Тогда поезжаные сами отворяют ворота и въезжают с шумом на двор. Дружка, войдя в избу с женихом и поезжаными, бьет кнутом по полу и лавкам; гости выходят из-за стола, а поезжаные садятся на их места. Брат или сваха молодой подносит жениху на тарелке платок, вышитый молодою; принимая платок, он кладет на тарелку несколько денег. Затем дружка берет жениха за руку и подводит к его молодой, которая сидит со своими подругами. Молодой одаривает ее подруг, потом берет ее за руку и ведет за стол. Тогда усаживаются все гости; их потчуют вином и приготовленным обедом. За столом поют в честь молодых, восхваляя их щедрость и гостеприимство. Дружка по окончании обеда одаривает гостей пряниками, орехами, ширинками и лентами, а родителей молодой полотном и деньгами. После, при звуке песен, все выходят из избы. В это время поезжаные встречают молодых стрельбою из пистолетов, молодые между тем садятся в свою телегу, а за ними все гости по своим телегам, но никто не трогается с места, пока дружка не обойдет всех с образом прежним порядком три раза. Выехав на поле, все останавливаются: дружка снова обходит их с иконою и обошедши благословляет той же иконой в счастливый путь. Удалые поезжаные снова стреляют на дороге и продолжают стрелять до самого дома жениха. Тут родители встречают молодых с образом и хлебом-солью, просят всех гостей пожаловать в избу и откушать хлеба-соли. Все садятся за стол, покрытый кушаньями: молодые сидят на первом месте на вывороченной шубе, а со стороны их поезжаные и гости. Сват и сваха, прося гостей кушать, подносят им по стаканчику водки, минуя молодых, которых ничем не угощают. Только при питии водки, если кто скажет: «Горькое вино!» или: «Горько! Больно горько!» — молодые должны поцеловаться, чтобы подсластить вино, и кто ни скажет горько, молодые должны всякий раз целоваться, и только слышны беспрерывные их поцелуи. Дружка, распоряжаясь всем в доме, покрикивает на сваху с самодовольной гордостью: «Ну, свахонька, поворачивайся! Давай переменочки: что есть в печи, на стол мечи». При каждой перемене он подносит гостям водку и пиво, а родителей и родных невесты, сверх потчевания, дарит отца ее сапогами, приговаривая: «Мало-то примите, а большому сроку дайте», мать — котами (полусапогами), сестер — платками, произнося пред ними: «Примите и нас полюбите», братьев — красными рубахами, говоря им: «Берите и нашу невесту не держите». Подгулявшие гости поют:

Как на улице по швецкой, В слободе было немецкой, Молодой майор гуляет, Сам во скрипочку играет; За собой он водит девку, Девку, немку, иноземку. Девка, немка, иноземка С парнем речи говорила: «Душа, сизенький голубчик, Разудаленький молодчик! Слышу, милый, хошь жениться. Ты поедешь, мил, венчаться, Заезжай ко мне прощаться. Поставь коня среди поля, Среди поля при долине; Привяжи-ка коня к кусту, К тому ль кусту, к калине. Сорви ягодку калину, Ты изволь ее искушать. Какова горька калина, Таково мне жить за милым; Мне за милым, не за ровней, Не за ровней, за милым». Как по улице по швецкой, В слободе было немецкой; Молодой майор гуляет, Сам во скрипочку играет, За собой он водит девку, Девку, немку, иноземку. Девка, немка, иноземка С парнем речи говорила: «Душа, сизенький голубчик! Слышу, милый, хошь жениться, Ты поедешь, мил, венчаться, Заезжай ко мне прощаться; Поставь коня среди поля, Среди поля при долине; Привяжи-ка коня к кусту, К тому кусту, к рябине, Ты изволь ее откушать. Какова кисла рябина, Таково мне жить за старым, Мне за старым, не за ровней, Не за ровнюшкой, за старым». Как по улице по швецкой, В слободе было немецкой, Молодой майор гуляет, Сам во скрипочку играет, За собой он водит девку, Девку, немку, иноземку. Девка, немка, иноземка С парнем речи говорила: «Душа, сизенький голубчик, Разудаленький молодчик! Слышу, милый, хошь жениться. Ты поедешь, мил, венчаться, Заезжай ко мне прощаться; Поставь коня среди поля, Среди поля при долине; Привяжи-ка коня к кусту, К тому кусту малины, Сорви ягоду малину, Ты изволь ее откушать. Какова сладка малина, Таково мне жить за ровней, Мне за ровнюшкой за милым. Мне за милым веселенько».

При окончании обеда подают молодым большой пряник. Они, положив на него левую руку, ломают правой. Тут замечают, кто из них за одним разом отломит побольше, тот будет большина (старшим в доме).

УВОД МОЛОДОЙ В СЕННИК.

После этого молодые выходят из-за стола. Отец жениха, поставив молодых посреди избы, дает сыну штоф с водкою, а невесте поднос и рюмку; новобрачный наливает и просит отца и мать выпить рюмку водки из рук его молодой; потом просит братьев, за ними сестер и, наконец, всех гостей. Каждый, осушив рюмку, кладет на поднос несколько денег и целует молодого и молодую в губы, приговаривая: «Сладко!» Потом молодой кладет на свою голову хлеб и уводит свою молодую в сенник, в коем уже приготовлена постель на ржаных снопах. Молодую раздевает сваха, и когда она уложит ее в постель, тогда дает знать дружке, выходившему с женихом из сенника на время. Тогда этот самый дружка вводит жениха и, пожелав ему медовой ночи, запирает дверь накрепко. Гости между тем разъезжаются по домам, за исключением свата и свахи, которые остаются в доме молодого до утра. Дружка же всю ночь сторожит молодых. Наутро входит в спальню одна сваха и посылает свата к родителям молодой, чтобы поздравить их с благополучием дочери; в противном случае она посылает к ним дырявый сосуд: кувшин или чашу. Тогда бесчестие для родителей дочери; стыд и насмешки распространяются по всей деревне. Однако это обыкновение уже смягчается ныне: стараются скрыть семейный позор притворной радостью жениха.

ОДАРИВАНИЕ МОЛОДЫХ.

На другой день собираются в доме молодого родители новобрачной и ее родственники; их угощают с большой веселостью. Молодые вновь получают благословение от своих родителей, а молодой падает в ноги своему тестю и теще и благодарит их за воспитание дочери. После угощения, за коим уже едят и пьют новобрачные, дарят их родители и родственники разными вещами для домашнего обзаведения: посудой, полотном, зерновым хлебом, скотом, птицею и пр., смотря по состоянию каждого. В следующие за сим дни новобрачные угощаются родственниками, и такое угощение продолжается почти всю неделю.

ЮНЕЦ В ЧЕСТЬ МОЛОДЫХ.

Новобрачные носят здесь название молодожен (молодых), до субботы святой недели. В эту субботу собираются рано поутру парни, товарищи молодого, и поют под его окнами юнец:

У юнца молодца было три сестрицы: Большая сестрица на двор выходила, В конюшню входила, коня обротала; Вторая сестрица коня обседлала; Меньшая сестрица на двор выходила, Юнца посадила, кудеречки расчесала, Шляпу надевала и юнца спросила: «Куда, юнец, едешь?» Он ей ответил: «На царскую службу, Царю послужити». Она спросила: «Домой скоро ль будешь?» — «Я в те поры буду, Как коня изъезжу. Седелечко изотру, Плеточку исхлещу». Юница молодая Новы сенички мела, Гусельцы нашла; Юницу молодому отдала. Он играет, поиграет В звончатые свои гусли; Он потешит, потешит Молоду свою жену: «Ты не плачь-ка, молодая моя жена! О своей стороне, о своем отце и матери. Посередь двора юничного Дубовы столы стоят, На этих столах Белы скатерти лежат, Медвяны питья стоят. А кому те питья пити? Кому разносити?» Пить питья окликальщикам, А разносите питья Юнцу — молодцу.

По пропитии этой песни молодожен угощает парней пирогами, яйцами и водкой. В других местах ходят девицы петь юнец; их угощают пивом, медом и пирогами, а они дарят бывшую свою подругу мелочными вещами: ленточками, нитками, иголками, крашеными яйцами — кто чем может. Зажиточные дарят полотном, платками, крашениной и пр. С этих пор молодой называется мужиком (мужем), а молодая бабою (женою).

XV. СВАДЬБА В ПЕНЗЕНСКОЙ ГУБЕРНИИ.

СВАТОВСТВО.

Отец, у коего сын выходит из восемнадцатилетнего возраста, по расчислению самого батюшки отправляемся к приходскому священнику для справки о верности: годов своего сына… Когда удостоверится, что он не ошибся в своем расчислении, тогда просит священника справиться о летах той невесты, которую он имеет в виду. Если и здесь он получит желаемый ответ, то просит его благословения к начатию доброго дела. Приняв благословение, он отправляется домой поспешно с радостной для жены и сына весточкою. И вот надобно посылать потом засватывать. Поэтому отец призывает крестных родителей своего сына, предлагает им сходить к отцу невесты и просить его согласия, чтобы породниться с ним. Крестные родители не отказываются от исполнения поручения, потому что жених их восприемник. Они, между страхом и надеждою, отправляются хлопотать о невесте. Пришедши к отцу, они сначала говорят о чем-нибудь постороннем и обиняками доходит до дела. Тут истощают все свое умение, чтобы уговорить выдать дочь, потому что есть обыкновение, чтобы поломаться в таком случае. Если последует отказ, то уж делать нечего; а если согласие, то засватавшие, помолясь Богу, отправляются к отцу жениха с известием, что Бог помог вначале, что-то будет дальше. Спустя несколько дней сваха идет к невесте с гостинцем. Для этого она печет кулебяку. Сваху принимают с ласкою и уважением; она ведет разговор почтительно и доходит до того, что сами родители начинают хвалиться рукоделием своей дочери. Это она делает с тем намерением, чтобы узнать от них: занималась ли чем-нибудь невеста? И может ли одеть своего будущего мужа? Если у невесты есть рукоделие, то она трудящая и не шаталась в девках, а это как признак нравственности ценится дорого в быте крестьян.

ВЕЧЕРИНКА У НЕВЕСТЫ.

После этого уговариваются в кладке (складке): отец невесты получает несколько денег, вина, мяса, масла и других съестных припасов, необходимых для совершения пира. За этим условливаются о дне свадьбы, но на это они испрашивают разрешения у священника, который приглашается сюда со всем своим причетом; не забывают пригласить отца жениха, чтобы почестить дело. После угощения всех их жених созывает своих родных, чтобы идти на вечеринку к невесте. Жених готовится принять родственников следующим образом: одевшись хорошо и положивши три земных поклона, он садится за стол, ожидая крестных родителей и остальных своих родственников. Каждый из них приносит ему каравай, курицу и небольшое количество денег. Он принимает от них, перекрестясь, и целует каждого.

Невеста перед своей вечеринкой ходит в баню с подругами, которые еще с утра должны отправиться к жениху за мылом. Идя в баню, они поют громко и весело:

Выходила девчоночка За новые ворота; Становилась девчоночка У притворного столба; Опущала девчоночка Белы руки во карман. Из кармана вынимала Алый розовый платок. Утирала горьки слезы Любезному своему. Как утерши горьки слезы На те горы я пошла. На те горы, на те долы, Где скончалася любовь. Любовь наша небольшая, Жизнь, разлука тяжела, Разлучает нас неволя, Чужа дальня сторона. На чужой ли на сторонке Там девчонки хороши. Взял девчонку за ручонку, Сказал: «Милая, прощай!» Зарастут пути-дорожки Все травою муравой, И широким лопухом, И высоким камышом[99].

Когда все соберутся к жениху, тогда, помолись Богу, произносят: «Дай Бог в добрый час!» Отправляются к невесте и несут ее отцу выговоренную кладку. Их принимают с радушием и сажают за стол по чину, именно: женихова отца вперед, а по сторонам его, с правой — крестного отца, а с левой — самого жениха, возле него родную и крестную матерей; за ними остальных родственников. При входе невесты выводят жениха из-за стола и ставят обоих их среди избы рядом; тут они должны целоваться при всех, и крепко. Избранный дружка угощает после этого вином всех званых гостей, а невеста дарит их своим рукоделием. Выпивший чарку водки и принявший подарок утирается им; потом кладет отдарок, состоящий в деньгах по состоянию каждого, и затем садится на свое место. При подавании вина молодые кланяются каждому, прося выпить; иной ломается, говоря: «Горько!» Это значит, что они должны поцеловаться три раза. Вскоре подают ужин, за коим отец невесты разносит свое вино, а жена его хлопочет накормить гостей. Отблагодарив сватушку со сва-хонькою за хлеб-соль, все идут в дом отца жениха, но последний не уходит, не простившись со своей молодою. Тогда подруги нарочно прячут ее в угол и завешивают платком. Это делается для испытания силы жениха: он вырывает платок из рук невесты и целует ее насильно. Иные пляшут дорогою вприсядку, а другие поют; но им предстоит еще новая пирушка, от коей отказаться было бы с их стороны невежливо, а для отца жениха обидно. Пришедши в дом, все помещаются за столом кое-как, а хозяин расставляет яства и потчует от избытка радости.

БЛАГОСЛОВЕНИЕ.

На другой день, назначенный для совершения бракосочетания, дружки должны приготовить три или четыре тройки лошадей со звонками. На одной из них они отправляются к невесте с рубашкою, кумачником, котами, чулками и шубою. Вместе с этим привозят хлеб и пирог, с коими главный дружка поступает так: отрезавши от хлеба горбушку, он отдает свой хлеб отцу невесты, а от него берет другой, от которого также отрезает горбушку, и две горбушки кладет за свою пазуху.

Дружки приезжают к жениху с известием, что невеста готова. Тут начинают наряжать жениха. Наряд его состоит из красной рубахи, полосатых лощеных портков, смазных сапог и нового кафтана; голова бывает приглажена маслом. После он является к своим родителям, крестным и посаженым, для принятия от них благословения. Родной отец, став среди избы с иконою, заставляет сына положить три земных поклона. Выполнив приказание, он прикладывается к иконе и целует отца со слезами. Потом родная мать, а за нею крестная напутствуют его благословением на новую жизнь. По окончании благословения сажают жениха за стол и сами обсаживаются вокруг него справа и слева. Из этого обряда не исключаются все присутствующие, сколько бы их ни было здесь: они должны присесть. Тут выпивают по стакану вина, закусывают хлебом-солью и, помолясь Богу, встают, а когда отец жениха произнесет: «Ну, с Богом!», тогда крестный отец отправляется с женихом по невесту. Впереди них едет дружка с благословенным образом, а на остальных лошадях поезжаные. Дружка запасается склянкою водки, чтобы отворили ворота, которые бывают заперты. За воротами стоит или брат невесты, или кто из посторонних по приглашению. Дружка поспешно вскакивает с вином и стучит. Стоящий за ними спрашивает: «Кого надо?» «Отопри! — кричит дружка. «Не отопру», — отвечает другой. Делать нечего! Он вынимает из пазухи вино и подает в подворотню. Тотчас отворяются ворота и весь поезд въезжает на двор. Войдя в избу, садятся и дожидают, пока выведут невесту; потом ставят ее с женихом посреди избы. Здесь родители обеих сторон благословляют их; после сажают за стол, а потом с Божию помощью отправляют, их в церковь. С женихом, коего повязывают платком как женщину, садится крестный его отец и дружка, а с невестою, покрытой шелковой фатою, мать крестная. Поддружье, которые называются полдружье, перевязываются платком с правого под левое плечо.

Когда готов весь поезд, тогда дружка с благословенным образом, а поддружъе с хлебом-солью обходят его три раза вокруг и потом едут в церковь. На одной телеге находится брага и вино для угощения встречных на дороге. В других местах лежит обязанность на поддружье, идущем с хлебом и солью за дружкою, чтобы он при обходе поезда припрыгивал и дрыгал ногою, что по понятию простолюдинов значит отгонять все опасности, могущие случиться с молодыми во время поезда их в церковь и обратно. Напрыгавшись вдоволь, поддружье садится на лошадь и едет вперед; за ним весь пеезд. Проехав сажень сто, он должен воротиться назад для выкупа постели, но с тем, чтобы догнать после и даже обогнать поезд. Заплатив за постель сестрам или подругам невесты, он берет с собою постель, укладывает ее в особый ящик и спешит перегнать поезд, чтобы ему быть путеводителем к церкви.

ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ОБРЯД.

По совершении венчания священник требует, чтобы молодые поцеловались три раза. Крестная мать отводит невесту в притвор и, перекрестясь, начинает заплетать ей две косы; потом она надевает волосник или кокошник. Иные из новобрачных приезжают домой в венцах. Родители встречают молодых на крыльце с хлебо-солью и свечою, а одна женщина стоит в сенях за дверью с блюдом овса и хмелем, и когда они идут в избу, тогда она осыпает их, желая им богатства.

Молодые, поцеловав хлеб-соль, входят в избу; здесь сажают их на несколько времени. Отец и мать целуют их и поздравляют со вступлением в новую жизнь. Отец говорит новобрачной: «Вот тебе одонье ржи, а другое сама нажни». Дав усесться всем, дружка выводит молодых из-за стола в клеть, где приготовлен для них стол и брачное ложе. Здесь он подносит им по стакану вина и вынимает из пазухи те горбушки, которые он резал, когда ездил с нарядом к невесте, и потчует ими. После закуски укладывают их в постель с наставлениями, о коих говорить здесь неуместно, и потом отправляются в избу для размещения гостей, приготовившихся пировать за горячим столом. Пока продолжается обед, дружка выбегает к молодым наведаться, не проснулись ли они? Когда проснутся новобрачные, тогда он вбегает в избу и берет с собою крестную мать молодой. Поднявши их с постели, одевают и ведут к гостям, которые от радости бьют горшки, стаканы и все, что попадается им на глаза; топают, прыгают и кричат. После этого молодой отправляется на блины к теще. Его молодая посылает с ним гостинцы своим сестрам или подругам. С приходом его к теще она сажает его за стол и в ту же минуту затапливает печь и печет блины. Молодой, выпив чарку водки и закусив блинами, возвращается в свой дом, где с его приходом начинается снова пир — ради гостя дорогого, хотя ожидавшие его давно употчивались.

Между тем, как продолжается эта пирушка, отец молодо и созывает всех своих родственников и спешит с ними к своему свату с поздравлением. Толпа собравшихся родственников называется тогда гарною (избранными). Пришедши с гарными в дом, отец и мать молодой поздравляют свата с окончанием дела, а тот благодарит их за доброе поведение дочери. Тут снова пьют.

В таком точно пиршестве проходят два и три дня, в продолжение коих не перестает литься вино и брага. Этим оканчивается пир у отца молодого, но отцу его надобно отплатить свату своим посещением. Поэтому, пригласив к себе несколько ближайших родственников, он вместе с молодыми отправляется на последнее пиршество.

XVI. СВАДЬБА В САРАТОВСКОЙ ГУБЕРНИИ.

СВАТОВСТВО.

Отец взрослого парня избирает опытного свата из своих родных или хороших приятелей и поручает ему высватать невесту[100]. Сын указывает тогда свату на девок или на ту, которая ему полюбилась. Во время совещаний о сватовстве угощают свата; после угощений он отправляется в тот же день или на другой в дом невесты. Здесь он выхваляет достоинства жениха и если получит согласие на выдачу дочери, то извещает об этом родителей жениха.

Сватовство поручается во многих местах этой губернии искусной и опытной свахе[101]. Войдя в избу, она старается, не начиная разговора, взглянуть прежде всего на матицу — брус, поддерживающий потолок, и сесть противу него. Это она делает с тем намерением, чтобы дело пошло успешнее. Потом она вступает в разговор о деле, превозносит ум и состояние жениха, отчего называют их хвастуньями. Если родители невесты изъявят согласие выдать свою дочь, то сваха говорит: «Ну, сватушка, прикажите нам прийти с женихом». Те отвечают: «Просим милости». При выборе невесты обращают главное внимание на ее нравственность, а не на красоту, о коей так говорят простолюдны: «Нам не лизать лица (т. е. не целовать его); нам нужно, чтобы она слушалась и любила мужа, который бы не ходил без рубах. А видь от хорошей яблоны хорошие плоды».

СМОТРИНЫ.

На другой день родители жениха приглашают к себе человек пять из близких родных, чтобы одеть жениха, которого одевают в красную рубашку, синее споднее платье, а если есть, то в плисовые шаровары, синий кафтан или нанковый халат и отправляются все со свахою в дом невесты. Родители несут с собою гостинец, состоящий из хлеба-соли. Придя в дом, молятся Богу и кланяются на все стороны; потом кладут на стол гостинец и говорят: «Здорово, сватушка и свахонька! Можете ли гораздо?» Они отвечают: «Слава Богу! Сватушка и свахонька; садитесь-ка у нас: мы рады добрым людям». Жених садится за стол, подле жениха сваха, которая, посидев несколько минут, говорит отцу невесты: «Ну, сватушка! Смотрите наш товар, а свой покажите нам». Тотчас сваха выводит невесту из чулана, одетую в самый лучший сарафан, с шелковым платком на голове, иногда с одной развязкой, т. е. с непокрытой головою, но с гладкой прическою. Сваха подает невесте рюмку с вином, жених встает с места, а невеста подносит ему. Он берет и, подержав немного в руках, отдает обратно. Тогда сваха вылезает из-за стола, подходит к невесте и спрашивает, улыбаясь: «Скажи, красавица, как тебя звать?» «Дуняша», — отвечает она. Между тем сваха поднимает ее руки вверх для удостоверения, не выломлены ли у нее руки? Или, не безрукая ли она? Ворочает ее туда и сюда, чтобы осмотреть: нет ли за ней какого порока? Затем она выводит жениха из-за стола, берет зажженную лучину или зажженный пучок и подносит его под глаза жениха, чтобы убедить смотрящих, что он не слепой. Потом она заставляет его пройтись по избе для доказательства, что он не хромой. После смотра садится жених за стол, а невеста уходит в свой чулан, где она наряжается в другое платье; потом выводят ее по прежнему порядку, и это продолжается до трех раз. При этом смотре не бывает угощения: жених только всматривается в невесту, чтобы оценить ее достоинства. Осмотрев с ног до головы, все поднимаются из-за стола и ухолят. На дворе или за домом советуются все между собою, и если невеста понравилась жениху, то он замечает: «Какой еще невесты! Ступай, батюшка, рядись кладкою». Тогда отец со свахою возвращается в избу невесты, а все остальные идут домой с женихом. Если бы невеста не понравилась жениху, то уже не возвращаются, а идут все домой. По приходе в избу сват говорит: «Ну, сватушка, по рукам да в баню». — «Мы рады, — отвечает он, — породнится с тобою, сватушка». После этого садятся и начинают рядиться о кладке. Отец невесты выпрашивает несколько рублей денег, три сарафана, шубу плисовую, платок шелковый, кашемировый, коты, пояс персидский, рукава миткалевые и касандровские[102], несколько аршин ситца, два ведра вина, пуда три говядины, два пуда солода для приготовления браги и несколько фунтов меда. Если согласятся на кладке, то назначается родне жениха со Стороны невесты: отцу его льняная рубашка, матери его кусок полотна и платок, брату рубаху из сарпинки (сарептской холстинки), жене брата его полотно на рукава рубашки или йлаток, крестному отцу и крестной матери отдают на волю невесты: чем она хочет, тем и дарит. Если родителям невесты или ей самой не покажется жених, то они выпрашивают при ряде о кладке столько, чтобы отец не был в состоянии дать, и тогда отец со свахою догадываются, что жених не Показался, расходятся, и тем оканчивается сватовство. Если выпрашиваемого отцом невесты не согласен дать отец жениха, то он говорит: «Сватушка! Вы просите больно много. Нельзя ли уступить, сватушка, коли хотите быть в родне с нами». Отец невесты говорит: «Нет, сватушка, мне никак уступить нельзя. Вы сами знаете: ведь много выйдет и от нас даров. Коли вы будете выряжать меньше даров, то я уступлю». Порядившись в кладке, отец невесты угощает их хлебом-солью и водкою. Потом поднимаются домой, причем сваха говорит: «Прикажите нам, сватушка, поблагодарить вас за вашу хлеб-соль и за ваше хорошее угощение. Завтра ожидайте нас к себе с женихом». Он отвечает: «Просим милости, а мы станем готовиться».

ЗАПОЙ.

Поутру отец невесты собирает своих родных, а невеста своих подружек. Отец жениха, по собрании своих родных, ставит на стол закуску и водку, при этом он подносит только по одной рюмке водки и, закусивши, все они отправляются в повозках в дом невесты. Они привозят с собою каравай (ржаной хлеб с солью), штофа два вина, кусок говядины, курицу или гуся и столешник (скатерть). Поздоровавшись между собою, накрывают стол своим столешником, потом ставят вино и после режут для закуски, что привезено. Один из родных жениха наливает чарку вина и обращается с нею: «Сватушка и свахонька! Подходите к нам поближе, поклонимтеся друг дружке пониже». Родные невесты говорят: «Ну, сватушка, благослови!». — «Господи! Во святой час». После этого они садятся за стол, а жених и его родные становятся у дверей. Тут подносят им водку и угощают привезенной закускою; после угощают их родные невесты. По угощении всех родственник жениха говорит: «Сватушка и свахонька! Не обессудьте (не осудите), какова случилась наша хлеб-соль». Они отвечают: «Слава Богу, сватушка, мы довольны; просим милости садиться». Сами выходят из-за стола, жених садится в переднем углу за стол, повесив голову и опустив глаза; сваха садится с правой стороны жениха, а родные с левой его стороны. Девушки стоят в чулане подле невесты; там ее сваха приготовляет дар жениху: шейный платок, который она кладет на деревянное блюдо. Тогда выходят девушки к гостям с невестою и свахою; последняя несет дар, и все кланяются с нею. Затем подходит невеста к столу, берет рюмку, наливает водки и подносит жениху, кланяясь ему низко. Он берет рюмку, держит ее несколько минут в руках и отдает невесте; потом берет из рук свахи платок и утирается им; затем, взяв невесту за уши, целует ее три раза. Тогда девушки запевают песню сначала невесте, а потом жениху.

Невесте.

Вы цветы ли мои, цветочки, Вы цветы мои, лазоревые! Да вас много было сеяно, Да не много уродилося. Вы души мои, красны девицы! Вас много было в тереме, Да немножко оставалося — У нас не было изменщицы, прелестницы, А ныне у нас проявилася Любимая наша подруженька, Душа красная девица Авдотья Степановна (невеста). Она прельстилася, влюбилася В удалого добра молодца Александра Яковлевича (жениха). Она клялась прежде и божилась, Замуж не рядилась. Говорила: «В монастырь пойду!» Свет подруженьку манила, Свет любимую свою подруженьку, Душу Аннушку.

Жениху.

Как у нас ли во нонешнем году Уродился виноград во саду И калина со малиною, Черна ягодка смородина. Уродился во саду еще розовый цветок. Ходил, гулял добрый молодец во саду, Срывал он с розы розовый цветок. Он и сам цветку дивуется: Что это за цветочек за такой? Этот цветок нежен и хорош, А я, молодец, теперь холост, не женат. Был молодец во матушке, во Москве, Не нашел я там невесты по себе; А теперь нашел в Саратове, в городу, Нашел я себе невесту хорошу, И хорошу, и пригожу. Свет Дунечку-душу. Ноне я по нарядке наряжусь. Пойду в церковь, Богу помолюсь; Создал Бог мне невесту хорошу, И хорошу, и пригожу, Да и школьную, манерную, К тому же рукодельную. Во тереме во новом, Что светло горит? Горят свечи воску ярого. Шила дары душа Дуняша, Сошивши дары, На стол положила, Сама она слезно плакала, В слезах она слово молвила: «Нянюшки, мамушки, Красны девушки! Подите-ка, послушайте, Чем дарят тятиньку?» «Дарят его славным городом». «Знать, тятиньке родимому Город милее меня. Нянюшки, мамушки, Красны девушки! Подите-ка, послушайте, Чем дарят маменьку?» «Дарят ее алым бархатом». «Знать, маменьке родиминькой Бархат милее меня. Нянюшки, мамушки, Красны девушки! Подите-ка послушайте, Чем дарят Александра?» «Дарят его душой Дуняшей, Дуняшей черноокой. Знать, Дуняша, знать Дуняша Ему милей всего». Как вечер-то мы, красны девушки, Во пиру были, во беседушке! Мы не мед-то пили, мы не полпиво; Мы пили, красны девушки, Сладку водочку. Пропили мы, красны девушки, Свою любимую подруженьку Авдотью Степанову. Пропили ее не за сто рублей, Не за тысячу; За едину винную чарочку, За доброго молодца Александра Яковлевича. За его ли буйну голову, За ум его, разум, удаль молодецкую.

Жениху и невесте.

Повеяли, повеяли, ветры-вихри; Растворились, растворились ворота новые; Невзначай, невзначай гости взъехали, Незнамые, незнамые, незнакомые; Полон двор, полон двор все карет-берлин, Полны стойла, полны стойла вороных коней; Полны сени, полны сени кучеров лакей, Полно зало, полно зало все князей, бояр; Полон терем, полон терем княженетских жен, Полна спальня, полна спальня красных девушек. Подломились, подломились сени новые, Со частыми, со мелкими переходами. Раздавали, раздавали золоту чару, Золоту чару со фенисью; Выпутали, выпутали соловья из саду; Выпутали, выпутали молодого из зелена. Восплакала, восплакала душа Дуняша: «Свет мои, свет мои сени новые, Свет моя, свет моя золота чара со фенисью, Кто меня будет, кто меня будет Поутру рано будить? Кто станет, кто станет скоро делу учить?» Возговорит, возговорит-то Александр господин, Возговорит, возговорит-то Яковлевич дворянин; «Ты не плачь, ты не плачь, душа Дуняша, Не тужи, не тужи, свет Степановна, Сострою тебе, сострою тебе сени новые, Со частыми, со мелкими переходами; Солью тебе, солью тебе золоту чару, Золоту чару, золоту чару со фенисью. Я у тебя, я у тебя соловей во саду, Я у тебя, я у тебя, молодой во зеленом, Стану тебя, стану тебя поутру рано будить, Стану тебя, стану тебя скоро делу учить.

При поднесении водки родителям жениха и его родственникам поют девушки каждому из них отдельно, а невеста, если свадьба богатая, одаривает всех их.

Женихову отцу Хвалится сватушка Житьем, бытьем: «Много у меня житья, бытья, Чистого серебра сундуки стоят! Цветна платьица шесты висят». Да ты, сватушка, догадайся, Да ты, сватушка, надумайся, В платке, серебро, распутайся: Слышишь ли, сватушка? Тебе песнь поем. При всей честной крмпаньицы Тебя величаем. Жениховой матери Как по сенним по сеничкам, Переходичкам; Тутъ гуляла, погуливала, Молодая боярыня Марья Васильевна. Во руках носит блюдечко, На блюдечке яхонты, Драгоценныя запонки. Положите вы малехонько, Поколь я молодехонька, Без белил я белехонька, Без румян румяхонька, Без сурмил брови черныя. Женихову брату с его женою Как во саду кровать, люли, Во зеленом тесовая, люли, На кровати перина, люли, На перине одеяло, люли, Под одеялом лежит, люли, Свет Николай, господин, люли, Яковлевич, дворянин, люли, Над ним писари стоят, люли, Офицеры говорят, люли, Разбудить его хотят, люли, «Да ты, Колюшка, сударь, встань, люли, Свет Яковлевич, пробудись, люли. С чистым серебром ушел, люли, За Машенькой, за душой, люли, За Гавриловной, госпожой, люли. Или сам ты пойдешь, люли, Или нас пошлешь, люли». «Уж вы бестолковые бояре, люли, Неразумны господа, люли! Да я сам-то пойду, люли, Да и вас с собой возьму, люли, Я кораблик перейму, люли, Да я Машеньку сыйму, люли, Гаврильевну, госпожу, люли; Возле себя посажу, люли, Поцелую, обойму, люли!» Во горенке во новой, во новой, Стоял столик дубовый, дубовый, Покрыт тафтой голубой, голубой, С золотою бахромой, бахромой. На столике дубовом, дубовом, Стоял кубчик золотой, золотой, Полон водки налитой, налитой. Семенушка господин, господин, Он по горенке ходил, ходил, До столика доходил, доходил, Рюмку водки наливал, наливал, Хозяюшке подносил, подносил. «Ты, хозяюшка моя, ты моя! Прими, выпей, умная, умная, У доброго молодца, молодца. Роди да сына сокола, сокола, Белым лицем во себя, во себя; А разумом во меня, молодца, молодца, Будем сына растити, растити, И грамоте учити, учити, И грамоту пером писати, писати,

Пером писати, по-французски говорите»[103].

Как, свахонька, хороша, А ты, свахонька, пригожа! Изнизали бы тебя на жерелья И носили бы тебя в воскресенья. А ты, свахонька, надумайся, В платке, золото, распутайся. Слышишь ли, свахонька? Тебе песнь поем, При всей честной компаньи Тебя величаем. Женатым родственникам жениха Как по сеням, сеням, сеничкам; По новым сеням решетчатым; Что ходила, погуливала, Молодая душа боярыня, То Татьяна Ивановна. Что будила, побуживала, Своего ли друга милого, Да того Осипа Михайловича. Уж ты встань, пробудись, господин! Отвязался твой добрый конь. От столба ли, столба ли точеного, От колечка позолоченого. Он ушел, он ушел, Во чисто поле гулять; Из чиста поля во зеленый сад. Поломал в саду вишенью Со калиной, со малинушкою, Зелену грушу со вишенью. Как возговорит Осип, господин, Как возговорит Михайлыч, дворянин: «Ты не плачь, моя милая! Не тужи, моя разумная! То Татьяна Ивановна, Еще нас Бог помилует, Государь-Царь пожалует, Тремя славными городами: Первым городом Саратовом, Другим городом Симбирскиим, Третьим городом Хвалынскиим. Во Саратове сами будем жить, Во Симбирскиим сына женить, Во Хвалынскиим дочь отдавать». Женихову товарищу На море, на моречке, На том тихом заводе Стоит дерево кипарисово; На том дереве кипарисовом Сидят пташечки заморские,

Поют песенки ростовские[104],

Да кому у нас быть боярином? Кому слыть воеводою? Быть боярином Иванушке, Воеводою слыть Даниловичу, Сберегать своего князя молодого, Нашего гостя дорогого. Ты слышишь ли, Данилушка? Тебе песнь поем И честно величаем.

Когда передарят всех гостей и обнесут им по рюмке водки, тогда сваха берет невесту за руку и сажает ее за стол рядом с женихом. Спустя немного подают обед, приготовленный со стороны отца невесты. Во время кушанья угощают брагою и водкою. Девушки между тем отправляются разъезжать в повозках по улице на лошадях жениховых, и тогда поют голосовыя песни[105]. Сваха выводит молодых из-за стола и провожает их в чулан. Тут потчует жениха нареченная его теща разными кушаньями и водкою. По приезде девушек с катанья гости поднимаются домой; невеста дарит жениху перчатки своей работы, и после все отправляются домой. Этим оканчивается запой. По удалении гостей невеста причитает своим родным. Подойдя к отцу, она обнимает его и поет жалобно.

Отцу.

Кормилец ты мой, батюшка! Что это у нас были за пиры, за беседушки? За гульба, за прокладушки? Были гости незваные, Незваные, нежданные! Знать это вы, батюшка, пропивали Мою буйну головушку. Что ты, батюшка, на меня прогневался? Или я тебе, батюшка, Была не скорый посол? Не скорый посол, не работница! Или я тебя, батюшка, В грязь лицом ударила? При добрых людях прибесчестила!

Матери.

Родимая ты моя матушка! Спалась ли тебе темная ноченька? А мне, горькой горюшиньке, не спалось, Во сне мне виделось. Виделось мне, горькой, Темные леса, круты горы. Темные те леса, чужа семья; Круты те горы, тяжела работушка. Привыкать мне к крутым горам, К темным лесам труднехонько — Я у вас еще молодехонька.

Брату.

Родимой ты мой братец! Не помни ты моих грубостей, Как я тебе сгрубляла, досаждала. Сорядите вы меня, братец, Со родимым своим батюшкой Хорошенько. Не давайте вы меня, братец, Чужим людям на срам, на позорище. Чужи люди чтобы не смеялися, А вы много не чуждайтеся.

Швабренке[106].

Поди-ка ты, любимая моя швабренушка, Да ты на меня не погневайся, Что я тебя не встретила. Ни за спесью, ни за гордостью — За своим горем великийм! Запоручили мою буйну головушку На чужу, дальню сторонушку. Я спрошу тебя, понадеючи, А ты мне скажи, жалеючи: Каково житье в чужих людях?

Шабренка отвечает:

В чужих людях надо жить умеючи, Да все разумеючи. Поди-ка ты, красна девушка, На быстру реку! Спроси гусей серыих: Каково гусям плыть, Встречь быстрой реки? Таково-то жить во чужих людях. Чужой батюшка, свекор, Без вины журит; Свекровь, матушка, Без порядку наряжает.

По окончании причитания прощаются с невестой подружки ее и уходят домой.

ДЕВИШНИК.

Поутру сбираются снова к невесте ее подруги. Она отпирает свой сундук, в коем сложено ее приданое: платье и холст; последний отдает девушкам, которые кроят из него рубашки для жениха и невесты и рукава на ее сарафан, и тогда же приготовляют все нужное для свадьбы. Днем занимаются шитьем, а вечером забавляются и продолжают это до самой свадьбы. Все это время называется девишником, который у иных бывает около месяца.

По вечерам приходят сюда родные с женихом, женатые и парни[107]; последние играют и поют с девушками песни. За те песни, которыя девушки поют парням, женатым и молодым вместе или порознь, получают деньги в награду.

Жениху.

Во тереме гусли лежали, Во новом звончатые. Вот и некому во гусли играти, Александра Яковлевича дома нету, Яковлевича не случилось: У тестюшки он пирует, У тещеньки он столует. Теща зятя угощала, Рюмку водки наливала, Своему зятюшке подносила, Любезному говорила: «Ты пей, зятек, не упивайся, Над Дуняшей не ломайся, Над Дуняшей не величайся Вот и Дуняшу, дитя нежное, Не заставливай разувати. Белы рученьки замарает, Золоты кольца переломает, Дорогие камни растеряет». Как и зять теще отвечает: «Белы рученьки можно вымыть, Золоты кольца можно спаять, Дорогие камни можно вставить». Долина, долинушка, Раздолье широкое! Ой люли, люшеньки, Раздолье широкое! Раздолье широкое, Приволье широкое, Ой люли, люшеньки, Приволье веселое! По той ли равнинушке, Ходил, гулял молодец. Ой люли, люшеньки, Ходил, гулял молодец! Связал свою голову Тафтою зеленою. Ой люли, люшеньки, Тафтою зеленою! Фатою ж шелковою, Лентой лиловою, Ой люли, люшеньки, Лентой лиловою! Надел шляпоньку пуховую, С бахромой шелковою. Ой люли, люшеньки, С бахромой шелковою! Увидела матушка Со высокого терема; Закричала матушка Своим громким голосом, Ой люли, люшеньки, Своим громким голосом! «Дитя ль мое, дитятко, Дитя ль мое, милое, Ой люли, люшеньки, Дитя ль мое, милое! Что ходишь невесело, Гуляешь нерадостно? О люли, люшеньки, Гуляешь нерадостно!» «Сударыня, матушка, Чему веселитися? Ой люли, люшеньки, Чему веселитися? Все братцы, товарищи, Да все поженилися, Ой люли, люшеньки, Да все поженилися! А я у вас, матушка, Холост, не женат, хожу, Ой люли, люшеньки, Холост, не женат хожу!» «Женись, женись, дитятко, Женись, мое милое, Ой люли, люшеньки, Женись, мое милое! Возьми, мое дитятко, Князью или барышню, Ой люли, люшеньки, Князью или барышню! Енеральскую доченьку, Хорошу, пригожую. Ой люли, люшеньки, Хорошу пригожую!» «Енеральская доченька, Она мне не нравится Ой люли, люшеньки, Она мне не нравится! У соседа девушка Да мне показалася, Лицом приглянулася. Ой люли, люшеньки, Лицом приглянулася! Нет лучше барышни, Авдотьи Степановны, Ой люли, люшеньки, Авдотьи Степановны! Без белил она белехонька, Она мне милехонька. Ой люли, люшеньки, Она мне милехонька!» Невесте Во горнице, во светлице Два голуба на шкафе: Они пьют и льют, В цимбалы бьют, Во гусли играют, Душу Дуняшу, душу Дуняшу Забавляют, Всегда потешают. Александр Яковлевич По залу гуляет. Убрана головушка Разными цветами; Унизаны белы рученьки Золотыми перстнями. Отсвечивают они от Дуняши Разными лучами. «Душа Дуняша! Душа Дуняша! Вас тятенька кричит». «Подруженьки любезные! Скажите, не слыхала». «Душа Дуняша! Душа Дуняша! Вас маменька кричит». «Подружки любезные, Скажите, не слыхала». «Душа Дуняша! Душа Дуняша! Вас Александр кричит». «Подруженьки любезные! Скажите, сейчас буду». Расшаталася грушица, Расшаталася зеленая, Перед яблонкой садовою. Расплакалася красная девица, Растужилася Степановна, Перед батюшкой стоючи, Перед матушкой плакавши. «Государь ты, мой батюшка! Государыня, моя матушка! Нельзя ли думушку раздумати? Не можно ли дело бросити? Сватьям отказать, Меня в чужи люди не отдавать». «Уж ты, дитяко! Уж ты, мое милое! У нас дума-то вздумана И дело-то сделано. Быть пиру, быть беседушке, Собраны красны девушки. Любимые твои подруженьки Изготовили тебе к венцу, Цветно платьице.

Товарищам жениха.

«Уж вы, соколы, Залетные пташечки! Куда вы летали? Мы летали в зеленый сад, С куста на куст перелетывали, Из моря на моречко». «Что вы там видели?» «Мы видели там серу утушку Среди моря на острове». «Что вы ее не поймали?» «Хотя мы ее не поймали, Серы крылушки ощипали, Опять в сине море пустили». «Вы, бояры Александровы (жениха), Куда вечер ездили?» «Мы ездили, поезживали, Из города в город Переезживали». «Что вы там видели?» «Мы видели там Красну девушку, Авдотьюшку; Красну девушку в терему». «Что вы ее не взяли?» «Хотя мы взять-то Не взяли, Русу косу расплели, В терем опять пустили». Брату с сестрою «Сладка ягодка малинушка, Размолоденький детинушка; Удалой, добрый молодец, То Василий Иванович. И еще кто тебя породил, молодца?» «Породила меня матушка, Вспоил, вскормил родной батюшка, Взлелеяли няньки, мамушки, На тесовой кроватушке, На пуховой на перинушке, На батистовой подушечке, Под атласным одеялицем». «И еще кто тебе головушку чесал? И еще кто тебе русы кудри завивал?» «Завивала кудерюшки Мне сестрица любезная, Да то Марья Ивановна. Вила кудри, приговаривала: «И еще, дай Боже! моему братцу, Ему счастие хорошо получить, В магистрате магистратским судьей, А при думе быть степенным головой, При своем доме хозяином». Из рюмочки водка плещется, По подносу разливается, По подносу по серебряному, По узору мелкотравчатому. Как и брат сестрой хвалится, Как, любезный, похваляется: «У меня, братцы, сестрица хороша! Хороша душа Машенька. Без белил лицо белое, Без румян щеки алые, Без сурмил брови черные. У ней взоры веселые, А походка дворянская, У ней речь деликатная. Двором идет, словно павушка плывет; Речь взговорит — лебедушкою».

Холостым.

Да кто у нас умен, Кто у нас разумен? Андреюшка умен, Федорыч разумен Ой, люшеньки, люли, Федорыч разумен! Он щепитко[108] ходит, Манежно ступает, Ой, люшеньки, люли, Манежно ступает. Сапог не ломает, Чулок не марает. Ой, люшеньки, люли, Чулок не марает! На коня садится, Лишь конь веселится. Ой, люшеньки, люли, Лишь конь веселится! К лугам подъезжает, Луга зеленеют. Ой, люшеньки, люли, Луга зеленеют! К садам подъезжает, Сады зеленеют. Ой, люшеньки, люли, Сады зеленеют! Во саду девушки гуляли, Андрея встречали. Ой, люшеньки, люли, Андрея встречали, За руки принимали, За стол посадили. Ой, люшеньки, люли, За стол посадили! Вина чары наливали, Андрея поили. Ой, люшеньки, люли, Андрея поили! «Андрюшка, выпей, Федорыч, искушай. Ой, люшеньки, люли, Федорыч, искушай!» «Не пью вина незеленого, Я кушаю водку, И то для охотки. Ой, люшеньки, люли, И то для охотки». Душа мята, Да вся поломата (2). Алые цветики В саду расцветали (2). Да кто у нас холост? Да кто у нас не женат? А Васенька холост, Иванович не женат (2). По горнице ходит, В туалет глядится (2). Красоте дивится: Какой я хороший, Какой я пригожий! (2) Хорош уродился, Модно нарядился (2). Жилет надевает, Галстук оправляет (2). Сюртук надевает, Жилет оправляет (2). Шляпу надевает, На крылечко выходит (2), Конь к нему подходит. На коня садится, Конь веселится (2). Он тросточкой машет, А конь под ним пляшет (2). Он лугами едет, Луга зеленеют (2); Он садами едет, Розы расцветают (2), Пташки распевают. К дому подъезжает, Матушка встречает: «Сынок мой, милый! Орел сизокрылый! (2) Без тебя мне скучно, И в горнице пусто» (2). «Маменька, родимая! Открывайте, окна, Подавайте гусли: Я стану играти, И вас забавляти». Во городе во Саратове, Во московской славной улице, Во палате белокаменной Разгуливал добрый молодец. Он стоял супротив зеркальца хрустального, Он чесал кудри свои русые, Чесал кудри, приговаривал: «Вы завийтесь, мои кудерюшки, Вы завийтесь, мои русые! По едину русу волосу. К моему ли лицу белому, К моему ли румяному, К моим ли бровям черным, К моим очам веселым? Стоит Ванюшка Во Божьей церкви, у заутрени. Как на Ванюшке, на Степаныче, Сюртук бархатный, Жилет розовый, Галстук шелковый, Платок в руке батистовый. Да все люди, да все добрые, В Божью церковь сходилися, Все бояре со слугами соезжалися, Красоте Ваниной все дивовалися. Да все девушки, да все красные, Засмотрелися. Они между Собой разговаривали, Ванюшку сдабривали: Как он скромен! Как вежлив! Никуда он не оглянется, Да все Богу молится. Как на молодце, Как на добрыим, Платье цветное. На головушке, на русых кудрях, Шляпонька пуховая. Как сюртук на нем Гармишелевый[109], А рубашонка канелева[110]. Сапоги на нем все козловые. Он ходил, гулял По всем улицам; Во руках держал Трость серебряну. Как во тростоньке Ленточки букетовы. Да все люди ему дивовалися, Красоте его удивлялися: «Чье это дитя милое? Не светел ли месяц Воспоил, воскормил? Не часты ли звезды возлелеяли?» Породила его матушка, Воспоил, воскормил Сударь батюшка. Возлелеяли няньки, мамушки, Сенны девушки. Как Осипушка щеголеват Из горницы во горницу перебегает, Кармазин кафтан надевает, Во карман руки опускает, Золоту гривну вынимает. Нас, девушек, задаряет, Нам на белые белила, На красные румяна. Набелимся, нарумянимся! Добрым молодцам Лучше приглянемся. Во саду, во садику, Во зеленом, виноградном, Стояла разукрашена беседка. Разукрашена, принаряжена, Золотой бахромой убрана. Во той во беседке, Сидел добрый молодец, Разудалая головушка, Расхорошенький Иванушка. Он играл, поигрывал Во гуселюшки серебряны. Припевал песнь новую, Любимую, Песенку московскую. «Здравствуй, любушка, Хорошая моя! Про тебя у меня Много пива и вина. Сладка водочка анисовая… Ровно ты, красавица, Расписанная. Твоя нежность, красота, Заставила любить тебя. Взгляд твой Мне премилый; Ты ласкаешь меня Мило-нежно! Свиданье с тобой веселое, Расставанье печальное. Кротка ты душою, Быстра красотою». Девушка тяжело вздыхает, Дружка к сердцу прижимает. Тебя, мой миленький, извиню, Совыкались с тобой честью. Мы друг дружке обещались, Без слез с тобой не расставались. Как у сокола, Как у ясного, Болят крылушки. Нельзя соколу, Нельзя ясному, По лесам летать. Как у молодца Голова болит; Нельзя молодцу Во саду гулять. Не один гулял, С боярами, С петербургскими енералами. Красоте его дивовалися, Еще, чье это за дитятко? Что это за милое? Не заря ли его воспородила? Не светел ли месяц Воспоил, воскормил? Не часты ли звезды возлелеяли? На ответ сказал Добрый молодец: «Уж вы, неразумные, Господа князья! Воспородила меня Родна матушка; Воспоил, воскормил Родной батюшка. Как на дубчиках голубчики сидят, Промеж себя речь говорят, Про Ивана Степановича. Ой ли, ой, люшеньки, люли! Как Иванушка богат, богат живет, Свет Степанович богат живет, Ой ли, ой, люшеньки, люди! Он из гривенки на гривенку ступает, Со полтинничком по улице гуляет — Ой, люли, ой, люшеньки, люли! Целковиком ворота запирает, По пяти рублей девушек дарит. Ой ли, ой, люшеньки, люли! «Уж вы, девушки, светик, Белые лебедушки! Помолитесь обо мне. Об удалом добром молодце, Ой ли, ой, люшеньки, люли! Об удалом добром молодце, Об Иване Степановиче. Ой ли, ой, люшеньки, люли! Я не охотник городы городить, Не охотник капусту садить. Ой ли, ой, люшеньки, люли! Во сыром бору погуливати, Красных девок приаукивати. Ой ли, ой, люшеньки, люли! А вы, девушки, А вы, белые лебедушки, Помолитеся обо мне. Ой ли, ой, люшеньки, люли! Об удалом добром молодце, Об Иване Степановиче, Ой ли, ой, люшеньки, люли!»

ВЕЧЕРИНКИ.

В продолжение девишника жених делает от себя несколько раз вечеринки. Он приезжает сюда со своими родными и приятелями и всегда с гостинцами для невесты: с орехами, платком, ситцем, и т. п. Для гостей привозит закуску, пиво, водку, пшеннник и курник (круглый пирог, начиненный курицею). Со стороны невесты собираются на этот вечер ее родные, знакомые и подруги. Жениха и его родных принимают ласково, сажают с почестию за стол. Жених идет уже прямо к невесте, в ее чулан, и отдает ей подарки. Здесь он разговаривает со своей невестой, а теща угощает его, говоря: «Ты, родимый, редко ходишь к нам; невеста скучает по тебе. Ходи к нам почаще». Родных между тем и всех гостей угощают в избе, и в то время катает жених свою невесту и ее подруг на своих лошадях. При катании поют голосовые песни[111]. После катанья расходятся гости по домам, за исключением жениха, его приятелей и девушек, которые просиживают на вечеринках до полуночи и играют песни.

Пойду по улице (2), Два двора минуючи, Третий послушаю: Что люди говорят, Как батюшку бранят. Пьяница, пропойца (2), Дуняшин батюшка. Пропил свет Дуняшу За мед, за горелку. Дуняшина мати (2). Не умела гадати, За кого отдати. Васинькина мати Умела гадати, У кого взята. Мела, мела сени, Да бросила веник. Теперь мои сени (2). Подметены будут, Теперь моя хата, Теперь моя хата, Истоплена будет, Теперь мои деги, Теперь мои дети, Накормлены будут[112].

Проведя время весело, поднимается жених со своими приятелями домой. При выходе он благодарит за угощение тещу и тестя, кланяясь им в ноги со своей невестою; потом целует свою невесту и прощается с нею. Но невеста и девушки провожают жениха с его товарищами до ворот и потом возвращаются в избу.

Невеста, встав поутру прежде всех своих домашних, причитает им снова заунывным голосом:

Родимый мой батюшка! Кормилица матушка! Спалось ли вам Темной ночушкой! Мне, горькой, мало спалось, Много во сне виделось: Будто я, злыдарка горькая, Ходила по крутой горе, Потеряла свой золотой косник С серебряной решеточкой, Со шелковой косоплеточкой. Родимый мой батюшка и матушка! Запоручили вы мою головушку! За поруки крепкия. Ты бросился, батюшка, На их слова ласковы. Они тебя уговорили — Поднесли тебе золотую чашу.

На другой вечеринке жениха избираются дружка, пол-дружье (поддружки), тысяцкий, посаженый отец и третьяк, который потому так называется, что он составляет третий чин после полдружья[113]. Все эти лица здравствуются здесь между собою — это значит, что они потчуют самих себя за здоровье жениха, который с этих пор носит название князя, а невеста княгини. У богатых людей бывают еще дворяне, кои набираются для увеличения поезда. Дружка заведует всей свадьбою, полдружье помогает ему в распоряжении, тысяцкий оберегает приданое молодых, а посаженые родители благословляют и провожают в церковь и стоят подле жениха во время венчания. Жених одаривает платками весь свой поезд, который перевязывается через плечо, а сам жених надевает платок на свою шею, по женскому обычаю.

В доме молодого заготовляется брага, вино, разное кушанье и печется пирог, называемый люкшин-пряка[114], такой величины, какой только может влезть в печь. Этот люкшин-пряка печется для девиц, помогавших невесте в приготовлениях ее к свадьбе. Чтобы он не развалился в печке, обвязывают его лыками, и ими обвивают шею той девушки, которой достается последний кусок пирога.

За три дня до свадьбы собираются в доме жениха все его родственники. Подруги невесты ходят к нему за суслом, причем поют песни, какия вздумают. Тут угощают их обеденным столом, потом они идут к невесте, распевая дорогой песни и неся ведро пива от жениха. Этим пивом, они потчуют собравшихся здесь гостей. Вскоре за девушками приезжает весь поезд жениха; тут невеста одаривает их. При отъезде же их дружка снимает образа с полки, обходит вокруг поезда три раза и отправляется к жениху. В тот же день или на другой собираются все в дом невесты. Дружка вводит князя в избу, заводит его за стол и сам салится подле жениха. Потом он говорит: «Суженого прими, а ряженую подай». Это намек, чтобы выводили невесту, которая спряталась. Сваха выводит ее и сажает рядом с женихом; им подносят пиво, и они здравствутся, т. е. пьют за здоровье друг друга; затем подают вино гостям, и начинается пированье, сопровождаемое пением. Тут одаривают родственников жениха. Когда все сядут обедать и дружка, взяв ложку, станет есть, тогда корят девушки: «Сватушка-прожора съел кобеля борзого». После обеда все идут к жениху, а девушки провожают их песнею:

Улю-лю, собаки! Улю-лю, борзые! Улю-лю, косые!

Накануне свадьбы топится баня для невесты, ее родными или подругами, которые приносят сюда мыло и брагу от жениха. За баню благодарит невеста своего брата и свою невестушку:

Спасибо тебе, родной братец, На дровах сухих перелетовых, А тебе, родная невестушка, На пару, на баньке, На мягком на веничке.

Вскоре после этого подруги сажают невесту на скамейке и начинают заплетать ей косу. Невеста опускает свою голову и причитает:

Заплетите-ка, Вы, любимые Мои подруженьки, Русу косу мелехонько. Посреди-то русой косы Заплетите шелков косник, Алу ленточку; А по конец-то русой косы Саблю острую: Чтоб приезжия свахоньки Руки перерезали. Любимая моя подруженька, Куда мне свою красотушку Девать будет? Мне в леса ее пустить? Она заплутается. Во луга пустить? Загуляется. В быстру реку пустить? Запутается. Я пушу свою красотушку, На любимую подруженьку, Душу красну девушку, Оленьку душку. Тут моя красотушка Укроется, Негушка унежится. Есть у ней родимая матушка И родимый батюшка, Есть братцы, ясны соколы, Лебедушки — невестушки. Любимые мои подруженьки! Придет к вам Весна красная, Лето теплое. Пойдете вы гулять Во чистое поле, Во зеленые луга: Все ваши цветочки стоят Алым, алехоньким. А мой посох приблек, К земле присох. Сорвите вы Мой цветок печальный; Принесите его К родимой матушке: Чтобы она цветочек мой Не клала ни в сундук, ни в коробочку; Поставила бы его — На красное окошечко.

По заплетении косы набирают для девушек обед. Здесь невеста потчует их тем пивом или той брагою, которая приносится от — жениха, и изливает пред ними горестные свои чувствования:

Спасибо вам, Любимые мои подруженьки, За труды ваши, За вашу мне службу; Более того, За вашу дружбу. Подруженьки мои, красавицы! Труды ваши были великие: Приубрали вы меня, Приухетали[115], Цвета платьица Мне нашили; Буйну головушку Мне причесали. Во путь, во дороженьку, Меня сорядили. Во путь, во дороженьку, На чужу сторонку. Как во темный лес, Во чужу семью: Незнамую, незнакомую.

После обеда собираются к невесте ее родные, которые, приходя к ней, здравствуются и кладут деньги, сколько кто может, в лакомку (карман), привешенную с ее боку. Когда все усадятся, тогда подруги, окружив стоящую невесту посреди избы или подле стола, поют:

Шла Дуняша по росе, Плакала жалко по косе. Ах, свет ты, моя косынька! Русая коса! Вечор тебя, косынька, Девушки плели, Поутру ранехонько Матушка плела, Золотом, серебром увешивала, Мелким жемчугом унизывала. Бог судья Александру! Прислал ко мне свашеньку Немилостивую! Без ветра, без вихоря, Вереюшка пошатнулася; Воротушки отворилися И бояре на двор въехали, Молодые на крыльцо вошли. Жених Богу молится, Всем он низко клонится. Закидались, забросалися, Девицы красавицы. Свет невестушка За девушек хоронилась. Схороните меня, подруженьки, Прибыл погубитель мой! Разлучить мою головушку С отцом, с матерью, С родным племенем.

Когда разъедутся гости, тогда невеста причитает своим родителям:

Кормилец, мой батюшка! Кинулся ты, мой батюшка, На золото, на серебро. Кормилица, моя матушка, Кинулась ты, моя матушка, На цветно платье, Запоручили меня, горькую, Зеленехоньку. Ах кормилец ты, мой батюшка! Ах кормилица ты, моя матушка! Не принимайте вы винной чарочки. Не посол вам винна чарочка; Не посол, не переменушка. Своего посла вы избываете, Своего посла вольного, Слугу верного, Безответного.

СБОР ВЕЧЕРИНКИ.

В других местах, именно в Волжском уезде, бывает вечеринка наканануне свадьбы в доме невесты, и эта вечеринка заменяет общеупотребляемый повсюду девишник, который называется здесь сбор вечеринки. Отец невесты посылает своего сына или родственника звать всех своих родных и знакомых на сборную вечеринку. Он, приходя в дом, приветствует: «Мир хозяину и дому сему. Батюшка кланяется вам и приказал просить вас на пир, на вечеринку». Хозяин отвечает: «Спасибо, что не забыли нас. Хорошо, мы придем». — Каждый приглашенный приносит с собою каравай, кусок свинины, курицу или утку. Отец жениха также собирает всех своих знакомых, и когда все соберутся, тогда он берет штоф вина и подносит стакан водки тому, кого выбирает в дружки и полдружье. Жених падает каждому из них в ноги, и дарит избранных им платками. По набрании свадебных чинов все они отправляются в дом невесты, где не начинают пира до прибытия гостей. Отец невесты встречает своих сватов, зятя и весь его поезд и приветствует каждого из них: «Милости прошу, сватушка, извольте проходить и садиться». Жених садится впереди, сваха подле него с одной стороны, а крестный отец с другой. Девушки сидят с невестой в особой комнате, где сваха невесты приготовляет дары для жениха, назначенные уже невестою. Когда положат дар на деревянное блюдо, тогда выходит невеста из комнаты в сопровождении свахи и своих подруг. Она кланяется гостям на три стороны, подходит к столу и останавливается напротив жениха. Один из ее родных наливает рюмку водки и подает невесте; она подносит жениху, который берет, но не пьет: подержав немного в руках, он отдает ей обратно. В то время сваха подносит ему дар: он принимает, утирается им и целует невесту три раза; потом отдаривает деньгами, а девушки поют ему:

Хорошего Александрушку Матушка породила. Меж обедни в заутрени Малиною парила, Сытою окачивала, Сама сыну баила: «Да ты, дитятко, Да ты, мое милое! Как будешь на возрастах, Задумаешь женитися, Ты поедешь вдоль улицы, Вдоль улицы Саратова, По Сергиевской широкой; Ты взъедешь на тестев двор. Не пускай коня по двору, Привяжи коня к столбику, К колечешку серебряну. Приставь к коню конюха, Как большого-то шурина. Ты взойдешь в новы сеннички, Не клади плеть на лавочку Подоткни плеть под стропочку[116]. Ты войдешь в нову горницу, Ты не долго Богу молися, Ты не низко тестю кланяйся: Ты пониже своей тещеньки. Да ты, теща моя, тещенька! Поназванная матушка! Ты бери с меня ряжена, Ты отдай мою ряжену.

После этой песни подходит жених целовать свою невесту; подруги прячут ее за собою и спрашивают у жениха: «Кого вам надобно, Александр Яковлевич?» — «Мне надобно Авдотью Степановну, мою невесту». Девушки говорят ему: «Здесь нет ее». Если жених несмелый, то он идет назад; если смелый, то он отвечает: «Нет, отыщу!» Идет вперед, расталкивает девушек, ловит невесту и, схватив ее, берет за уши и целует три раза, а после целует всех девушек и дарит их за песню. Это он делает всякий раз, не только когда поют ему, но и его невесте. Затем обращаются девушки к невесте и поют ей:

Вы, винны речушки, Сахарные круты бережки, По сахару вытекли! На тех крутых бережках Стояли два белых шатрика, Стояли два полотняные. Во первом-то во шатрике Душа красна девица, Авдотья Степановна. Поизводила душа Дуняша Из шатра во шатер пройти, В золоты гуселюшки играти. Проиграла-та Дуняша Со головушки ленточку, Из русой косы кисточку; Проиграла еще Дуняша Красоту ли свою девичью Своему другу милому Александру Яковлевичу. Как расплакалась душа Красна девица Перед удалым добрым молодцем. Ты отдай-ка, мой милый друг! Отдай мое все проигранное! Мне не дорога, душа девица, Твоя ленточка, Из русой косы кисточка; Да мне дорога, добру молодцу, Красота твоя девичья.

По пропетии этой песни сваха идет в комнату невесты, складывает подарки на блюдо, а невестка ожидает ее с дарами. Когда она принесет, тогда один из родственников невесты наливает рюмку водки и подает невесте. Она подносит своему свекру, а сваха говорит ему: «Сватушка! прими рюмочку и прими дарик, а блюдечко осеребри не рублем, не полтиной, одной золотой гривной. Сват выпивает вино, берет подарок, которым утирается, целует невесту три раза и отдаривает ее деньгами; за пропетую же песнь он равномерно дарит девушек деньгами, которые относят парни, и они целуют тогда всех девушек. Точно так же делают мужья и жены, передавая девушкам деньги через парней. Этим порядком одаривает невеста всю родню жениха, а девушки при подносе дара поют песню каждому одариваемому.

Отцу жениха.

Как сватушка хорошо живет, Яковлевич пригожо слывет. Он ходил по двору широкому, Приказывал слугам своим, работникам: Запрягайте-ка, слуги мои, работники! Да мне пару вороных коней. Поеду я по край города на свои заведеньица, На заводы, на фабрики, Посмотреть на фабричных, Поглядеть на работу их. Встречают же сватушку Все молоды приказчички; Подают же сватушке Все счеты ему, все реестрочки.

Матери жениха.

Уж свахонька, щебетуха, Васильевна, щеголюха! Она носит платья цветка, Она всему городу приметна: Во Божью церковь пешком не ходит, На колясочках разъезжает. Под ней кони-то вороные, Кучера все удалые, молодые. Слуги у ней дорогие. Служаночки красны девушки.

Дружке.

Дружка мужик богатый, Федорович тароватый. Он с гривны на гривну ступает, Рублем ворота часты запирает, Полтонною сенны двери замыкает, Он по улице гуляет. Слышишь ли, Иван? Тебе песню поем. Федорович! Тебя величаем. Не одного, с молодой твоей хозяюшкой, Прасковьей Ивановной.

Тысяцкому.

У тысяцкого, у света, бородка хороша, По бородке его царь любит, Во большие места его сажает, Воеводой называет. Воевода ль ты, воеводушка! Поезжай-ка ты во чисты поля, В чисты поля, в лагеря. Осмотри силу войсковую, Донеси мне о ее здоровьице, Расскажи мне обо всех начальниках, Слышишь ли, тысяцкий? Тебе песню поем. Петрович! Тебя величаем. С товаркою со душою, С Марьюшкой со душой, С молодой твоей женой, Акимовной госпожой. Воеводе и боярину На море, на моречке, При тихией заводи Стоит дерево кипарисово. На том дереве кипарисовом, Сидят пташечки заморские, Поют песенки ростовские, Да кому у нас быть боярином? Кому слыть воеводою? Быть, слыть боярином Иванушке; Воеводой слыть Данилычу. Ты слышишь ли, Иванушка? В чины тебя назначили, В чины великие, в князьевы бояры. Ты слышишь ли еще, Иванушка? Тебе песню поем.

Женатым.

Плавала чарочка во сладком меду, Плавала серебряна во сыченом. Кому чару эту принимать? Кому будет подносить? Принимать чару Ивану, Подносить чару Палагеюшке душе, Васильевне госпоже. Ты выпей, душа Палагеюшка! «Право, право, сударь, Пить не хочется. Видит Бог! Мне неможется. Как я, молода, Всю ночь не спала. Добру коню ковер вышила. Как добру-то коню На всю красоту — И всем боярам На дивованьице. Да этот добрый конь, Моего милого дружка свет, А вашего господина. Как на этом он коне Во беседу отъезжает. На веселье, на катаньице, На прокладное гуляньице[117]. Как по сеням, по сеничкам, По частым перерубочкам[118], Тут гуляла, погуливала, Молодая боярыня. Будила она, побуживала Молодого боярина. Ты встань, пробудись, Милый друг! Пробудись, душа, боярский сын, Отвязался твой добрый конь От столба, столба дубового, От колечушка серебряного. Он ушел во чисто поле, Из чиста поля во зеленые луга; Из луговых зеленыих Во зеленый сад. Поломал сады зеленые, Сад зеленый со вишенью: Не тужи, моя хозяюшка! Наживем сады зеленые, И калину со малиною. Как у чарочки, у серебряной, Золотой у ней веночек. Как у Ванюшки, у Васильевича, Дорогой у него обычай: Где ни ходит, ни гуляет, Ночевать домой приходит. Воротички отворяет, Широкие отворяет. Он Катеньку вызывает: «Да ты, Катенька, встречай!» «Не случай тебя встречати, Сына милого качаю, Перемены себе чаю. Сноху молодую, Гостью дорогую. Дочку милую качаю, Перепутьица желаю, Зятя молодого, Гостя дорого». Через сени, сени новые, Летали гуси серые. На лету гуси возгаркнули: Кому у нас быть воеводою? Кому слыть воеводшею? Воеводою быть Герасиму, Воеводшею слыть Матренушке. Слышишь ли, Герасимушка? Тебе песню поем, Николаевич, Тебя величаем. Не одного — со Матренушкой, С душой Антоновной, госпожой. Во матушке, во каменной Москве, Стоят церкви, золоты кресты. На них крыши все крашеные. Чьи это мысли, замыслы? Мысли это, замыслы Андреевы утешают Свою молоду жену, Степаниду Елизаровну: «Не тужи, моя хозяюшка! Не горюй, свет Елизаровна! Мы выстроим себе палаты Белокаменны; Мы будем жить во забавном житье, Во матушке, во каменной Москве». Изукрашены все круты горы Зелеными кустами, Травами шелковыми, Цветами лазоревыми. Изукрашен свет Гаврилушка, господин, Принаряжен свет Филипьевич. Нарядила его молода хозяюшка, Акулина Герасимовна: Во рубашечку кисейную, Во порточки синие ладжинные[119], Чапан на нем межигороцкий[120], Кушачок красненький суконный. Он сидит во пиру, беседушке, Во честной большой компаньице. Похваляется своей молодой женой: Хороша моя хозяюшка, Личиком беленька, Бровями черненька. Слышишь ли, Гаврилушка? Чуешь ли, Филипьевич? Тебе песню поем, Не одному поем, со твоей хозяюшкой, Со душой Кулинушкой, С госпожой Герасимовной. Вместе вас величаем, Подарочка от вас ожидаем.

Жениху.

Ты, Александрушка, догадайся, Яковлевич, не улыбайся, За занавесочку к нам передайся, С нами, девушками, повидайся. Нас, девушек, немножко, Сорок девиц со девицею, Пятьдесят молодиц с молодицею. Сужена твоя дожидается тебя, С тобой хочет повидаться, А мы, девицы, на тебя посмотрим, С суженой твоей тебя выхваляем. Слышишь ли, Александрушка? Тебе песню поем, Яковлевич! Тебя величаем, Во скором времени Тебя ожидаем; Дорожку тебе прочищаем, С честью, лестью тебя принимаем.

Невесте.

На синем моречке, На той тихой заводи, Тут плавали серы утушки, Они плавали, сами разговаривали, Да все они дивовалися. Не дивуйтесь, утушки! Не дивуйтесь, серые! Отстаю я, утушка, От синя моря; Отстаю я, серая, От свежей воды. Пристаю я ко болотищу, Ко болотищу, ко мутной воде. Не дивуйтеся, девушки! Не дивуйтеся, красные! Отстаю я от отца, от матери, Пристаю я ко чужим людям, Ко чужим людям, не знамыим, Не знамыим, не знакомыим.

По обдаривании всех подается обед, который бывает до 10 блюд; за столом угощают беспрестанно пивом и водкою. Мать невесты, потчуя гостей, говорит почти каждому из них: «Кушайте, сватушка и свахонька; покушайте, родимые, понабирайтесь, чем Бог послал». Они отвечают: «Спасибо, свахонька, довольны; хлеба-соли вволю». Угощение нередко продолжается за полночь, потом благодарят родителей невесты, расходятся по домам. Отец жениха и его сваха уговариваются с родителями невесты, в какое время приезжать поезду жениха за невестой? Потом идут они домой со своими родственниками и по приходе садятся за стол. Дружка подносит им по чарке водки. Отец жениха наказывает поезду собираться завтра в его доме как можно пораньше, и после расходятся.

ОБРЯД ОТ НАЧАТИЯ ПОЕЗДА ДО ВСТРЕЧИ МОЛОДЫХ ОТ ВЕНЦА.

Поутру сходятся подруги к невесте, чтобы одеть ее к венцу. Тут она прощается со своими родными:

Любезный ты мой батюшка! Спалось ли тебе, родной мой? Не спалось мне во всю темну ночь, Во всю ноченьку я думу думала. Не темно стало на дворе уже, Заря занимается — Мой недруги, разлучники, Собираются. Разлучают меня с отцом, с матерью, С моим родным племенем. Родимый ты мой братец! Ты поди-ка в темный лес, Ты сруби, сруби березоньку, Загради ты путь, дороженьку, Чтобы моим недругам Нельзя было ни пройти, ни проехати. Ты поди-ка, моя подруженька! Не прогневайся, моя любезная, Что тебя я не встретила Посреди пути, дороженьки, Посреди двора широкого, Супротив крыльца высокого. Не по спеси, не по гордости — За своим горем великим. Вы не будете ко мне ходить, Звать на улицу широкую. Зарастет ваша дороженька Травой муравою; Западут ваши слединочки Белым утренним снежком.

Потом она спрашивает совета у опытной женщины:

Ты поди-ка, моя милая, Я прошу тебя, надеючи, Ты скажи, меня жалеючи: Каково жить во чужих людях? Она отвечает: Надо жить во чужих людях Умеючи, Разумеючи. Чужи люди, Равно темный лес, Словно туча грозная. Без мороза сердце вызябнет. Во чужих людях будь И покорна, И пословна (ласковая).

После этого невеста, не обращаясь ни к кому, изливает свои горестные чувствования:

Свет ты, моя волюшка! Свет ты, моя негушка! У родимой у матушки Куда-то мою волюшку Мне пустить будет? Пущу я мою волюшку Во чисто поле; Пущу я мою волюшку Во темный лес. Во темном лесу она заплутается. Нет, пущу я мою волюшку По милым подруженькам. Покрасуйтеся, подруженьки, Покрасуйтеся, любезные, Поколь вы у батюшки, Поколь вы у матушки, А я горькая, горемычная, Я уже открасовалася; Отшутила я с вами Все шутки шутливые.

Сваха расчесывает и заплетает косу. Невеста плачет, а подруги поют:

Свет ты, моя русая коса! Свет ты, мой шелковый косник! Плети, моя сватушка, Плети косу мелко-намелко, Вяжи узлы крепко-накрепко.

По заплетении косы одевают невесту в сарафан или кумашник, обложенный мишурными кружевами; голову покрывают платком, который иногда называется фатою, и потом сажают ее за стол.

Жених одевается в красную или пеструю сорочку, шею повязывает бумажным платком, концы его распускает по груди; надевает порты пестрые, кафтан синий или голубой. Потом дружка ведет князя под благословение; молодой кладет три земных поклона св. иконам, которые держит его отец; после благословляет его отец, сын целует образ; затем он подходит под благословение матери и посаженых родителей. После благословения надевают на него шапку и, нахлобучив ее на глаза, сажают за стол; подле него садятся все поезжаные, пьют вино и закусывают. Через несколько времени встают, молятся Богу и опять садятся; наконец, встав, выходят из избы. При выходе из избы каждый должен переступить через порог правой ногою и креститься. На дворе дружка указывает каждому свою лошадь, и каждый садится на нее; потом он произносит громко: «Слушай, весь честной поезд! Скидайте шапки». Все снимают, читают молитву и крестятся, потому что в то время дружка ходит вокруг поезда с образом. Обошедши вокруг три раза, он останавливается и говорит:

Мир крещеный! Народ священный! Благословите нашего князя Ко кресту и ко венцу.

«Бог вас благословит и мы благословляем», — отвечают поезжаные; затем обращается дружка к стоящему народу:

И вы тетки-лебедки, Молодые молодки, Куньи шубки, Собольи опушки, Золотые сережки, Сафьянны сапожки, И вы благословите нашего князя!

«Бог благословит вас и мы благословляем», — отвечают они. Тогда дружка отдает образ посаженому отцу и отправляется со всеми к невесте.

Поезд, прибыв к дому, находит ворота запертыми. Дружка, рассерженный этим, слезает с лошади, стучится в ворота и кричит: «Отопри!» Стоящий за воротами отвечает: «Не отопру! Купи место». Дружка спрашивает: «Что оно стоит?» Заворотный говорит: «Чарку вина и золотую гривну». Дружка наливает стакан вина и подает ему с деньгами через подворотню. Тот берет деньги, выпивает и отпирает ворота; поезжаные въезжают на двор. При въезде их поют подруги невесты:

Не пола вода на широкий двор, К моему батюшке взлелеяла, Взлелеяли мои недруги. Хотят они разлучить меня С отцом, с матерью, С родным племенем. Встречай ты, мой батюшка, Своих другое, моих недругов, Недругов, разлучников. Разлучать они меня С отцом, с матерью, С родным племенем.

Дружка входит в избу со стаканом вина, подносит его родителям невесты и просит позволения ввести жениха, который стоит за дверьми. Дружка, увидев, что брат сидит подле княгини, бьет сердито по столу плетью и кричит на него: «А ты зачем сел не на свое место? Вон из-за стола!» — «Не пойду! — отвечает брат, — я продаю сестру; купи ее». — «А что тебе надобно?» — «Стакан вина и золотую гривну». Иной говорит: «Стопу денег и решето вина». Дружка подносит ему вино и деньги. Он выпивает, берет деньги и выходит из-за стола. Тогда вводит дружка князя и сажает его рядом с княгинею. В иных местах брат, продающий сестру, сидит подле нее с лаптем и качадыком (лапотным шилом), или с табашным горшком и рожком. Дружка покупает у него место, и лишь жених подойдет к невесте, девушки поют:

Щука рыба, ты мечися, Ты жива в руки не давайся, Вон идет целовати: Через три стола дубовые, Через три скамьи кленовые, Через скатерти шиты, браные, Через яствице сахарное, Через поилице медовое. Темно, темно на дворе, Темнее того в тереме. Бояре ворота облегли, Торгуют, торгуют Дуняшу. «Торгуйся, торгуйся, братец, Не отдавай меня дешево. Проси за меня сто рублей, За мою косыньку тысячу, За мою красоту сметы нет». «Подите, бояры! Подите, бояры! Давно мы вас ждали».

По продаже невесты брат и молодой братуются между собою: они становятся рядом и целуются.

Родители благословляют сначала молодую, потом молодого. Затем князь по приказанию отца княгини берет ее за руку и садится с нею за стол; за ними садятся все. Гостей потчуют вином и закуской. Молодые ничего не пьют и не едят. Перед ними лежат свернутые на столе скатерти и ложки, последние положены наоборот и в противоположную сторону.

Прилетели вольные пташечки, Из-за моря, моря синего; Перепархивают пташечки По чисту полю, по кустикам: Все любуются по парочке. Только добрый молодец, Александрушка, Во свете белом сиротинушка, Он тоскует, как горькая кукушка, Горючими слезами заливается, Бесприютная головушка! Никто к детинушке бедному, Никто в свете не пришатнется; Словом ласковым, приветливым Никто сиротинушку не радует. Он пойдет ли во чисто поле, Чтобы размыкать там кручинушку, Свое горе и тоску — печаль,— Тоска, горе безответные! Он пойдет ли во темные леса — Не бежит его кручинушка, Изнывает его сердечушко От печали в добром молодце. Вянет, сохнет в одиночестве, Будто травка среди поля дикого. Не мил молодцу и Божий свет! Одна Дуняша сжалилась Над бедняжкой, сиротинушкой; Приласкала, приголубила, Бесприютную головушку. Полюбила красна девушка Александрушку, детинушку; Приодела фатой шелковой, Назвала его дружком миленьким — И прошла его печаль, кручинушка. Не было ветра, да повеяло, Не было гостей, да наехало: Полон двор золотых карет, И бояр и князей. Выпутали, выпутали Соловья из саду зеленого. Расплакалися девицы, Растужилися красные О своем соловушке, О красе девичьей. Не плачь, не тужи! Солью тебе золоту чару И поймаю соловья во саду. Черна ягодка смородина, Прилегала к кругу бережку; Прилегали кудри русые К лицу белому, румяному. Русы кудри по плечам лежат, По плечам Александра Яковлевича; Брови черны, что у соболя, Очи ясны, что у сокола, Слышишь ли, Александр Яковлевич? Мы тебе песню поем, По имени называем, По отечеству величаем. Станешь дарить — Станем хвалить; Не станешь дарить — Станем корить.

Жених одаривает девушек, а они обращаются с пением к свахе:

Ты хорошая боярыня, Хорошо наряженая, В большое место посаженая, Марья Васильевна! Слышишь ли? Мы тебе песню поем, По имени называем, По отечеству величаем. Станешь дарить, Станем хвалить; Не станешь дарить, Станем корить.

Потом они поют поезжаным, называя каждого из них по имени:

Ах ты, умная головушка, Ты, окладистая бородушка! Ты охотник по пирам ходить, Песни слушати; Ты охочь девиц дарить, Не рублем дарить, не полтиною, Не полтиной, золотой гривною, Слышишь ли? и т. д.

Пропев молодым и свадебным чинам, они обращаются r невесте и поют в честь ее:

Ты камка, камочка моя! Ты камка мелкотравчатая, Мелкотравчатая, узорчатая! Не давайся никому развертываться, Ни князю, ни боярину, Ни сыну гостинному. Он волю над тобою взял, Шелковую фату приподнял, Он свою невесту выглядел, Выглядел, повысмотрел.

После этого дружка произносит: «Пора!» Молодые молятся Богу и подходят под благословение; дружка приговаривает:

Благослови, батюшка, матушка, К Божьей церкви ехати; Под золотым венком стояти, Закон Божий приняти.

Невеста, выходя из-за стола, дергает за угол скатерти для того, чтобы подруги ее вышли скорее замуж.

После благословения перевозят в дом жениха постель невесты и ее приданое, уложенное в сундуки. Ключ от сундука остается в руках свахи и вручается уже молодой после венчания. Все выходящие из избы переступают через порог правою ногой. Молодых выводят посаженые родители. Дружка обходит поезд с образом три раза; покрытая фатой невеста садится в телегу или кибитку, в коей часто находится, ее приданое, а подарки привешиваются к верху кибитки; молодая плачет, облокотясь. С нею сидят две ближайшие ее родственницы, называемые урвалятне[121]: они оберегают ее от чар, а дружка стоит позади кибитки с длинным тором[122], которым он пересекает колдовство. Когда все готово, тогда молодая, став посреди кибитки, кланяется на все стороны, приговаривая: «Прости, мое широкое подворище!». Молодой, посаженый отец, тысяцкий и весь поезд едут верхами. Если свадьба происходит зимою, то молодые садятся в сани; отъехав немного от дома, поезжаные останавливаются и смотрят: не скрылась ли княгиня? А дружка и полдружье едут в дом молодой, чтобы выкупить ее постель. Здесь дарит дружка деньгами оставшихся девушек. После выкупа постели едут безостановочно до церкви. На пути угощают встречных вином, чтобы никто не сглазил или не перешел дороги, веря, что это может разладить супружество. У церковного подъезда высаживает молодых дружка; посаженые родители ведут их, а полдружье отправляется за священником с ведром вина, пирогом, мукою и крупами. Тем самым наделяют церковный причет. При венчании молодая старается стать на подостланный под ноги ковер прежде молодого, чтобы управлять мужем. Замечают здесь, что если у кого из молодых сгорит скорее свеча, тому умереть прежде. При поездке в церковь и при отъезде из церкви объезжают перекресток, молясь и крестясь, чтобы избавиться от лихого человека, который будто бы прячется здесь. По отъезде в церковь дружка приглашает на гарный стол, или как говорят другие, в гарны[123]. Священник по исполнении брачного обряда заставляет молодых поцеловаться три раза. В церковной трапезе переменяют головной убор новобрачной: надевают повойник или кокошник и повязывают фатой по женскому обычаю.

Жених, посадив невесту в телегу, отправляется с поездом прежним порядком в свой дом. На пути дружка и полдружье кланяются всякому встречному и просят на пир княжий, говоря: милости просим на сыр, на каравай.

Обряд от поезда до встречи молодых совершается еще так. Еще до собрания поезда жених бывает уже совершенно приготовлен. Он одевается в красную рубашку, синее споднее платье, синий чапан или халат (вроде армяка), подпоясывается кушаком красным, или шерстяным, или бумажным; голову покрывает поярковой шляпою, если это летом, или шапкой, если это зимой. Верх шапки плисовый, а околыш черный курний[124]. Когда все съедутся, тогда дружок вводит жениха в избу для благословения. Отец берет образ и каравай хлеба. Жених делает два поклона перед образом, а за третьим падает в ноги отцу. Потом прикладывается к образу и хлебу; после уже целует отца. Таким образом благословляет его мать, за нею посаженые его родители. После благословения сажают жениха за стол; подле него садится сваха его, разговорчивая. Между тем дружка и полдружье отправляются в повозке к невесте с повесткой (с извещением), что жених готов; повозкою правит полдружье. Въехавши во двор, дружка входит вперед в избу, за ним полдружье с заткнутым за кушаком кнутом. Дружка, входя в избу, произносит: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий! Помилуй нас». Отец невесты отвечает: «Аминь». Дружка кланяется и говорит: «Здорово, сватушка и свахонька! Можете ли вы здорово?» Родители невесты отвечают: «Слава Богу, сватушка!» Дружка спрашивает: «Сватушка! Готова ли невеста к венцу?» — «Готова, — говорит отец, — хоть теперь за стол; просим милости с поездом». Дружка возвращается с полдружьем к жениху, который заводит его за стол в прежнем порядке. Тут подают небольшую закуску и по рюмке водки. Затем крестятся, встают и молятся Богу. Дружка выводит жениха из избы за руку, за ними идет ересь поезд и, переступая через порог избы и сеней, читают молитву: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас». Потом садятся на лошадей и выезжают со двора; но при выезде делают выстрел. Всю дорогу поют, какие вздумают песни. До прибытия поезда девушки наряжают невесту в ее чулане, который заменяет на ту пору ее уборную. На невесту надевают две рубашки, опоясывая голое тело рыбной сеткою. Потом надевают два сарафана, подпоясывают двумя поясами и насыпают проса в башмаки. Две рубашки надевают в свидетельство ее непорочности, и когда укладывают молодую спать, тогда снимают одну. Опоясывают сеткой для того, чтобы еретики не испортили молодую[125]. Одевают, в два сарафана для того, чтобы хранить один всю свою жизнь, и в нем она ходит в церковь и дома только по праздникам, как в заветном, который даже не вешает и не держит между другими платьями. Одетую невесту выводят из чулана в избу, где родители ее дожидаются с образами и хлебом-солью, чтобы благословить. Невеста обращается к ним с воплем:

Разодвиньтесь вы, люди добрые, На все четыре сторонушки! Допустите вы меня, горькую, До батюшкиных, до резвых ног. Не белая березонька к земле клонится, А я, горькая, кланяюсь батюшке, К резвым ногам.

Она падает в ноги отцу и продолжает рыдать у ног, говоря:

Ни злата я у тебя, батюшка, прошу, Ни злата, ни серебра. Прошу я у тебя, батюшка, благословенья. Благослови-ка ты меня, батюшка, Во чужи люди, во незнамые; Во незнамые, незнакомые. Как-то мне, батюшка, Во чужих людях будет жить? Как-то мне, родимый, Чужим людям будет служить? Во чужих людях жить горькохонько, Во чужих, незнамыих Служить тяжелехонько.

По совершении причитания она встает, молится образам и делает два поклона моховых[126]; третий кладет отцу в ноги. После она целует образа и хлеб-соль. Потом благословляет ее мать, после нее посаженые родители прежним обычаем. Благословив невесту, ее сажают за стол; с одной стороны молодой садится сваха ее, а с другой брать со скалкою в руках[127]. В то время входит дружка, молится и кланяется; потом он спрашивает: «Сватушка! Готова ли невеста? Приготовлено ли место?» Ему отвечает сват: «Все готово, сватушка». Дружка, увидев сидящего брата подле невесты со скалкой в руке, подходит к нему и говорит: «Кто тебя, братец, посадил сюда?» — «Батенька», — говорит он. Дружка кричит на него грозно: «Вон! Вон!» Брат невесты показывает ему скалку и грозит: «Вот она! Не дюжа греми (не крепко шуми)». Дружка выходит из избы и вводит в нее жениха за руку. Через порог он переступает с прежней молитвою. При вводе жениха в сени девушки поют:

Вянули ветры вдоль улицы, Вдоль слободы, вдоль широкой, Привянули ко Степанову двору (отцу невесты), Отворились ворота, Уныло сердце у Васильевны (матери невесты), Брызнули слезы у Авдотьюшки (невесты); Бросила Авдотьюшка золоты ключи На дубовый стол: «Батюшка! Прибери ключи. Я тебе не ключница, Я тебе, матушка, не ларишница: Я ключница буду чужому отцу, — Я ларишница буду чужой матери». При входе поезда в сени поют: Наступили бояре во новые сени, Покачнули сени, Разломили золотую чару. Расплакалась душа Дуняша! Унимали Дуняшу Все князья, бояре: «Не плачь, не плачь! Ты, Дуняша душа, Срубишь сени новые, Сольешь чару лучше той. Жених твой добрый, Человек рабочий, Мы ему поможем. Он тебе дороже всего! Он тобою хвалится, А нам за то кланяется».

Когда в избу войдет жених со всем поездом, тогда поют:

Прилетели сизы голуби, Приукрыли нову горницу И приухетали. Прилетел с ними Млад ясен сокол, Залетная пташечка! Добрый молодец Садился под окошечком На серебряну причелинку[128]. Он будил красну девушку, Авдотью Степановну. Услыхала ее родна матушка, Будила ее, побуживала: «Встань, проснись, мое дитятко! Привечай[129] к себе ясного сокола, Залетного доброго молодца, приезжего». «Ты, родимая моя матушка! Я рада бы его привечала, Мое сердце не воротится, Уста кровью запекаются, Глаза слезами заливаются».

Все входят в избу, дружка приветствует вместе с поездом: «Здорово, сватушка и свахонька! Можете ли вы гораздо?» Они отвечают: «Слава Богу!» Дружка, не говоря ни слова, обращается к брату, который сидит со скалкою: «Что ты, друг, сидишь здесь? Вон, вон отсюда!» Полдружье замахивается на него кнутом и бьет по столу. Брат невесты сидит и говорит: «Не боюсь! Вот (скалка)! Не дюжа прыгайте, упрыгаетесь». Потом дружка начинает говорить ему ласково: «Нам надо сажать жениха». Брат невесты отвечает: «Выкупили сперва место». Дружка спрашивает: «Сколько ты возьмешь?» — «Золотую гривну, да пива решето». Дружка и брат невесты спорят, пока не сойдутся в условии. Невеста сидит за столом, повесивши голову, которая бывает накрыта красным платком. Когда брат продаст ее, тогда он поднимает платок, прощается и целует ее. На место его садится жених. Дружка кладет на стол хлеб-соль, которую он привез с собою. Девушки поют:

Щука-рыба, мечися! Дуняша, берегися; Хочет тебя Александрушка целовать: Через пуговки золотые, Через петельки шелковые. Ты, Дуняша, Ему в обман не давайся, К нам опять сюда передайся. Слышишь ли, Дуняша? Что мы тебе баим (говорим), Вовек тебя не оставим. Князю молодому Три перстня на руку. Княгине молодой Под золотым венцом стояти, Закон Божий принята. Прощай! Прощай! Дуняша, подруженька. Мы тебя не увидим, Голосочку твоего не услышим.

Родные невесты приносят в избу полсть, расстилают ее среди комнаты; отец жениха берет икону и хлеб-соль; мать жениха и крестные родители становятся с ним рядом, на разостланном войлоке. Молодых выводят из-за стола и ставят их на полсти противу отца. Они молятся образам, кланяются в пояс два раза, а за третьим падают отцу в ноги; потом прикладываются к иконе и хлебу-соли. Таким образом благословляют поочередно. После благословения сажают за стол только их вдвоем, а все остальные рассаживаются по лавкам и скамейкам[130]. Дружка произносит громко: «Батюшка и матушка! Благословите своего молодого князя и молодую- княгиню во путь, во дороженьку, ко Божьей церкви и там принять золотой венец». Родители жениха отвечают: «Бог благословит, и мы благословляем». Дружка подходит к столу, берет свой хлеб, отрезает от него часты потом берет хлеб невестин, отрезает от него часть, и часть от своего хлеба прикладывает к невестиному. Потом берет из своей солонки соль и кладет ее в солонку невестину; после перекладывает соль из невестиной солонки в женихову: это делается для нераздельной их любви. После этого встают все и крестятся. Дружка берет за руку жениха, жених невесту, и молятся все Богу и потом выходят из избы. Переступая через порог, читают с молодыми молитву: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий! Помилуй нас». Ее читают громко. Дружка подводит жениха к повозке невестиной, жених сажает свою невесту в повозку, а потом сам садится в свою. Когда усадятся все, дружка берет благословенную икону и произносит громко: «Послушайте, добрые люди! Кто с нами, тот садись с нами, а кто не с нами, тот отшатнись»[131]. Он идет с иконою по солнышку, за ним идут его полдружья, и с ними он обходит поезд кругом три раза. Тогда полдружья садятся по своим возкам и въезжают со двора, стреляя из ружей или пистолетов. Дружка едет впереди и, отъехав сажен двести, оборачивает свою лошадь назад и отправляется в дом невесты с пол-дружьями; поезд останавливается и дожидается его возвращения. Войдя в избу, он произносит: «Господа Иисусе Христе, сыне Божий! Помилуй нас». Родители невесты, когда повезут ее к венцу, садятся за стол на местах молодых, чтобы согреть их своею любовию, и сидят на них до прибытия дружки, коему они говорят: «Аминь». Дружка отвечает: «Спасет Бог за аминь», и потом спрашивает их: «Здорово, сватушка и свахонька?» — «Слава Богу, сватушка»[132]. Потом дружка просит их в гости к жениху, говоря: «Сватушка и свахонька! Пожалуйте к нам в гарны». Они встают из-за стола и отвечают ему: «Хорошо, сватушка, будем; приготовляйтесь». Они прощаются и уезжают к своему поезду, который едет уже безостановочно к церкви. Тут жених снимает невесту с повозки, дружка берет жениха за руку, жених невесту за руку и входят в церковь. Пред венчанием просят священника дружка и полдружье: «Батюшка! Сделай божескую милость! Венчай по солнышку» [133]. Под ноги молодых подстилают платок бумажный. По совершении венчания священник заставляет молодых поцеловаться три раза; свашка отводит молодую в церкви к стороне и заплетает косу по женскому обычаю. Дружка выводит жениха за руку, жених невесту и сажает ее в прежнюю повозку; сам садится в свою повозку, и все отправляются в дом жениха. Когда дружка упросит священника, чтобы он вел молодых домой в венцах, тогда священник идет впереди, за ним новобрачные, за новобрачными все поезжаные. По приходе в избу он служит молебен; после заводит молодых за стол и сам садится со всем своим причетом со стороны жениха, сваха со стороны невесты. Поезжаные между тем разводят своих лошадей по домам.

ВСТРЕЧА МОЛОДЫХ И ОКОНЧАТЕЛЬНЫЙ ОБРЯД.

Когда новобрачные отправляются домой без венцов, тогда выходят их встречать родители. Один из родственников молодого стоит у ворот и осыпает их хмелем. Иногда родители встречают молодого за воротами с хлебом-солью. Мать его, одетая в вывороченную шубу и малахай[134], держит в руках сковороду, наполненную хмелем, и осыпает молодую. Другие вносят на руках невесту в избу[135], чтобы она была легка (покорливая), как хмель.

В других местах родители встречают молодых с образом и хлебом-солью, а родственница или сваха кладет в них овес, чтобы родился у них хлеб. Новобрачные, помолившись образам, падают три раза в ноги родителям, которые благословляют их, а дружка заводит потом за стол. Есть еще обыкновение[136]. Когда невесту внесут в избу, тогда ставят ее в заднем углу избы и держат ее там дотоле, пока не обойдут всех гостей с чаркою вина; потом передают ее родственникам жениха или свахе, которая приводит к разложенному огню в чулане и показывает молодой, как она должна стряпать. После сажают на лавку, ставят на ее ноги горячую сковороду, чтобы изведать: не сердитая ли она? Если она перенесет жар, то означает, что она смирная и покорная.

Встречают еще иначе. Родители жениха выходят на двор и становятся у сеней: отец с образом, а мать с хлебом, и благословляют молодых по прежнему порядку. Дружка берет молодого за руку, молодой берет за руку свою молодую, и все входят в избу; войдя в избу, дружка произносит: «Господи Иисусе Христе, сыне Божий! Помилуй нас». Ему отвечают: «Аминь». Дружка говорит: «Спасет Бог за аминь. Благословите молодого князя и молодую княгиню завести за стол». Ему отвечают: «Бог благословит». Дружка заводит молодых за стол, а сам выходит из-за стола, обойдя вокруг его. Вскоре за этим подают обед, за которым ничего не едят молодые; по окончании обеда отводят их в клеть. Когда молодая увидит дверь клети, тогда она останавливается и не хочет идти. Молодой бьет по ее спине плетью три раза, чтобы она не упрямилась впредь. Сваха, передавая молодую, говорит новобрачному: «Волк! На тебе овцу». Дружка, притворивши за молодыми дверь, затыкает за пояс топор и вносит в избу ягненка и каравай, кладет их в избу на соломе и, став на колени, разрубает все это на четыре части. Тут молодой дают прозвание по времени года, когда она венчалась, наприм.: женщины-осенницы и т. п.[137].

Через несколько времени дружка и сваха ведут молодых в клеть, которая бывает заперта; там, на постели молодых, лежат супруги, известные по своей согласной жизни, для того, чтобы обогреть ее своей любовью. Пришедшие с новобрачными стучат в дверь; находящиеся там отворяют и приветствуют их. Здесь подносят молодым вино, сажают за накрытый стол, кормят и поят пивом; наконец, уложив их, запирают за ними дверь. Иногда вводят молодую прямо в клеть, в которой ожидает ее молодой, но больше вводят молодых вместе. По уводе новобрачных угощают в избе поезжан и гостей горячим столом (пиром). Дружка выходит тогда часто из-за стола, прислушивается под дверьми: не проснулись ли молодые? Когда проснутся, тогда он посылает дитя будить новобрачную, которое говорит ей: «Вставай, невестка! Ребенок плачет, корова ревет, овцы блеют — корма у них нет». Потом дружка и сваха, подняв новобрачных, вводят в избу. Иногда дружка, вбежав в избу, хватает горшок и бьет его об землю — в знак непорочности молодой. Тогда гости соскакивают с места и начинают бить от радости, что им попадется, и кричат также от радости. Этим воздается честь молодым и родным жениха. Введенные молодые падают сначала родителям в ноги, а после целуются с ними. Дружка и посаженые родители или полдружье, двое из родственников и сваха, отправляются к родителям молодой. Войдя в избу, они все говорят: «Здорово, сватушка и свахонька! Можете ль вы здорово?» Те отвечают: «Слава Богу, сватушка! Садитесь, милости просим; садитесь у нас, родимые». Они садятся, их угощают, приговаривая: «Покушайте, сватушки, покушайте, гостенечки дорогие». Между тем пришедшие начинают бить горшки — этим воздается честь родителям, которые от радости сами увеличивают битье. Угощенные ими благодарят за хлеб-соль. Дружка говорит: «Сватушка! Милости просим со своими родными на пир, на веселье, к нам в гарны». Они отвечают: «Хорошо, сватушка, будем, готовьтесь вы, а мы придем». В то время отец невесты посылает собирать своих родных. Когда сойдутся все, тогда садятся за стол; им подносят по чарке вина; после они берут шапки, встают и вновь садятся; тут крестятся, потом встают, молятся и все идут в дом свата, т. е. отца молодого. Дорогой поют голосовые песни[138], какие придут на ум. При входе их на двор встречают гостей гарных родные и молодые. На столах давно уже закуска, пиво и водка. Гарные, входя в избу, здороваются и целуются, говоря: «Здорово, сватушка! Как можете? Живете ли здорово?» Им отвечают: «Слава Богу, сватушка! Здоровы и живы, пока Господь терпит по грехам нашим, и вашими святыми молитвами. Садитесь-ка у нас, сватушки». Коренного свата (отца невесты) сажают на первом месте, подле него сваху, возле них крестных родителей невесты. Когда все усадятся, тогда дружка распоряжается на переднем столе, а полдружье на заднем. Дружка наливает стакан вина и подносить прежде всех молодым, коих заставляют почека-ниться (почокаться). Они исполняют общее требование, кланяются гостям и выпивают. После них дружка подносит родителям жениха и невесты, а потом всем гостям. Каждый из них встает с места и поздравляет молодых с бракосочетанием, произнося: «Здравствуйте, с законным браком! Дай Бог вам жити во здравии и во спасении многие лета!» По выпитии за здоровье новобрачных молодые уходят в свою комнату. Тогда начинается попойка, и пьют до того, что всем море по колено. Тут возобновляют заздравное питье сначала за здоровье молодых, потом сватов, свах, родственников и, наконец, за каждого из гостей. Начиная пить, провозглашают: «Здравствуй, сватушка и свахонька! Дай нам Господи жить, да хлеб-соль водить». На такое приветствие отвечают: «Извольте кушать во славу Божию». Дружка дотоле не принимает стакана, пока каждый не выпьет досуха, и в доказательство, что не осталось ни одной капли, всякий должен покатить стакан по столу. Во время здравствований стряпухи собирают на стол. Они расставляют посуду, кладут ложки и хлеб. Дружка кроить хлеб, и когда разложит куски всем гостям, тогда он кричит на стряпух: «Стряпушки-поварушки! Что есть в печи — на стол мечи; чего нет — побожись! — Стряпухи начинают немедленно подавать кушанья, которые зависят от состояния, но по большей части подают следующие в этом порядке: 1. холодное с бараниной, 2. щи с говядиной, 3. лапшу со свининой, 4. похлебку с курицей, 5. пашкет[139], 6. часть баранины жареной, 7. часть свинины жареной, 8. лапшенник, 9. пшенник, 10. пышашник[140], 11. из жарких: поросенок, 12. индейка, 13. утка, 14. гусь; потом ставят свиную голову, которую обряжают[141] красными лентами. Обряженую голову ставят на одном переднем столе, а на прочих без украшений. В конце всех кушаний подают курник[142]; этими оканчивается гарный стол. При перемене каждого кушанья дружка кричит: «Стряпушка-поварушка! Шевелись, не ленись, поворачивайся! Что есть в печи — на столе мечи; чего нет — побожись». При подавании головы дружка произносит: «Ну-ка, сватушка, выпьем по чарке винца для свиного рыльца». Он наливает каждому по стакану водки и разносить. Мать молодого, выходя к гостям во время обеда, приговаривает: «Кушайте, сватушка! Кушайте, свахонька! Покушайте, мои родимые!» Ей отвечают: «Весьма довольны, свахонька, вашим хлебом-солью». При подавании курника все поднимаются из-за стола, молятся Богу и благодарят: «Спасибо, сватушка и свахонька, за хлеб, за соль, и за ваше угощение». Они отвечают: «Лишь уклонялись[143], и какова хлеб-соль не получилась, не судите». Тут дружка спрашивает у отца молодого: «Пора ли кланяться молодым?» И получив в ответ: «Пора», он идет к ним и объявляет: «Ну, молодые! Собирайтесь кланяться гостям в ноги». Они выходят вместе с дружкой, который, поставив рюмку на блюдо, подводит их прежде всех к отцу молодой и произносит: «Батюшка! Просит вас новобрачный князь и молодая княгиня: рюмку примите, а блюдечко осеребрите не рублем, не полтиной, а одной золотой гривной. Помощи по силе рублика с четыре. Они люди-то на нове, им деньги надобны: на мыльца, на шильца, на белила и румяна и на банные венички». Молодые лежат у ног его до тех пор, пока он не выпьет. Тогда встают, целуют отца, а дружка спрашивает: «Ну, чем подаришь молодых?» Отец отвечает: «Даю овцу или телушку». Потом дружка подводит к матери молодой, там к родителям молодого, после ко всем родным и гостям, причитая каждому прежнее и спрашивая, чем кто подарит. Если кто — хочет поломаться над новобрачными, то, взявши рюмку водки, говорит: «Горько!» Молодые должны встать, поцеловаться и опять упасть в ноги. Они лежат у ног каждого, и каждый может говорить «Горько», сколько захочет. Молодые должны всякий раз встать, поцеловаться и опять упасть в ноги. Когда дойдет очередь до брата молодого, тогда он, взяв рюмку, морщится и произносит: «Ой, горько! Ой, горько!» Молодые встают, целуются и опять падают в ноги. В то время начинает он рассказывать, как он ездил сватать за молодого, как было тогда морозно, сколько он перенес опасностей, одним словом: рассказывает столько, сколько душе его угодно. Кончив рассказ, молодые встают и целуются. Дружка спрашивает: «Чем же ты одаришь молодых?» Он отвечает: «Поленом дров», вытаскивает из-под лавки, кладет на блюдо и приговаривает: «Вот тебе, молодая, полено! Истопи &;lt;с&;gt; утра баню и вымой своего мужа». Жена мужа, положившего полено, кладет веник, произнося: «Вот тебе, молодая, веник! Истопи &;lt;с&;gt; утра баню и выпарь своего мужа». Поклоны продолжаются почти до рассвета. По окончании их все поднимаются домой и благодарят: «Спасибо, сватушка и свахонька, за хлеб, за соль и за ваше угощение!». Им отвечают: «Не прогневайтесь, сватушка и свахонька, какова хлеб-соль не случилась!» Между тем родители молодой приглашают к себе своих сватов на завтра, говоря: «Приходите утры к нам на похмелье[144].

Родители молодого, собрав на другой день своих родственников, ставят на стол закуску и похмеляются; потом все отправляются к родителям молодой на званое похмелье. По приходе сюда теща встречает своего зятя ласково. Новобрачные сначала здороваются, а после целуются со своими родителями; теща угощает зятя более прочих гостей пивом и вином. У нее уже напечены блины и приготовлена яичница; этим она потчует всех гостей, но зятя преимущественнее и называет его по имени и отчеству, подкла-дывает ложечку, приносит горячие блины, яичницу и просит его неотступно: «Кушай, кушай». Водку наливает беспрерывно, и когда развеселятся все, тогда запевают похвальную песню молодым, а укоризненную тестю и свахе.

Молодым.

Как за тыном за дубовым Я речушку перепружу, За высоким виноградом перейму. Загоню я, загоню, сизого орла. Сизый орел, свет Александрушка, Свет Яковлевич. Как и сизая орлинушка, Свет Дуняшинюшка, Молода его хозяюшка. Им все люди дивовалися: То-то пара, то-то пара сотачалася[145]! В Божьей церкви совенчалася, Золотым перстнем переменялася.

Тестю.

Зверек сердит у нас тестюшка: Журит, бранит тещеньку, Молоду свою хозяюшку. Ты не роскошно живи, Гостей к себе не води; Меньше того своего зятя. Как и зять любит уход: Простой водки он не хочет, Тесть на тещу плетью дрочит…

Снохе.

Наша хозяюшка да уродливая, Да уродливая, совсем не догадливая. Три дни избу не топила, Полну сору накопила. Всю неделю не мела, Под лавочки наклала. Под лавочки наклала, Под краны окошечки, Не пойдет в лукошечки. Приехали гости, вынесли по горсти. Одна гостья дорогая, Она плакала, рыдала, Всему городу рассказала. Пойду, схожу к батюшке, Попрошу лошадушки, Сору повозити. Ах, невестушка, голубушка! У нас так не водится, Сор возом не возится; У нас так ведется, Веничком метется. А сорока за порог И веничек под порог. Я сору отвезу, К подруженьке схожу. Сядем покататься, С милым повидаться. Мой миленький едет На вороном коне, В белом балахоне. «Ты, любезная моя! Не гневайся на меня, Что вечор не был у тебя. Уж я был, побывал В новом городе гулял, Подарочки закупал». «Мне не дороги твои подарки, Дорога твоя любовь. Любовь мука жестокая! Живу с милым далеко. Мне работушка трудна, Оттого я избу не мела».

Повеселившись довольно, поднимаются домой; за угощение благодарят и просят свататься к себе. Молодой остается на несколько времени, потом обращается к своему тестю и своей теще, просит их: «Батюшка и матушка приказали нам просить вас на похмелье». Они отвечают ему: «Хорошо, придем; будьте готовы». «Нет, батюшка и матушка приказали нам не ходить без вас; собирайтесь с нами». Тогда отправляются все вместе. Родители молодых встречают своих сватов вместе с гостями: милости просим, сватушка и свахонька, просим садиться у нас. Они садятся за стол, их угощают брагою, пивом и водкою. Потом стряпухи начинают набирать обед, а дружка кричит на них: «Ну-ка, стряпушки-поварушки! Шевелитесь, не ленитесь, поворачивайтесь. Что есть в печи — на стол мечи, а чего нет — побожись». Это повторяет он при каждой перемене. По окончании обеда потчуют снова брагою и водкою, а дружку и полдружье начинают дарить новобрачные. Во то время молодые падают дружке в ноги, а отец молодых благодарит его за все труды, называя по отчеству: «Спасибо, что ты управлял за нас, был полным хозяином, не доводил нас ни до каких хлопот и соблюдал наших детей». Тут дарят его платком или чем другим и подносят ему стакан водки. Когда он станет пить, тогда отец останавливает его, а молодые должны лежать у ног дружки, как бы долго ни разговаривал с ним отец. Остановив пить, он говорит ему: «Погоди-ка пить, мы поговорим с тобою». Дружка замечает ему: «Новобрачным-то лежать долго?» — «Ну полежать, — отвечает он, — ты больше хлопотал об них». Это значит, что дружкой довольны и ему честь. Потом таким же порядком дарят полдружьев. По обдарении их они садятся за стол на первом месте. Молодой подносит стакан водки дружке, который, начиная пить, произносит: «Ох, какое вино-то горькое!» Новобрачные целуются перед ним, просят низкими поклонами, чтобы он выпил. Тогда молодой обносит водкою полдружьев, которые так же поступают; после них он обносит родственников и всех гостей. При потчевании поют голосовые песни, какие вздумают[146]. Спевши несколько песен, встают из-за стола, благодарят за угощение, а родители молодой говорят: «Спасибо, сватушка и свахонька, за хлеб, за соль и за ваше угощение. Милости просим жаловать завсегда к нам в гости». Им отвечают: «Мы ваши гости теперича. Коли породнились, то уже будем ходить друг к дружке». Если сваты не богаты, то одним гарным столом оканчивается свадьба; если богатые, то пируют несколько дней. На другой же день отправляются новобрачные собирать подарки, обещанные при поклонах в гарных.

Есть еще обыкновение, что новобрачную учат носить воду, потому на другой день свадьбы приходит сваха молодого в дом его, чтобы поучить молодую. Одна из родственниц молодой несет за нею ведра; по приходе на реку родственница бросает в воду перстень для того, чтобы никто не мог испортить молодую; затем набирают воду в ведра и дают нести молодой в ее дом. Сваха скачет и пляшет дорогою в знак того, что новобрачная была прежде приучена к хозяйству и что молодая честная. Сваха часто распевает укоризну насчет жен:

По улице новой Идут Кирюшка молодой, Взад, вперед ширует (осматривается), И идет. Среди окошечка равняется: «Дома ли матушка? Дома ли сударушка?» «Нету никого — Ни тетушки, ни дядюшки, Полезай, Киря, в окно». Киря ручку протянул, Иван плетью стеганул: «Что, сударь, за дворянин По ночам гуляешь один? Не дворянской, сударь, чести По окошкам, сударь, лезти». А Кирюшка испугался, По кармашкам забросался; Рублевички вынимал, «Солдатушек обделял: Примите, братцы, рубль, Помилуйте как-нибудь; Примите-ка другой И меня туда с собой»

ГОЛОСОВЫЕ ПЕСНИ, УПОТРЕБЛЯЕМЫЕ ПРИ СВАДЬБАХ В САРАТОВСКОЙ ГУБЕРНИИ.

Жители здешней страны составлены из переселенцев разных мест России, потому они носят на себе отпечаток того края, откуда перешли. Сами песни их выражают повсюду смесь великороссийских, и в подтверждение этого представляются здесь они в таком виде, как уже переиначены и приноровлены ими к новой их оседлости. Многие из этих песен поются не на одних свадьбах, но во всякое время, когда кому вздумается.

Подуй, подуй погодушка Низовенькая, Раздуй, раздуй погодушка Калиновый куст; Калинушка со малинушкой, Лазоревый цвет. Веселое гуляньице, Где мой милый Дружок живет. Он пить не пьет, Голубчик мой, За мной младой шлет. А я, млада младешенька, Замешкалася. За утками, за гусями За лебедями, За вольной за пташечкой, За журинькою. Журавлюшка по бережку похаживает, Ковыль-травку шелковую Пощипывает. За реченьку, за быструю Поглядывает. За реченькой, за быстрою Слободка стоит; Слободушка немалая — Четыре двора, Во тех ли то во двориках Четыре двора. Вы, кумушки, голубушки! Кумитеся, любитеся, Любите меня. Вы пойдете в садок гулять — Возьмите и меня, Вы станете веночки вить — Совейте и мне. Да все дружки С Москвы пришли, А мой не бывал; Да все дружки Гостинцы шлют, А мой ничего.

* * *

По лужочку я, девушка, гуляла, Злы коренья копала. Накопавши злых корней, Белехонько вымыла. Уж я, вымывши злы коренья, Сладким медом сподоблю. Сподобивши сладким медом, Дружка в гости позову. Я, зазвавши дружка милого в гости, Стакан меду ему поднесу. Поднесши стакан меду, Я раздушеньку спрошу: «Ты, раздушенька миленький, Что на сердце есть у тебя?» «У меня ли на сердечке Тяжел камешек лежит. Ты сумела, злодейка, Чем поить, кормить меня. Ты сумей-ка, разбойница! Мое тело схоронить. Не клади ты мое тело На постоялом дворе. Положи ты мое тело Промеж трех больших дорог: Промеж питерской — московской, Петербургской широкой. Ты на правую сторонушку Поставь коня моего; А по левую сторонку Положи остру саблю со копьем, Со строевым моим ружьем, В головах ты постанови Черный кивер со пером; Чернильницу со пером И лист бумаги гербовой».

* * *

Не ясен сокол взвился высоко, Сокол, сокол, взвился высоко. Белая лебедушка повыше его, Его, его, повыше его. Соколик лебедушку стал выспрашивать, Ивать, ивать, стал выспрашивать. «Скажи-ка, лебедушка, скажи, где была? Была, была, скажи, где была?» «Была я, лебедушка, на синем море, Море, море, на синем море». «Что там, лебедушка, что видела? Дила, дила, что видела?» «Видела я, лебедушка, на море корабль, Корабль, корабль, на море корабль. На этом корабличке мурав чердачок, Чердак, чердак, мурав чердачок — На этом чердачонке горенка стоит. Стоит, стоит, горенка стоит. В этой во горенке вдовонька живет, Живет, живет, вдовонька живет. У этой у вдовоньки дочка хороша, Хороша ли, хороша Аннушка душа. Сидела же Аннушка под красным окном, Окном, окном, под красным окном. Глядела же Аннушка на сине море, Море, море, на сине море. По синему моречку шляпонька плывет, Плывет, плывет, шляпонька плывет, Поймайте шляпоньку, верные слуги, Принесите эту шляпоньку Аннушке душе, Душе, душе, Аннушке душе. Залилася Аннушка горькими слезами: Знать моего милого дружка в живи нет. Нету, нету, дружка в живи нет. Сронил со кудрей шляпоньку, а сам потонул. Потонул же, потонул, а сам потонул. Собралася Аннушка во зелен сад гулять, Во саду поют пташечки веселенько, Весело, весело, поют веселенько. Не пойте, соловушки, громко во саду, Не давайте зазолушки[147] сердцу моему! Моему, моему, сердцу моему. Да и так грустненько сердцу моему: Лишилася милого дружка навсегда! Навсегда ли, навсегда, дружка навсегда».

* * *

Я вечор-то, молодец, Позднехонько загулялся; Позднехонько загулялся У чужих-то я у ворот, У воротушек застоялся, У ворот застоялся. Я не один-то стоял — Со прежней своей сударушкой, Со прежней сударкой. Сударушка моя Давно со мной не видалася, Давно не видалася. На шеюшку она, На шеюшку мне бросалась, На шеюшку бросалась. Не ходи-ка ты, миленький, Вдоль по улице поздно, Вдоль по улице поздно. Не носи-ка ты, дружочек, подарочков, Не носи, дружок, не траться, Не носи, не траться. Я и так тебя, миленький, И так тебя любить стану, И так тебя любить стану. Я и в свете же от тебя, Голубчик мой, не отстану, Да я не отстану. Вот хотят тебя, дружочек, Хотят тебя поймати, Хотят поймати. Вот кудерюшки твои русы Хотять, дружок, оборвати, Хотять оборвати. По черной-то по грязи Хотять кудри разбросати, Хотять разбросати. Во железушки хотят Во железы хотят сковати, Во железы сковати. Во солдатушки хотят тебя, Во солдаты отдати, Во солдаты отдати.

* * *

Король молодой сбирался, Королюшка во ину землю. Покинул королюшек молодую жену, Как горькую кукушечку, В темным лесу; Как горькую полынушку, В чистом поле. Подъехал королюшка к крутой горе, Пристигла же здесь королюшку Здесь темная ночь. Раскинул же королюшка Бел тонкий шатер. Ложился королюшка Вниз белым лицом. Привиделся королюшке Чуден, страшен сон: Из правой его рученьки Ясен сокол вылетал; Из левого из белого Сера утушка. Знать, моя хозяюшка Сынка родила и сама померла; Знать, мне, королюшке, Воротиться назад. Подъехал королюшка К широкому двору. Широки воротички растворенные, Косящеты окошечки все невскрытые. Коней шестерочка заложенная, Все кучера и форейторы Приневеселые! Сенны девушки все наряженые: Во черных, во платьицах, Во печальныих! Знать, моя хозяюшка Впереди лежит Под черной тафтой. Взошел королюшка В нову горенку, Восплакнулся королюшка Горючими слезами. А девушки-служанушки Разговаривают: «Не плачь, не плачь, королюшка, Не воротишь ее назад!»

* * *

Отчего мое сердце страдает? Отчего пылает в лице кровь? Кровь пылает, сердце мое разжигает Прежня мука, со милым любовь! Ты любовь моя, злодейка, Любовь волю всю отняла, Нагуляться с дружком не дала. Гуляй, гуляй, красная девушка! Поколь волюшка своя, Не покрыта буйна голова. Накроют буйную головушку, Минуется вся волюшка, гульба, Вся девичья красота. Никто девушку гулять не уймет, Никто ее не смеет удержать. Как ни батюшка, ни матушка ее, И ни братья, ни сестрицы, И ни морозы, ни вьюги, И ни осенние сильные дожди. Только уймет ее, остановит, Как придет матушка красная весна. Разольется вся полая вода, Все потопит зеленые луга.

* * *

Вспомни, вспомни, миленький, Во дорожке, во пути. Аль ты не думаешь, Дружок, обо мне? А я по тебе, Мой миленький, Сокрушаюся, Горючими слезами Заливаюся. Наполнила слезами Долины, луга И всех быстрых речек Круты берега; Тяжелым воздыханьицем Склонила леса; Все леса прекрасные Склонились ко мне. Шелковая травонька Сплетает мой след. Злодеи грозятся С дружком разлучить; Мы будем стараться Врагов победить; Победивши врагов, В любви со дружком Будем жить. Но этой любви Бывает конец; А мне, красной девушке, Знать, счастию венец. Знать, счастию венец. Знать, тебе, Мой размиленький, Во солдатах быть; А мне, красной девушке, Во чужих людях служить, Во чужих людях, добрых, На чужой стороне. Отдал меня батюшка За Дон, за реку, Приказал мне батюшка Семь лет в гости не бывать. Не буду я к батюшке Ровнехонько десять лет. На одиннадцатом годочке Вольной пташкой прилечу, Пташечкой, кукушечкой. Сяду я у батюшки Во зеленыим саду; Печалию, кручиной, Весь сад я подсушу. Горючими слезами Весь зеленый потоплю. Родимой своей матушке Спокою не дам. Родимая матушка Раненько встает; По новым по сеничкам Похаживает. Любимых невестушек Побуживает: Вставайте, невестушки! Что за пташка У нас во саду? Отколь эта пташечка? Не мое ли дитятко Из чужой, дальней стороны?

* * *

Что на свете за мука — Наша любовь! Ты покидаешь, Ты оставляешь Несчастную меня! Я вечор во слезах заснула, Дружка видела во сне; Лишь проснулась, вздохнула, Закипела кровь во мне. Говорила я милому, Любезному своему: «Взойди, милый, в мою спальню, Посмотри на мой портрет. Если я тебе не по нраву Сошли меня в мою сторону. Возьми в руки пистолетик, Заряди легкий заряд, Расстрели мою грудь. Я тем буду довольна — Сократишь ты жизнь мою. И я навеки засну От любви жестокой моей. Как поедешь, миленький, жениться, Заезжай на гроб проститься И несчастную помяни: Меня, горькую, несчастную, Как любила я тебя».

* * *

Вечор-то добрый молодец У Любушки был, У Любушки, у сударушки под окошечком. Говорила мне Любушка Нерадостную весть, Нерадостну, сопечальную. Печальную весточку: «Отстать-то мне велят! Отстань-ка ты, миленький, Отстань от меня! Вспомни ты, моя Любушка, Про прежнюю любовь. Как мы с тобою, Любушка, Совыкалися. Совыканьице было с миленьким Во темныим лесу, Как во темном во лесике, Под березою, А расставаньице было с Любушкой под осиною. Как под белою березою Трава вырастала; Трава вырастала мелкая, Трава шелковая. Как под горькою осиною Трава не растет И цветочки не цветут. Как под белою березою Трава вырастала, Вырастала трава мелкая, Трава шелковая. Как по этой по травоньке Цвели цветики, Голубые цветы, все лазоревые. Как на этих на цветиках Кукушка сидит; Сидит горькая кукушечка, Жалобно поет; Моему сердцу ретивому Назолье дает, Назола, назолушка, грусть великая!

* * *

Что ты, Маша, приуныла, Воздохнула тяжело? Воздохнула, вспомянула Любезного своего! Я в любезного влюбилась, На злодеев не гляжу. Вы, злодеи, лиходеи, Вы, злымучители мои! Жила с миленьким полгода, А за батюшкой двадцать лет. Не видала мученья такого, Как по разлуке с удальцом. Взвейся, взвейся, сиз голубчик, Прилети туда ко мне. Сядь-ка, сядь-ка, раздушенька, На мое право плечо. Погляди-ка, раздушенька, На мое бело лицо. Мое личко круглоличко, Завсегда как огонь горит. Мой миленький Завсегда журит, бранит. Не жури, не брани, Раскрой груди белые! Ты раскрой груди мои, Посмотри сердце мое: Мое сердце все изныло По тебе, любезный мой!

* * *

Не шум-то шумит, не гром-то гремит, Молодой-то турчанин Во поход пошел. Во поход-то пошел, Во ину землю, во не русскую, Во не русскую, во французскую. Он забрал-то, забрал, Силы множества; Он побольше того Все во плен берет. Города он берет, По себе делит: Кому золото, кому серебро, Кому платьице разноцветное. Доставалась зятю тещенька! Заставил зять тещу Три дела делать: Первое ей дело — гусей пасти; Другое делице — постелю стлать; Третье делице — дитя качать. — Ты качу, ты баю, дитя милое, Дитя милое, сын турчаночек.

* * *

Цвели в поле цветочки, Цвели, да повяли; Любил парень девушку, Любил, да покинул; После над красной девушкой, После насмеялся. В хороводе мой миленький, При большом народе, Снял с красной девушки Шалевый платочек; С белой шеюшки Жемчужный борочек.

* * *

Как по городу, по Саратову, Девушка гуляла; Гербовый она лист Бумаженьки закупала. Молодого-то она писаря К себе в гости зазывала, На мила дружка любезного Просьбу составляла. Молодому она губернатору Просьбу подавала: «Уж ты, батюшка, губернатор! Рассуди-ка ты по правде. Ты отдай моего дружка любезного, Отдай во солдаты». «Уж ты, девушка, раскрасавица, Не зря ли[148] ты просишь? Не сама ли ты, красна девушка, Больше виновата? Не выйти ли тебе, голубушка, Вон из каменной палаты?»

* * *

Я к Машеньке спешу, Поклон Машеньке несу. Пред тобою, пред душою, На коленочки паду. «Ты прости меня, милая, Виноват я пред тобой!» «Я во всех винах тебя прощаю — Ты не будь, дружок мой! Когда клялся предо мной, Клялся, миленький, божился: Хотел верен всегда быть. Не хочу лукавых любить, Они не могут любви ценить». «Полюби, полюби-ка, красная, меня! Если полюбишь меня, Будешь счастлива навсегда, Рассчастливая Машуринька, Ты талантливая! Для Машуриньки такой Есть у меня особый покой. Уж и спальню твою Всю цветами уберу; Я цветами, зеркалами, Да и разными красами, И подушечками. Тесовая кровать На коврах будет стоять; Рассчастливая Машура Будет нежно почивать. Серебряны самовары На столах будут кипеть; Рассчастливая Машура За столом будет сидеть».

* * *

Я пойду ли, молодец, На почтовый двор; Закричу я, молодец, Громким голосом своим: «Кучера ли вы мои! Слуги верные! Оседлайте, кучера, Моего ворона коня; Уж я по полям поеду, А другими полями выеду. Не сон-то клонит мою голову, Дремотой сон валит. Я пущу своего коня Во зеленые луга; Я раскину, молодец, Бел тонкий шатер; Расстелю я, молодец, Свой шелковый ковер; Не один-то я лягу, С красной девушкой-душой. Поутру я встаю — Нет ни коня, ни седла, Ни коня-та, ни седла; Ни девушки, ни шатра. Я пойду ли, молодец, На дороженьку большу; Погляжу ли я, молодец, По левую сторону. Не пыль-то пылит, Не туман с моря валит. Молодой-то король Всех гонит коней; Моего ворона коня За повод ведет: Красну девушку, На возу везет.

* * *

Уж ты пей, мой миленький, Не пропейся; На меня ли, на девчоночку, Не надейся. У меня ли, у девушки, Горя много, горя много, И печалюшка велика. Я со этого со горюшка Ноченьку не спала; У тесовой у кроватушки Простояла. Я пуховую перинушку Перебивала, С правой руки колечушки Потеряла. Я, девушка, по горенке гуляла. С того горя, с той печалюшки Из клеточки соловушка выпущала. Полети, мой соловушек, Во чисто поле, Приузнай ты, соловушек, Размилого. На моем на дружке Примет много: Как и первая приметушка — Лицо белое; Как другая приметушка — Брови черные; Как и третья приметушка — На головушке кудри русые. Да еще приметушка — Походушка частенькая. На его ли я походушку Прельстилася, Ретивое мое сердечушко — Заразил. Когда-то мой миленький В любви мне верен был.

* * *

Уж ты глупенький, Неразумненький, Дурак соловейка! Не вей, не вей тепла гнездушка, Не вей при дорожке. Да свей ты тепло гнездушко В лугах при долине, В лугах при долине, При долинушке. Да свей при зеленой, В широком раздолье. Никто твое тепло гнездушко Никто не разорит, Никто не разорит. Никто твоих малых детушек, Никто не разгонит, Никто не разгонит. Как во этой во долинушке Стоит темная темница, Темная темница. Как во этой ли во темнице Ни дверей, ни окошечек, Ни дверей, ни окошечек. Одна трубонька, Труба дымовая, Труба дымовая! Как из этой ли со трубоньки Дымок повевает, Дымок повевает. Как во этой ли во темнице Сидит удалой молодчик, Удалой молодчик. Тут ехала, тут проехала Гостья дорогая, Гостья дорогая. Тому молодцу, тому доброму, Матушка родная, Матушка родная. Да ты, дитятко, да ты, милое, С кем отсюда поедешь?

* * *

Как по край-то берега, По край синя моречка Камыши высокие. Как во тех ли во камышиках Стояли палатушки. Как во этих во палатушках Стоят столики Камышевы. Как на этих на столиках Камышевых Скатерти шелковые. Как за одним-то столом Сидит добрый молодец С душой красной девушкой. Как играл-то он С душой красной девушкой Во гусли серебряны. Как проиграл-то он Душе красной девице, Проиграл три корабличка, Да все нагруженные. Как и первый проиграл корабличек, Проиграл с чистым серебром; Как второй проиграл корабличек, С крупным жемчугом, Третий с цветным платьицем. Как, проигравши все три кораблички, Сам, бедный, задумался. «Не печалься, добрый молодец! Возвратятся назад Три кораблика, Да все твои нагруженные. Ты возьми, удал добрый молодец, Меня замуж за себя. Мы отправимся с тобой, Доброй молодец, Во каменну Москву жити». «Пропадай, пропадай лучше! Мои три кораблика Со чистым серебром, И со всем именьицем. Не возьму я тебя, Душа красная девица, Замуж за себя. Не согласен я отправиться с тобой, Раскрасавица! Во каменну Москву жити И тебя женой имети».

* * *

Я вечор в гостях гостила, Во компаньице была; Что нет лучшего молодчика Я в любовь к себе взяла. Не постыдно с ним водиться, Можно радостью называть; Добра молодца Красавчиком величать. Хорош, пригож мой миленький Дружок уродился. Со мной, красной девицей, Повадился. От своей сторонушки Удалился. Хорош, статен, приубран, Походочка щепетна, Тароват на все дела. Распрекрасным своим взором Мил сердечко заразил. Своими лестными словами Танцевать с тобой просил. Долго, долго танцевали — Появился жар в лице. Вышли в сени прохладиться, Чтобы жар с лица согнать. И я, млада, испугалась — На дворе-то темна ночь! Знать мне, красной девице, Должно скрыться отселе прочь.

* * *

Ночной темнотою Все покрылись небеса[149]. Люди для спокою Все сомкнули глаза. Внезапно кто-то постучал И сон приятный перервал. «Кто же там стучится?» — С гневом я закричала. Томно кто-то отвечал: «Я, мальчик бедный, заплутался!» Я смелость приняла И двери отперла. «Согрейте мерзло тело, Я, мальчик, чуть дышу». Мне жалко очень стало, Свечу в комнате зажгла. Я вижу, он крылами Сильно машет предо мной! И грудь мою пронзила Преострая стрела. Лишь он обогрелся, Тотчас мне объявил: «Враг твой оживился, Владеть тобой пришел. Вспомни каменны чертоги, Где я с тобой обитал». Грустно девушка сказала: «О, несчастная моя судьба! Чародей мною владеет, Я пропала навсегда». Не успела слова молвить, Как очутилась я у тех палат. Заиграла музыка В чародейных домах, Девушка в памяти очнулась — Чародей пред ней стоял.

* * *

Солнце красное! Оставляй небеса, Скорее катись за темные леса. Месяц ясный! Останься за горой, Небеса! Покройтесь темнотой. Дайте мне времечко Укрыться от людей И наплакаться по участи своей — Люди бегают от грусти моей. Им нужно знать слез причину! А где милый мой? А где радость? Где дорогой? Не навеки ли ты простился, Дружок миленький со мной? Нет ни писем, нет ни вестей От тебя, моя радость, мой дорогой! Напиши, милый друг, мне весть, Что забыл ты уж меня. Дай отраду поскорее умереть, Чтобы на свет мне больше не смотреть. Для того, знать, я уродилася, молода, Чтобы узнать страсть, дружка любя. Любовь меня терзает И навек смыкает мои глаза, Прощай, милой друг, надежда! Оставляю и я тебя.

* * *

Вы подруженьки мои! Вы придите ко мне, Погорюйте обо мне, Погорюйте обо мне! Посидите у меня, Веселее будет мне, И матушке родной, И батюшке моему, И батюшке моему! У моего родимого Есть зелененький садок. В саду нет погодушки, Лишь листочки шумят, Лишь листочки шумят! Развольные пташечки Все слухами говорят, Все слухами говорят. Летел здесь соловушек, Летел бравый молодой! Я спрошу соловушка: Тужит ли милый по мне? Тужит ли, горюет ли? Хоть он тужит — Малость обо мне, Хоть он тужит — Малость обо мне Во матушке во Москве, Во матушке во Москве. А я по нем, девушка, Сокрушаюсь завсегда! Стой, стой, кручинушка, Пойду во зелен сад гулять, Пойду во зелен сад гулять. Со той со досадушки На сыру землю паду; На сыру землю паду! До тех пор лежати буду. Когда три часа пройдут, Все минуты изойдут, Горючи слезы прольют, Горючи слезы прольют, Быстры реки пройдут, Ко мне девушки придут. Тогда встану я, опомнюся, В нову горницу взойду, В нову горницу взойду. Сяду на лавочке, Погляжу в окошечко: Да нейдет ли мой милой? Да нейдет ли мой милой? Не летит ли соколик? Раздушенька, светик мой, Раздушеныса, светик мой! Что ты сделал надо мной, Над девушкой молодой, Над девушкой молодой, Над моей русой косой? До чего меня довел? — До славушки до худой, До славушки до худой. Хоть славушка пройдет, Никто замуж не возьмет.

* * *

Не льсти, милый, словами, Не обманывай в глаза! Ты почувствуй, друг любезный, Как я люблю тебя! Через тебя ли, мой любезный, Много горечи терплю, Все досады перенесла? Я со младости лет Во долинушке взросла, Я от солнца, я от жару Лицо бело сберегла; Сберегла лицо прекрасное Для несчастной судьбы своей. Ты, судьба моя, судьба! Судьба горькая моя! Все злодеи мне грозят, Разлучить с тобой хотят. Нас с тобой тогда разлучат, Когда кончится любовь. Вы, шабры мои ближние[150], Вы не дайте мне, шабры, Злою смертью умереть. Приведите мне, шабры, писаря, Чтобы он дружку Письмо написал. Я письмо-то напишу И словами расскажу: «Ты поедешь, миленький, жениться, Заезжай ко мне, дружок, Хоть проститься.

* * *

Уж степь, ты наша степь! Степь наша уральская! Ничегохонько во степи не уродилося, Ни травоньки, ни муравоньки! Уродилась во степи Одна горькая полынушка[151], Уродилась еще во степи Белая березонька. Мимо этой березоньки Лежала дороженька: Никто по той дороженьке, Никто ни прохаживал. Только шли, прошли Одни извозчики, Молодые колонисты. Во пути-то у них Случилось несчастьице большое: Захворал, занемог Молодой извозчичек. Он при смерти лежит, У своих товарищей молит: Уж вы, братцы, вы, мои товарищи! Не покиньте вы, братцы, При бедности меня! Вы возьмите, братцы, Вороных коней моих. Вы скажите, братцы, Матушке и батюшке низкий поклон, Молодой жене мое почитаньице. Малым родным моим детушкам Вечное благословеньице. Вы скажите, братцы, матушке моей, Что я остался в дикой степи. На могилушке моей Растет ковыль травонька, В головах растет горькая полынушка, В резвых ногах стоят звери лютые: Разорвут мое тело белое, Растаскают мои костоньки По дикой степи!

* * *

Что это у меня был за миленький! Мил, прекрасен и хорош. Носил милый сибирочку Шалунову голубу[152]; Носил он жилеточку Матеревую хорошую; Носил друг шароварушки На лайковых помочах, На могучих плечах. На кудрях у него шляпонька Распрекрасна, хороша! Сказали про милого, Что милый не жив, Милый без вести пропал, В сине море потонул. Как вечор ли мой размиленький Вдоль по улице прошел. Он нову песенку пропел, На гитаре проиграл, В терем голос подавал, «Мне, красной девушке, извещал: Здорово ли, моя Любушка, Поживаешь без меня?»

* * *

Волга-матушка взволновалася, Ничего в волнах не видно! Только видно в волнах Одну красну лодочку. Красна лодочка плывет, краснеется, Весельчики на ней зеленеются. Сам хозяин сидит во наряде: В желтом нанковом кафтане, В черном бархатном картузе. На картузе славный козыречек, Сам он купеческий сыночек. «Заворачивайте, ребята, К Настасьиному ко подворью». Настасьюшка сама выходила, Стакан воды выносила, Ванюшеньке-дружке подносила. «Ты выпей-ка, дружок, искушай!» «Ноне не пью, Настасья, У нас в доме несчастье: Поголовный набор солдатский! Хотят меня, молодца, Отдати во солдаты. Уж я выйду на сход, поклонюся: Вы помилуйте, мирски люди! Я не вор, я не разбойник, Я до девушек был охотник, До молодых был приветлив. Я воров совсем не знал, Приносил покорность вам, Всегда был я добр и честен, К воровству не причестен[153]».

* * *

Как ушел-то вор казаченька, Ушел со Тихого Дону. Как унес с собой вор казаченька, Унес строевое ружье И саблю острую. Он увел с собой, вор казаченька, Увел силы множества. По расчету-то он увел, вор казаченька, Ровно сорок тысящев, Он увел их, добрых молодцев, Да все казаченьков, да все вооруженных. Как и ушли они, воры казаченьки, Все путем, глухими дорогами, Как глухими дорогами, дикими степями; Как дикими степями, темными лесами. Как и платьице было на ворах казаченьках, Все было шелковое, Как фураженьки на ворах казаченьках Были сукна дорогого, Они сшиты были полка полевого. Под командою они были, воры казаченьки, Полковника молодого. Через быструю речушку шли воры казаченьки, Да все перемочилися; Во черной они во грязи, Да все перепачкалися.

* * *

Пошли девушки, пошли красные, Они на рынок гулять, На рынок, на ярмарку Макарьевску, На славну Александровску[154]. Они гуляли, красны девушки, Белый день до вечера, До самой полуночи. Полуночная звезда высоко взошла, Звезда за полночь зашла. Они, красны девицы, В кучу собиралися, Домой все отправлялися. Шли они, красны девицы, Закоулками, переулками, Ничего они не боялися. А боялись девушки, Опасались, красные, Журьбы своих матушек. Родна матушка журит, бранит, Любить дружка не велит. Хотя я, девушка, Гулять поздно не стану, А любить дружка не перестану. Милый ласков и хорош, Он уважать меня во всем готов. Я страдать буду от матери, от отца, Не расстанусь с дружком навеки, до конца.

* * *

Как не белая березка, березка, Свивалася, ой, совивалася! Как девушка с молодцем, с молодцем, Совыкалася, ой, совыкалася! Совыканьице у них, у них, Было тайное, ой, было тайное! Расставаньице у них, у них, Было слезное, ой, было слезное! Запрягает милый друг, дружок, Вороных, ой, вороных коней! Соезжает дружок, дружок С широка, ой, с широка двора. Он, соехавши со двора, запел С горя песенку, ой, с горя песенку! «Ты прощай, прощай светик, Моя Любушка, ой, моя Любушка! Наживай себе, Любушка, Иного размилого, Ой, дружка милого! Если лучше меня наживешь — Позабудешь, ой, позабудешь! Если хуже меня наживешь — Вспомянешь, ой, вспомянешь! И еще, что это у меня Был дружок за миленький, Был дружок за хорошенький! И гулять пойдет, дружок, И меня, ой, и меня с собой берет!» Провожала Любушка дружка Далекохонько, далекохонько, Распростилась она с миленьким. Воспоминает она воздыханьем: «Что был за миленький, ой, за миленький!»

* * *

Вы, комарики мои, Не кусайте, комары, Мое белое лицо. Мое белое лицо, Разгорелось горячо; Ровно аленький цветок Во чистом поле цветет. Там и травка зелена, Где мой миленький гулял, Где ласково меня целовал; Где ласково целовал. Туго к сердцу прижимал, Раздушенькой называл, Раздушенькой называл. «Ты, раздушенька моя, Вечор был я у тебя, Вечор был я у тебя. Не узнала ты меня, Отсылала от себя, Отсылала от себя, Тем огорчила дружка». «Вспомни, миленький дружок, Как ты был у меня, У крашеного крыльца, У крашеного крыльца; Во горницу взошел, К кровати подошел, К кровати подошел, Открыл браный положек, Взял за рученьку мою, За золотой перстенек».

* * *

Широкохонько Волгушка разливалася, Во крутые бережечки не вбиралася, Со желтым песочком сомыкалася. Вобралась Волгушка во горы, Во долы и леса зеленые. Позатопляла Волгушка травы зеленые, Оставался один чист ракитов куст. Как на кустике свито гнездышко, Во гнездышке сидит млад соловушек. Хорошо он поет, высвистывает, Выговорушки выговаривает Голосочком всему городу, Матушке каменной Москве. Как отец с матерью всю ночь не спят, За столом сидят, за столом сидят, Они думу думают: которого нам сына Во солдатушки отдати? «Нам большого отдати — детей много; Нам среднего отдати — жена умна, Как жена-то умна, по ней дом стоит. Нам отдать ли, не отдать, Сына малого, неженатого». Как и малый сын, вор, догадлив был, Во ногах он лежит, просит жребия. «Уж вы, дети мои молодыя! Вы подите, дети, на конный двор, Оседлайте коней, что нет лучших. Вы ступайте, дети, во чисто поле, Вы срежьте все по жеребью, Вы бросьте во Волгу-матушку». Как большой бросил жребий — Вверх воды пошел; А середний бросил — Вниз воды пошел; А холост бросил — Как тяжел камень жребий На дно пошел. Как пришло нам отдати Сына малого, неженатого, Так и заплакался, Об сыру землю ударился: «Аль я, батюшка, вам Не кормилец, не работничек был?» Полно, беленький снежочек, На талой земле лежать

* * *

Полно, миленький дружочек, По сторонке тосковать. Не пора ли, не времечко, Любезную забывать? Что это у милого дружочка, Что за ум, за разум такой, За обычай за дурной! Милый не сказывал Любви никакой. «Если любишь, скажися; А не любишь, откажися. Мне ли, девушке, пора-время? Не введи в худую славу, не клади, Худа славушка, бесчестье; Роду, племени укор, Стыд головушке удалой! Мне нельзя прийти домой, Сказать матушке родной.

* * *

Как у ключика было У текучего, у колодезя У студеного, у лужочка у зеленого, Красна девушка платья пряла, А добрый молодец коня поил, С красной девушкой, девушкой разговаривал, Он к себе девушку подговаривал. Молодая-то жена была догадлива, Взяла ведры, сама за водой пошла. За водой-то пошла, она воду черпала; Почерпнувши воды, с девкой поразмолвилась, Поразмолвившись, стала ей уграживать: «Не быть тебе, девушка, Не быть на белом свете; Не любить тебе, девушка, Моего мужа, своего друга». Эта девушка испугалась И матушке пожаловалась: «Что это, матушка, У меня голова болит?» Во полуночи девушка Сделалась вся больна, Ко белой заре Девушка переставилась. На восходе солнышка Стали в колокол звонить И девушку хоронить.

* * *

Как у молодца заболела голова, У хорошего со зеленого вина. Велик город Москва, И матушка-Москва широка. Никто в Москве не ходит, не гуляет. Только шел, прошел детинушка молодой, У детинушки нет заботы никакой. Только есть одна забота, сухота: Навязалася не по совести жена. Журит, бранит своего мужа завсегда! Муж из горенки во светлячку пошел, В потемочках буйну голову чесал; При ясном огне кудерюшки завивал, Завивши кудри, черну шляпу надевал. Надел шляпоньку, вдоль по улице пошел. Пошел, пошел, ко сударушке зашел, На белой заре к молодой жене пришел. Молода жена! Растворяй-ка ворота. Я не вор пришел, не разбойничек денной, Я пришел к тебе сам хозяин коренной; Я принес тебе гостинец дорогой: Шелковую плеть в руках.

* * *

Как по морю синенькому Плавали, гуляли корабли; Как на кажнием корабличке По пяти сот молодцов, Государевых гребцов, Славных песельников. Хорошо гребцы гребут, Весело песни поют, Разговоры говорят, Лиходея все бранят: «Ты, лиходей, расканалья! Обобрал кормовые, харчевые, Третьи денежный. На эти денежки Палаты себе склал. Белокаменны палатушки, Стены мраморные; Из хрусталя потолок, Позолоченой конек». Как на эти потолки Москва-речушка взошла; Не сама собой взошла, Неволюшкой взведена, И жива рыба пущена. Как во этих палатах Кроватушка смощена; На этой на кровати Сам лиходей почивал, На живу рыбу смотрел, Он речи говорил: «Уж ты, рыба, ты белуга! Ты зачем сюда взошла?» «Не сама собой я взошла, Неволюшка занесла — Твоя хитрость призвала».

* * *

Веселитёся, подружки, Весна скоро придет; Весна скоро придет, Солнце взойдет. Сгонит снеги и мороз. Сгонит снеги и мороз, С гор покатится вода, Во зеленые луга. Во лужках уж травка зеленеет И цветочки расцвели, Расцвели в поле цветочки, Где ракитовый кусток. Между этих кусточков Волга-матушка прошла. Как над этою над Волгою Куст малинушки стоит; И в этом ли кусточке Соловей громко поет. Не пой, не пой, соловушек, Во зеленом саду весной! Возьми горечко с собой, Унеси горе далеко, Чтоб не слыхати про него, Про горечко прошлое. На воде горе не тонет, И огнем горе не жжется, Прочь от девушек нейдет. А молодца горе берет — На совет девушка нейдет, Подарочки не берет.

* * *

Я вечор ли, молода, Во компании пробыла; Сидела не одна За убраным столом. С соколом прохлаждалася, Пива пьяного напивалася — Правыми ручками обнималися. Ни по долгий час Промолвил молодец словечко: «Сделай, радость, сердечко, Поцелуй меня!» — «Я такой страх имею, Целовать тебя не смею. Боюсь, миленький, тебя, Опасаюсь, смеяться будешь надо мной». Отдавали меня, молоду, На чужу сторону Не за ровнюшку. Не за ровней буду жить: Буду плакать и тужить, Тебя ли, миленький, сушить! За горами, за долами, За крутыми берегами Лужочек там был. Во лужочке дубочек, Под дубочком молодчик В пригорье сидит, При таком ли пригорье, При великой кручине На свет не глядит. Скрыйся, скрыйся, вольный свет! Сударышки дома нет.

* * *

Где гуляю, где хожу, На уме дружка держу. На уме, на разуме, На своих крепких мыслях. Было в руках счастье — Не сумела содержать. Любил меня молодчик — Не могла любовь признать. Стала любовь признавать, Стал миленький отставать, С иной миленькой стал гулять. Гуляй, гуляй, Машенька! Гуляй, развеселая: Поколь волюшка твоя Не покрыта голова. Покроют головушку, Наложут заботушку На красну девушку. Первая заботушка: Свекор да свекровушка; Другая заботушка: Деверь да золовушка; Третья заботушка: Муж, удала голова, Он гуляет без меня По вдовушкам, по вдовам, По замужним женам. Как и замужняя жена Не лучше меня.

* * *

Шла Машенька из лесочка Несла в руках по веночку, сама говорит: «Ты, пастух мой, пастушочек! Пастух, миленький дружочек, Не покинь меня!»    «Не покину сиротину При широкой долине, Во лужке одну!»    Туда, сюда пастух бросался, Со стадом управлялся, Домой поспешал. Он жене свои речи изъявлял: «Жена моя, женушка! Жена, верная служанка. Не жди меня ночевать. Ты жди меня порою, Вечернею зарею, Утренней росою — Пойду погулять. Меня звали, позывали В зелен сад гулять. Там гулять по садочку, По ракитову кусточку, Где Машенька ждет».    Ждала Маша, поджидала, За ракитов куст запала. Пущай мил пройдет! Машино сердце не стерпело, Громким голосом вскричала: «Здеся я, милой!» Мой миленький взрадовался, На белую грудь бросался, Начал целовать. Он целует и милует, Туго к сердцу прижимает, Машей называет. «Ты, Машенька, черноброва, Зачем ты любишь иного, А меня покидаешь?» На то милый осердился, С Машей не простился — Толкнул ее в грудь.

* * *

Уж ты сад, мой садик, Сад, зеленый виноград. Садил тебя Иван, Ой, ой, оёшеньки! А поливал Селиван, Обгораживала Селиванова жена. В саду молодец гулял, Разорили, погубили, Довели до конца, Ой, ой, оёшеньки! Да, никто по мне Не кричит, не кричит! Гляну я на окошечко, Родной дедушка идет, Восемьдесят рублев несет. Ой, ой, оёшеньки! Гляну я, родна бабушка идет, Льняной холст несет; Еще гляну я во красное, Родной батюшка идет, Благословеньице несет. Родна матушка, Горячие слезы льет, Ой, ой, оёшеньки! Еще гляжу я, родной дедушка идет, Зипун с шубою несет. Еще гляжу я, родна тетушка идет, Моток ниточек несет. Ой, ой, оёшеньки! Родной братец идет, ворона коня ведет; Родная сестрица идет, Шириночку несет; А позади-то всех идет Молодая жена, Молодых детушек ведет, Ровно пчелушка гудёт. Ой, ой, оёшеньки!

* * *

Как на стежке, по дорожке Шли солдаты молодые, За собой девку манили. «Пойдем, девка, пойдем, красная! С нами, с молодцами. У нас жить, девушка, Привольно и богато. У нас горы сахарные, Текут речки медовые, По лужку травка шелковая». Старый солдат девку унимал, Платком слезы утирал: «Не плачь, девка, не плачь, красная! Не мечись, девка, на балы, На рекрутские обманы. У нас горы кременные, Текут речки кровяные; В лужку травка редьковая, Все осочка зеленная.

* * *

Ушел солдат со походу, Унес с собой строевое ружье, Саблю острую. Он пошел вдоль по улице, Острой саблей подпирается, Остра сабля согибается. Он зашел, молодой солдат, К отцу, к матери. Пусти, батюшка, пусти, матушка, Пусти обогретися! Мать, отец солдатика не угадали, Квартирушку ему отказали. Он пошел от окошечка, Сам бедный заплакал; Отшедши от окошечка, Воспел песню новую. Матушка и батюшка Его голос угадали: «Поди, дитятко, поди, милое, Поди, обогрейся! Взойди, дитятко, Взойди по задворью. У нас, дитятко, у нас, милое, Шабры люди злые». Мать, отец солдатика Напоили, накормили, Золотой казной наградили. «Ты ступай, мое дитятко, Ступай, мое милое, К своему начальству, Явись, покорись полковничку».

* * *

Не бела заря занимается, Не красно солнце из-за гор выкатывается, Не светел месяц высоко всходит, Выше леса темного, Березничка, горькой осинушки. Не пыль в поле запиливается. Не туман с поля поднимается: Летят гуси, лебеди, За гусьми летит сизый орел. «Постойте, гуси, постойте, лебеди! Я не бить вас лечу, Я спросить хочу». За орлом летит млад ясен сокол. «Постой, постой, сизый орел! Я не бить тебя лечу, Я спросить тебя хочу. Где ты, сизый орел, Летал, полетывал?» «Я летал, полетывал По тихой степи, по уральской». «Ты чего, орел, смотрел, высматривал?» «Я смотрел, высматривал диво дивное: Тело мертвое, убитое».

* * *

Как слали к нам указы невеселы, Нам об наборе говорили, Нас, молоддев, выбирали в гусары; Неженатых, холостых. У нас кони вороные, Седелица золотая, В руках поводочки шелковые. У нас ружья были заряжены. — Мы стояли на приступе, В неприятелей палили, Сражалися весело. Сраженьице долго шло, До белой, до зари. Как зоренька занялась, Вся силушка собралась, Стали тела разбирать, Своих русских узнавать. Много силушки побили И конями потоптали. Отдыхали мы день весь С предводителем своим здесь. В глухую полночь, Ушел француз с силой прочь[155].

* * *

Как французская земля Много горя приняла От Платона казака. Платов казак к французу в гости, В гости заезжал. Он без спросу, без докладу Во палатушку взошел. Платов Богу помолился на все стороны, Челом французу низенький поклон. Еще француз не узнал, На резвы ноги вставал, За купчика почитал, За дубовый стол сажал, Рюмку водки наливал. Он Платову подносил: «Выпей, купчик, выпей, любчик, Ты, купеческий сынок! По России я гулял, Много русских людей знал; Одного я не знал, Платова казака. Кабы кто мне указал его, То бы казны денег много дал». «На что казну-деньги терять, Его можно так видать. Погляди на меня, Я похож на Платова казака, Ровно брат он мне родной, Как от матери одной». Прочь французик отвернулся, Платов над ним усмехнулся. Вишь Платов, Платов! вот он пошел! По край крылец взошел. Громким голосом вскричал: «Кабы были мои верные слуги, Подвели бы мне коня. Я бы сел, полетел, Сам бы песенку запел:

* * *

Уж ты, разиня-ворона, Загуменная карга! Не сумела, ворона, Ясного сокола держать. Выезжай-ка ты, ворона, Во чисто поле гулять. Со мной силушки пытать.

* * *

На печке сижу, заплатки плачу, Своего мужа заплачиваю, Журю, пожуриваю. Продай, муж, кобылушку серую. Купи, муж, шубеичку соболевую. Я наряжусь, на улицу пойду: Люди глядят: чия такова? Со барского двора, Гостина жена. Я с улицы приду, на печку сяду. Муж говорит: «Жена ты моя! Впрягай сани в лес по дрова, По дубовые, по здоровые». Муж заехал в целик[156], Наклал воз велик. Под горку еду, посвистываю, На горку еду, похлыстываю. Ребятам кричу, покрикиваю: «Ребяты, ребятушки! Лошадка хороша — Воз дров привезла». Мне не то тошно, что я воз везу; Мне то тошно, что пес сидит, Ребятам кричит, позорит меня.

* * *

Заводы мои, заводушки, Фабричные вы, горемычные! Скажи, девица: кто заводы заводил? Заводил заводы сын купеческий Алексеюшка. Разорила заводы, сама в лес пошла. Сама в лес пошла по ягоду, В лес по черную, по смородину. Не в лесу девица заплуталася, На рябину девица загляделася, «Ты, рябинушка моя, кудрявая! Когда ты взошла? Когда выросла?» «Я весной-то взошла, летом выросла; По зорям-то цвела, В полдень цвет опал».

* * *

За речушкою, за Волгою, За другой речкой, за переправою Не ковыль травка зашаталася, Загулялся добрый молодец, Что задушевный друг! Я не сам зашел, Занесла меня неволюшка, Чужа дальняя сторонушка, Чужа дальняя, нужда крайняя. У меня жизнь боярская, Жизнь боярская, служба царская. Служил царю белому, Петру Первому. «Хорошо ль вам, братцы, Во строю стоять, по ружью держать?» Белы ручки ко ружью придержалися, Резвы ноженьки К сырой земле пристоялися. Мы стояли до полуночи. Полуночная звезда высоко взошла, Высоко взошла, за полдень зашла.

* * *

Попила-то моя буйная головушка! Попила, погуляла. Что за батюшкиной, да за батюшкиной, Большою головою. Что за братцевой, да за невестиной Легкой работою. Как не гребень чешет Мою буйную головушку; Не гребень ее чешет, Чешет пора, время, Чешет гульба, негушка. Как почуяла моя буйная головушка Над собой несчастие, Что хотят меня, добра молодца, Поймати у прилуки, у моей сударушки; У красной девушки, душки Аннушки. Хотят разудалому резвы ноги сковать, Белы руки связать, во солдаты отдать. Запрягал-то я, добрый молодец, Пару вороных коней. Разъезжал по улицам И дорогам столбовым. Заезжал-то я ко сударушке своей. Как поймали меня, добра молодца, У той самой прилуки, У красной девушки. Белы рученьки связали, Резвы ноженьки сковали, Посадили меня, добра молодца, На мирски подводы; Повезли-то меня, разудалого, Во город во Саратов. Повели меня, добра молодца, Повели в приемную, Становили разудалого под казенну меру. Посадили меня, доброго молодца, На выкрашенный стулик. Как и начали разудалому Русы кудри брити. Бреют мои русы кудерюшки, Бреют, не жалеют; Бросают мои раскудрявые По всей по палате. Как не сизая павлица В палате гуляла; Мои русые кудерюшки собирала. Слезно плакала над ними, вздыхала, В белый платочек их вязала. Туго к сердцу своему она прижимала. Это не сизая павлица, красная девица, Прежняя моя сударушка, Аннушка.

* * *

Мой миленький на песке, Голубь над водою; Голубушка сизая, Говорила со мною. Во первом часу ночи Прилетал голубчик; Во втором часу ночи Приезжал молодчик. Девчоночка возрадовалась, К окошечку бросалась. Подъем поднимала, Она милого принимала, За белые ручки. «Ты садись, милый, скорее, Говори смелее». Пили, ели, рассуждали. Похвалялась девчоночка Прежними друзьями. Мой миленький рассердился, Пошел, не простился. Схватил- с крюку черну шляпу, Зеркала упали, Московские хрустальные Надвое раскололись. Пошел стук, пошел гром По всей моей спальне. Услыхала моя мати Во каменной палате. Посылает, наряжает, Верную служанку, Пашку грубиянку. Что, матушка, что, барышня, Над вами случилось?» «Черна кошечка блудлива На шкафчик вскочила, Зеркала разбила».

* * *

Долго ль в свете одинокой Мне, скитавшись, Слезы лить? Долго ль я тебя, жестокий, Тщетно буду любить? Пусть меня свет осуждает, Что тобою я страстна, Но любовь-то прямо знает — А ты жалеть будешь обо мне. Я вечор в слезах уснула, Тебя видела во сне; Я проснулась, вздрогнула, Закипела кровь во мне. Ты, любя, ко мне ласкался, Нежно к сердцу прижимал; Сон счастливый миновался И с мечтою он пропал. Сделай ты меня счастливой В жизни хоть в последний раз.

* * *

Трусит, трусит лихорадка Любезного моего. Уж ты, бабка, ты отгадай-ка, Ты узнаешь отчего. Говорили — простудился На гулянье ввечеру. В понедельник он влюбился, А во вторник пострадал; В среду прослезился, В четверг Машеньке сказал: «Что ты, Маша, не веселишься, Призадумавши сидишь? Редко уж резвишься И на посиделки не спешишь?» Но что это за садик, За зелененький такой? А что это за милой, За любитель дорогой? Пустил он славушку худую, По всем улицам позор, Нельзя Маше по улице погулять, В хороводе поиграть: Все ее ругают и бранят.

* * *

Простясь с балами, с пирами В шумной жизни городской; Мне наскучило жить с князьями, Я поеду в угол свой! Хоть и маленький мой домик, Не красив — да как же быть? С тобой, милый мой дружочек, Без забот можно прожить. В доме нет больших затей, Пышностей не сыщешь в нем; Нет швейцаров и лакеев, Просто все в углу моем. Бронза в креслах не сияет, Из казимиру нет гардин. Солнце в люстрах не играет, Для зимы лишь есть камин; Серебро, сталь не дивит, Ананасов нет в десерте; И француз столом не правит, Но русак сварит обед. Сотня душ в моем поместье, И прекрасно будем жить. Три приятеля в соседстве, Время есть с кем разделить.

* * *

Уланы, уланы! У вас лошади буланы. Где вы были, побывали? «В Москве городе стояли, Камеи мостик проезжали, Ко вдовушке проезжали: Просилися ночевати, постояти». А вдовушка выходила, Ночевать их не пускала, Так речи говорила: «У меня дворик маленек, И горенка невеличка». Силой воры во двор ворвалися, Во горенку вобралися; Садилися все порядком, Все по лавкам. Сам хозяин под окошком, А вдовушка стала у печи; Поджав свои белы ручки, Ко ретивом сердечку. «Как возговорит хозяин: «Ты вдова ль, моя вдовина, Вдова ль, горька сиротина! Ты давно ль, вдова, вдовеешь?» Вдовушка отвечала: «Живучи во горе — забыла, Много слез в горе ронила». «Ты вдова ль, моя вдовина, Вдова, горька сиротинушка! Как много ль у тебя, Вдова, деток?» «У меня деток троечка: Два сыночка, третья дочка». «Ты вдова ль, моя вдовина, Подойди, вдова, поближе, Поклонись мне пониже; Ты сними с меня черну шляпу, А во шляпоньке платочек, Во платочке узелочек, В узелочке перстенечек, Которым мы обручались, Как с тобой венчались». Тут вдовушка возрадовалась, На шеюшку бросалась, В уста его целовала, К ретиву сердцу прижимала. В новы сени выходила, Малых детушек будила: «Встаньте, детушки, проснитесь! Встаньте, малы, пробудитесь! Как приехал мой друг милый, А ваш батюшко родимый: Он приехал не год годовати И не ноченьку ночевати — Один только часик часовати.

* * *

«Ты стой, моя соснушка, ты стой, не шатайся! Живи, моя сударушка, ни в чем не печалься! Когда грусть, тоска найдет, поди разгуляйся; Когда грустней того будет, пиши ко мне письма». «С кем же письма мне к тебе писати? С кем же письма к тебе послати?» «Ты пиши их, пиши с добрыми людьми, Ты пошли их с добрыми шабрами, С добрыми людями, с ближними шабрами». «Где же будет мне тебя сыскати?» Сыщи меня в городе Казани На съезжем базаре.

* * *

Уж вы, ветры мои, ветерочки, У вас тоненькие голосочки! Вы не дуйте-ка во лесочке, Не шатайте вы в бору сосну, И так сосенке стоять тошно, Стоять ей тошно от кручинушки! Стоит сосна на песочке, Как на крутеньком бережочке; Не водою сосенку подмывает, Горностай к сосенке подбегает, Злы коренья подъедает. С вершинушки сосны сучки гнутся, К этой сосенке пчелы вьются; Они вьются, не привьются; Сучки гнутся, не пригнутся. У молодца кудри вьются, На молодце печаль, горе — Отдают моего дружка во солдаты.

* * *

Над реченькой быстрою Два вьюнушка вьются. Вилися, вилися, Да врозь разлетелися. Садилися при лугах в долине, Промеж себя речи говорили: «Тошно, тошно, кто кого любит, Тошней того, кто с кем расстается». Расставался милый со милою, С красной девицей душою. Миленький по улице ходит, Душу Анночку за рученьку водит. Молодая жена в окошечко смотрит, Со слезами она Бога просит: «Создай, Боже, с небес тучу грозну, Убей, убей постылого мужа, Помилуй, Бог, милого друга.

* * *

Что это в поле за травонька? Что во чистом за муравонька? Она день растет, ночь шатается, Во чистом поле расстилается. Что это есть за цветики, Цветики лазоревые? Они днем растут, ночью цвет упадает. Что это есть за милый друг? Милый, задушевный друг! Ни день, ни ночь с ума нейдет. Ввечеру поздно я, молодешенька, Спать во тереме ложилася. Не хорош мне ночью сон привиделся. Будто терем растворен стоит И окошечки раскрытые; Будто мой милой в головах стоит. Он целует мои руки белые, Руки белые, руки нежные, Прижимает меня к ретиву сердцу. Ото сна я, девушка, пробудилася, Пробудившись, испугалася; Вдруг мой милый слово вымолвил: «Не пугайся, моя милая, Я не вор к тебе пришел, Я не вор и не разбойник; Я пришел к тебе спроситися, Спроситися, твоей милости доложитися: Я хочу, мой друг, женитися». «Ты женись, женись, неверный!» «Не сердись ты на меня, моя милая, Я любить тебя буду боле прежнего». «Я твоему венцу не разлучница, Я твоим гостям не разгонщица, Я твоей жене не постельница. Не светить месяцу по-зимнему, Не греть солнышку по-летнему, Не любить дружка по-прежнему».

* * *

Сторона ль моя, сторонушка, Сторона ль моя, незнамая, Незнамая, незнакомая. На сторонушке квартирушка, На квартирушке зазнобушка, Зазнобушка красна девушка, Белолицая, круглолицая, Чернобровая, черноглазая! Уж не ты ль меня высушила? Без мороза сердце вызнобила. Высоко звезда восходила, Выше леса, выше темного, Выше садика зеленого. Пролегала тут дороженька, Шириной она не широкая, А длиною — конца-краю ей нет! На дорожке нова улица, Нова улица московская, Что московская, посадская, Как построена тут тюрьма темная. В ней дубовая дверь, тяжелая, Запертая замком крепкиим, Замком крепкиим, немецкиим. Во тюрьме сидит невольничек, Невольничек, добрый молодец, Молодец, донской казак Чернышев Захар Григорьевич. В железах ноги скованы, В кандалах руки заклепаны, Сидит молодец задумавшись, Задумавшись, пригорюнившись. О своей тужить сторонушке, О своей стороне — младой жене.

* * *

Калину с малиной Вода поняла; На ту пору матушка Меня родила. Не собравшись с разумом Замуж отдала; На чужую сторонушку За неровнюшку Во лиху семью. Чужая сторонушка Без ветру сушить; Чужой отец с матерью Без дела бранит. Посылают меня, молоду, В полночь по воду; Зябнут, зябнут ноженьки У ключа стоя, Прищипало рученьки К коромыслицу. Текут, текут слезоньки По белу лицу; Утираю слезоньки Белым платком; Утираю горькие Тонким рукавом. Не буду я к матушке Ровно три года, На четвертый, горькая! Пташечкой полечу. Сяду я у матушки В зеленом саду На любую яблоньку На матушкину. Закукую в садике Горькою кукушечкой; Горючими слезами Потоплю весь садик я; Рыданьицем матушку Разбужу ото сна. Ото сна моя матушка Пробуждалася, По сеничкам матушка Похаживала, Невестушку, ласточку Побуживала: Ты встань-ка, невестушка, Ото сна пробудись Посмотри-ка, голубушка, Что у нас во садике За пташка поет, Мне назолушку дает? Не моя ли горемычная Прилетела с чужой стороны? С чужой стороны, Из лихой семьи.

* * *

По несчастию случилося, Я в изменника влюбилася. Мне понравился мой милый друг, Милей света, милей белого, Милей отца, милей матери, И дороже всего племени. Хорошо тому на свете жить, У кого нету в глазах стыда, У кого нету в глазах стыда, У кого нету заботушки, Заботушки красной девушки. У меня ли, молодешеньки, Есть немалая заботушка. Я сама дружка повысушу, Я повысушу, повыкрушу. Не доставайся, мой милый друг, Моим сестрам разлучницам. Доставайся, мой милый друг, Одной матери — сырой земле.

* * *

Расцветай-ка, расцветай-ка, В саду розовый цветок; Побывай-ка, побывай-ка, Ко мне, милый, на часок. Посидим-ка, дружок милый, Мы последний с тобой вечерок; Поговорим-ка, поговорим-ка, Мы про прежнюю любовь. При тебе ли, моя радость, Мучусь злой тоской? Я пойду ли, я пойду ли, Во зелененький садок; Я сорву ли, я сорву ли С розы розовый цветок. Я совью ли, я совью ли Дружку милому венок. Я пойду ли, я пойду ли На Дунай, быстру реку, Уж я кину ли, я брошу Свой веночек на воду. Мой веночек не тонет, Не тонет и не плывет. Так мой миленький дружочек Он не думает, нейдет.

* * *

Под яблонькой садовой, Под кудрявой зеленой; Сидел молодец такой, Не женатый, холостой. Держит гусли под полой, Звончатые под правой. Вы играйте, гусли, мои мысли, Я вам песенку спою, Про женитьбу про свою. Как женила молодца, Чужа дальняя сторона, Чужа дальняя сторонка, Макарьевская ярмонка. Как на Волге на реке У Макарья на ярмонке, Близь гостиного двора У Сафронова купца, Солучилася беда, Не маленькая. Вот не сто рублей пропало И не тысяча; Как пропала у него Дочка милая его. Как искали ту пропажу По баракам, по ярам, По трактирам, кабакам, По макарьевским пескам. Вот нашли ту пропажу, У Машкова на дворе, Во высоком чердаке. Ее буйная головка Распроломаная; Ее русая коса Вся растрепанная. Черепахова гребеночка Расколонная. Ее цветное платьице Изорванное. Сантантюровой салопчик На гвоздике висит; Золотая цепочка На столике лежит. Вот не сам ли вор, разбойник Под окошечком сидит, Табаку трубку курит? «Не за мной ли идут-едут? Не меня ли в гости звать?» Как и звали молодца, Позывали удальца, Со высокого крыльца; Как схватили молодца За белы руки его: Его ноженьки сковали, Белы рученьки связали И во саночки сажали. Повезли же молодца Во Саратов городок, Во желтый каменный домок. Все мальчишечка сидит, Таки речи говорит: «Вот никто ко мне нейдет, И ни брат, ни сестра, Ни товарищи мои!»

* * *

«Что ты, Маша, приуныла, Воздохнула тяжело?» «Что, воздохнула, вспомянула, Любезного своего. Я жила с тобой полгода, А с батюшкой двадцать лет; Не видала такого мученья, Как с тобою, милый мой. Взвейся, сизенький голубчик, Взвейся, выше полетай. Уж ты сядь-ка, Сизенький голубчик, На мое право плечо. Погляди-ка, сизенький голубчик, На мое белое лицо: Мое личико румяно, Завсегда оно горит; Мой-то миленький ревнивый, Завсегда меня бранит. Не брани-ка ты меня, Ты не лучше, друг, меня. Ты не лучше и не краше, И личиком не белей, И бровями не черней».

* * *

Веселитеся, девчоночки! К нам весна скоро придет, Весна красна, лето тепло. Взойдет солнце над горой, Сгонит снеги и морозы, И травонька отрастет, И все ракитовы кусты. Как промеж ли двух кустов Волга реченька прошла; Как над этой быстрой реченькой Куст малинушки растет; Как на этой на малине Соловей громко поет. Ты не пой-ка, соловей, Поутру рано весной, Возьми горечко с собой, Да не слыхал бы я про него! На воде горе не тонет, И огнем горе не жжет — Молодца горе берет, Девка в гости не зовет! Я бы рада позывала, Дома маменька родна Во постелюшку слегла.

* * *

Как на горке, на горе, Стоит новенький терем. Тут жила, была вдова, Двоих сынов родила, Китаичкой повила, На тихий Дон отнесла. Уж ты, тихенький Дон, Уж ты, желтенький песок, Воспой, воскорми деток До пятнадцати леток. Через двадцать пять годов Пошла вдова по воду. Плывет корабль по морю: Один сидит на носу, А другой-то на корме. Вот, который на носу, За того дочку отдам; А который на корме, За того сама замуж пойду. Как у нас-то на Дону. Не водится потому: Мать за сына нейдет, А брат сестру не берет.

* * *

Ходит молодец по Астрахани, Погуливает; В синем бархатном халате Нараспашечку похаживат. Во левой-то руке молодец Кушак шелковый несет; Во правой-то руке у молодца Трость серебряная. В тросточке — ленточка Разноцветная. Ходит молодец по городу, Не кланяется ни с кем: Ни с господами, ни с казаками, И челом не бьет. К прежнему бывшему енералу И под суд нейдет! Увидал же губернатор Из косящетого окна: Вы подите, слуги, приведите Удалого молодца; Вы не бейте его, не журите, Его так скоро ведите. Вот пошли же слуги, привели Удалого молодца. Поставили молодчика Пред губернаторским лицом. Вот и стал же губернатор Крепко выспрашивати: «Ты скажи, скажи, молодчик! Чьего ты рода-племя, Или царского колена? Иль купеческий сынок? Иль с Оки реки молодчик? Иль с тихого Дона казак?» «Я ни царский и ни боярский, Ни купеческий, сударь, сынок; Ни с Оки реки молодчик, Ни с тиха Дона казак». «Не изволите ли знать Стеньку Разина?» «Я его, сударь, сынок, А меня зовут Семенушкою». «Вы подите, слуги, отведите Его во каменну тюрьму». Вот пошли же слуги, повели Удалого молодца; Посадили молодца Во белу каменну тюрьму. Как возговорит молодчик Удалым молодцам: «Вашу каменну я тюрьму По камешку разберу. Если батюшка услышит, Во полон город возьмет; Много бед он учинит И в разор вас разорит».

* * *

Вечор поздно из лесочку Я коров домой гнала; Вниз спустяся к ручеечку Близь зеленого лужка, Вижу — барин едет с поля, Две собачки впереди, Две собачки впереди, Да два лакея позади. Лишь поравнялся со мною, Бросил взор на меня. «Здравствуй, милая красотка! Из которого села?» «Вашей милости крестьянка», — Отвечала ему я. «Не тебя ли, моя радость, Егор за сына просил? Его сын тебя не стоит, Не к тому ты рождена; Хоть родилась ты крестьянкой, Можешь быть и госпожой. Ты завтра же узнаешь, Какова судьба твоя. Хоть сегодня ты крестьянка, Завтра ж будешь госпожа; И во всем этом наряде Будешь вдвое хороша». «Благодарю, добрый барин, За теки твои слова; Хоть дворянкой быть и лестно, А Петруши очень жаль»[157].

* * *

Прошло лето, прошла осень, Прошла красная весна; Наступает злое время — Мать холодная зима. Все реченьки запленила, Ручеечки не текут. В поле травонька завяла И цветочки не цветут. В саду листики опали, Мелки пташки не поют, Нам разлуку подают. Чуют с миленьким разлуку, Разлучить с дружком хотят. Ты, разлука, злая мука! Не дала с дружком пожить. Ты заставила, разлука, Век во девушках сидеть. Как бы знала про несчастье, Могла бы грусть истребить И милого не любить. Вспомни, вспомни, мой размилый! Как ты в первый раз пришел. Ты клялся, подлец, божился, Одною меня любить.

* * *

Лишь солнце закатилось И садилось за горой; Все поле закрепило Вечерней росой. Под деревцем ветвистым Близ хижинки одной Задумчиво сидела Солдатская жена. Всечасно милого ожидала Из дальней стороны. Не пыль в поле пылила — Два храбрые гвардейца Лишь саблями гремят! Крестами и орденами Все груди убраны. Подъезжают к хижине, Просились ночевать: «Пусти нас, солдатка старая!» Она же отвечала: «Я рада бы вас пустить, Мне нечем покормить; Я печку не топила, И каши не варила». Один в летах возрелых; Другой как белый лунь. «Не признаешь ли, солдатка, Из нас кого-нибудь?» «Мне некого признати: У меня муж на службе, И сын в полку». Не стерпел сын При матерних слезах. И припал к коленям ее!

* * *

На горе-то дождичек, В долинах туман; На меня, на девочку, Напала тоска и печаль. Уехал мой миленький Из дому на час. На час, часочек, На единый денечек. А я за ним, девочка, Следиком бегу, Следиком бегу, Голосом кричу: «Воротися, душенька! Воротись назад! Если не воротишься, Воспокаешься». Сострогаю я, девочка, Нов, высок терем С высоким крыльцом, С красным окном. Сяду я на лавочку, За крашеный стол. Погляжу в окошечко Вдоль по улице. Молоды казаченьки С походу идут; Моего любезного В повозке везут. Его ворона коня В поводах ведут; Золото седелечко Во руках несут.

* * *

Как по питерской было дорожке, Тут ехали двое сенаторы, Сенаторы, большое начальство. Как под ними кони вороные, Кучера-то у них молодые, Колясочки у них золотые. Как под ними кони притомились, Середи пути становились, Середи пути в лугах, при долине. При долинушке тут ива стояла, По названию матушка Елена. Со кореньица она свилевата, Со вершинушки она кудревата. На вершинушке сидела кукушка, Жалобнехонько она кукукала, Жалобней того она причитала: «Подо мной лежит убитый молодчик, Не убит он, не зарезанный — Копьем острым Молодец приколанный». Как возговорит удалый молодчик: «Сбереги меня, матушка Елена, Чтобы от солнышка тело не горело, Чтобы дождичком тело не мочило. Не сбережешь меня, сожгу тебя огнями; Сбережешь меня, украшу тебя цветами».

* * *

Вспомни, вспомни, миленький, Прежнюю любовь! Как мы с тобой, миленький, Посиживали, Забавные речи говаривали: Тебе, мой друг, не женитися, А мне замуж не идти. Женись, женись, миленький, А я замуж пойду. Переменил священну клятву, Переменил ты навсегда. Ты поедешь, мой друг, в церковь, И я, мой друг, за тобой. Как наденут на нас венцы В одно времечко с тобой.

* * *

Чернобровый, черноглазый, Мальчишка удалой! Вложил мысли в мое сердце, Не могу забыта! С письмом пошлю лакея, Велю воротиться. Воротиться не годится; Авось умилится. Шел мальчишечка лужочком, Не нашел следочку; Злы собаки набежали, А он отшатнулся. Услыхала его разлюбезная, Лежа на кровати; Не стерпя своим сердечком, Вышла на крылечко. Она вышла на крылечко И промолвила словечко: «Ах ты, милый мой!» И прижала его к своей груди.

* * *

Несчастный я мальчишечка — Какое горе терплю! Терплю, терплю горечко, Сам не знаю для кого. Знаю, понимаю, Кого я верно люблю. Любовь меня разлучает С милым дружком далеко, Далеко, далеченько. Между гор высоко, Между гор высоких, Там девчоночка живет. Со той со сторонушки, Приятен воздух несет. Не сходить ли мне к девчоночке? Не наведать ли мне ее? Девочка, девчоночка! Скажи: любишь ли ты меня? Если любишь, ты скажи; А не любишь, откажи. Если любишь ты меня, Возьму замуж за себя; Если ты не любишь меня, Убью, мальчик, сам себя. Убьюсь, мальчик, застрелюсь, И покроюся навек темнотой. Пускай люди говорят, Что я, мальчик, верен был, Одною в свете любил.

Главы XVII–XXII.

[158].

Примечания.

1.

По алкорану султаны турецкие обязаны жениться на рабынях, и родившийся от первой сын провозглашался наследником престола; его мать объявлялась женой султана и именовалась матерью правоверных, а все прочие жены почитали ее султаншею и действительной женою. Русская пленница, Роксолана, первая нарушила этот обычай. Солиман великодушный, гроза германской империи и ужас Европы, имел первою женою отличной красоты черкешенку; рожденный от нее сын, Мустафа, был объявлен императором; но вторая его жена, Роксолана, успела до того овладеть сердцем султана, что соперница ее потеряла его любовь. Роксолана, имея от него детей, вздумала воззвать сына своего на престол и потому внушала султану, что Мустафа и его мать ищут погибели ему самому и ее детям. Чтобы достигнуть своей цели, она настояла у султана выдать одну дочь свою за Рустана, великого визиря, бывшего в силе; потом с намерением сделалась покровительницею магометанской веры, коей Солиман был предан до суеверия, и вознамерилась построить великолепную мечеть, чтобы приобрести расположение народа. По этому предмету она советовалась с муфти, который совершенно одобрил ее предначертание, но наущенный великим визирем, он напомнил ей, что она как рабыня не может этого сделать. Она притворилась печальною, впала в задумчивость, лишила себя всех радостей и наконец возненавидела самую жизнь. Султан, находясь в походе, услыхал о ее помешательстве и по причине расстройства ума объявил ее свободною. Роксолана по-прежнему сделалась веселою и начала строить мечеть. По возвращении Солимана в столицу он отправил к ней по обычаю евнуха пригласить ее разделить с ним ложе. Она отвечала евнуху, что ей очень прискорбно, что не может согласиться на волю своего государя; что она всегда готова повиноваться ему, но он нарушит закон пророка и сделает великое преступление, пригласив свободную жену; что ни один султан не делает этого; но если он непременно решился, то она не смеет противиться. Солиман, которого страсти увеличивались при препятствиях, воспламенился еще большею к ней любовью за нежное предостережение и прибегнул к совету муфти. Этот подтвердил во всем замечания Роксоланы самим алкораном и, чтобы уничтожить все препятствия, сказал ему, что одно только остается средство: объявить ее законной женою. Страстно влюбленный монарх ревностно исполнил предложение: он торжественно женился на ней (в 1553 г.). До него ни один из Султанов не был женат. Роксолана неограниченно завладела сердцем Солимана, и Мустафа был лишен престола; потом <на> глазах отца закололи его, и сын Роксоланы <был> провозглашен наследником престола. The works of Wil. Robertson, с. 317–319, vol. II, ed. Lоnd., 1829 г. Любопытно было бы исследовать: кем и когда взята в плен Роксолана? Кто она родом? Как она попалась в сераль? Роксолана не есть имя русское, и оно, конечно, ей дано после плена.

2.

«Abhandl. von dem Heyrathqebrauche der Ober-Lausissisch. Wenden»; Gebhardi «Geschiehte der Slawen»; Anton «Versuch etc.».

3.

Магометане покупают невест калымом, назначением приданого, которое поступает в ее собственность как за вознаграждение девства, так и в обеспечение ее вдовства — чем дороже калым, тем жена почетнее.

4.

Ошибочно показано в нашей истории, что в. к. Владимир I был женат на родной сестре греческих императоров Василия и Константина, царевне Анне. Она была им племянница, и у них была одна сестра Феофания, которая выдана замуж за германского императора Оттона II. — Marquis de Gastelhau «Ess. sur 1'hist. anc. et. mod. de la nouvelle Russie», 1, c. 116, ed. Par., 1820.

5.

Татищев «И. Р.», к. II, с. 45, пр. 135; Успен. «Оп. пов. древ, русских», с. III.

6.

De Beauplan «Descr. d'Ukraine», ed. 1660 г. Первое его издание было напечатано в 1650 г., а второе в 1660 г. Последнее находится в Импер. Публич. Библиот. и в Румянцевск. Музее, в «Собрании всемирного путешествия», в «История Украины» Энгеля и в «Собрании» Тавернье.

7.

Карпин, посещавший Золотую Орду в XIII ст., говорит о татарах, что мужчины покупали у родителей дочерей, и купленная считалась настоящею женою. «Voyage de Carpine en Tartarie» в 1246 г., помещено в Собр. Бержерона, изд. 1735 г., iu. 4, с. 28. Татищев, «Ист. Рос.», кн. I, с. 588, рассказывает, что он был свидетелем обряда похищения невесты между татарами, когда он ехал из Кунгур (Пермск. губ.) в Сибирь на заводы (в 1721 г.). Богатый башкирец просил его заехать к нему на свадьбу (мая 15). Он согласился и приехал к нему вечером. До его приезда было уже собрано 40 вооруженных татар. Поутру, с рассветом, жених отправился с ним в деревню невесты. Батыр, или предводитель, отправил от себя разведать, где находится невеста? Посланный донес после некоторого времени, что невеста гуляет в поле. Батыр, подъехав к деревне с людьми, скрылся в лесу, а жених с тремя человеками отправился искать невесту. Завидя ее, гулявшею с несколькими женщинами, он обскакал их, схватил свою невесту и тотчас, посадив ее на лошадь, ускакал с нею. Женщины начали кричать и плакать. Отец похищенной, узнав о причине их слез, ударил в бубны. Собрались около 30 человек в панцирях и с ружьями и погнались за похитителем. Жених, приехав со своею невестою домой, ввел ее в избу, где мать и прочие жены, числом более 20, сидели на коврах. Невеста со слезами пала пред матерью, которая посадила ее подле себя, а служанки тотчас стали раздевать ее. Батыр остановился со своею толпою на конце деревни, приготовясь к бою. Отец похищенной немедленно прискакал сюда со своею дружиною. Вступили с обеих сторон в переговоры. Между тем жениха с невестой, по прочтении над ними молитвы, отвели в особый покой, а тесть прибыл мирно к его дому. У крыльца стояли привязанными бык и лошадь. Тесть, как бы в отмщение за обиду, отсек своею саблею шею у лошади, а шурин у быка. Животных тотчас стали резать и готовить обед. Кумыс и буза были заготовлены женихом. Зять встретил тестя у крыльца и просил прощения, а тесть замахивался на него саблею. Потом помирились, вошли в избу, где пировали без женщин; женщины же угощались в особой избе, и тем кончился увоз.

Жениху дозволяется, внеся половину или третью часть калыма, ходить к невесте во всякое время и спать с нею. Такое посещение его называется за пазуху ходить. Когда же родятся от него дети, тогда жених увольняется от уплаты, а она делается его женою.

Но у татар ныне покупают невест, внося родителям калым, договоренную сумму денег, и потом женятся.

8.

Второзак., гл. 24; Мф., гл. 19.

9.

Гван<ьин> in tractatu de Sarmatia, nom. inter scriptores Rer. Mos-cov. C. 154. <Гваньин в трактате о сарматии; значится среди описывающих дела Московии. С. 154>

10.

Korb «Diar. itineris in Moscoviam», ed. Vien, in f., c. 209.

11.

Татищ. «Ист. Рос.», кн. I, с. 594, 595.

12.

Это обыкновение за всем тем не везде уничтожилось и в наше время.

13.

Кн. 5 Моисея, «Второзакон.», гл. 24 и гл. 25. Если бы брат не захотел жениться на вдове, то она требовала его к суду и тут снимала сапог с ноги его и, плюнув ему в лицо, говорила: «Сице да сотворят человеку, иже не созиждет дому брата своего во Израили».

14.

Tacit. «Annal»., кн. 3, гл. LXXX, VI.

15.

Супружество есть начало и конец жизни, потому оно необходимо должно быть освящено постановлениями Церкви. Но <так> как оно соединяет на всю жизнь, то вступающие в брак должны сочетаться по истинной любви друг к другу, посему и брак должен быть неразрывным. В какой степени Церковь наша утвердила важность брака, это можно видеть из обрядных постановлений церкви. См. подробности: «Требник», изд. Киево-Печерской Лавры 1808 года, в статье: «Исследование обручения и венчания», лист 45–61.

16.

Мф., гл. XIX, ст. 3, 4 и 8.

17.

Кар. «И. Г. Р.», т. 3, с. 218 и 219, примеч. 274. Gebhardi «Fortsetz der Allgem. Weltgesch. Neuen Zeit», ч. 33, с. 226 и 227, изд. 1789 г.

18.

«Нестор, по Кенигсб. сп.», с. 12; Кар. «И. Г. Р.», т. 1, с. 61 и 64, пр. 136 и 137.

19.

Если кто уводил девушку или изнасильничал ее и она была из знатного боярского рода, то ей платилось за бесчестие 5 гривен золота, и епископу тоже; из незнатных бояр одну гривну золота, столько же и епископу; из добрых людей 5 грив, серебра. За развод боярыни без ее вины платилось жене за бесчестие 5 грив, золота, столько же и епископу; из почетных граждан 3 рубля, и епископу тоже. Кто похитил девушку, а другой стал бы поносить ее бесчестной, то с уведшего взималось 4 грив, серебра. Если муж имел связь незаконную с другой женой, тогда он отдавался суду епископскому, а князь наказывал виновного смертью. Если муж вступал в брак с другой женою или девушкой, не разведясь с первою своею женою, то по суду епископскому муж должен был жить с первой, а вторую выкупали ее родственники от церковного наказания. Мужу не дозволялось разводиться со своей женою, если бы она страдала недугами, слепотою или продолжительной болезнью, и наоборот, по тем же причинам жена не могла просить развода. Если кум имел связь незаконную со своею кумою, то на них налагалась эпитимья, а епископу платилась гривна золота. Кто грешил с сестрою, тот с нею подвергался эпитимьи, а епископу платилось 100 грив, серебра. Брак в близком родстве разводился, а в пользу епископа вносили 80 грив. Кто жил с двумя женами, тот должен развестись с последней и жить с первой; но если бы он обходился с нею дурно, то его присуждали к смерти. Кто произвольно разводился с женою, то с него взимали в доход епископа 12 грив. Если свекор грешил со снохою или черницею, то с него 100 грив.; с двумя сестрами 30 грив., с. мачехою 40 грив.; два брата с одной женою 100 грив. Если дочь или сын вступали в брак по принуждению родителей, то последних отдавали суду епископскому. Ежели кто жену из знатных бояр поносил бесчестным именем, то ей платилось 5 грив, золота, столько же и епископу; кто же бесчестил жену княжескую, того казнили. За поношение жен из знатных бояр платилось им по 3 грив, золота, из горожан 3 грив, серебра, а из простых одна гривна серебра. Ясли чернец или черница, поп или попадья или проскурница (пекущая просвиры) согрешат с кем-либо, то их отдавали на суд епископу без участия мирян или власти светской.

В летописи Несторовой и «Русской правде» достоинство гривны обозначается ценностью металла, но <так> как самая древняя гривна равнялась весом фунту своего металла, а впоследствии полфунту, то можно приблизительно определить достоинство гривны по весу настоящего металла так: фунт золота равен 350 р. сер., а фунт серебра 30 р. сер. В XI веке гривна серебряная весила полфунта серебра, поэтому нынешних серебряных рублей полагать можно десять. В XVI веке рубль в. к. Василия Иоанновича содержал в себе около пяти нынешних серебряных рублей (Основательное изложение о гривне см.: Кар. «Ист. госуд. рос.», т. I, прим. 298 и т. II, прим. 79, изд. 1818 г.).

Устав Ярослава положен и писан самими духовными, но действие его имело силу до XVII века. Владимиров устав (конца X века), равно подложный и сочиненный не позже XIII века, отдает на суд духовенству между многими делами распри и неверность супругов и т. д. — Мелеции «De Russor. relig. et ritib.», ed. 1581 г., говорит между прочим о прелюбодеянии: «pro adulterio non cbmputant, si vir habens uxorem, cum solita concuberit, excepte uxore alterius. Eos quoque, quod publice pecant, ex communicatione perseqvuntur, quod eorum lingua obscha vocant».

<«…за прелюбодеяние не считают, если женатый мужчина переспит с одинокой женщиной, исключая чужую жену. Тех же, что замечены в атом согрешении, отлучают от причастия, называемого на их языке «общение» >.— См. еще Гваньина in tractatu de Sarmatiae, пом. inter scriptores rerum Moscovitarum <в трактате о Сарматии, помещен, среди описателей дел Московских>, с. 154.

20.

Снегир. «Русск. прост, празд. и пр.». Вып. I, с. 60.

21.

Кар. «И. Г. Р.», т. 1, пр. 136.

22.

«Воскрес, лет.», т. II, с. 206 под годом 6747 (1239 г.).

23.

Кар. «И. Г. Р.», т. 5, ст. 239–240, в послан, росс, митрополитов, хранящ. в Синод, библ. № 164.

24.

Сираха Премудр, гл. III, ст. 9.

25.

Кн. 5 Моисея, «Второзак.», гл. 27, ст. 16.

26.

Мать Владимира называлась Малуша. Она была дочь малька, простого жителя Любеча. Город этот находился недалеко от Чернигова; теперь он не существует.

27.

Первый был в нач. XVI в. два раза, а второй в нач. XVII в.

28.

Кар. «И. Г. Р.», т. 3, ст. 80; т. 5, ст. 239–240; «Поел. Рос. Митропол», хранящ. в Синод, библ. № 164; Reutenf. «De reb. Moscov.», с. 230; «De Russor. relig. et ritib.», ed. 1581 г.

29.

«Св. зак. гражд.», т. 10, с. 3–4, изд. 1842 г.

30.

«Кириково вопрошение», особо напечатанное, и в «Истории» Карам., т. 2, пр. 380.

31.

У литовцев сохранилась древняя песнь о вступлении в союз солнца с месяцем:

Ksiazyc pojal slone, To byla pierwsza wiosna. Sloneczko wstawalo rano, A ksiazyc jkryl sie w dali. Ksiqiyc samotnie chodzil, Zakochal sie w jutrzence. Za со sie rozgniewal Perkun, Rozdwail go mieczem. Na cos ty stance opuscyl? Na cos sie w jutrzence rozmilowal? <Месяц познал солнце, To была первая весна. Солнышко вставало рано, А месяц скрывался вдали. Месяц ходил одиноко, Влюбленный в зарю. За то разгневался Перкун<ас>, Разрубил его мечом. Что ж ты отпустил солнце? Что на зарю засмотрелся?>

Narb. «Dzieje staroz. narod. litewsk.», т. I, с. 128.

32.

У древних греков и римлян кольцо вообще означало дружбу и любовь брачное кольцо украшалось маленьким ключиком в знак того, что муж поручал своей жене все домашнее хозяйство.

33.

Требник», 1808 г… Киев. См. последование обручения на об. 46 л.

34.

Кар. «И. Г. Р.», т. 2, с. 31, изд. 1816 г.

35.

Прежде было в обыкновении, что молодые за несколько дней до брака постились, исповедовались и принимали Св. Тайны. Такое обыкновение соблюдается доселе между армянами: оно и должно быть так, потому что брак есть таинство. Поэтому вступающие в новую жизнь должны прежде очистить себя от всех грехов; потом скрепить пред церковью свой обет в неизменной любви и непорочности.

36.

Дедерлейн «Antiquitates gentilismi Nordgaviensi». См. ст. под буквою О, ed. Regensb., 1734 г., с. 85; Eckhart. «Deobserv. pagana vel inchoatione rei alicujus.», c. 424 и след. «О браке» см.: «De Russor. relig. et ritib.», ed. 1581 г.

37.

При отправлении Елены к ее жениху Александру в 1495 г. был дан тайный наказ кн. Ряполовскому, чтобы ее венчали в греческой церкви в Русской одежде и на вопрос епископа о любви ее к Александру отвечала вы: «Люб ми и не оставите ми его до живота, ни коея ради болезни, кроме закона; держать мне греческий, а ему не нудить меня к римскому». — «Рос. вивл.», т. XIV, с. 1–21. При обручении княжны в Москве литовский посол Станислав Гастольд занимал место жениха, потому что старшему послу, воеводе Петру, имевшему вторую жену, не дозволили быть действующим лицом в сём обряде.

38.

«Древ. Рос. вивл.», ч. XIII, изд. 1790 г., с. 1–5, и Бекетова «Разряд».

39.

Скляница значит стеклянный сосуд. Олеарий в бытность его в России пишет, что в его время употреблялись позолоченные кубки, с которыми так же и поступали, как со скляницами, именно: новобрачный, бросив кубок на землю и попирая его ногами, говорил: «Да будут так попраны те, которые имеют намерение посеять между нами несогласие и вражду». Это обыкновение уже не существует ныне, но доселе пьют вино из одной чарки попеременно три раза. Сей обычай принят нами с первым принятием христианства. Пить из одного сосуда и прикасаться к нему своими губами было у греков и римлян знаком любовной страсти и волокитства. Они думали, что любовь возбудить можно через питье из одного сосуда, даже через прикосновение к нему одних своих губ. Ревнивая Юнона упрекала часто Юпитера, что он пьет из одного сосуда с Ганимедою. В царствование императора Августа было уже в обычае, что женщины не отдавали мужчинам своего сосуда, из которого они пили; но волокиты старались выхватить из их рук, только чтобы приложить свои губы к тому месту, к которому прикасались женские уста.

40.

Новик. «Древ. Рос. вивл.», ч. XIII, с. 5–19.

41.

Собр. государ, грам., т. II, с. 43.

42.

Кар. «И. Г. Р.», т. IX, с. 187, прим. 364.— Описания старинных свадеб: кн. Андрея Ивановича, царя Иоанна IV, брата его Юрия, кн. Владимира Андреевича, казанского царя Симиона, кн. Ив. Дм. Бельского, короля Арцымагнуса, первого Лжедимитрия, царя Василия Шуйского, царевича Михаила Канбулина напечатаны Новиковым в «Древ, вивл.», ч. XIII, изд. 1790 г. Я не поместил их здесь, потому что все они однообразны и отличаются только числом поезжаных и гостей.

43.

Дарья Ивановна Колтовская, происходившая из простого рода, была шестою женой Иоанна Грозного. Царь не рассудил требовать святительского разрешения на этот брак, который совершился в 1573 г., но совесть Заставила его просить епископов об утверждении сего брака. Созванный собор по этому случаю проливал слезы, болезнуя о кающемся — так сказано в деянии этого собора, и положил утвердить брак ради теплого Покаяния; но царь развелся впоследствии с нею: ее постригли в монахини В Введенском тихвинском монастыре, и тут она была погребена схимницею В 1627 г. В «Истории» Карамз., т. IX, с. 193, изд. 1821 г. сказано, что Четвертая жена Иоанна была Анна Алексеевна Колтовская. Полагать Надобно, что имя Анны написано им по ошибке, потому что в описании свадьбы царя Михаила она названа Дариею. Царь Михаил, вступая в брак два раза: в 1624 и 1626 г., посылал свадебные подарки не Анне, а Дарий, которую признавали за вдовствующую царицу.

44.

Новик. «Древ, вивл.», ч. XVI, с. 144–177. Царь Михаил Феодорович праздновал второй свой брак гораздо пышное, нежели первый, потому я избрал здесь для описания вторичное его бракосочетание. В первый раз он был женат на Марии Владимировне, дочери кн. Влад. Тимоф. Долгорукого, (в 1625 г. сентяб. 19), но она в том же году померла, янв. 7 (по старому исчислению) и погребена в Вознесенском девичьем монастыре. Замечательно, что в обе его свадьбы были посажеными родителями бояр. Иван Никитич Романов со своей женою; святейший патриарх Филарет не участвовал в брачном обряде, но напутствовал своего сына торжественно во храме и не поздравлял его во время первой свадьбы.

45.

Коших. «О России в царствов. Аоексея Михайловича», гл. I, с. 4–12; Новик. «Древ, вивл.», ч. XIII, с. 174–233. Царь Алексей Михайлович женился на дочери Ильи Даниловича Милославского. Этот боярин до того возгордился впоследствии, что сделался несносным самому царю, который нередко собственноручно смирял его надменность. Немецкий посланник бар. Маерберг, бывший в Москве 1661 и 1662 г., говорит, что царь и царица называли своего отца просто Илья, но никогда батюшкой. Маерберг «Voyage en Mosc.», с. 297–299, ed. Leid., 1688 г.

46.

Он доныне на прежнем месте, на петербургской стороне. Он уже ветхий деревянный и окружен плакучими березами. Сколько государственных событий совершилось в этом храме!

47.

Новик. «Древ, вивл.», ч. XIII, с. 235–247. В первый день свадьбы многие получили первостепенные орденские знаки и повышены чинами. Родившийся от брака цесаревны Анны Карл Петр Ульрих в 1728 г. февр. 10, а по иным мая 3, вызван был впоследствии родной его теткою императрицею Елизаветою в Россию и объявлен императором под именем Петра III. Он умер в 1762 г. июл. 6, в Ропше.

48.

Коших. «О Рос. в царствов. Алексея Михайловича», гл. XIII, с. 119–126; «Beschr. der Reise in die Moskow, so Hr. Warbotsch qethan», ч. 1, помещ. в «Собр.» Вихм., с. 195 и 196. Варбоч, описавший свое путешествие в конце XVI в., тоже говорит, что жених видал свою невесту только на другой день после свадьбы. Mottley. «The hist, of the life of Peter the great», ч. I, с. 128 и 129. Он говорит, что для развода надобно сильные доказательства; но если затруднялись разводом, то муж мог идти в монахи. Struys. «Yoyag. en Moscov., Tartar, Perse» и пр., с. 127–132, ed. 1681 г.; Korb. «Diar. itin. in Moscov», ed. Yien, in f., c. 209–212.

49.

Quisquis comat ranam, ranam putat esse Dianam. Были примеры, что, не рассмотрев молодых, они оказывали впоследствии друг к другу холодность, от чего происходили семейные раздоры. Девицы высшего сословия всегда находились в затворничестве, и 'их не прежде могли видеть, как только в день свадьбы.

50.

У Петрея ошибочно приведен 128 псалом вместо 127, ибо псалом 128 начинается так: «Множицею брашася со мною от юности моея, да речет убо Израиль: множицею брашася со мною от юности моя, ибо не премогоша мя. На хребте моем делаша грешницы: продолжите беззаконие свое» и т. д.

51.

Petrejum «Histor. und Bericht von dem Grosfurstenthumb Muschkow», c. 627–637, edit. Лейпциг 1620 года, Петрей находился в России четыре года в самые смутные ее времена, когда самозванцы, соседние враги и искатели русской короны терзали ее войнами. Он был сюда послан шведским королем Карлом IX вместе с предводителем войск Яков, де Легарди и участвовал в переговорах и политических делах со стороны зсвоего правительства.

52.

Талер по нынешнему курсу около 94 к. сер.

53.

Олеар. «Osst begehrte. Beschr. der Neuen orient. Reise», c. 137–141, ed. Лейпц., 1647 г.

Позаимствованные свадьбы из Петрея и Олеария наполнены во многих местах странностями, которые, конечно, должно приписать неверности взгляда самых самовидцев; но во всяком случае их описание любопытное, Никто не должен осуждать нравы предков, ибо что в их время было приличным, то теперь смешно и даже может быть неблагопристойным. На все свое время. Если мы удивляемся многим странностям, описанные Петреем и Олеарием, а этому прошло более 200 л., то что скажут о наших нравах по истечении стольких же лет? Вероятно, многое будет осуждено, и то, что мы считали утонченным, светскостью и изысканное, тыо — не будет ли предметом осмеяния? Потомки наши будут удивляться: как мы не могли видеть своих слабостей и недостатков и не могли исправить их! Так и мы судим о своих предках. Мы могли увлекаться некоторыми вещами, предаваться многим постыдным увеселениям и забавам, и между ними преимущественно картежной игре! Нет сомнения, что последняя забава будет более всего осмеяна, а с нею и мы! Неужели наш век осужден на изучение одних карт? Неужели само образование сосредоточилось в картах? На самом деле это так. От ученого до школьника, от знатного до очаровательной невинности — все погружено в изыскание картежной премудрости. Горе нам! Но еще больше горя, что доселе не подумаем, в какаие мы впали ошибки и какие истекают отсюда пороки, наприм.: страсть к игре, которая сокращает нашу жизнь, потому что она вся проходит в картах.

54.

Это подтверждается, кроме приведенных примеров из Кошихина, Петрея и Олеария, еще иностранными самовидцами XVIII века: Philips. «The Russian cathechism», изд. 1725 г.; King «The rite and ceremonies of the greek church in Russia», c. 228–252.

55.

Чулков «Абевега русск. суевер.», с. 46, изд. 1786 г.

56.

Браными значило хорошо убранными или украшенными искусной работою, которыми застилались столы в большие праздники и радостные дни (свадьбы).

57.

Всем известна песнь вдохновенного Цыганова про житье девичье. Всем известно также, что эта песнь сделалась народною, потому что в ней весьма справедливо подмечена грусть девушки.

Эта самая песня поется часто на девичниках в самом лучшем кругу. Тогда невеста не на шутку припоминает себе, что она навсегда расстается с девической свободою и со всеми заманчивыми ее прелестями:

«Не шей ты мне, матушка, Красный сарафан. Не входи, родимушка, Попусту в изъян! Рано мою косыньку На две расплетать. Прикажи мне русую В ленту убирать! Пущай не покрытая Шелковой фатой, Очи молодецкие Веселить собой! То ли житье девичье, Чтоб его менять, Торопиться замужьем Охать да вздыхать? Золотая волюшка Мне милей всего! Не хочу я с волюшкой В свете ничего!» «Дитя мое, дитятко! Дочка милая! Головка победная, Неразумная! Не век тебе пташечкой Звонкой распевать, Легкокрылой бабочкой По цветам порхать! Поблекнуть на щеченьках Маковы цветы… Прискучат забавушки, Стоскуешься ты! А мы — и при старости Себя веселим: Младость вспоминаючи, На детей глядим: И я, молодешенька, Была такова; И мне те же в девушках Пелися слова!».

58.

Если поезд молодых сопровождается небольшим дождем или только их смочит, то это к счастию, как вообще дождь означает благодать.

59.

Бить в это время посуду или во время крестин и пирушек — хорошая примета. Это поверие выдумано, как должно думать, для того, чтобы разбитые вещи не нарушали спокойствия и удовольствия хозяев, а с тем вместе не лишали бы веселости гостей.

60.

Играем — поем. Во многих местах говорят играть песню, вместо петь песню; разыгрывать песню, вместо распевать песню.

61.

Свадьба обыкновенно бывает в воскресенье.

62.

Головной убор, который называют в насмешку тиболкою.

63.

Брать или кто-либо из родных, но из холостых.

64.

Платком, который в иных местах называется фатою.

65.

Пресное тесто, замешенное на молоке и масле.

66.

Описание этой свадьбы помещено г. Снегиревым в его прекрасном сочинении «Русск. простонар. праздн. и суевер, обряды», вып. IV, с. 132–142. Из этого сочинения извлечены одни только свадебные песни.

67.

Когда отец не согласен выдать свою дочь замуж, тогда он отвечает ему прямо: «Товар не по купцам» или: «Товар еще не готов».

68.

Обязанность дядьки: одевать жениха и прислуживать ему во всех прихотях.

69.

Полноты.

70.

Белилами.

71.

Румянами.

72.

Брюдги — карельское слово, значит сваха или сватья. Название брюдг носят одни свахи со стороны невесты.

73.

В доску, привешенную к перекладине потолка.

74.

Гашники суть шнурки, продеваемые в споднее мужское платье.

75.

Вместо этого поют еще: Соловей стал да выщебетывать.

Если девушка бойкая и не застенчивая, то говорят: «Эка ты, моя соловейка-щебетунья!» — выражая этим, что она говорит так приятно, как поет соловей. Олонецкие соловьи поют нехорошо, самые напевы их очень редко слышны. Вообще, в северной полосе России трели соловьев прерывистые и не звонкие и далеко отстоят от сладкозвучных южного края.

76.

Однолетки.

77.

Волосник — то же, что повойник, только несколько меньше его.

78.

Так отправляется невеста в церковь и так венчается.

79.

Все лошади, на которых везут молодых, обвешаны колокольчиками, а под дутой особый колокольчик.

80.

Если у невесты есть сестра-девушка, то она со сватьей берется за стол и тащит его до порога. Иногда сама невеста тащит стол, это для того, чтобы сестрам ее выйти скорее замуж.

81.

Юга, латинское слово jugum, означает ярмо, а в переносном смысле хомут. В древности римляне о<бо>значали для своей памяти наступивший год вколачиванием гвоздя в стене храма, и по числу гвоздей они вели счет прошедшим годам. Обычай вбивания гвоздя, переходя от предания к преданию, потерял настоящее свое значение, и оно употребляется теперь в смысле памяти, ибо если муж грозит своей жене, то он говорит ей: «Эй, жена! Вбей себе гвоздик для памяти».

82.

Из угла избы противу печи.

83.

Благослови.

84.

Деревянная палка, которая служит вместо кочерги.

85.

Красиво.

86.

Голуба лента поется, когда у невесты есть отец и мать; если же которого-нибудь из них нет, то говорится черна лента.

87.

Так называлась в древности Вологда. Еще и теперь помнят некоторые старожилы находившуюся на столбе надпись в селе Коровничьем: город Насон. Название Насона дано было крепости, построенной царем Иоанном IV Грозным в память святого апостола Иасона.

88.

Так поют, когда у невесты в живых отец и мать. Если же нет кого-нибудь из них, то вместо трех последних стихов поют:

Ты не красно красовалася Без родимого батюшки, Да без родимой матушки; Ты темней ночи темныя, Ты черней грязи черныя.

89.

Часть избы, которая от печи до лицевой стороны дома отделяется воронцом, загородкою, а иногда занавескою.

90.

Всоч — вместо «очи», значит прямо в глаза. Это слово употребляется доныне простолюдинами, и нет сомнения, что оно искаженное.

91.

По недоставлению окончательных обрядов мы должны были в заключение ограничиться общими чертами о свадьбе вологодской.

92.

Эти песни напечатаны в журнале «Москвитянин» 1841 года, № 5.

93.

Упоминаемое здесь слово маменька, нет сомнения, вставлено в недавнее время; но вся песня сама по себе старинная.

94.

К серым гусям.

95.

Снакруцяла — снаряжала; снакрюцатъ — снаряжать; скрути — наряд.

96.

Биседная — беседная. Эти песни поются при больших праздниках, называемых пивными. Хозяйка велик целовек в доме и никто из гостей не начнет петь, пока хозяйка не пропоет беседной песни. Тогда начинается праздничный разгул.

97.

От — вместо вот.

98.

Пушкин прекрасно выразил сватовство:

«У вас товар, у нас купец; Собою парень молодец, И статный и проворный, Не вздорный, не зазорный. Богат, умен, ни передать кем Не кланяется в пояс, А как боярин, между тем Живет, не беспокоясь; А подарить невесте вдруг И лисью шубу, и жемчуг, И перстни золотые, И платья парчевые. Не по рукам ли, да со двора, Да в церковь с образами?» «Согласен, — говорит отец. — Ступай благополучно, Моя Наташа, под венец. Одной в светелке скучно. Не век девицей вековать — Не все касатке распевать. Пора гнездо устроить, Чтоб детушек покоить».

Собр. соч. Пушкина, изд. С.-Пб., 1838 г., т. IV, баллада «Жених», с. 19–20.

99.

При отправлении в баню поют песни по произволу.

100.

Сват в Хвалынском уезде называется смутчиком.

101.

При описании этой свадьбы выставлена здесь сваха действующим лицом.

102.

Касандрейка — красная пестрядь.

103.

Народ думает, кто говорит по-французски, тот учен и умен.

104.

Песенки ростовские — вероятно, употреблено здесь для рифмы и, должно думать, что надобно сказать: песни райские.

105.

Голосовые песни помещены на конце этой свадьбы.

106.

Шабренка — соседка (татарское слово).

107.

Жених со времени обряда запоя посещает свою невесту днем и вечером.

108.

Ловко.

109.

Гармишель — полушелковая с пестрыми крапинами материя.

110.

Канель — гладкая шелковая материя, в коей основа красная, а уток зеленый.

111.

Голосовые песни помещены на конце этой свадьбы.

112.

Сверх этой песни поют те же самые, которые выше приведены, т. е. те, которые относятся к молодым и холостым.

113.

Иногда на одном вечере, данном от жениха, собираются свадебные чины, которые, однако, не везде имеют эти названия.

114.

Это в употреблении между мордвою в Хвалынском и Кузнецком уездах.

115.

Приухетать — приубрать.

116.

Стропочка или матица — все равно; это брус, на коем лежит потолок.

117.

Прокладное гуляньице — разгульное веселье, когда пируют от всей души, отложив все свои работы.

118.

Перерубочки — приступки или ступени на крыльце.

119.

Ладжина — самодельная полосатая холстина: в ней одна полоса синяя, а другая белая.

120.

Чапан — армяк, межигороцкий — нижегородский, и для его употребляется преимущественно сукно сырое.

121.

Слово мордовское, означающее близких родственниц; этот обряд в употреблении по Хвалынскому уезду.

122.

Тор — слово мордовское, значит нож.

123.

На гарный стол, в гарны — значит на обеденный пир жениха, то же самое, что княженецкий стол, и нет сомнения, что это испорченное малороссийское слово гарный — хороший, прекрасный. Некоторые уезды Саратовской губернии заселены переселенцами-малороссиянами, и русские, живущие между ними, переняли от них многие обычаи и даже говорят со смесью малороссийского наречия.

124.

Черный курний — из черных курчавых барашков; курний — курчавый.

125.

Под словом еретики разумеются здесь злые духи.

126.

Так называют большие поклоны.

127.

Скалка — деревянная обглаженная палка, коею катают лапшу, тесто и белье.

128.

Причелинка — палочка над окошечком. Иногда называют причелинкой подоконки.

129.

Привечай — приласкай.

130.

Лавки ставятся прикрепленными вокруг стен, а скамейки стоят около стен не прикрепленными, или лучше сказать: лавки всегда бывают неподвижные, а скамейки подвижные, которые бывают большие и маленькие, но лавки всегда во всю стену.

131.

Этим разгоняет он злыдарей — колдунов, которые, по мнению народа, портят молодых.

132.

С тех пор, как изберется дружка, родители жениха и невесты называют его сватом и сватушкою, а сваху — свахонькой и свашенькой.

133.

Это обыкновение есть всеобщее между старообрядцами, от коих позаимствовали живущие между ними. Есть еще странный обычай, позаимствованный тоже от старообрядцев, что многие из крестьян не держат при домах собак, думая, кто держит их, того дом оберегается нечистой силой, переселившеюся в собаку; а кто не держит, того дом охраняет ангел.

134.

Малахай — овчинная шапка с длинными ушами. В вывороченную шубу и малахай она одевается для того, чтобы невеста боялась ее, как боятся люди медведей.

135.

Это обыкновение употребляется преимущественно между мордвою в Хвалынском уезде.

136.

Употребляемое между мордвою.

137.

Весь этот обряд в обыкновении между мордвою.

138.

Голосовые песни помещены в конце этой свадьбы.

139.

Пашкет — паштет. Он делается с подливкой вроде соуса.

140.

Пышашник — папошник.

141.

Обряжают — наряжаются, украшают.

142.

Курник — пирог, начиненный яйцами и потрохами из курицы и других птиц. По причине обыкновения начинять этот пирог курицею он получил название курника.

143.

Лишь уклонялись — т. е. прося гостей есть и пить, они устали, кланяясь. — Русское гостеприимство, сопровождаемое неотступными просьбами и поклонами.

144.

В иных местах дружка разносит свернутые на блюде подарки от имени новобрачных, а поддружье разносит сыр и каравай (изрезанный в куски курник); посаженый отец молодой держит в руках стакан, налитый вином. Поддружье и отец посаженый потчуют гостей; но дружка, вызывая каждого по имени, причитает: «Во горнице во светлой, в беседе во честной. Кто есть Иван Лукич? Изволь повыступить, книжева челобитья повыслушать. Бьет челом князь со княгинею, сыром и караваем. Сыр, каравай примите, а золотую гривну положите. Наше дело нанове, много надобно: на шильце, на мыльце, на красны веретенцы. Надо нам коня купить, воду возить; вода-то хоть и близко, да ходить-то склизко». Вызванный берет стакан с вином, пьет с расстановкой и говорит: «Горько!» Молодые должны поцеловаться и, падая в ноги, просят, чтобы выкушал. Гость долго ломается над молодым и повторяет: «Горько!» Когда он опорожнит стакан, тогда берет с блюда подарок, утирается им и кладет несколько денег, а молодые целуются. Вечером приходят родители молодой со своими родными к новым своим сватам, которые принимают их с распростертыми объятиями и угощают.

145.

Сотачаться — говорится о парных гусях или лебедях, не разлучающихся друг от друга.

146.

Голосовые песни помещены в конце этой свадьбы.

147.

Зазолушка, низолушка — кручинушка.

148.

Не обдуманно. Зря употребляется повсеместно в Саратовской губернии, наприм.: зря он сделал, вместо наугад он сделал; зря он бросал, зря он сказал и т. п., звучат беспрестанно. Приезжему это выражение покажется странным, но жители, даже благородные, не замечают этой странности.

149.

Эта песня переделана народом, потому она представляется здесь без изменений.

150.

Шабры — соседи, шабры ближние — соседи, живущие вблизи. Шабры слово татарское.

151.

Уральская степь, представленная здесь бесплодною, действительно есть такова, сколько мне известно, на протяжении Ахтубинской ее долины, находящейся в Царевском уезде. Ахтубинской долиною называется солонцеватое пространство между р. Ахтубой и левым берегом р. Волги, и оно идет до Уральской возвышенности. На Ахтубинской долине часто выгорает трава от солнечного зноя в начале мая. Вся степь усеяна там азиатской полынью, которая издает прекрасный запах.

152.

Шалун — шелковая материя: она имеет отлив сине-зеленый и красно-зеленый.

153.

Вместо непричастен.

154.

Почему Макарьевская ярмарка названа здесь Александровскою, я не мог допроситься.

155.

Эта песня военная, и на какой случай она сложена, неизвестно. Но из нее, однако, видно, что это намек на одну из битв 1812 г.

156.

Целик — лес непочатый, то же самое говорится о непаханой ниве.

157.

Эта песня так напечатана:

Вечер поздно из лесочка Я коров домой гнала; Лишь спустилась к ручеечку, Оглянулась назад: Вижу, барин едет, Две собачки перед ним; Лишь со мною поровнялся, Бросил взоры на меня. «Ты откудова, красотка, Чьей деревни и села?» «Вашей милости крестьянка», — Отвечала я ему «Не тебя ли, моя радость, Дмитрий за сына просил? Его сын тебя не стоит, И не с тем ты рождена. Завтра, милая, узнаешь, Какова судьба твоя. Ты родилася крестьянкой, Завтра будешь госпожой».

«Нов. всеоб. и полн. песен.», ч. I, № 282, изд. СПб., 1819 г.

158.

К сожалению, по техническим причинам мы не публикуем главы XVII–XXII первой части и главу I второй части этой книги.

Часть 3. Обряды крещения, похорон, поминок.

I.

К сожалению, по техническим причинам мы не публикуем главу I второй части этой книги.

II. КРЕЩЕНИЕ.

О НЕИЗВЕСТНОСТИ СРЕДСТВ ДЛЯ ОБЛЕГЧЕНИЯ РОДИЛЬНИЦ.

БАБЫ ИЛИ БАБКИ.

Отечественные летописцы ни слова не говорят о тех пособиях, какие по давались родильницам до и после рождения ими детей; ни о тех обрядах, какие совершались по рождении младенцев. Нет сомнения, что наши предки употребляли при этом случае единообразное средство: предоставляли рождение природе и крепкому здоровью женщин. Чуждые изнежен ности и роскоши деревенские женщины и поныне большею частью не прибегают к врачебным средствам: они часто рожают во время сельских работ и на третий день уже ходят. Хотя древним азийским, африканским и европейским народам были известны средства врачебные, употреблявшиеся во время омовения и повивания младенцев; однако эти пособия появились у нас не прежде конца X в. Из устава в. к. Владимира I мы видим, что тогда при родах первыми помощницами родильниц были женщины пожилых лет, называвшиеся бабами (бабками). Они обмывали рождаемых младенцев, повивали и врачевали. Около половины ХУШ в. врачи стали изучать у нас акушерство, а для познания повивального искусства явились школы, в коих в 1776 г. уже преподавали молодым людям и бабкам акушерство на русском языке и обучали их преимущественно в воспитательных домах. В конце XVIII ст. постановлено в обязанность врачебным управам[1], чтобы в числе их членов иметь по акушеру. Благодетельным попечением императрицы Марии Феодоровны и великой княгини Елены Павловны устроены отдельные повивальные школы, в коих преимущественно учится женский пол[2].

ОЧИСТИТЕЛЬНАЯ МОЛИТВА И СОВЕРШЕНИЕ ОБРЯДНОГО ОБЫКНОВЕНИЯ В ЦАРСКОМ ДОМЕ.

Давание родильной молитвы позаимствовано греками от евреев, а к нам перешло по принятии христианской веры (в конце IX в.). В старину было в обыкновении, что перед наступлением потуг родильница хаживала в баню с бабкою и женщинами. Этому обычаю следовало не только боярское сословие, но сами царицы. Как скоро делалось известным царю, что царица родила, немедленно посылали по духовника, который давал молитву младенцу, родильнице, бабке и всем присутствовавшим при родах женщинам. Потом младенца носили в мыльню, куда ходил смотреть новорожденного сам государь. После совершал патриарх в присутствии царя молебствие о дарованном ему царевиче. По прочим же церквам и монастырям отправляли молебны; раздавали милостыню нищим и убогим; освобождали из тюрьмы не важных преступников; по монастырям ходил государь, угощал монахов и раздавал подаяние. По городам рассылали стольников, стряпчих и жильцов с царскими грамотами к духовенству и воеводам о рождении младенца. Повсюду служили благодарственные молебны за здоровье новорожденного. Посланные приглашались воеводами и духовенством на обед; после обеда духовенство благословляло их образами, а воеводы одаривали посланных по возможности. В день рождения царевича бывал родильный стол у государя для одного только духовенства; стрельцов и других чинов одаривали. Такой же обряд соблюдался и при рождении царевен; только раздача денег была не столь щедрою. Для кормления дитяти избирали здоровую и нравственную женщину. По прошествии года, если кормилица из дворянского рода, посылали ее мужа на воеводство или дарили его вотчиной; из подьячих и других чинов повышали и награждали жалованьем; посадских увольняли от всех податей и назначали им приличное содержание. За присмотром младенца назначали мамку и няньку[3]. Если чужой похвалит ребенка или новорожденного на глазах кормилицы, то она должна была плюнуть на землю три раза, чтобы не сглазил его худой глаз.

ПРОСТОСЕРДЕЧНОЕ ПОНЯТИЕ О РОЖЕНИЦАХ И ОЧИСТИТЕЛЬНАЯ МОЛИТВА.

Исстари ведется между простолюдинами обыкновение, состоящее в том, что когда мать мучится родами, тогда стараются скрывать, чтобы никто об этом не знал, в том убеждении, что от сего бывает ей легче. В старину некоторые простолюдины распускали писаную молитву в воде, давали пить роженице, думая, что этим облегчатся роды[4]. Все находившиеся при родах, хотя бы они и не дотрагивались родильницы, прибегали к очистительной молитве.

В Пермской губернии существует обычай между простолюдинами и даже купцами, что старушки, заменяющие бабок, беспрерывно водят родильницу по избе или бане и не позволяют ей ни садиться, ни лежать. Родившегося младенца выправляют намыливанием, встряхиванием и впрыскиванием; дают родильнице и младенцу есть воробьиное семя, и некоторые с нашептыванием травы. По счастливом разрешении дают родильнице выпить добрую чару вина и съест кусок хлеба; потом поят ее пивом с толокном и дают ей всякую пищу без разбора. Родственницы или приятельницы из простого звания поздравляют родильницу в спальне, у купцов — в бане, и приносят на зубок денежные подарки от 10 к. до одного рубля медью.

УГОЩЕНИЕ ОТЦА НОВОРОЖДЕННОГО.

ПОРУШКА И ДАРЕНИЕ.

Кума и другие женщины кормят за столом отца ново рожденного грешневой кашею; потом высылают его из избы и приготовляют для него кушанье на бабкиной каше, уваренной из сорочинского пшена: сюда кладут по столовой ложке горчицы, перца, хрена, соли, уксуса; посыпают сахаром и дают ему есть, чтобы он несколько помучился, как его роженица[5]. В других местах родня посылает к роженице по кружке или чашке порушки и большому круглому пирогу. Порушка приготовляется из сухой разваренной малины, подслащенной медом[6]. В некоторых деревнях знакомые и родственники посылают в дар родильнице или сами приносят: крупу, муку и кусок полотна на рубашку младенца.

КУМОВЬЯ И КРЕСТНЫЕ РОДИТЕЛИ.

Обыкновение иметь восприемников существует в христианской церкви издревле, в чем свидетельствуют многие св. отцы, между коими Тертулиан, Златоуст, Августин. Повод к сему установлению подали первые гонения на христиан. В эти жестокие времена нужно было иметь свидетелей при крещении, кои, соединяясь с крещаемым духовным родством, служили бы им наставниками в принятой вере. По правилам св. отцов достаточно, чтобы при крещении мальчика быть одному восприемнику, а при крещении девушки — одной восприемнице. В наше время при каждом крещении бывают восприемник и восприемница, которые между собою называются кум и кума, а в отношении к принятым ими от купели детям крестным отцом и матерью. Тогда происходит между ними духовное родство.

Церковь издревле употребляла крещение погружательное. Спаситель был крещен на р. Иордане Иоанном Крестителем; так поступали прежде со всеми взрослыми. Так крестился великий князь Владимир, и по прибытии его из Корсуни в Киев он повелел, чтобы все люди, вельможи и рабы, бедные и богатые, шли креститься. Народ толпами входил в реку Днепр: большие стояли в воде по грудь и шею, отцы и матери держали младенцев на руках; священники читали молитвы крещения, разделив народ на толпы, в которых мужчинам давали одно имя мужское, а женщинам одно общее женское, оттого многие сотни носили одно название. В. к. Ярослав, сын Владимира I, вырыл из могилы кости дядей своих — язычников Олега и Ярополка, крестил их и положил в киевской церкви Св. Богородицы. Мы с греками остались при древнем обыкновении, а католики в конце VIII в. установили обливательное крещение, чтобы младенцы не простудились от погружения их в холодную воду.

ОТРЕЧЕНИЕ.

Обряд совершения таинства крещения, заимствованный нами от греков, отправляется ныне как и прежде. Священник читает заклинательные молитвы. Затем следует отречение крещаемого, или в случае его малолетства, его восприем ников, от сатаны. Причем они, говоря «отрицаюся», дуют и плюют три раза, оборотясь назад; а после, оборотясь на восток, уверяют в сочетании со Христом и читают «Символ веры». Потом иерей, помазав елеем, трижды погружает крещаемого в тепловатую, как бы летнюю воду, произнося: «Крещается раб Божий (имя): во имя Отца, аминь; и Сына, аминь; и Св. Духа, аминь; ныне и присно и во веки веков, аминь — надевает на крещеного белую одежду и крест.

Ношение крестов на шее есть обыкновение само древнее. О нем говорится даже в церковном нашем уставе. У нас оно известно еще со времен Владимира I. Современник его, новгородский епископ Иоаким, крестя новгородцев, велел возлагать на них кресты для отличия от некрещеных, что без сомнения соблюдали и другие епископы.

При одевании крещаемого в белую одежду поется тропарь «Ризу мне подаждь светлу, одеяйся светом яко ризою, многомилостиве Христе Боже наш». После крещения следует миропомазание, при произнесении слов: «печать дара Духа Святого». Миром помазуется чело, очи, ноздри, уста, уши, грудь, руки и подошвы ног.

ПОСТРИЖЕНИЕ.

После священник, обошед с крещаемым и его восприемниками трижды вокруг купели; прочитав Евангелие и омыв члены тела, помазанные миром, остригает волосы крестообразно при чтении молитвы; залепив их в воск, отдает восприемнику, а восприемник потом бросает их в купель, из которой выливают воду в непопираемое ногами место[7]. Такое выливание воды из купели, бросание в нее воска и надевание креста на младенца освящены если не церковным постановлением, то древнейшим и очень общим у нас обыкновением. Прежде вменяли себе в обязанность, чтобы младенцев для крещения приносить в церковь, где их и крестили крещением погружательным. В Малороссии младенец не погружается в воду; его обливают, и сей обряд позаимствован от католиков в то время, когда она находилась под польским владычеством. Приношение младенца в церковь в употреблении еще по городам, большею частию между простым сословием и теми, которые придерживаются древ них церковных узаконений; но между богатыми и дворянством оно изменилось — крещают дома[8].

При крещении младенца восприемница снабжает его рубашечкою и головным убором, а восприемник крестом; каждый из них дарит родильницу и дитя добровольным подарком, называемым на зубок, как-то: матернею, деньгами, кто чем может. В других местах северовосточной России восприемник и восприемница снабжают младенца, спустя несколько дней после крещения, приличными вещами: восприемник крестом, а восприемница кисеею или другой матернею, выбойкою, холстом и надевают на него рубашку — и это называется там ризками. После бывает обед, или пир для всех родственников и знакомых, приходивших с поздравлением.

Родители крещаемого не присутствуют при крещении своего дитяти. По совершении крещения священник поручает крестным родителям заботиться о наставлении крестника или крестницы в православной вере и во всем, что нужно христианину.

При вступлении в нашу веру из нехристианского вероисповедания, например, магометанского, совершается непременно крещение и бывают также восприемники. Причем крещаемый, будучи уже в возрасте, сам читает символ веры, наставленный прежде в догматах нашего вероисповедания, а священник спрашивает его: «Отрицавши ли ся скверные и богопротивные веры турецкие, и богохульного учителя их Мегмета и его всех приемников, и всего хульного учения их; и проклинаете ли их и плюеши ли на ня?» На что он отвечает: «Отрицаюся, проклинаю я, и плюю на ня», но его не заставляют проклинать своих родителей. В двенадцатом столетии духовенство наше затруднялось, как присоединять тех, которые переходят из другой веры в нашу, и тех, кои приносятся к чародеям? Новгородский епископ Нифонт на вопрошение черноризца Кирика отвечал: «Если дети приносятся на молитву к варяжскому иерею, то на таковых налагать шесть недель эпитимьи, а три, если приносящие сделали это по молодости и неопытности[9]. Если епископ или пресвитер вновь крестил имеющего истинное крещение или не хотел крестить оскверненного от нечестивых, тот извергался как не различающий священников от лжесвященников и как посмевающийся кресту и смерти Господней. Присоединяющихся к православию ариан, македониан, савватиан, наватиан, тетрадитов и аполинаристов принимали, как видно из правил второго Вселенского Собора, помазуя только св. миром. Евномиан же единократным погружением крещающихся, а равно монтанистов и савеллиан, держащихся мнения о сыноотечестве и всех прочих еретиков принимали в православие, как язычников[10].

В первобытной церкви постригаемы были волосы у священников и новопросвещенных с чтением молитв, в присутствии восприемников. Волосы остригаемые отдавал священник восприемнику, который облеплял их воском, запечатлевая на нем образ Спасителя, и хранил их как посвященные Богу. По мнению других, священник оставлял их у себя и хранил в священном месте. В память пострижения волос праздновали ежегодно день пострижения, как мы празднуем именины.

Между нашими предками язычниками и по восприятии ими христианской веры долгое время существовал обряд пострижения и сажания на коней. Из наших летописей известно, что обряд этот совершался торжественно. Детей в. к. Всеволода Владимирского: Георгия, Ярослава и Владимира постригали на втором и четвертом году возраста и сажали на коней в присутствии епископа, бояр и граждан. Великий князь давал тогда роскошные пиры, угощал князей союзных, дарил их золотыми и серебряными сосудами, а бояр лошадьми, тканями и мехами[11]. Это обыкновение со блюдалось не только в России, но и в других славянских землях. Лешко, почитаемый поляками за первого князя, был пострижен еще младенцем двумя странниками, которые наименовали его потом Семовитом. При постригах находи лись восприемники, между коими было уже духовное свой ство[12]. Конечно, этот обряд древний. У римлян постригали юношей при поступлении их во всадники, а у нас означало вступление в гражданское состояние. Сын в. к. Иоанна III Георгий по достижении семилетнего возраста (1487 г.) был посажен на седло и потом пострижен; причем были восприемниками знатные люди. Дети государя Алексея Михайловича: Симеон и Алексей были переданы на семилетнем возрасте из женских рук в мужские — в ознаменование их свободы. Татищев, живш. в XVIII ст., пишет, что в его время знатные люди держались этого обыкновения и что младенцы передавались тогда из рук женских в мужские. Кроме гражданского есть и церковное пострижение, которое сопровождается молитвою: «Заповедавай нам вся в славу Твою творити, пришедшего раба Твоего начаток сотвори стрищи власы главы своей, благослови вкупе с его вос приемником» и пр. Крестный отец приводил духовного сына в церковь, где священник читал над ним упомянутую молитву[13]. Петр I, по достижении семилетнего возраста дочерей его Елисаветы и Екатерины подрезал у них платья в ознаменование, быть может, перехода их из младенчества.

В Польше пострижение продолжалось весьма долгое время. При возведении в высшее военное звание, оно сопровож далось пострижением[14].

ВРЕМЯ КРЕЩЕНИЯ.

День крещения избирался по произволу. Если дитя бывало слабое или ему угрожалась скорая смерть, то немедленно его окрещивали. Избрание восприемников зависело от воли каждого. Царских детей крестили обыкновенно митрополиты и патриархи, восприемниками бывали старшие иноки Троицко-Сергиевского монастыря, а восприемницами сестры царицы или родственницы государя и государыни. По крещении давали обед духовенству и другим чинам, после обеда высшее духовное сословие благословляло новорожденного образами, сановники подносили ему подарки, которые сам принимал государь; от прочих принимали ближние люди царя; потом пили из заздравных кубов и расходились по домам. Для стрельцов и других чинов выкатывали на середину царского дворца бочки с водкою; в каждой бочке было до 200 ведер пива, а меду в семь раз более. Всякому дозволялось пить, сколько кому хотелось, только запрещалось носить домой[15].

КРЕСТИЛЬНИЦЫ И ЗНАЧЕНИЕ ЦЕРКОВНОЙ БАНИ.

В одиннадцатом столетии устроены были при церквах по древнему обряду особые крестильницы, чтобы крестили детей в церкви. Киевский митрополит Ефрем первый повелел их строить (1090 г.) при церквах в великокняжение Всеволода (в XI в.). Тогда появились у нас банные строения с каменною вокруг церкви оградою, чего прежде не было, — говорит Нестор. В них ставили купель для взрослых людей.

Слово баня употреблено в Новом Завете в смысле крещения. «Христос возлюби церковь, и себе предаде за ню: да освятит ю, очистит банею водною», или банею паки бытия»[16]. Сам Нестор говорит о Христе: «баню нетления дарова» и проч.[17]. Некоторые думали, что Ефрем строил торговые бани, а другие стали утверждать, что он первый начал строить церкви с главами, потому что в Малороссии доселе купол церковный называется банею. Слово баня (bania) чисто польское и значит купол или здание с круглою кровлею. Крестильницы при древних церквах христианских, наприм., при Софийской в Константинополе, назывались баптистирион, в коих крещали правоверных[18].

РОДИЛЬНЫЕ ПОДАРКИ.

В древней Греции знатные особы, приезжая поздравлять роженицу с благополучным разрешением от бремени, скрытно клали под ее подушку несколько золотых денег. Этот обычай, употреблявшийся от поселянина до вельможи, вскоренился в языческом Риме, от него он перешел к европейцам. Должно думать, что это обыкновение позаимствовано греками от евреев. У римлян подобные подарки назывались родильными[19]. Так они называются и ныне повсюду. У нас, как скоро родит мать, извещают о том родственников и хороших знакомых. Прежде было в обычае, что после извещения посылали родильнице подарки, состоявшие из материй, полотна и т. п. Ныне ведется обычай лишь в простонародии, что соседи и родные, навещая родильницу, приносят ей пироги и какие-нибудь съестные припасы. В Малороссии на другой или третий день по рождении младенца родители посылали бабку к родным и знакомым с хлебом и узваром[20] с извещением о новорожденном младенце и о приглашении их на крестины. Другие посылали вместо узвара бутылки с виноградным вином и пряники. Ныне такое поздравление выходит из обычая в дворянском сословии, однако оно продолжается еще между простолюдинами и купечеством, и при крестинах уже ничего не кладут на зубок.

НОШЕНИЕ ЛАДАНКИ И МОШОНКИ И РОЖДЕНИЕ В СОРОЧКЕ.

Все языческие народы в самой глубокой древности носили на шеях особые мешочки, называемые амулетами. В мешочках хранились камешки с таинственными словами и надписями, лекарственные травы и волшебные вещи, коим приписывали удивительные действия. Все это строго запрещалось не только христианской церковью, но даже языческими царями. Несмотря на это, ношение ладанки поныне оставило следы верования.

Стоглавом строго воспрещалось возлагать на престол сорочки, в коих родятся младенцы[21]. Издревле ведется между суеверными обыкновение, что на том шнурке, на коем носят крест, они привешивают ладанку или мошонку. Ладанка то же самое, что мошонка, есть зашитый мешок с ладаном, который носят всю жизнь, думая, что ни колдовство, ни уроки не пристанут к такому человеку. Кто родился в сорочке, тот хранил ее в мешочке, зашитым с ладаном и ее носил до самой смерти, думая, что повсюду будет сопровождать его счастие. Обыкновенная поговорка «родился в сорочке» означает у простолюдинов счастливца[22]. Другие хранят сорочку в таинственных местах, и неминуемое тому несчастие, если она пропадет.

ДАВАНИЕ ИМЕНИ.

При языческом и необразованном состоянии людей да вались имена по природным свойствам, состоянию и каче ствам родителей, случайным встречам, любимым вещам, предметам, стихиям и животным. Кошка, кошечка, голубочка, удалец, бычок, золотой, алмазный, мешочек, красавец, красуха, незабудочка, медведик, медовый, роза, синец, василечек, ручеек, стражка, головач, воробушка, кролик, зайка и проч. От сих имен произошли фамилии или прозвания. На всяком языке находятся фамилии, которые в переводе довольно забавные. Славяне, как и все древние народы, заимствовали имена от каких-либо событий или значений, наприм.: Болеслав (виновник славы), Владислав (владыка славы), Мстислав (мститель славы), Подражислав (подражатель славы), Сбыслав (совершитель славы), Святослав (слава святого), Твердислав (твердый в славе), Ярослав (пылкий к славе), Изяслав, Буревой, Гостомысл, Вышеслав, Вячеслав, Остромысл, Добрыня, Претич, Путята и т. п., из женских: Богомила, Милонешка, Людмила, Любушка, Красномила, Красиня, Пршежислава, Гордыня, Добродума, Горислава и проч. Во время господствования варяго-руссов в Новгороде вошли в употребление варяжские имена: Рюрик, Олег, Игорь, Улеб, которое без сомнения превращено в нынешнее имя Глеб. Оскольд, Дир, Свенельд и проч. По принятии христианской веры усвоены имена греческие и римские, будучи переведены на наш язык. Вера (fides), Любовь (charitas), Надежда (spes) переведены только с латинского. София, Екатерина, Александр, Константин, Алексей, Василий, одним словом почти все имена, употребляемые ныне нами, взяты с греческого языка. В древние времена именовали при рождении именем того святого, который приходился в восьмой день по рождении младенца. Наши предки имели еще по два имени, напр., Владимир, во святом крещении Василий; Ярослав, во св. крещ. Дмитрий, Ольга во св. крещ. Елена и проч. Такое обыкновение продолжалось до XVI ст., однако в XI в. встречаются уже одноименные. Пример тому в. к. Юрий Долгорукий. Сверх того было в обыкновении, что перед смертию принимали имя схимническое — и это велось долго даже между великокняжескими родами, до полов. XVII в. Теперь находим одни случаи — между больными, дающими обеты, что если выздоровеют, то они оставят мир и посвятят всю свою жизнь на служение Богу, и потому принимают монашеское имя. Из употребительнейших имен у нас было и есть Иван, почему некоторые стали называть этим именем все наше государство. Простой народ в Болгарии доселе называет всех русских Иванами. Греки же, там живущие, именуют Россию Ивановщиною (о1iваvidеs)[23].

Некоторые после рождения младенца высылают кого-либо из домашних на улицу, чтобы спросить имя встречного, и дают то имя новорожденному; другие даже приглашают встречного в кумовья, думая, что родившийся будет жить долго. Иные, кроме данного имени при рождении, дают другое при крещении, быв уверены, что это оградит новорожденного от всяких напастей в жизни.

ПРАЗДНОВАНИЕ ДНЕЙ РОЖДЕНИЯ.

В глубокой древности праздновали дни рождения не только смертных, но богов и богинь: Юпитера, Юноны, Венеры, Амура, Аполлона, Дианы, Минервы и пр. Им приносили жертвы во храм, и весь народ стекался сюда праздновать, предаваясь всякого рода веселию, играм и пляскам. В дни рождения государей молились во храмах им преданные и их родственники. Римские императоры, для напоминания народу о их рождении, угощали его несколько дней сряду. То же делалось ими при вступлении на престол. Дни рождения знаменитых и всех сословий людей праздновались в кругу друзей и семейства. Тогда, как и теперь, каждый наряжался в день своего рождения в лучшее платье; принимал подарки от своих домашних, друзей и знакомых. Гению-покровителю приносили в жертву вино, фимиам и животных; женский пол делал то же, а девушки украшали венками жертвенник Юноны. После благодарственного возлияния богам сходились знакомые на пиршества; за столом пили вино за здоровье, желали друг другу долголетия, и чтобы впредь всем им дожить, до радостного дня и вновь праздновать. У греков и римлян праздновали еще дни основания городов, особенно Рима и Константинополя. Все жители города собирались в богатых одеждах во храм, молились Богу за сохранение города и об устранении от него всяких бедствий. Воины и государи, вельможи и граждане, богатые и бедные — все единодушно веселились, радовались и пили за благоденствие города. Богатое угощение и пиршество продолжались весь день. Не было никого, кто бы не принимал участия в этом торжественном дне. Ныне празднуют основания городов по прошествии каждого столетия.

ИМЕНИНЫ И ДЕНЬ АНГЕЛА.

У нас также с самых древних времен праздновали день рождения, который назывался именинами, а ныне днем ангела. Именины произошли от давания имени в день крещения, а день ангела от имени того святого, коим наименовывали после рождения или во время крещения. Но между днем рождения и днем ангела есть разница: первый означает время празднования рождения, а второй — имя покровителя того святого, которое кто принял при крещении, посему иные отдельно совершают празднество, как-то: в день ангела и день рождения, составляющего собственно именины. В оба эти дня служили молебны: о ниспослании здоровья виновнику празднества; одевались в богатые одежды и ездили или ходили поздравлять именинника, который приглашал их на пирог — это значило на пир. В. к. Святополк убедительно просил кн. Василька, проходившего Киев со своим войском, чтобы он остался в Киеве праздновать с ним его именины, названного во святом крещении Михаилом.

В старину посылали почетным людям именинные пироги, и это строго соблюдалось не только в простонародии, но между государями. Царь Алексей Михайлович сам приходил с пирогом к патриарху Иоакиму (1671 г.). В тот же день он давал обед высшему духовенству и сановникам. Перед обедом царь раздавал именинные калачи — всем гостям. Такие калачи были длиною в два и три аршина, толщиною в четверть. Священников, дьяконов и стрельцов также угощали; в тюрьмы и богадельни посылали милостыню. За обедом патриарх говорил заздравную речь и первый про возглашал заздравной чашею за здоровье царя, и эту чашу передавал потом царю; от него она переходила к митрополитам и боярам. После питья за здоровье все расходились. Так праздновались именины всего царского дома. В городах праздновали этот день воеводы и митрополиты; они делали столы для всех людей и после обеда пили за здоровье. В этот день нигде не работали, в лавках никто не торговал, не играли свадеб и не хоронили[24].

ТЕЗОИМЕНИТСТВО.

Именины царственного дома называются тезоименитством[25]. В торжественные дни императора, императрицы, цесаревича и цесаревны закрываются лавки и никто не работает. Народ стекается во храм и молится Богу о продолжении дней царствующему дому. Благодарственные молебны отправляются повсюду. Митрополит отправляет при дворе молебен в присутствии венценосцев и всего императорского дома, многочисленного собрания государственных людей, министров, посланников, дипломатического корпуса и генералитета. Пушечные выстрелы из Петропавловской крепости возвещают жителям о радостном провозглашении многолетия. Духовенство и все тут находящиеся приносят потом поздравление виновнику торжественного праздника. Во дворце бывает обеденный стол. Ввечеру дается бал и маскарад.

НЫНЕШНИЕ ИМЕНИНЫ.

Знакомые и родственники посылают имениннику подарки или пирог; в других местах сам именинник рассылает по своим родственникам сгибни и крендели; но это больше там в употреблении, куда не проникла еще роскошь и иностранные нравы. На обед приглашаются все родные и приятели. В начале обеда берут со стола большой, нарочно сделанный с кашею и яйцами пирог и разламывают его над головою именинника, чтобы весь будущий год быть ему здорову и счастливу, и чем более рассыплется по нем каши, тем более он будет жить. Если во время веселья бьется посуда, рюмки, стаканы и проч., то означает благополучие. Когда же ничего не разбивается, то нарочно бьют. Между дворянством много изменилось празднование именин. В день именин наряжаются как можно щеголеватее, особенно девицы, которые ничего не щадят, чтобы блеснуть изящностью, пышностью и роскошью убора. Изысканность у них простирается до самых мелочей. Они одеваются преимущественно в белые платья, цвет невинности, с розовым платочком на шее и букетом цветов на голове. Волосы убираются по фантазии каждой. После туалета отправляются в церковь молиться Богу; по отслушании обедни служат благодарственный молебен о сохранении их здоровья и ниспослании на них благословения. Около полудня принимают посещения, состоящие в поздравлении с днем рождения или именин. Иные приглашают гостей к обеду или на вечер, который сопровождается танцами. За обеденным или вечерним столом провозглашают тосты за здоровье празднуемого или празднуемой. Во время обеда подают, прежде всех кушаний, кулебяку, называемую именинником: она бывает иногда длиною около аршина и отлично приготовлена. Между родственными и дружескими домами одаривают именинника или именинницу, по произволу. Юные поэты подносят сахарные стишки, в коих расписывают с жаром красоту и прелесть, если это именинница; желают ей счастья, намекая, что никто столько не желает ей неземного блаженства, как воодушевленный ее стихотворец.

Празднование именин так сделалось повсеместным, что даже не только между купеческим сословием, но и между нижними чинами оно совершается с особой роскошью. Для этого дня никаких не жалеют издержек, и чем более гостей, даже незваных, тем более чести имениннику. Кто живал в Петербурге, тот знает, что порядочный сколько-нибудь человек угощает кулебякою и обедом, виноградными винами и шампанским. Для него было бы обидно, если бы гости разошлись невеселыми, надобно, чтобы все помнили его праздник, и потому редкие возвращаются домой пешком.

В дальних городах и деревнях именины празднуют просто: к обеду собираются гости и заключают вечер разгульной веселостью. У помещиков гости пируют несколько дней сряду. Пирог занимает первое место. Изобильный и тучный обед услаждает вкус пирующих; водки, настойки и наливки.

Текут рекой. Между простым народом угощение зависит от состояния. Но и тут, как и везде в это время, потчуют радушно и веселятся непринужденно. Пирог непременно бывает у каждого — иначе не именины.

Именины составляют одно из гостеприимных празднеств, которое никогда не начинается между набожными, не отслужив наперед благодарственного молебна. Весь день проходит вообще в забавах, играх, плясках и пении радостных песен. Русский празднует день своего рождения с неподдельным чувством веселости и хлебосольства. Тогда у него не красна изба углами, а красна пирогами.

III. ПОХОРОНЫ.

СЖИГАНИЕ МЕРТВЫХ ТЕЛ.

На востоке с незапамятных времен сжигали тела мертвых. Такое обыкновение существовало долгое время в древней Европе почти до Р. X.[26].

В Индии, во многих идолопоклоннических племенах юго-западной Азии, западной Индии (в Америке), на островах Океании и в <континентальной> Африке доныне покойников сжигают. Над их трупами сначала пируют, потом тела предают огню, а в заключение совершают пляски, радуясь кончине, потому что со смертью пресеклись для них все бедствия и горести в здешнем мире. Сжигание проистекло из поклонения огню, через который будто бы душа проходить в рай, как через чистилище. Геродот, греческий историк полов<ины> V в. до Р. X., пишет, что еще в его время народы Фракии сжигали умерших. Там при рождении младенца собирались приятели, садились вокруг него, печалились о его появлении на свет и разговаривали между собою только о том, что еще родился человек для сетования, горести и несчастия. Когда же он умирал, тогда веселились, обнаруживая этим, что он уже избавился от всех напастей. После смерти мужа его жены спорили между собою, кому из них быть сожженною с мужем? Каждая из них желала быть сожженною в доказательство, что она любила его более всех. Ежели спор между ними не оканчивался дружелюбно то знакомые покойника рассматривали их требования и предоставляли честь быть сожжену с мужем той, которую знали, что она точно более всех была им любима. Мужчины и женщины провожали ее до могилы, и один из родственников покойника закалывал ее ножом; потом клали ее вместе с мужем на костер. Прочие жены воз вращались домой с большою печалью, потому что не были удостоены этой чести. Тела богатых и знатных выставляли перед народом и пировали три дня. Игры, борьба и битвы заключали поминовение по умершему.

История просвещенных греков и римлян свидетельствует нам, что у них долгое время господствовало обыкновение сжигать тела не только простых граждан, но и великих людей. На месте сожжения ставили памятники, а пепел собирали в урну и хранили у себя дома как драгоценнейший остаток. Когда вошло в обыкновение ставить слезницы, т. е. урны над гробами со слезами, тогда уже стали предавать тела земле. Однако в то же самое время многие предпочитали сожжение погребению. Юлий Цезарь, именем коего украшаются императоры и самые величайшие завоеватели в мире; Цезарь, падший под 23 ударами кинжалов в сенате (в 44 г. до Р. X.), был сожжен торжественно. Народ бросал на горевший его костер копья, венки и украшения. В то время появилась на небе комета, и все думали, что душа Цезаря принята в сонм богов. Его наименовали божественным, и на месте сожжения воздвигли храм Цезарю. Германцы сжигали с телами умерших оружие, коня, посуду, платье, и над могилой делали насыпь. По распространении между ними христианства это обыкновение мало-помалу стало исчезать.

ПОГРЕБЕНИЕ.

Евреи и египтяне погребали тела. У последних бальзамировали еще покойников и ставили их в капищах. Этим пользовались цари и все богатые, недостаточные лишались таковой почести. Само бальзамирование, проистекшее от верования в переселение душ после смерти, из одного животного в другое, служило чистилищем. С покорением Египта персидским царем Камбизом в начале VI в. и потом Александром Македонским в первой полов. IV в. перед Р. X. бальзамирование почти истребилось и вошло повсеместное погребение. Были примеры, что тогда же некоторые, следуя греческому и римскому обыкновению, сжигали умерших.

Из мертвого тела, пишет Геродот, вынимали внутренности, перемывали их и потом опять влагали в тело, переложив кореньями, тимьяном, анисом и другими семенами; потом облепляли тело воском и передавали на погребение. Тут обрезали ему уши и волосы и опускали в четырехугольную яму; могилу окружали копьями. С покойником клали одну из его жен, задавив наперед веревкою; потом повара, чашника, дворецкого, казначея, золотую чашу, первенцев из животных и любимую его лошадь. После набрасывали хворост и насыпали над ним большой холм. По прошествии года задавливали при его могиле 50 вернейших из его слуг и 50 наикрасивейших лошадей. Из них вынимали сначала внутренности, перемывали и опять влагали. После продевали в лошадь от головы до ее хвоста длинный шест и укрепляли ее на двух колесах в висячем положении. Задавленных людей сажали верхом на лошадей с укрепленным колом к земле. Этот обряд совершали над одними только царями. Прочее сословие довольствовалось тем обрядом, что по изъятии внутренности набивали тело травами и отдавали на хранение приятелям, которые передавали потом другим приятелям, продолжая передачу сорок дней, и наконец погребали.

В первые века христианства погребение сделалось все общим. Усопших погребали в церквах и около церквей; ставили кресты на могилах; гробы делали большею частью деревянные, каменные употребляли изредка. Пышных па мятников тогда не знали. Египетские пирамиды, мавзолеи, саркофаги и другие надгробные жилища распространились по Европе вместе с роскошью не ранее XVII в. по Р. X. Дотоле же это составляло принадлежность только владетельных родов и аристократов. Кладбища за городом учредились не ранее того же века, а в России в конце XVIII в.

Между некоторыми германскими племенами было в обыкновении, что умерших знаменитых людей хоронили в вы копанной в реке могиле. Предводитель готов Аларих, гроза восточной и западной империи, долго оплакиваемый после смерти его подданными, как детьми, был положен в драгоценный гроб (410 г. по Р. X.). На дне реки ископали могилу, опустили туда и затопили водою, чтобы никто из смертных не коснулся священных для них останков и чтобы самое отдаленное потомство, вспоминая о его делах, не шало могилы. Все рабы, производившие работу, были умерщвлены для сохранения тайны погребения.

Монгольские и татарские племена также опускали в воду мертвые тела своих полководцев и знаменитых мужей. Иные из простого сословия погребались просто, а другие опускались с гробами в воду. Атгила, прозванный бичом Божиим и молотом небесным, умерший (в 453 г. по Р. X.) после своей свадьбы от истечения кровью, был вложен в три гроба: золотой, серебряный и железный и опущен в воду. Чингисхан (умер в 1227 г.), погребен по его собственному указанию у Байкальского озера, на вершине горы Бурханкалдук, откуда истекают три реки: Тула, Керулак и Онон. Тут покоятся все наследники престола Чингисхана. Неко торые думают, что страшный Тамерлан тоже сокрыт в воде (в конце XIV в.).

Люди незнатного рода и вообще недостаточные предавались земле. У калмыков, кочующих доселе, предпочитается погребению опускание в воду. Детей ханских кладут в гробы и, наложив на них балласт, опускают в воду при торжественном чтении молитв и игрании музыки. Все мореходцы опускают мертвых в воду по причине отдаленности от твердой земли.

СЖИГАНИЕ У СЛАВЯН.

Наши предки славяне сжигали тела. Св. Бонифаций, живший в половине VIII века, говорит с изумлением. Венеды не хотели переживать своих мужей: убивали себя собственноручно, бросались на пламенный костер и сжигали себя добровольно с умершим мужем. Такая жена была всеми похваляема; оставшаяся же вдовою была поношением для семейства[27]. Нестор, описывая нравы русских славян, говорит между прочим, что радимичи, вятичи и северяне возлагали умерших на костер и сжигали; потом совершали тризну. Кости складывали в небольшой сосуд и ставили на столбе при распутье. Этот обычай совершался еще в его время (в пол. XI и нач. XII в.) вятичи, кривичи и другие финского племени обитатели в верховьях Днепра[28]. По разбитии греками в. к Святослава под крепостью Доростолом (Силистриею) в 971 г., русские вышли ночью в поле при полном блеске луны для собирания убиенных соотчичей; за стенами разложили костры и жгли на них умерших в сражении; пленных мужей и жен душили, а в воды дунайские погружали младенцев и петухов и тем довершали жертвоприношение и возлияние в честь усопших[29]. Аравитянин ибн-Фоцлан, отправленный послом в начале X в. от калифа Муктедира к болгарскому королю, которого он называет славянским, передал нам любопытное сведение о нраве, жизни и обычаях волжских славян. Умершего бедного клали в деревянный гроб и потом сжигали. После смерти богатого собирали его имущество и делили на три части. Одну часть отдавали его семейству, другую оставляли на покупку ему платья, а на третью заготовляли напитки, чтобы повеселиться в тот день, когда будут сжигать девушку с ее господином, и в то время предавались питью вина до бесчувственности: иные пили сряду день и ночь; часто умирали с бокалами в руках. Когда умирал князь или властитель, тогда семейство его спрашивало у девушек и мальчиков, кто хочет умереть с ним? Кто произносил «я», тотчас связывали его и не выпускали на волю, хотя бы он после хотел отказаться. По большей части девушки вызывались на смерть. Если девушка изъявляла желание умереть, то ее поручали двум другим девицам, которые имели за нею присмотр, и куда бы она ни пошла, следовали за нею и служили во всем, даже мыли ей ноги. Девушка же веселилась, пела и усыпляла свое горе напитками. В день сожжения приносили к берегу реки приготовленный гроб, окруженный четырьмя деревянными изображениями. Сюда стекался народ толпами и произносил невнятные слова. На деревянных подмостках ставили кровать, которую покрывали дорогими материями и подушками. Немедленно приходила старая женщина, называвшаяся ангелом, смерти, со свирепыми глазами и адским лицом. Она подходила к могиле, в которой лежал мертвый, вырывала его оттуда, а с ним горячительные напитки, плоды и лютню; надевала на него споднее и верхнее платье, сапоги, куртку, шитый золотом кафтан с золотыми пуговицами и золотую парчовую шапку, обложенную соболем. Потом несла его на подмостки под устроенную палатку; сажала на стеганом одеяле, обкладывала подушками и ставила перед ним напитки, плоды, васильковые травы, хлеб, мясо и лук. Затем приводили собаку, разрезали ее надвое и бросали на подмостки. В стороне клали оружие покойника. Потом приводили двух лошадей, загнанных до пота, и двух быков; приносили петуха и курицу; все разрубали на части и мясо бросали на подмостки. Обреченная на смерть сходила вниз и опять появлялась; и когда входила в палатку, тогда она говорила находившимся при ней: «Скажи твоему господину, что я умираю из любви к нему». После полудня приводили ее к дверям палатки, ставили на ладонях мужчин: она смотрела через щель двери, говорила, сходила с ладоней, и это действие повторяла три раза. В первый раз она говорила: «Здесь я вижу моего отца и мою мать»; во второй: «Здесь я вижу всех моих умерших родственников, сидящих вместе»; в третий: «Здесь я вижу моего господина: он сидит в раю. А рай так прекрасен! Так зелен! Господина окружают мужчины и мальчики. Он зовет меня. Скорей меня к нему!» Тогда подавали ей курицу; она отрезала ей голову и бросала. Стоявшие поднимали с земли и бросали на подмостки. Потом ее подводили к умершему: она снимала с рук ожерелья и отдавала ангелу смерти; затем снимала кольца и отдавала стоявшим подле нее двум девушкам, называвшимся дочерями ангела смерти. Тогда возводили ее на подмостки. За нею входили мужчины со щитами и палками и подносили ей бокал с вином. Она брала и осушала его с пением. Тут уже прощалась со своими друзьями. Ей подносили другой бокал, при этом она пела длинную песню. Ангел смерти вырывал тогда бокал из ее рук и вводил насильно в палатку ее господина. От этого она приходила в смущение, делалась нерешительною; но ангел смерти хватал ее за голову и тащил во внутренность палатки. Тотчас мужчины начинали бить в щиты палками, чтобы никто не слыхал ее крик и чтобы другие девушки не ужасались умереть со своим господином. Тогда входили сюда шесть мужчин с несколькими девушками. Обреченную жертву клали сбоку господина: двое хватали ее за ноги, а двое за руки. Ангел смерти входил с широким ножом и ударял ее между ребрами. Двое мужчин душили ее веревкою. Ближайший родственник умершего выступал вперед, брал полено и зажигал. Он шел к подмосткам с горящим поленом в руке, а другую руку закидывал за спину и зажигал костер. Потом каждый подходил к костру с зажженным деревом, поджигал и бросал на костер полено. Огонь пылал со всех сторон, а в нем горела жертва ослепления. По сожжении ставили в роще столб и надписывали на нем имя умершего и царствующего короля, и потом расходились[30].

У балтийских вендов старшина селения оповещал жителей о смерти гражданина пересылкою из дома в дом черной палки, и все должны были присутствовать при выносе тела. Женщины, одетые в белые платья, обязывались плакать и вопить, потом собирать слезы в маленькие сосуды. После предавали тело огню и, омочив пепел слезами, вином, молоком и душистою водой, собирали прах сожженного в урну, которую зарывали в землю. С умершим сжигали на костре любимую его жену, служанку, слугу, коня и любимых его домашних животных; подле него клали оружие, деньги и кумиров; над могилою знатных мужей складывали в кучу камни или делали насыпь. Печальный обряд заключали траною (поминовением): ели, пили, пели приличные в честь покойника песни и забавлялись разными играми, борьбою и верховою ездою.

Урны делались из глины, металла и стекла. Если набиралось вдруг много умерших, например, в сражении, то их сжигали на каменном помосте и прикрывали доскою[31]. Чем особа знаменитее, тем бугор делался выше и шире, и верхушка оканчивалась конусом. На нем ставили какой-нибудь знак.

НАСЫПНЫЕ БУГРЫ И КУРГАНЫ.

Варяго-руссы закапывали покойников в землю; над вла детельными князьями и старшинами делали насыпи из земли, называемые буграми и холмами, которые были раз личной высоты, смотря по особе. Если лицо было знаменитое, то делали высокий бугор; но над князем владетельным делали еще выше, и самый высший означал родоначальника владетельного дома. Такое обыкновение наших предков продолжалось во все их идолопоклонство. Правитель воз рождавшейся России Олег, приплыв к высоким берегам Днепра, объявил Аскольду и Диру, завладевшим тогда Киевом, что настоящий государь есть Игорь, и по его знаку они пали под мечами убийц. Тела их погребены на горе, где в Несторово время находился Ольгин двор, а над могилами их сделали холмистую насыпь (в 879 г.). Жители киевские доселе указывают на это место. Кости Аскольда покоились ниже Николаевского монастыря, где вросла теперь в землю небольшая старинная церковь, а кости Дира за древнею церковью св. Ирины. Над могилою Олега, который погребен на горе Щековице (в 913 г.), находилась также насыпь, которая еще в Несторово время называлась Ольговою могилою. По убиении древлянами в. к. Игоря (в 945 г.) близ Коростеня[32] они насыпали над ним высокий курган в Несторово время он был еще виден [33]. В. к. Ольга, умирая, завещала между прочим своему сыну Святославу, чтобы в память ее не совершали тризны[34].

Великое множество могильных холмов, известных под именем курганов, было видно в восточно-южной России до конца XVIII в. Там отрывали разные металлические вещи, деньги и вооружения, которые были положены вместе с покойниками в том предубеждении, что они пользуются ими на том свете[35].

В Литве часто находили в могилах не только высшего сословия, но и низшего, кости разных животных, оружия, украшения и напитки. В Новогрудском лесу нашли на одной могиле надгробный камень с этой надписью:

Тут Иван Семашко лежит, У ногах черная собака тужит, У головах фляжка горилки стоит, У руках острый меч держит. Го! го! го! Щож кому до того?[36].

ПОСМЕРТНЫЙ ОБРЯД У ГРЕКОВ, РИМЛЯН И ЕВРЕЕВ.

Древние греки и римляне, не сжигавшие впоследствии тела покойников, отправляли посмертные обряды почти одинаково с евреями. Умерших обмывали теплой водою, выправляли телесные члены, сжимали глаза и рот. Это делали по большей части родственники из нежной любви к покойнику. Пенелопа, прощаясь со своим сыном Телемахом и супругом Улиссом, желала еще дожить того часа, в который бы сын ее закрыл глаза своим родителям:

Jlle meos oculos comprimat, ille tuos <Тот мне закроет очи, тот — тебе>.

Римлянка говорила своему сыну:

Nee te, tua funera, mater Produxisse, pressive oculos, nee vulnera lavi <Да не приведут матерь твою на похороны твои, Да не закроет она тебе очей, не омоет ран>.

Тело натирали еще благовонными мазями. Потом надевали споднее платье; поверх него верхнее, большею частью белое; лицо покрывали тонким полотном, голову убирали цветами и венками и клали в передней комнате, ногами к дверям; в рот клали обол[37] для оплаты Харону за перевоз через реку Лету. Приходившие родственники и знакомые целовали в последний раз в губы. Прощальные расставания и цело вания находим у римских стихотворцев. У Вергилия:

Salve aeternum mihi maxime Palla, Aeternumque vale <Будь здорова вовек, моя милая Палла, И навек прощай>

У Тибулла:

Flebis et arsuro positum me, Delia, lecto, Tristibus et lacrymis oscula mixtis dabis <Оплачешь меня, положенного на сухое ложе, Делия, Дашь мне поцелуи, смешанные с печалью и слезами>

У Проперция:

Osculamque ingelidis ponet supreme labellis, Cum dabitur Syrio munere plenus onyx <A в последний час холодными устами поцелует, Когда принесут от сирийца в дар полный оникс [38] >.

Перед домом ставили, пока умерший находился в нем, сосуд с водою, которую омывались прикасавшиеся к покойнику, почитая себя оскверненными. Мертвый лежал несколько дней не погребенным. У римлян оставляли их семь дней, в продолжение коих обмывали теплой водою, чтобы возвратить его к жизни, и производили разные плачевные воззвания. Нанимали особых женщин — плакух, чтобы они рыдали над мертвым, и музыкантов, чтобы играли при несении тела.

В Афинах выносили тела на нарах до восхождения солнца, а в других местах Греции днем, с зажженными факелами, или везли на богатых колесницах, покрытых черной матернею. Родственники шли в печальных белых одеждах; знакомые и любопытные обоего пола сопровождали покойного до могилы. Его несли или везли лицом вверх; в могилу же клали лицом, обращенным на восток. Путь до могилы усыпали цветами, зелеными сучьями, травою; могилу посыпали цветами и обсаживали деревьями. Поминки сопровождались яйцами, хлебом, салатом и бобами[39]. Богатые ставили памятники мраморные или из обыкновенного камня по своей идее или своим чувствам; резали надписи на камнях, мраморных гробницах и медных досках с изображением барельефов, выражавших мысль о потере или горестное чувство, постигшее оплакивающих. Хоронили в городе и вне, в храмах и садах. Глубокую грусть выражали еще тем, что могилу окружали печальными деревьями: кипарисом и миртом.

ПОГРЕБЕНИЕ НАШИХ ПРЕДКОВ.

Балтийские и мекленбургские венды складывали мертвые тела под каменными сводами или ставили гробы в землю и поверх могильной насыпи набрасывали круг камней, или вбивали в землю кол. Богемцы ставили на распутье дорог деревянные знаки и отправляли поминки, одевшись в шутовские платья и личины. Славяне киевские имели обыкновение зарывать в землю вместе с трупом плетенные из ремней лестницы; ближние умершего язвили свои лица, и закалывали на могиле любимого коня[40].

Предки наши, по принятии христианской веры, позаимствовали многие восточные обычаи в числе их обрядные действия погребения. Способ делания гробов, называвшихся у нас корсты, взят от греков[41].

По смерти кого-либо давали немедленно знать священнику, который приказывал звонить по душе покойника в колокол и потом сам являлся. До его прихода омывали тело теплой водою, надевали белое и чистое белье и клали посредине комнаты на стол, покрыв белым полотном и сложив руки на груди. Потом давали покойнику крестообразно в одну руку крест, а в другую свечу, и окружали его зажженными восковыми свечами; священник читал отходную молитву; присутствовавшие с зажженными в руках свечами молились и плакали.

Муромский князь Глеб, услыхав об убиении своего брата Бориса, излил горесть в набожном плаче: «Господи! Лучше бы мне умереть с братом, нежели жить одному на этом свете. Если бы я, брат мой, видел твое ангельское лицо; то пострадал бы с тобою. Но к чему я остался один? Где твои речи, которыми услаждал меня? О брать, мною любимой! Ныне, уже не услышу твоего кроткого наставления. Если можешь молиться за меня у Бога, то молись, чтобы и я принял подобную тебе участь. Мне было отрадно жить с тобой, а теперь остаюсь один — в этом обольстительном мире!»[42].

Тело оставляли непогребенным несколько дней; погребали до захождения солнца, чтобы оно было еще высоко и лучезарно: «то бо последнее видит солнце до общего Воскресения». Другие считали долгом погребать мертвых в самый день их кончины, и только за неимением гроба отлагали до следующего дня. Когда князь черниговский Давид (скончавш. в 1123 г.) был внесен в храм Бориса и Глеба с тем, чтобы предать его тело погребению в тот же день, тогда не был готов гроб, посему епископ Феоктист сказал: «Солнце заходит, оставим погребение до утра». Через несколько времени пришли люди и объявили епископу, что солнце не скрывается и стоит на одном месте. Феоктист восхвалил Бога; работники спешили обтесать камень, и как скоро вложили камень во гроб, солнце село[43]. Тело кн. Юрия, родного брата в. к. Иоанна III, пролежавшее в соборе архангельском четыре дня, противу обыкновения, не хотел предавать земле митроп. Филипп, потому только, что не в тот день погребен, когда помер, — однако, по приказанию великого князя, он похоронил его.

Над усопшим читали псалтырь, день и ночь. Родные и знакомые прощались с умершим, целую его в уста и руки. Нанимали еще женщин-плакух; курили ладаном, молились Богу о спасении души и о принятии ее в рай. При наступлении погребения, клали тело в деревянный окрашенный гроб или обрисованный изображениями святых, и отвозили на санях в церковь[44], где, по совершении за упокой, хоронили тут же около церкви, обыкновенно поутру. Богатых и знаменитых мужей погребали в церкви. Над умершим ставили деревянный крест и потом поминали кутьею; в нее ставили восковые зажженные свечи: две за упокой умерших, а три за сохранение здоровья живых. После раздавали милостыню нищим, бедным и изувеченным.

Кутью приготовляли из трех частей вареной пшеницы, четвертой — гороху, чечевицы и бобов; она подслащивалась медом и плодами. За панихиду по усопшему платили гривну серебра[45].

С мертвым клали домашние вещи и съестные припасы. Сербы и славяне, живущие в Лузации, клали в гроб оружие и разные вещи. Лузацкие венды клали на гроб топор. Более или менее, но продолжалось такое обыкновение до наших времен.

В XII в. встречаем уже обыкновение, что за покойниками вели княжеских лошадей и несли знамена над гробом. По привезении тела дорогобужского князя Владимира (в 1170 г.) в Вышгород игумен лавры Поликарп требовал у князя Давида, чтобы он дал ему воинов вести коней княжеских за гробом и держать над ним знамена. «Мертвым нет нужды ни в чести, ни в знаменах, — отвечал князь, — даю тебе только игуменов и священников»[46].

Некоторые иностранные писатели XVI в. свидетельствуют единогласно, что голову покойника обвивали полотном и хоронили на третий день без всякой пышности; в комнате курили ладаном, читали псалтырь; лобызали умершего в уста при восклицании: «Для чего оставляешь нас, о любезнейший! Разве не было тебе чего пить и есть? Ты покидаешь несчастную супругу! Признайся, что заставило тебя бросить прекрасную жену и милых детей?»… и тому подобные делали воззвания. Надевали на него новое платье и сапоги. Гробы делали сосновые как для бедных, так и богатых, которые, смотря по состоянию, оббивали материею внутри и снаружи. Писатели XVII в. говорят, что мертвых предавали земле до истечения суток; на покойника надевали новую рубаху, чулки, башмаки, похожие на туфли, и шапку; потом клали его во гроб. Знакомые, родные и семейство оплакивали беспритворно. Богатых оплакивали и в доме и на могиле особо нанимаемые ими женщины, одетые в белые одежды, с закрытыми покрывалами на голове. Эти женщины назывались плакальщицами; они вопили нараспев: «Тебе ли было оставлять белый свет? Разве не жаловал тебя царь? Не имел ты богатства и чести, супруги милой и добрых детей?» Ежели умирала жена, то говорили: «Разве ты не имела доброго мужа?» и т. п. Покойного носили на кладбище в присутствии родных и друзей; впереди несли образа, за ними шло духовенство, которое курило ладаном и пело. После погребения плакали на могиле жалобным голосом. Во гроб ставили в голове покойника кружку меду или пива и хлеб[47]. В продолжение сорока дней совершались поминовения. В конце шестой недели приходила на могилу вдова и несколько друзей; она приносила напитки и кушанье, и после слез со стоном ели, а остатки раздавали нищим. Так поступал простой народ и все недостаточные, но богатые и знатные особы поминали дома. Сверх этого поминовения производились еще ежегодные поминки.

По прошествии шести недель или сорочин оканчивался траур, и вдова могла снова выйти замуж[48].

Некоторые пишут еще, что мертвых хоронили зимою, особенно в Москве, а вывозили отпетые тела за город в Божий дом (убогий) и там оставляли до весны, чтобы удобнее было копать могилу[49].

Кто был отчаянно болен и соборован маслом и потом выздоравливал, тот носил уже до смерти черную одежду.

Употребление деревянных гробов доселе повсеместное. Внутри и вне оббивают их материями штофными, серебряными и золотыми, и из такой же материи кладут под головы подушки с шелковыми, золотыми и серебряными кистьями; внизу гроба также привешивают кисти, смотря по состоянию; поверх гроба вырезают или нашивают золотые и серебряные кресты, усыпанные блестками. Цвет наружных украшений показывает возраст, поле и звание умершего. Розовый и белый принадлежность младенцев, детей, девиц и молодых дам; голубой, синий, зеленый и малиновый для прочего звания. Вынос тела совершается перед полуднем.

Гроб, украшенный балдахином, ставят на колесницу, которую везут несколько пар лошадей в черных печальных покрывалах; по сторонам несут зажженные факелы, кои не гасятся до самой могилы. Покойника сопровождают родственники и знакомые в черных одеждах. Женский пол нашивает на свои одежды белые полосы, называемые плерези; мужчины покрывают платье, шляпы и шпаги черным крепом. У знатных и государственных людей балдахин и печальная колесница блестят золотом и серебром; впереди гроба несут на подушках их ордена длинным рядом; тут идут священнослужители и певчие, которые во все шествие поют «Снятый Боже», или играет музыка в сопровождении глухих барабанных ударов, если покойник военный. Войско, с опущенными вниз ружьями и заряженными пушками увеличивает пышность похорон. Лакеи идут в черных одеждах с разноцветными приколотыми к их плечам лентами; гражданские и военные чиновники окружают печальную колесницу, а в траурной одежде стоят на ступенях колесницы ассистенты и поддерживают балдахин. Когда кто-либо из членов императорской фамилии сопровождает государственных сановников, тогда присутствуют министры, дипломатический корпус и другие высокие чины. Карета покойника, следующая за гробом, обивается черным сукном, с гербовыми на ней изображениями по белому полю. Семейство, родственники и знакомые идут за гробом; за ними толпа любопытных, а за ними тянутся сотни карет, колясок и других экипажей.

Когда провозгласится на могиле окончательно: вечная память, тогда опускают гроб в могилу. Священник первый берет землю лопаткою или рукою и бросает на гроб; за ним предстоящие. Если погребают из военных, то войско производит погребальную пальбу из орудий. Затем приглашают к обеденному столу, который называется поминками; за столом подают, между прочими кушаньями, кутью, блины и кисель с молоком.

Бедный и обыкновенный человек погребается самым простым образом. Тело кладут в деревянный окрашенный <или> даже неокрашенный гроб; после отпевания относят знакомые на своих плечах на кладбище и опускают в могилу. Сердечный их вздох по умершему заменяет пышный погребальный обряд.

МАЛОРОССИЙСКОЕ ПОГРЕБЕНИЕ.

В Малороссии, во время ее казачества и даже в недавнее время, не более тому лет 25, похороны сопровождались всеми жителями. Умирал ли кто, звонили по душе в колокол протяжно и заунывно; знакомые и незнакомые спешили спрашивать у звонаря: по ком он звонит? У каждого вырывалось сердечное излияние: «Упокой, Господи, душу усопшего! Дай, Боже, ему царствие небесное! Вечная память!» Каждый принимал участие в потере другого как в своей; всех трогало и на всех находило уныние, грусть и печаль. Заупокойный гул колокола нарушал спокойствие всего око лотка.

Омыв покойника или покойницу, одевали ее в чистое платье; потом клали на стол посреди комнаты и закрывали белым полотном; на ноги надевали башмаки. В руки, сложенные накрест, давали восковой крест и восковую свечу. Умершую женщину и девушку наряжали в праздничное платье; ноги обували в красные башмаки. Голову девушки украшали венком, сплетенным из цветов: васильков, незабудок, звездочек, гвоздик и других душистых цветов и трав. По изготовлении гроба клали в него усопшего. Священник читал молитву по умершему; дьячок день и ночь читал псалтырь; восковые свечи теплились около гроба; вокруг него курили ладаном, и толпа жителей приходила прощаться с покойным. Родные и знакомые рыдали безумолчно; сами посетители голосили. Дом превращался в плач. Перед вы носом тела отправляли панихиду; во время выноса звонили во все колокола. Гроб поднимали родные, знакомые и незнакомые и несли на своих плечах до могилы. Перед гробом несли образ; церковные хоругви развевались впереди; на дороге останавливались читать Евангелие по нескольку раз; народ провожал усопшего с рыданием: все плакало и рыдало. Отчаянный голос родных заглушал чтение Евангелия, особенно при опускании тела в могилу. На могиле ставили деревянный крест; иные делали могильную насыпь, укрывали ее цветами и травами. Ставили еще калиновое дерево, если казак умирал на чужой стороне[50].

Над молодым казаком ставили, кроме креста, шест с белым знаменем. Кладбище белело от знамен, которые свидетельствовали безвременную кончину молодого казака. При могиле и в доме раздавали милостыню бедным и нищим; кормили их поминальным столом и рассылали по домам бедных хлеб, кушанье и деньги. Для духовенства и знакомых давался особый поминальный стол, при коем кутья и кисель, занимали главное место. Кроме сорочин делали поминовения через три дня и через неделю. Па мятников никаких не сооружали.

Погребение помолвленной невесты сопровождалось весьма трогательно. Ее одевали в нарядное платье, как под венец; голову убирали цветами и потом клали на стол, подле окна; вокруг нее зажигали свечи; в головах читали псалтырь; народ по первому звону сходился толпой проститься с нею; подруги ее стояли вокруг и плакали. Отец и мать бились над ее телом и страшно рыдали. Они целовали ее руки, целовали ее в щеки, губы; целовали шею и голову и кричали с исступлением. Мать расставалась с жалобным причитанием: «Прощай, моя радость! Моя утеха! Зашло мое солнечко красное! Дочь моя! Ты завяла, как цветочек; засохла, как травка! Ты покинула меня сиротой, Бог с тобою! За что ж покинула? Скажи, душечка моя, золото мое, сокровище мое, бесценная, ненаглядная! Скажи, мой ангельчик, мое серденько, моя жизнь, моя отрада! Промолви хоть словечко, улыбнись хоть ненароком; протяни свою беленькую ручку, раскрой свои черные очи, посмотри! Пышная и гордая, величавая и румяная, покидаешь меня! Оставляешь, горемычную, без радости, покидаешь навсегда! Я тебя лелеяла, смотрела за тобою — кто же меня, старую, присмотрит теперь? Ты уже на том свете, между ангелами, а я здесь! Кто пожалеет обо мне? Все родные — все, не ты! Я тебя убрала под венец; сложила твои ручки для молодого; сама закрыла ротик, целовавший меня; сомкнула твои черные глаза, радовавшие меня. Кто же закроет мои? Родные — не родная моя дононька (дочь)! Бог тебя взял, да будет Его святая воля! Молись у Него за меня, грешную. Дононько моя! Лежишь, будто живая: ты улыбаешься, протягиваешь ко мне рученьки — обними же меня! Доненько, милая, голубка сизокрылая, пташечка звонкая, распевная! Что ж не усмехнешься? Что ж не порадуешь? Сжалься! Взгляни хоть на минутку, пробудись! Почему же не говоришь? Ты же меня тешила ласковыми словечками, встречала приветственной улыбкою — а теперь? Молчишь, сложивши ручки накрест; но с ним идешь навстречь Спасителю — и твои уста уже славословят Его. Ты уже не здесь, а там, там ликуешь со святыми! Унесла с собою все наши радости, а нам оставила одно горе и слезы. Кто оботрет наши слезы? Кто приголубит нас на старости? Отец и мать покинуты тобою; отец и мать проливают горячие потоки слез. Они перестанут плакать, когда очи их высушатся и сомкнутся навек! Тебе бы следовало схоронить меня! О, лучше бы я не видела Божьего света! Кто утешит меня? Кто поболезнует со мною? Чье сердце забьется так обо мне, как билось твое? Но твое сердце — уже камень! Ты уже во гробе: мой стон, мой вопль и мои рыдания не трогают тебя. Я слышу пение вечной памяти! О, доненько, доненько моя! Недолго я любовалась тобою. Не думала, не гадала закрыть твои оченьки ясненькие, твои уста розовые, и закрыть ризою гробовой! О горе мне, бедной! Я сама сомкнула твои глазики до Страшного суда. Заступница, Божия Матерь! Прими меня скорей, успокой меня с моею дененькой. Укрепи, Господи, и помилуй меня». В продолжение трех дней отец и мать рыдали по своей дочери; народ беспрестанно навещал усопшую, горевал и хвалил ее доброе сердце и красоту. Отец часто говорил в отчаянии своей жене: «Что же, моя старая? Собирались играть свадьбу — вот веселье наше!» Он заливался слезами и стоял неподвижным от печали. Но вспомнив, что он ропщет на Провидение, говорил ей: «Полно плакать. Бог ее взял, она уже в царствии небесном. Ее Бог наградил. Живой думает о живом, так и мы с тобою. Молись лучше!» В погребальный день звонили в большой колокол протяжно, с заунывным ударом. Этот звон собирал людей и назывался сборным. Окружные обыватели сами сходились на похороны. С умолком сборного колокола выносили из церкви деревянный крест с изображением Распятия Иисуса Христа, хоругви и носилки; за ними шли священники и весь причет духовный в черных ризах. По прибытии духовенства начинали служить по умершей. Потом, собрав дружек, поддружек, старость, бояр, свах и свитилку — такое число, какое следовало для веселья, одаривали их свадебными подарками. Мать, подозвав молодых девушек, ее подруг, говорила им, обливаясь слезами: «Я не дожила до свадьбы своей доненьки! Господь Бог определил мне созывать вас, чтоб вы проводили ее к темной могилке. Не довелось мне слушать ваших веселых песен; пришлось мне видеть ваши слезы. Не прогневайтесь на меня, что я не угощаю вас караваем, не наделяю белыми платочками; но даю вам в руки восковые свечи. Зажгите их и проводите мою голубку, доненьку». Потом мать, взяв большой рушник (полотенце), который вышивала покойная, чтобы подостлать себе под ноги во время ее венчания, перевязывала им деревянный крест; после перевязывали дружку и поддружку длинными рушниками, вышитыми узором, и потом еще накрест белым полотном, по несколько аршин. За ними перевязывали свах и прикалывали к головному их убору по цветочку. Старосту обвязывали одним рушником, а свитилку (старшую сваху) двумя и давали ей в руки восковую свечу и меч, как водилось на свадьбе, обвив его душистыми цветами. К шапкам бояр прикалывали цветочки и перевязывали правые руки белыми платками, вышитыми узором. Платок, которым следовало вязать руки молодым под венцом, клали на серебряный крест. Священников и весь духовный причет дарили белыми платками. Гробовую крышу покрывали большим килимом (ковром); носилки застилали богатым коцем (покрывалом) с разводами и вышитым орлом. Килим и коц отдавались в церковь после похорон. Девушкам раздавали все приданое покойной; плахты (узорчатые платья), передники, рубашки, платки и полотенца; женщинам — белые серпянки, чепцы, головные платки, подушки, одеяла и разные хозяйственные вещи. По раздаче вещей кропили гроб святой водою с произнесением: вечная память. Свадебные бояре клали невесту во гроб, подруги поправляли на ней головной убор и украшали снова венками; погребальное шествие начиналось несением впереди креста, потом святых хоругвей; за ними несли четыре мальчика, с перевязанными белыми платками на руках, надгробную крышку, обитую черным сукном; потом шли четыре боярыни; за ними священники и дьяконы, держа зажженные свечи, и во время шествия кадили и пели протяжным голосом; потом шли попарно все ее подруги с зелеными зажженными свечами; головы подруг были обвиты черными лентами; за ними шли свитилка с мечом, сваха, дружки, поддружки и, наконец, несли гроб на носилках одни свадебные бояре. Если присутствовал жених покойной невесты, то он шел с правой стороны ее гроба. Жениха вели под руки два свата, потому что истинная горесть до того расстраивала его, что он едва передвигал ноги: был бледный как смерть и не рыдал, но только стенал. Тут уже шествие заключалось толпою народа всех сословий. Во время шествия звонили по церквам, а на дороге останавливались читать Евангелие по несколько раз, и всякий раз подстилали священнику бумажный платок под ноги, который отдавался ему. Покойную несли сначала в церковь, где служили обедню и панихиду; потом, тем же самым порядком, несли умершую на кладбище при беспрерывном колокольном звоне. Гроб опускали в могилу на хорошем белом полотне, приготовленном для приданого. При опускании гроба раздавался повсюду стон и вопль; все плакали, как по своей родной. От ребенка до старика все заливались слезами. Старший священник бросал на гроб горсть земли; за ним отец и мать, там свадебный причет и, наконец, все, кто как попал. На гроб насыпали немедленно землю и ставили в головах большой деревянный крест, покрытый зеленой краскою. Бедным и нищим раз давали на могиле хлеб, разное кушанье и деньги, чтобы молились о спасении души. Потом все отправлялись поминать умершую. Столы с кушаньями и напитками были расставлены по всему двору, а в комнате угощали одних старших. Поминовением заключались похороны.

ОСОБЫЕ ОБРЯДЫ, СОВЕРШАЕМЫЕ НАД ПОКОЙНИКОМ.

В Олонецкой губ. умирающих перекладывают с перины на солому, чтобы, как говорят там, душа распросталась, которая должна дать ответ за каждое перышко. После покойника моют пол и окуривают комнату. Потом являются плакальщицы, которые воют над ним до погребения; наконец, ходят по домам родных и знакомых покойника и своими причитаниями напоминают им жизнь его; рассказывают все его привычки, обыкновения и даже любимые кушанья[51]. Между черногорцами (адриатическими славянами) родственники омывают тело умершего, надевают на него белую рубашку, осыпают цветами и кладут при нем его оружие. В то время сколачивают гроб из трех досок, наподобие треугольника. Соседи, узнав о смерти, стекаются на похороны; родственники голосят над усопшим, выхваляя его добродетели, доблестные дела и горюют об участи семейства. Обыкновенные возгласы их: «Кто теперь будет ездить на твоем коне? Кто будет носить твое платье? К чьей груди прижмутся твои дети? Кем будет клясться твоя сестра?» (У черногорцев сестра обыкновенно клянется здоровьем брата.) Матери и сестры более всех плачут: они царапают себе лицо до крови и, отрезав волосы, кладут их на могилу. Над могилой ставят большой деревянный крест с изображением на нем столько кукушек, сколько осталось родственников, или кладут надгробный камень. Священник провожает тело до могилы и там совершает надгробное пение. Знакомые присутствуют при погребении с оружием, оборотив его назад. Проходя дом, где лежит покойник, они бегут; то же самое делают, проходя мимо кладбища. В некоторых местах посещают могилу на третий и восьмой день после. погребения; читают молитву, плачут и потом угощают хлебом и вином. По покойнику носят траур весь год; мужчины отращивают бороду, женщины стригут волосы и ходят несколько дней, ничем не прикрывая головы; после уже повязывают голову черным или голубым платком[52].

Иностранные писатели передали нам погребение наше в самом искаженном виде, особливо англичанин Филипс[53], который написал величайшие нелепости. Он говорит: священник, по окончании литии, вручает умершему свидетельство за подписью епископа следующего содержания: «Мы, епископ и священник (такие-то), даем сим знать, что умерший (такой-то) жил истинным христианином по пра вилам греческой церкви, исповедался и прощен в грехах, чтил Бога и угодников и постился, почему удостоверяем св. чудотворца Николая и всех небесных жителей, что он может войти беспрепятственно в небесное царство»[54].

МРАМОРНЫЕ ГРОБЫ.

Были случаи, что у нас хоронили в мраморных гробах. Тело равноапостольного в. к. Владимира было вложено в мраморный гроб (1014 г.) и поставлено рядом с гробницею супруги его Анны среди храма Бржией Матери, называемого иначе Десятинною церковью[55]. Тело сына его, в. к. Ярослава, тоже положено в мраморный бело-синего цвета гроб и погребено в Софийском соборе. Его памятник украшен разными изображениями птичьих голов, цветов и дерев и уцелел до нашего времени[56]. Мощи св. Бориса и Глеба вложены в мраморный гроб[57]. Тело в. к. Изяслава тоже положено в мраморный гроб (1078 г.).

МЕСТА ДЛЯ ПОГРЕБЕНИЯ И ПОЯВЛЕНИЕ КЛАДБИЩ.

Погребали в церквах и близ церквей — это продолжалось до первой половины XVIII в. (1731 г., дек. 31). В это время повелено указом, чтобы в городах, селениях, слободах и проч., умерших не хоронить при церквах, а отводить для того особые места за городом под названием кладбищ, которые в Малороссии называются цвинтарами. В 1772 г. подтверждено отводить особые места для кладбищ вне города и устраивать при них церкви и часовни. С того времени появились определенные кладбища, и на них начали ставить надгробные памятники для означения места почившего. Если ныне погребаются внутри некоторых храмов и монастырей лица знатные или особенно именитые, то это делается не иначе, как с разрешения духовной власти; причем вносятся в пользу тех церквей или монастырей условленные или посильные вклады, что, однако ж, не на всех простирается.

Из отечественной истории известно, что во время моровой язвы, посетившей Россию в 1352 г., памятной под именем черной смерти, не было места для могил, потому погребали не только за городом, но в лесах, обратившихся в кладбища[58].

КРЕСТЫ.

В древности крест был ужасом для людей, потому что на нем распинали преступников, но когда Божественный Спаситель мира претерпел на нем мученье и смерть, тогда это знамение сделалось священным предметом. В воспоминание Его страдания христиане стали носить крестное изображение на груди. Св. мученик Прокопий, пострадавший при импер. Диоклетиане (в кон. III ст.), умер с крестом на шее. Константин В., первый христианский император, выбивал на своих монетах кресты с изображением оружий в память того креста, который ему явился на облаках, с этими словами: «In hoc signo vinces (Сим знамением победиши)»[59]. Христиане первых веков погребали усопших без всяких пышных обрядов и на могилах их никаких не ставили знаков. Апостолы и первые мученики за веру никаких не сооружали по себе надгробных памятников. Одно благочестие воздвигло впоследствии на месте их страданий и вечного их жилища храмы и монастыри. Но в какое время появились кресты на могилах? Этого нельзя определить с точностью. Нам известно, что в конце III ст. они ставились на могилах — сначала в Палестине, потом в VI в. в Риме, а после, в конце того же столетия, — в Цырьграде. Отсюда это обыкновение распространилось по всем тем местам, где находились христиане. У нас с принятием веры вошло в обряд возведение крестов как выражение набожности. В постигшее наше отечество бедствие (в 1092 г.) засухи и мора многие тысячи крестов усеяли кладбище. В короткое время померло в одном Киеве от 14 ноября до 1 февраля 7000 человек, и такое количество крестов укрыло поле, на коем они были погребены. Едва успевали делать гробы и кресты, потому что некому было заниматься ими.

Кресты делали, как и теперь делают, четырехугольные, прямые, и восьмиугольные, совершенно без различия; надписей на них никаких не было, а окрашивали разноцветною краскою; более зеленою и голубою. На них вырезали простые изображения: Адамову голову, ангелов и святых.

НАДГРОБНЫЕ НАДПИСИ.

Надписи появились с распространением письменности, но в древнем мире употреблялись с незапамятных времен надгробные надписи. Египетские и персепольские памятники обозначались иероглифами; скандинавские народы вырезали руны; американские имели свои особые знаки, соответствовавшие рунам; европейские ввели письменные буквы. Надписи обыкновенно показывали время рождения и кончины, великие заслуги и гражданские добродетели. Чувствительность и нежность были предметом постоянных выражений родителей, детей и друга. Пламенная любовь и пылкая страсть изъяснялись языком поэзии. Все выражалось по своим понятиям и чувствам — так делается и ныне, потому что все в мире говорит и действует, как умеет.

ГОЛОСИТЬ ПО УМЕРШЕМУ.

Повсюду было в обычае сопровождать покойника с воплем и вытьем. Греки и римляне нанимали для увеличения печального обряда особых женщин, которые рыдали и вопили раздирающим голосом, провожая умершего до самой могилы. Это обыкновение долго господствовало в Европе. У нас, между простолюдинами доселе в обычае голосили.[60]. Есть особо искусные женщины в этом занятии. Они так умеют притворяться плачущими, что неопытный примет за действительное излияние их горести. На могилах встречаются часто старушки, посещающие места успокоения своих родственников и голосящие заунывно-протяжным голосом, которым растрогают самое бесчувственное сердце. Сначала прилягут на могилу, качаются на ней головою несколько минут и начинают хныкать, потом немножко поплачут, наконец, обхватив обеими руками могилу, ложатся на нее грудью и постепенно повышают голос громче и громче, до того, что он начинает раздаваться по всему кладбищу. Они выхваляют покойника или покойницу предлинными причитаниями: «Ах ты, моя сизая голубка! Недолго по свету гуляла; недолго твой дружок тобою любовался. Ах ты, моя родная! Все родные по тебе плачут, и твоя бабушка, помираючи, голосит теперь и всегда. Что солнышко закатится, то новые слезы. Ах ты, мой свет дорогой! Оставила нас, чтобы слезоньки проливати. Аль ты там, пташкой звонкой летаючи, лютости не ведашь, не знашь кручинушки ясного соколика, твоего вдовца дорогого? Аль знал ли кто, что с утренней зари тебя боле не станет; во чистое поле полетишь, меж крестами местечко полюбишь? Думала ль я, гадала ли я, что доживу до печального расставанья и буду охать в тоске и в беде. Не взмилилось мне, горемычной, кручиниться, пришлось мне говорити тоску лютую, гробовую. У нас бьется сердце по тебе, убивается, а некому утешити. Всякий час, всякую минуту, по полудням, по полуночам, ни заем, ни запью, не пролив слезы ручьями кристальными. Ой, горькая истома моя! Бедная головушка, с утра до вечера кручинная! Ты, душа, мой ангельчик, была белее снегу белого, румянее солнца огненного, миловиднее луны серебристой, а теперича? О, ох! Вздохни, отзовися, аль ты полюбила сырую мать-землю, забыла свою, родную? Подымались метели со снегами, то на наше бедованье; выходили тучи из-за облаков вьюгами грозными, то на наше сетованье: они унесли наш свет ненаглядный; они зарыли и землей прикрыли. Не недужилась бы я, кабы болесть не тяготила, по моей красоточке; ложилась бы спать я раным-ранехонько, кабы знала, кто меня уложит! Не рыдала бы я, как бы предведала закат ненаглядного дитятки! То мне и утешенье, как поплачу. Заря-зарница выходит как красная девица, а ты не взойдешь: с черною ночью сдружилась. Звезды взойдут огнекрупными слезами, на тебя взглянут и падают, а ты, дитятко дорогое, одна не шелохнешься! Сорву ли цветочки, положу ли на могилку, они завянут от моих слез, слез горючих! Кто выпьет мою воду, как не сырая земля! О, ты моя незапамятная! Во сне али наяву я плачу рыданьем и тебя не вижу? Во мне все закручинилося, золотая моя рыбонька, крошечка-малиновка, душечка-канареечка. Ума-разума не приложу, за что оставила? Вдоволь было истомы в моей жизни, а ты еще прибавила. За то ли, что я тебя любила, али чем я тебя прогневила? Поведай, ангельчик, не скрывай; скажи. Я одна подле тебя; я давно жду твоего ответчика, аль ты загордилась, аль не узнашь голоса взрыд-ного? Кланяюсь, целую в розовые губки, скажи хочь на ушко, порадуй непорадную, обними обнимающую тебя. Проснись, пробудись, аль ты спишь вековым сном».

Случалось видеть, что от продолжительных рыданий иные делались бесчувственными ко всему окружающему их, и только силой отводили от могил; а другие впадали в горестное исступление, заболевали и умирали в скором времени.

Плач родных всегда проистекает из глубокой горести. С какою убийственною тоской рыдают дети на могиле матери! «Родительница моя, матушка, жалкое желаньице! На кого ты нас оставила, на кого мы, сироты, понадеемся? Ни с которой стороны не завеют на нас теплые ветерочки, не услышим ласкового словечка. Люди добрые от нас отшатнутся, родные отзовутся (отрекутся): заржавеет наше сиротское сердце. Печет красное солнышко серели лета теплого, а нас не согреет; лишь притеплит нас зеленая дубровная могилушка-матушка. Прибери нас, матушка, промолви слово ласковое! Нет, скрепила ты свое сердечушко крепче камешка и прижала неласковые рученьки к ретиву сердцу. Лебедушка моя белая! В какую путь-дороженьку собралась, снарядилась ты, с которой сторонушки ждать нам тебя? Взбушуйте вы, ветры буйные, со всех четырех сторонушек! Понеситесь вы, ветры, к Божией церкви, размечите вы сыру землю. Ударьтесь вы, буйны ветры, в большой колокол! Не разбудит ли звон его со, мною слова ласкова»[61].

ПОГРЕБЕНИЕ ОСОБ ЦАРСТВЕННОГО ДОМА И ЧЕРНОЕ ПЛАТЬЕ, ИЛИ ТРАУР.

С введением христианской веры погребение совершалось у нас почти единообразно, исключая, что богатых, знатных и из царского рода предавали земле с большею пышностью. После смерти каждого звонили в колокол, потом одевали покойника и отправляли по нему печальный обряд. То же самое происходило с особами царственного дома.

О похоронах царских мы имеем известие XVII в., писанное современником Кошихиным. Заимствуем из него. О смерти царя тотчас давалось знать патриарху и боярам. Патриарх приказывал звонить медленно в один колокол, чтобы все знали; потом он отправлялся в церковь и отпевал по нему великий канон. Того же дня омывали тело теплою водой; надевали чистое споднее платье; после облачали в царскую одежду и клали во гроб корону. Гроб был деревянный, обивался вишневым бархатом а сверху красным. Бояре, думные и ближние люди одевались в черное платье, называемое ныне трауром, и съезжались во дворец для прощания. Потом выносили тело в придворную церковь, которая была устроена над царскими покоями, и там стояло шесть недель. Дьяки денно и нощно читали псалтырь с молитвами. В Москве и по всем городам совершали в церквах и монастырях шестинедельное поминовение; ставилит кутью ежедневно, кроме воскресенья и больших праздников. Патриарх рассылал грамоты к высшим духовным от митрополита до игумена с извещением о <его> присутствии при царском погребении. На третий день был поминальный стол у царицы или царевичей для власти духовной. Панихиду отпевали над кутьею, приготовленною из вареного сарацинского пшена с сытою, сахаром и ягодами. В монастырях и церквах приготовлялась одна пшеничная кутья с сытою. После трех недель бывал стол поминальный для духовенства и бояр. По наступлении похорон весь царский дом, духовенство и все светские особы являлись ко двору в черных одеждах и совершали погребальный обряд в следующем порядке: сначала шли дияконы, иереи и певчие с пением канона, за ними несли тело священники, а позади них шли патриарх с духовенством, царевичи и бояре, потом царица, царевны, боярыни, народ обоего пола, все вместе, без чину, но с рыданием. По перенесении тела ночью в Архангельский собор иереи оставались перед церковью, все прочие входили и ставили тело посреди храма, против алтаря. Во время погребального шествия давали всем без разбора восковые свечи, витые и простые. Свечей расходилось больше 80 пудов. Потом, совершив погребальное пение, опускали гроб в землю и накрывали каменною доской. Патриарх читал молитву над кутьею, кадил ладаном; после молитвы он откушивал кутью ложкою три раза; за ним подносили царскому дому и всем присутствующим и, наконец, расходились по домам. Надгробных речей не говорили. Из царской казны отпускались поминальные деньги. Патриарху 100 руб., митрополитам по 80, архиепископам и епископам по 70 и 60, архимандритам, игуменам и старшим иереям от 50 до 30, а младшим священникам и дьяконам от 30 до 5. Заготовляли еще во всех приказах денежное подаяние: завертывали деньги в бумагу, от рубля до полуполтины, и подьячие раздавали на площади людям всякого сословия, убогим и нищим. По монастырям и богадельням раздавали от 5 до 2 р. на особу. В других городах отпускали погребальные деньги и милостыню вполовину и втреть противу московской. Изо всех тюрем освобождали узников. По истечении сорока дней, называемых сорочины, отправляли в том же самом соборе обедню и панихиду; давали для всех поминальный стол и вновь раздавали милостыню, уже вполовину противу первой раздачи. При этих похоронах истрачивалось денег во всем государстве около той суммы, какая израсходовалась в течение года.

Похороны царицы, царевичей и царевен совершались однообразно с описанным обрядом, с той разницею, что при погребении первых съезжались со всех городов духовные особы, и подаяние отпускалось вполовину противу погребения царя; при погребении вторых подаяние было несколько меньше противу царицы, а при погребении третьих отпускалась четвертая доля в стравнении с царем. При погребении царевичей и царевен, не присутствовали царевны и царицы; только один царь. Весь царский дом и придворные носили черную одежду шесть недель. То же самое соблюдалось между сановниками и дворянами по своим умершим; простой народ не следовал этому обыкновению. Каждую субботу отправляли поминовение об усопших из царского рода, и по всем церквам, и монастырям поставлялось в обязанность отправлять ежегодно поминовение до скончания мира[62].

Печальные одежды были у нас в употреблении с незапамятных времен и назывались черным, смирным и печаль ным[63]. Боярин Петр, отправленный послом от в. к. Изъяслава (в 1153 г.) к галицкому князю Владимирку, был встречен перед дворцом сановниками и слугами в черных одеждах. Посол вошел в сени: там юный князь Ярослав сидел в черной одежде и клобуке среди вельмож и бояр, одетых в печальные платья. Ему подали стул. Ярослав заливался слезами. Изумленный боярин хотел знать причину общей горести и сведал, что Владимирке, отслушав вечерню в церкви, упал и, принесенный во дворец, скончался. После смерти Марии, супруги Иоанна IV (сконч. в 1569 г. сент. 1), царь, бояре, дворяне и все приказные были в смирных или смиренных платьях; шубы на них были бархатные камчатные, без золота, потому что государь был в кручине; дела остановились; по городам служили панихиды и давали милостыню нищим[64].

Вот обряд погребения царя Феодора Алексеевича. В 1682 г. апр. 28, в пятом часу дня, вошел патриарх Иоаким со всем духовенством, хоругвями и крестами в траурную комнату, в которой лежало тело государя под золотым балдахином, и отпевал. Потом спальники несли тело под тем же балдахином, а за ним другие спальники надгробную доску, покрытую серебряной объярью. По принесении усопшего на красное крыльцо, его положили на приготовленные сани[65], обитые золотым атласом, и понесли красным крыльцом — среднею лестницею — до Михайловского собора. Перед телом шли со святыми иконами и крестами священники и дияконы; за ними государевы и патриаршие певчие, которые пели надгробное пение; потом игумены, архимандриты, епи скопы, архиепископы, митрополиты и патриарх. За телом шел государь Петр в смирном платье, его мать царица Наталия Кириловна; за ними окольничие, думные, дворяне и ближние люди; после царевичи и бояре: все в черной одежде. За ними дворяне несли царицу Марфу Матвеевну на санях, обитых черным сукном. За царицею шли боярыни, кравчий, казначей, верховые боярыни (статс-дамы) и другие придворные дамы в смиренном платьи. Государь Петр по прибытии в собор простился с усопшим своим братом и возвратился во дворец со своею державной матерью.

По отправлении патриархом обедни и надгробного пения со всем духовенством, присутствовавшие подходили целовать руку умершего царя с неутешными слезами и воплем и, наконец, опустили гроб в могилу[66].

ВОСПОМИНАНИЯ О КОНЧИНЕ ДОБРЫХ ГОСУДАРЕЙ И МЕСТА ИХ ПОГРЕБЕНИЯ.

Великих князей и их семейственный род предавали земле без пышности; но народ всегда сетовал и лил по ним слезы непритворно. Он плакал сердечно; а его слезы — лучший памятник для царей. Все сословия провожали любимого монарха до самой могилы. Сказания о них, к услаждению памяти потомства, сохранились в наших летописях. Когда в. к. Владимир I скончался в Берестове (1015 г.), в загородном своем дворце, не избрав по себе наследника, тогда приближенные его выломали ночью пол в сенях, завернули тело в ковер, спустили вниз по веревкам и отвезли в храм Богоматери, скрывая смерть от усыновленного Святополка, дабы дать время любимому его сыну Борису, возвратиться в Киев и занять престол. Но печальная весть скоро разнеслась по городу: вельможи, народ и воины бросились в церковь — и своим стенанием изъявили отчаянную горесть. Все оплакивали его и провожали до могилы. То же нелицемерное чувство печали было изъявлено в. к. Ярославу, которого тело несли из Вышегорода, и все рыдало по нем. В. к. Изъяслав, убитый в сражении (1078 г.) близ Чернигова, был предметом всеобщей печали. Когда тело его привезли в Киев на лодке, тогда на берегу реки встретили его киевские жители со слезами: знатные и бедные, светские и духовные. Вопль народный, как говорит летописец, заглушал священное пение[67]. Александр Невский, истощенный в силах душевных и телесных в ревностном служении отечеству, гаснул, видимо. Окружающие это видели и плакали; они все были готовы лечь с ним во гроб, любив его гораздо более, нежели отца родного. Митроп. Кирилл, узнав о его кончине (1263 г.), воскликнул в собрании духовенства: «Закатилось солнце отечества!» Никто не понимал его слов; он долго безмолвствовал, залился слезами и сказал: «Не стало Александра!» Все задрожали. Гробовая весть быстро разнеслась по столице, и все повторяли с отчаянием: «Погибаем!» Духовенство и жители Владимира, несмотря на жестокий зимний холод, пошли навстречу гробу до Бого любова: не было человека, который бы не плакал и не рыдал; всякому хотелось облобызать мертвого и сказать ему, чего Россия в нем лишилась. Дмитрий Донской был равномерно оплакиваем; его похоронили в церкви Архангела Михаила (1389 г. мая 19). Когда в. к. Василий Иванович находился на смертном одре, тогда никто не спал в Москве. С ужасом ждали вести; народ толпился на улицах; плач и вой раздавался от Кремлевского дворца до Красной площади. Бояре, заливаясь слезами, уже не удерживали окружающих от громкого плача и стенания. Когда государь скончался (1533 г.), тогда все зарыдали. Митрополит омыл тело, вытер хлопчатой бумагою и облек в полное монашеское одеяние. Между тем ударили в большой колокол; тело положили на одр, принесенный из Чудова монастыря, и растворили двери. Народ устремился с воплем и целовал оледеневшие руки. Любимые певчие царя пели хором «Святый Боже». От рыданий и стонов никто их не слыхал. Иноки Иосифова и Троицкого монастыря несли тело в церковь св. Михаила. Скорбь в народе была неописуемая, потому что дети хоронили своею отца, по выражению современников. Сын его Иоанн IV, наводивший ужас при жизни, был страшен и мертвым; царедворцы долго не верили глазам своим, что он умер, и не объявляли о его смерти. На третий день совершилось погребение во храме св. Архангела Михаила, но слезы народные не текли по усопшему. Глас народа — глас Божий; суд тогда же совершился: и в потомстве осталась о нем память Грозного. Напротив, кончина сына его Феодора (1597 г.), которого народ любил, приписывая действию его ревностных молитв благосостояние отечества, рыдал по нему. Когда на рассвете ударили в большой колокол Успенский, тогда раздался в Москве вопль от палат до хижин. Каждый дом, по словам современников, был домом плача. Дворец не мог вместить людей, стремившихся облобызать усопшего. Царица Ирина ужасала всех своими стонами и воплями: она терзалась и никого не слушала. Из уст ее, обагренных кровью, вырывались слова: «Я, вдовица бесчадная, мною гибнет корень царский!» Погре бение совершилось в церкви Михаила Архангела. От слез и рыданий прерывалось священнодействие, и за воплем народным никто не мог слышать пения. По совершении печального обряда раздали богатую казну бедным, церквам и монастырям; отворили темницы, освободили всех узников, чтобы действием милосердия увенчать земную славу Феодоровых добродетелей. Не менее умилительное и трогательное воспоминание — о смерти Петра В. Народ, назвавший его отцом отечества, любил его, как дети своего отца. Когда пронеслась весть по Петербургу о безнадежности его вы здоровления, тогда весь народ обратился во храм и молил Бога со слезами о продолжении дней его, поныне драго ценных для всей России. Но судьбам Всевышнего угодно было воззвать его в обитель вечности, а жители долго не знали, что Петра уже не стало. От них скрывали — единственно из горести. Едва пролетела молва о кончине незабвенного монарха, вдруг нахлынули толпами ко дворцу его, находящемуся на Петербургской стороне, окружили с плачем и воплем, и думали, что отчаянным своим рыданием поднимут его из гроба. Кн. Меншиков явился к народу: он плакал неутешно и от слез своих не мог вымолвить ни слова. Его чувства разделяли, и все плакали с ним. Вопль раздавался повсюду, и вся столица обливалась слезами. Государыня Екатерина была в неописанном отчаянии: она не отходила от гроба, целовала усопшего, орошала его слезами, обнимала, становилась перед ним на колени и умоляла встать; потом с ужасом кричала: «Он умер! Он не встанет более!» От сильных потрясений души падала в обморок, делалась бесчувственною, почти мертвою. Ее при водили в чувства, и она опять устремлялась к умершему и призывала его к жизни. Окружавшие усопшего внутри и вне дворца повторяли безутешное воззвание. Только слышались стоны и болезненные слова: «Нет уже нашего защитника! Нет нашего правдивого царя! Нет нашего отца!» Не было человека, который не спешил бы проститься со своим отцом: целовали правосудную его руку, платье, ноги и сам гроб его. Но и тут кричали: «Закатилось наше солнце, надёжа — Государь! Горе, горе нам, оставленным тобою!» Народ утешали, что Бог за добродетельные подвиги монарха наградил его царствием небесным; что Творец милосердный успокоил его от тяжких трудов, советовали не плакать — и сами плакали. При выносе тела и во время погребального шествия заглушалось пение стонами и воплями. И когда красноречивый голос вытии, Фефана Проковича, прогремел в соборе Петропавловском: «Что видим.? Что делаем.? — Петра Великого погребаем.», — тогда он сам горько залился слезами и не мог говорить более, не могли и присутствовавшие слушать более — не хотели и слышать, что действительно погребают Петра. Весь храм потрясся от новых рыданий. По совершении печального обряда над умершим, опустили его в могилу и задвинули доской. Изумленный народ стоял в церкви, не выходил и все рыдал: он еще думал видеть его в живых, среди себя, и от чрезмерной скорби забыл, что и царь его тот же смертный!

Екатерина Великая, прозванная народом матушкою, была им оплакиваема нелицемерно. Смерть ее до того растрогала сердца русские, что когда узнали о ее кончине, тогда все храмы мгновенно наполнились молившимися и рыдавшими непритворно. По улицам ходили с поникшими головами и бледными лицами. Знакомые, встречаясь с знакомыми, не приветствовали друг друга, а говорили: «Померла наша матушка, не нажить нам такой царицы!» Зимний Дворец был наполнен людьми всех сословий, притекавшими еще раз взглянуть на свою истинную матушку. Вся Россия облеклась в печаль, ибо она знала, чего лишилась в ней. Доныне Александр благословен в устах народа, ему любезного и за гробом ему верного. Память по нему, хотя еще свежа; однако благодатная. Суд потомства настал и достойно назвал его Александр Благословенный. Постигшая его смерть в таком возрасте, когда лета и здоровье радовали отечество, поразила всех неожиданно. Первая весть, что Благословенного уже нет на земле, пролетела с молниеносной быстротой по всем концам России. Но она долго не верила, она и не могла верить, потому что она им жила и им дышала; но когда скорбная весть подтвердилась — все содрогнулись. Искренние слезы, сетование, мертвое безмолвие и невыразимая скорбь отразились на всех лицах. Вместо утешения повторялось отрадное повсюду: «Наш ангел на небесах!» Эти отрадные слова, произнесенные из глубины сердца императрицы Елизаветы, так были свойственны Благословенному, что благодарная Россия увековечила дела его воздвигнутым памятником, на верху коего парящий ангел указывает на небо: «Наш ангел на небесах!».

ПРИНЯТИЕ СХИМЫ ПЕРЕД СМЕРТЬЮ.

Набожность наших предков была обыкновенною добродетелью, потому перед кончиною своею они принимали схиму и умирали в иноческом звании. Такое обыкновение было и между великими князьями; оно начинается не прежде XIII в. и продолжалось до начала XVII. Едва ли Александр Невский не первый принял схиму, ибо до него нам ничего не известно о других. В монашестве дали ему имя Алексия. Великие княгини часто после смерти супругов сами постригались. Дочери великих князей тоже принимали перед своею кончиною монашеский чин; принявших схиму хоронили по обряду иноческому.

МЕСТА ПОГРЕБЕНИЯ ОСОБ ВЕЛИКОКНЯЖЕСКОГО И ЦАРСКОГО ДОМОВ.

Местами погребения особ великокняжеского дома были в Киеве соборы св. Богородицы и св. Софии. По перенесении столицы в полов. XIII ст. из Киева во Владимир-на-Клязьму, потом в Москву в XIV в. также соборные церкви служили почетным погребением: в первом был монастырь Рождества Богородицы, называвшийся Великою архимандритиею, а во втором церковь св. Архангела Михаила, в простонародии Архангельский собор. В последнем почиют тела великих князей, царей и царевичей до Петра В., который первый похоронен в соборе Петропавловской крепости, построенной им в новой его столице. С тех пор этот собор сделался местом погребения особ царственного дома для обоих полов и не носивших короны. До этого же времени великие княгини, княжны, царицы и царевны погребались в Москве, в Вознесенском девичьем монастыре.

ЗВОН ПО УМЕРШЕМУ.

В Малороссии немедленно дают знать священнику об умершем и просят, чтобы тотчас звонили в большой колокол. Если бы на то время не случилось дома кого-либо из церковных причетников, то позволяется и светскому человеку прозвонить за упокой души. Всякий, услышавший такой звон, который отличается от обыкновенного медленностью ударов и заунывностью, должен креститься и читать отходную молитву или пожелать царствия небесного.

У католиков ежедневно в двенадцать часов пополудни бьют в колокол, при коем все должны читать Ave Maria (Богородица, Дева, радуйся). Это для того, чтобы все молились и в полдень; не забывали бы Бога и не садились обедать, не помолившись.

IV. ПОМИНКИ.

ПЕРЕХОДНОЕ ОБЫКНОВЕНИЕ ПОМИНОВЕНИЙ.

Совершение поминовений по усопшим известно было на востоке с незапамятных времен. Там, по сожжении тела покойника, родные и друзья заключали печальный обряд веселым угощением. Такое обыкновение господствовало долгое время между греками и римлянами, можно сказать, и до введения христианской веры. Некоторые из наших писателей несправедливо замечают, что поминовение по усопшим перешло к нам от греков. Напротив, это было общее между германскими племенами, и нет сомнения, что наши предки, находясь с ними в сношениях, приняли некоторые семейные их обычаи и потом приноровили их к своей потребности.

Во многих славянских землях соблюдалось долгое время празднество в честь мертвых. В Силезии, Польше, в Верхнем и Нижнем Лаузице народ ходил с рассветом дня, марта 1, с зажженными факелами на кладбище и приносил жертву усопшим. В Богемии строили еще молельни на распутиях для успокоения души, и представляли усопших в личинах, а в память их совершали игры.

У словаков, чехов, лузийцев и поляков совершали в древности смертную или цветную неделю[68].

ТРИЗНА.

Российские славяне праздновали над мертвым тризну и после поминовения показывали свою силу в разных играх перед самой могилою[69].

Этот поминальный обряд, сохранявшийся между кривичами, северянами, радимичами и вятичами, был в употреблении еще во времена нашего летописца Нестора, в пол. XI и нач. XII в. Киевские, волынские и польские славяне совершали после погребения мертвых пиршества, состоявшие из разных кушаний, такое действие называлось оправою, которая на польском яз. значит кушанье Обыкновение угощать кушаньем после погребения известно издавна между славянскими племенами.

СЕЛО СКУДЕЛЬНИЧЬЕ.

Христианская набожность произвела особый умилительный обычай. Близ Москвы было кладбище, названное селом скудельничьим, куда сходились люди добровольно в четверг на седьмой неделе после Пасхи рыть могилы для странников и петь панихиды в успокоение душ тех, коих имена и отечества были им неизвестны. Они не умели назвать их, но знали, что Бог слышит и знает, за кого воссылаются к Нему чистые, истинно христианские молитвы[70].

НАЗВАНИЕ ПОМИНОК И ИХ РАЗНООБРАЗНОЕ ОТПРАВЛЕНИЕ.

Чествования на могиле, совершаемые в разных краях России, почти единообразны, и только носят разные на именования или имеют церковные, как-то: Вселенской, Родительской субботы, Дмитриевской субботы, Радониц; или народные, как-то: Осенин и Больших Осенин, Хавтурей, Дзядей и дедин. Во время поминальных дней[71] родные и знакомые служат или в церкви, или на самой могиле панихиды и потом раздают задушие (милостыню за упокой душ). Поплакав и порыдав над могилами своих родных, усаживаются тут кружком и начинают поминальную трапезу.

В некоторых местах Белоруссии катают на кладбище на Фоминой неделе во вторник окрашенные яйца, поливают могилу пивом, брагою, водкою и потом ставится кушанье. Приступая к поминальной трапезе, делают воззвание к родителям: «Святые радзицили! Ходзице к нам хлеба-соли откушаць». Потом, садятся в кружок. После пира обращаются к могиле покойника с извинением: «Вы бачете, наши радзицели, и не дзивицесь; цо маем, то и несем». Почитается за грех, если кто не почтет память родителей поминальным кушаньем.

В Белоруссии поминальный обряд называется хавтурами[72]. Между жителями некоторых уездов Смоленской губер., (слово) хавтуры употребляется в разговорах вместо похорон[73].

В Олонецкой губ. поминовение совершается иногда целою деревней: для этого назначают день и налагают на себя пост. За два или за три дня до срока собираются к кому-нибудь из соседей, у кого побольше изба, и начинают стряпню сами гости. Хозяева выдают только припасы и ходят по углам избы с плачем и причитаньем. В назначенный день накрывают столы: один на крыльце, другой в сенях, третий в комнате, и толпою выходят навстречу воображаемым покойникам, приветствуя их: «Вы устали, родные, покушайте чего-нибудь». После угощения на крыльце идут тем же порядком в сени, и наконец в избу. Тут хозяин, обращаясь к покойникам, предполагая их присутствующими невидимо, говорит: «Чай, вы зазябли в сырой земле, да и в дороге-то, может быть, было не тепло. Погрейтесь, родные, на печке». Живые садятся между тем за стол и кушают. Перед киселем же, когда по обыкновению поют «Вечную память», хозяин открывает окно, спускает из него на улицу холст, на коей опускали покойника в могилу, и начинают провожать с печки невидимых покойников. «Теперь вам пора бы домой, да ножки у вас устали: не близко ведь было идти. Вот тут помягче, ступайте с Богом». Для такого обряда выбирают обыкновенно урожайный год. Здешние поселяне пашут еще могилы родных во время поминок, т. е. сметают с могилы сор, стелют на нее платок и потом рассказывают вслух покойникам, что случилось после их смерти[74].

В Малороссии и России есть свое мнение между простолюдинами, но там и здесь приносят кушанья и напитки, и чем побольше и повкуснее, тем, по мнению простолюдинов, приятнее покойникам, которые ниспосылают за то благословение на их дома. В иных местах Малороссии поминовения сопровождаются кутьею на медовой сыте и оканчиваются разными приправами на кореньях, закусками и водкою. В России употребительнее, в таких случаях, пироги с яйцами, печеное и тоже водка. Женщины и дети пьют тогда пиво и мед. Многие из женщин не отказываются и от крепких напитков. Из важнейших поминальных дней примечательна родительская суббота[75].

В Галиции по погребении покойника, все идут в корчму и там совершают по нему страву. Во время поминок поют жалобные песни, называемые похоронными.

Oj! umar Maciek, umar, luz sie nic nie rusza; Po kacie to taka sprawa, Wyszla z Ma?ka dusza, Oj! a wiezac go wieza, Przez sam srodek wioski. Oj! schodza sie do niego Z calej wsi kumoski. Oj! a wiezac go wieza, W marmurowej trumnie. Oj! a wychodzi harendarz: «Wroc sie Macka do mnie!» Umar Maciek, umar, juz ci go nie staje, Odpusc jemu grzechy, milosciwy Panie. Boc to czlek grzeczny, Skoda ze nie wieczny. Umial nas uciesyc, umial pieknie spiewac. Lubial czesto takze w karczmie przesiadowac, Piwa czesto kupil. Kazdy sie z nich upil. Sprawial nam ochoty i skrzypce najmowat, Czasem do bialego dnia z nami tancowal; Az nam wspomniert milo, Jakto z Maikiem bilo. Iuz teraz do karczmy niema po со spiesyc, Macie juz nie przyjdze, kto nas bedzie ciesyc; Juz nam nie zaspiewa, Juz nie kupi piwa… <Ой! умер Мачек, умер, Уж не шевельнется; Такое дело: Вышла из Мачека душа. Ой! везут его, везут На повозке. Ой! идут за ним Все его знакомые. Ой! везут его, везут В мраморном гробу. Ой! выходит могильщик: «Вручайте мне Мачека!» Умер Мачек, умер, больше нет его, Отпусти ему грехи, Господи милостивый. Хоть он человек грешный, Не вечно же <об этом> жалеть. Умел нас утешить, умел красиво спеть, Любил также часто в корчме просиживать, Вино покупал, Всех угощал. Нанимал скрипачей, Порой всю ночь с нами плясал, Так что вспомнить мило, Как нам с Мачеком было. Уж теперь в корчму спешить нечего, Мачек не придет, некому нас веселить: Никто нам не споет, Никто нас не напоит.> Ojca, matki nie mam, Przyjacieli nie znam; Sierota ubogo, Ken ia sie podziec mam? A moia mamuniu, Co ty w grobie lezysz! Ja sie poniewiram. A ty о tem nie wiesz! Ja sie poniewiram. Jak ptaszek po polu: Nie moge zaplakal, Od wielkiego bolu! Od wielkiego zalu, Padne do Dunaju; Od wielkiej litosci, Padne do chorosci[76]. <Отца-матери нет у меня. Друзей не знаю, Сирота убогая, Куда пойти мне? А ты, моя маменька, в гробу лежишь! Я пропадаю А ты о том не знаешь! Я пропадаю Как пташка в поле, Нет сил плакать, Такая боль. От такой тоски Прыгну в Дунай…>

V. ДМИТРИЕВСКАЯ СУББОТА.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДМИТРИЕВСКОЙ СУББОТЫ.

Знаменитая победа, одержанная в.к. Дмитрием Донским над татарским ханом Мамаем на Куликовом поле при р. Доне[77], (в самую субботу) (6 сент. 1380 г.), послужила основанием к установлению ежегодного поминовения, которое, по совету преподоб. Сергия, отправлялось между 18 и 26 числами октября как время всеобщего поминовения падших воинов за отечество. Импер. Екатерина II постановила (указ 1769 г. авг. 17), чтобы поминовение совершилось в день усекновения главы Iоанна Предтечи (авг. 29).

ПОМИНОВЕНИЕ ОБЩЕЕ.

В российской истории сохранились многие примеры поминовения по усопшим. Царь Иоанн IV постановил в 1548 г. июн. 21 совершать память по воинам, падшим в неудачном походе противу Казани (в 1547 г.). В то время была ужасная зима: люди падали мертвыми от холода. Государь лично всех ободрял: обнажал сам меч и своим голосом призывал воинов к победе, но, к несчастию, сделалась оттепель, пошли сильные дожди, ломался лед на реках, и войско гибло.

Иоанн IV еще постановил синодики по умершим невинно в его царствование. По ним он велел петь панихиды и служить литургию собором в субботу сыропустную. Кирило-Белоозерской же обители предписал поминать их ежедневно. Монастыри дарил большими окладами, чтобы они молили Бога об усопших и о спасении его души. В духовном завещании он ставит в первую обязанность поминать прародителей и родителей, коим через то делается отраднее, а поминающим ниспосылается царствие небесное[78].

Царевна София, прикрывая несчастливый поход своего любимца кн. Вас. Вас. Голицына противу перекопских татар (1686 г.), который растерял около 200 000 воинов, объявила его победителем славным и никогда не слыханным и повелела внести в синодик имена всех падших воинов для поминовения в соборных церквах и монастырях. Церковным уставом 1668 г. предписывалось посылать в Покровскую субботу (октября 1) священников и архимандритов в убогие дома для совершения общей панихиды служить обедни по всем церквам и раздавать милостыню за упокой.

РАЗНЫЕ НАЗВАНИЯ ДМИТРИЕВСКОЙ СУББОТЫ И ПОМИНОВЕНИЕ.

Дмитриевская суббота называется в иных местах Дмитрия Солунского[79], Родительскою поминальною[80] и Вселенскою[81]. В Литве поминки, известные под именем Дедин и Осенин, отправлялись в октябре месяце. У латышей они называются Божий день или Велли — обряд в честь богини вечности Веллоны; в западной Руси деды (dziady). В Ярославской, Вологодской, Вятской, Костромской и Нижегородской губер. удержалось название Дедовой, т. е. память по усопшим родителям, родственникам и друзьям. Там говорится: «На дедовой неделе, родители отдохнут», — это значит, когда первые морозы замораживают землю и потом настает оттепель; тогда простой народ думает, что покойникам делается в могиле теплее. Простолюдины уверены, что сами мертвые терпят стужу и нуждаются в поминальных пирушках.

Дмитриевская суббота — одна из важнейших поминальных. В это время поминающие готовят угощение. Кутья, кисель с сытою и молоком, пироги, блины, коржи, кныши, резки или лепешки, пиво и водка — суть непременные принадлежности при поминании. Многие не довольствуются этим: жарят разное жаркое, варят молочную кашу и яйца всмятку, пекут калачи и сытники и после панихиды начинают пирушку на могилах, полагая, что сами покойники разделяют их трапезу, и это так сильно укоренилось во всеобщем мнении простолюдинов, что считают за грех, если не попировать над прахом.

Простой народ припоминает со слезами добрые качества усопших, восхваляет их добродетели и потом начинает пить за упокой, отчего вошло в поговорку: «Начинают за упокой, а кончают за радость». Потому что, преисполненные винными парами, забывают печаль и начинают проводить время в шумных забавах. В деревнях наделяют церковнослужителей поминальным кушаньем весьма щедро, отчего произошла пословица: «Не всегда поповым ребятам Дмитриева суббота».

Поминки не всегда оканчиваются мирно: начинают рыданиями, а оканчивают стенаниями. Наши церковные по становления строго запрещают гульливые поминовения.

СЛОВАРЬ РЕДКИХ И СТАРИННЫХ СЛОВ.

Аксамитный — бархатный.

Аргамак — рослая и дорогая азиатская лошадь.

Браный — вытканный узорами.

Бумажник — здесь: стеганый тюфячок на хлопчаткой бумаге, стеганка для подстилки.

Воздвизальный крест — деревянный крест, употребляемый при священнодействии на всенощной праздника Воздвижения.

Волокита — здесь: бездомный скиталец, бродяга, нищий.

Гайдамака — вольница, разбойник, грабитель.

Гарный — свадебный, относящийся к свадебному пиршеству.

Демество — старинный церковный напев, взятый из греческого, исполняемый гнусливо и в один голос.

Дружка — второй свадебный чин со стороны жениха, женатый молодой человек, главный распорядитель, бойкий, знающий весь обряд, общий увеселитель и затейник; он же уводит и ночью стережет молодых.

Еста — старинная форма глагола есть.

Запона — здесь: полотнище, полсть для завешивания и охранения чего-либо.

Золотный — парчовый, вытканный из золота, шитый золотом.

Изголовье — здесь: подушка, подстилка.

Индикт — пятнадцатилетний период времени с началом отсчета от 1 сентября, а также число лет этого кругооборота, отвечающее данному году.

Кадь — чан, посуда с обручем большого объема.

Казимир — вышедшая из употребления шерстяная ткань, легкое сукно, полусукно с косой ниткой.

Комка — шелковая китайская ткань с разводами.

Камчатный — сделанный из камки.

Кармазин — тонкое, ярко-алое полотно.

Клирос (крылос) — место в церкви для певцов и сами певцы во время службы.

Келарь — инок, заведующий монастырскими припасами или светскими делами монастыря.

Кика — женский головной убор, род повойника.

Косячее окошечко — кособокое.

Кут — угол, закуток, тупик.

Кутний угол — придверный угол; иногда — бабий угол, стряпная за перегородкою, за занавескою; в некоторых областях — красный угол.

Куфтер — сверток.

Лихой человек — здесь: злой, злобный, мстительный, лукавый.

Меды крепкие — напиток из меда с водой, хмелем и пряностями.

Миро — благовонное масло; в церковном значении деревянное масло, варенное с красным вином и благовониями, освящаемое в Великий четверток для совершения таинства миропомазания.

Миропомазание — церковное таинство, совершаемое через помазание св.

Миром; обряд постановления, посвящения русских царей.

Муравленый — покрытый муравою: глазурью, поливою.

Наседка — женщина, всецело занятая своими детьми.

Окольничий — сан приближенного к царю, по службе, лица, второй сверху по чину.

Оловянник — оловянная кружка.

Очипок — нижний чепец, под платок.

Объярь — старинная волнистая шелковая ткань.

Папошник — печенье.

Пелена — широкая или сшитая полотнищами ткань.

Пенязь серебряная — деньга, деньги.

Перепечь — род кулича, каравая, а также все хлебное, собираемое попами и причтом по домам после Пасхи при обходе с образами.

Перечень — итог, сумма, общий вывод, извлечение.

Пестрядь — пеньковая грубая ткань, пестрая или полосатая.

Плахта — домотканая ткань, домотканина.

Плис — бумажный бархат.

Поглядки — смотрины, смотрение невесты.

Поддатник — дружка.

Поддружье — свадебный чин, помощник дружки.

Поезжаные — участвующие в свадебном поезде.

Позыватня — женщина, посылаемая невестой для приглашения гостей.

Покут — укромное место; кладбище.

Политичный — дипломатичный, предусмотрительный.

Порушка — настой из сушеной малины, малиновый чай.

Полсть — полотнище, толстый и плотный лоскут, тканый, плетеный, стеганый, сбитый, валеный на подстилку, занавесь, отгородку.

Пряжево — жареное.

Пряженые пироги — жаренные в масле пироги.

Посмевающийся — осмелившийся, отважившийся.

Постельничий — в допетровской России — придворная боярская должность и чин.

Приколотый молодец — нищий молодец.

Причет (причт) церковный — клир, священно- и церковнослужители од ного прихода; иногда — паства, приход.

Ряжена — хорошо одета; договоренность, обусловленность.

Сгибень — пирог, обычно сложенный вдвое, с кашей либо с ягодами.

Скудельничий — принадлежащий гончару, черепичнику; могильщик, кладбищенский сторож.

Сорок — четыредесять, четыре десятка.

Сулейка, сулея — бутыль, полуштоф, плоская склянка.

Сурепка — рапс.

Сурна — черная краска.

Терлик — длинный кафтан с перехватом и короткими рукавами.

Трапеза — здесь: столовая; престол в алтаре.

Тысяцкий — выборный голова, старшина из крестьян.

Убрусцы, убрус — платок, фата, полотнище.

Фряжский — чужеземный, иностранный.

Хустка — кусок холста, ширинка, платок.

Червчатый — червленый, темно-красный, багряный.

Чертежное место — здесь: возвышенное место.

Чиберка — швея, мастерица, портниха, белошвейка.

Ширинка — здесь: полотнище, отрезок цельной ткани во всю ее ширину, полотенце, платок.

Ясельничий — управляющий конюшенным приказом; смотритель конюшен и лошадей.

Примечания.

1.

См. «Инструкцию врачебным управам», 1797 г., янв. 19.

2.

Одно из таких заведений, находящееся в Петербурге — по Фонтанке, между Обуховским и Измайловским мостами — состоит под особым покровительством ее императорского высочества в. к. Елены Павловны и возвысилось до европейской известности. Тут преподают начальное основание медицины, но обращено главнейшее внимание на усовершенствование в повивальном знании, и каждая бабка столько приобретает медицинских сведений, что в случае надобности сама может подать врачебное пособие. Выпускаемые отсюда бабки определяются к казенным местам, если они получили образование от правительства, а прочие занимаются частным лечением. Слово бабка заменено ныне названием бабушки, из коих иные бывают восемнадцати лет от роду.

3.

Коших. «О России в царств. Алексея Михайловича», с. 10–12.

4.

Такое обыкновение существовало между татарами, и существует ли оно теперь — неизвестно мне. По крайней мере сохранилось у них наставление, а именно: если женщина не разрешается от родов, то распусти эту молитву и дай ей выпить. По благости Божией она родит — т. е. хатун углан тугарламаса будани изыб ичургай тянгри фармани берля тугчай, аааб, ааак, ааас, ааадж, ааах, ааахх, ааад, ааадз, ааазз, ааас, ааар, аааш, ааад, аааз, ааат, ааатт, аааг, ааагг, аааф, ааакк, ааак, ааал, ааам, рааа, нааа, уааа, хааа, лаааа. — При исследовании мною местности Сарая были находимы кувшины с надписью алифов (буквы, соответствующие нашему а), которые были начерчены в азбучном порядке. Это подает повод заключить: вероятно, эти кувшины употреблялись татарами при заклинаниях.

5.

В некоторых местах тотчас по совершении крещения подают отцу новорожденного ложку соли, прикрытой кашею, а кум с кумою поднимают пирог, говоря: «Расти, крестник, так высок, как мы подняли пирог».

6.

У некоторых необразованных народов существуют доселе старинные обыкновения. В Грузии, когда наступает время родов, сажают роженицу среди избы на ковре, а мужчины с саблями в руках машут над ее головою, пока она родит, думая, что от этого страха она родит легко. Калмыки собираются около кибитки роженицы по выставленному белому знаку большою толпой, и чем роженица выше родом, тем их сходится более. Кричат во все горло и поют как можно сильнее. После родов хозяин угощает их кушаньем и чиганом.

7.

Когда восприемник бросает в воду волосы, которые залеплены воском, тогда легковерные замечают: потонул ли воск, или он плавает? В первом случае младенец не жилец этого света, а во втором долго жить ему.

8.

Леклерк написал в своей истории по предмету крещения между прочим то, что будто бы дьячок носит впереди образ св. Иоанна Крест., а священник кладет соль в уста младенцу, а к его грудному кресту образ того святого, коего имя наречено крещаемому; потом, по совершении крещения, будто бы целует младенца и восприемников и пр. (См. Болтина примечания, т. 1, с. 177–184). Подобные неверные сказания рассеяны во многих иностранных сочинениях, наприм.: «De relig. Russor. et ritib.», ed. 1581 г.; Philips «The Russian Cathechism»; бар. Герберш. «Rer. Moskov. com., ed. 1551 г., Antv., под статьею Baptismus; Le Brim «Voy. par la Moskovie en Perse et aux indes orientales.», т. I, c. 57 — он написал основательнее других. Олеар. «Osst. begehr. Beschr. d. Neuen Orient. Reise», c. 181, ed. 1647 г. — Олеар. весьма ошибочно описал крещение, хотя два раза был в Москве. На с. 183 он говорит между прочим, что люди иного вероисповедания, принимающие русскую веру, окунаются зимою в прорубь три раза, и тем совершают крещение; что некоторые испрашивают от патриарха дозволение за 8 дн. до Р. X., чтобы бегать по улицам с огнем, и потом жгут бороды встречным и т. п. нелепости.

9.

«Вопрошение Кириково», и Кар. «И. Г. Р.», т. 2, пр. 380. Нифонт скончался 1156 г., апр. 21. Он находился в тесной связи со Святославом Ольговичем, кн. Новгород-Северским; о дружбе его см. «Киев, лет.» и Кар., т. 2, пр. 380.

10.

Св. Апостолов правила, правило 47 и второго Вселенского Собор, прав. 7.

11.

Георгий род. 1189 г., а пострижен в 1192 г.; Ярослав род. 1190 г., фев. 8, пострижен в 1194 г.; Владимир род. 1194 окт. 25, пострижен 1196 г.; см.: «Суздальск. летописец».

12.

Soror adoptiva — это выражение казалось бы правильнее перевести «усвоенная сестра».

13.

Кар. «И. Г. Р.», т. 3, с. 134, 135, прим. 143, 145; посольские летописцы Мартин, Галлус и Кадлубек «Hist. Polon.»; Болтин «Прим, на историю Леклера», т. 1, с. 180; Татищев. «Истор. Рос.», кн. 3, примеч. 553.

14.

Этому служит доказательством грамота польского короля Сигизмунда III, данная на имя Павла Маковецкого, возведенного в достоинство возного генерала: «Мы, Жигмонт третий, Божиею милостию король польский, в. к. литовский, русский, порусский, мазовецкий, жемонтский, инфлантский и шведский, готский, вандальский, дедичный король. Ознаменуемо тым листом нашим всим вобец и каждому зособно, кому-то ведати налыжить, иж мы шляхетного Павла Маковецкого возным енералом воеводств: киев ского, волынского и бряславского чынимо и постановляемо, даючи ему моц и владзу зуполную, вси и всякие справы урядовы его належачые в всых поминенных воеводствах чынити и отправовати, так однакобы первей присягу в земле своей, во длуг права в статуте описанного перед урядом належным выконал и от него во длуг права и звычаю был пострыжон, што всим и каждому зособно, кому то ведати наложить, звласча урядом земским и гражданским ведомо меты хочемо, росказуючи, абы вышепомененного возного за справедливого енерала мели и знали для ласки нашое, на што, для истное веры до того листу нашего печать короную приложить росказали. Есмо писан в Варшаве, дня двадцать четвертого месяца геньваря, року тысяча шестьсот двадцать девятого, панованья кролевств наших польского чтыредесять второго, а шведского тридцать шестого». Внизу приложена государственная печать с подписью с левой стороны: «Jac. Zadzik, epus culm, et pom. reg. canceller, <Иакуба Задика, канцлера великого, коронного>, а с правой: «зо приложением велебного в Бое его милость ксендза Иакуба Задика, бискупа хелминского и поме ранского, канцлера великого, коронного». На обороте: «anno 1629 junj przijszlo usadu i przisiege wykonal. navrzescie swoj i postrzjzony. Stefan Aksak, siedza zemski kijowskj» <в 1629 году в июне перед судом присягу исполнил подобающим образом и был пострижен Стефан Аксак, киевский земский судья> Эта грамота хранится в городском львовском архиве, и в бытность мою во Львове (в Галиции) она списана мною.

15.

Коших. О Рос. в царств. Алексея Михайловича.

16.

«Посл. к Ефесянам», начало 130; «Поел, к Тимоф.», гл. III, с. 5.

17.

«Никонов, лет.», гл. II, с. 8.

18.

Aedes juxta aeclesiam, in qua baptizantur fideles <Помещение при церкви, в котором крестили верных>; — Нестор, по «Кенигсб. сп.», с. 130; «Словарь» Дюканжа, под сл. баптистирион, с. 174; Кар. «И. Г. Р.», т. 2, пр. 160.

19.

Dona natalitia <родильные подарки>.

20.

Приготовленным из сушеных яблок, груш, слив, вишен и изюму.

21.

Стоглав, 1551 г., гл. 5, 12, 39 и 43.

22.

Сорочка значит плева, которая покрывает младенца.

23.

Априлов «денница новоболгарского образования», с. 139–140.

24.

«Древ. росс, вивл.», ч. VI, с. 313; Кошихин «О Росс, в царств. Алек. Михаил.», с. 14–15.

25.

Это слово происходит от греческого срештк; — обожание, почитание, и именитство — знаменитый, важный; по сему тезоименитство означает праздник знаменитого, достойного обожания человека.

26.

Ахиллес перед сожжением друга своего Патрокла обрезал русые свои кудри и дал ему в руки. Гнедич «Илиада Гомера», пес. XVIII, ст. 141 и 152, изд. 1839 г. Таким образом сожгли Гектора; там же, пес. XXIV, ст. 790–800.

27.

Маврик. «Strateg. etc.».

28.

«Нестор, по Кенигсб. сп.», с. 12.

29.

«Leo Diaconis Historia», libr. IX, с объяснением Газе, изд. 1829 г.

30.

«Jbn Fosslan und anderer Araber Berichte uber die Russen alterer Zeit», v. Frahn, Petersb., 1823 г., с. 11–21; «Stritter-Mem. popul», т. II, с. 980; «The oriental Geography of Ibn-Haukal», c. 191. Все они подтверждают, что древние русские жгли тела мертвых.

31.

Gebhardi. «Fortsetzung der Allgem Welt — Geschichte der neuen Zeit», ч. 33, с. 254–255.

32.

Нынешнее местечко Искорость, в Волынской губ., на реке Уме.

33.

Успенск. «Опыт, повеств. о древн. русск.», ч. 1, с. 138–139 — пишет, что Татищев сам осматривал этот курган в 1710 г. и ссылается на его историю (с. 36 и 389). По проверке выходит, что Татищев ни слова не говорит об этом в своей «Истории», см. его «Ист. российскую», ч. I, кн. I, с. 36 и кн. II, с. 389.

34.

Успенск. (там же, с. 138) говорит, что будто бы Ольга завещала своему сыну: «Погреби тело мое по христианскому закону; не сыпь надо мною высокой могилы и не делай в память мою тризны по обычаю неверных». В «Несторе» сказано просто: «Умре Ольга и плакася по ней сын ее, и внуци ее, и людие вси плачем великим. И изнесше погребоша на месте, и даже заповедала Ольга не творити тризны над собою: бе бо имуща презвитера в тайне; сей похорони блаженную Ольгу». См. его «Летоп. по Кенигсб. сп.», с. 19, 33, 34, 59. О могильной насыпи ни слова у Нестора.

35.

В Малороссии в мое время было еще в обыкновении, что над умершим казаком делали высокую насыпь. Еще встречается во всех местах России, что если кто умирает на дороге, то делают над ним значительную насыпь, ставят деревянный крест или столб и вырезают на нем имя умершего. Набожность воздвигает впоследствии часовню; проезжающие останавливаются здесь: молятся и поминают умерших вдали родных и своей отчизны.

В окрестностях Золотой столицы, коей остатки находятся в городе Царев Саратовской губерн., обращенные веками в бугры и земляные насыпи, отрыто кладбище на 7 верст пространства: оно все усеяно земляными насыпями и кирпичными буграми. Это отрытие проистекло по случаю разыскания древностей Золотой столицы, коей положение доказано исследованиями нескольких лет.

36.

Golebow. «Gry i zab.». ч. 2, с. 250–252.

37.

Монета ценностью в полушку.

38.

Сосуд.

39.

King. «The rites and ceremonies in Russia», c. 336–340, ed. Lond., 1772 г., in 4; Успен. «Оп. повеств. о древн. руск.», с. 139.

40.

Кар. «И. Г. Р.», т. I, прим. 236.

41.

Кар. «И. Г. Р.», т. I, прим. 488.

42.

«Пушкиновская летопись», с. 97. Чувствительные слова Глеба переданы летописцем весьма вкратце. Борис убит 1015 г. июл. 24, а Глеб в том же году, сент. 15, в понедельник.

43.

«Степей, кн.»; Кар. «И. Г. Р.», т. 2; «Вопрошение Кирика»: «замедлю солнцю, не достоит мертвеца хоронити. Не рци тако: борзо делаем, нели како успеем до захода, но тако погрести, яко и еще высоко, как и венец еще не сымется с него, то бо последнее видит солнце до общего Воскресения».

44.

В древности отвозили на санях покойников, зимою и летом. «Летоп. Нестора», с. 93 и 114, «русск. летоп. с воскр. сп.», ч. I, с. 161 и «Духов, зав. Владим. Моном». — В описании смерти князей Бориса и Глеба, убитых Святополком: «целоваша Бориса святого, вложиша в раку каменну, по сем взяша Глеба святого с каменною ракою и возложивше на сани, везоша». Перенесение мощей совершено после смерти в. к. Ярослава, летом довольным (в позднее лето). «Во второй же день мая, когда прежде уставися праздник пренесения честных мощей св. князей Бориса и Глеба, по отпении обычного утреннего правила, митрополит с епископы и всеми пресвитеры и диаконы, облекшеся в светлые священные облачения, и свещи возжегши, покадиша раки святых, и положиша коегождо на свои сани, на то устроенные и украшенные: быша же раки каменные и везоша князя с ведьможи собою. Предъидущу митрополиту со всем священным собором по своему чину, не могоша же не токмо мощей возити, но ниже самы поступити от множества налегающего и угнетающего народа, и повеле кн. Владимир Мономах метати сребрянники в народ, и тако едва возмогоша привезти раку». — «Чет. Мин.», мая 2. Возить умерших на санях продолжалось у нас до конца XVII в., как видно из чина погребения царицы Наталии, матери Петра В. Она померла в 1694 г. янв. 25. См.: «Сын отеч.», 1843 г., за апрель месяц, № 4.

45.

«Вопрошение Кирика у епископа новгородского Нифонта»; см. и в переводе бар. Герберштейна «Rer. Moscovit. com.», с. 37. Кирик или Кирилл возведен из киевских монахов в 1274 г. на епископский престол во Владимире на Клязьме.

46.

Кар. «И. Г. Р.», т. 3, с. 8–9.

47.

У мордвы, живущей в Пензенской и Саратовской губ., приносят до сих пор умершему разные гостинцы: «Вот на тебе, Семен, — говорит принесший покойнику, — пирог, яйца, говядину, масло и деньги. Это принесла тебе Марфа. Смотри, Семен, береги у нее скотину и хлеб. Когда я буду жать, тогда корми цыплят и гляди за домом». При выносе покойника бьют топором в то самое место, где стоял гроб, чтобы убить смерть и чтобы она не похищала более из дома.

48.

Herberst. «Rer. Moscov. com.»; Paul. lovii «De legal. Basilii, Magn. princ. Moscoviae ad Clementum VII pontificem»; Meletii «De relig. et sacrificiis veter. Borussorum; de Russor. relig ritib., nuptiar et funerum», пом. в собр. «De Russorum, Moscovitarum et Tartarorum religione etc.», ed. 1582, 2 in 4°; Margeret «Estat de 1'emp. de Russie et grand duche de Moscovie», ed. Par., 1607 г., Gebhardi «Fortseis, der Algem. Weltg. der neuen Zeit», ч. 34, с. 299, ed. 1793 г.; «Certaine letters in verse, written by M. G. Turbevil aut of Moscovia to friends.

Of his in London», пом. в собр. Гакл., ed. London, 1809 г., in 4° с. 433; Petrejum «Histor. und Besehr. von dem Gговfигstеnthиm. Muschkow», c. 676–680, ed. Leipz. 1620 г.; Le Brun «Voyage par la Moscovie en Perse et aux Indes orientales», т. I, c. 57–59; Olearii «Osst. begehr. Besehr. der heuen orient. Reise», c. 195–199, ed. 1646 г.; Strays «Voyages en Moscovie, en Tartarie en Perse и проч.», с. 136–138, ed. 1683 г., Wickhart «Moskowitische Reise Besehr. in den «Jahr 1675», гл. 11, с. 241; Guagninus «Mortuorum ceremonia», пом. в соб. «De Russor., Moskov., Tartar. ritus.», ed. Spir. 1584 г.; «The history of the life of Peter the Great», c. 130, compos. by Motlley.

49.

Merger. «Estat de 1'emp. de Russie», ed. Par., 1607 г.; Флетчер «Of the Russe common wealth; Certaine letters in verse, writ. by. M. G. Turbevil aut of Moscovie to his friends in London», пом. в собр. Гакл., с. 433, ed. 1809 г.

50.

Насыпали чумаченьку высоку могилу, Посадили на могилы червонну калину.

Прилитила зозуленька, та и сказала: куку!

Подай, сыну, подай, орле, хоть правую руку.

ИЛИ:

Та вырыйте над чумаком Микитою, та высоку могилу,

Та посадите над чумаком Микитою, та червонну калину.

Максим. «Украин. народ, песн.», с. 180 и 176, изд. Москва, 1834 г. — Калина означает непорочность, а здесь она представляет сироту.

51.

Дашков «Описание Олонецкой губ.», помещ. в жур. мин. вн. дел за 1841 г., № 12, с. 428–429.

52.

Боричевский «Повести и пред. нар. славянск. плем.», ч. 2, с. 120–122, изд. 1842 г.

53.

Philips «The Russian Catechism.», ed. 1725 г.

54.

Это свидетельство, вероятно, им позаимствовано из Олеария, где вместо чудотв. Николая поставлен апостол Петр. См.: Олеар. «Osst. begehn. Besehr. d. neuen Orient. Reise», c. 197, ed. 1647 r. — Вольтер «Essai sur les moeurs», т. III, c. 60, говорит, что покойнику дают в руки паспорт с надписью на имя св. Николая, который, приняв душу усопшего, препро вождает ее в рай. Вольтер, поверив, безусловно, рассказам иноземцев, рад был, что нашел случай посмеяться над нашими обычаями, потому внес их без всякого исследования в свое сочинение, наполненное многими нелепостями о России, которую не любил от всей души. Хотя он написал историю Петра В., однако из одного тщеславия, потому что Екатерина В. предложила ему быть историком великого нашего государя, но Вольтер не приобрел имя историка Петра В. Сочинение это исполнено грубых ошибок и совершенного отсутствия справедливости не только о деяниях Петра В., но и о самих событиях исторических.

55.

«Нестор, лет. по Кенигсб. сп.», с. 93; «Русск. лет. с Воскресен. сп.», ч. I, с. 161.

56.

Гроб Ярослава вышиною 2 арш., длиною 31/2 арш., ширин. 19 вершк., находится в приделе с левой стороны большого алтаря. Половина скрыта в стене; на камне вырезаны кресты с буквами: IC.XC. — «Нестор, летоп.», с. 114.; Кар. «И. Г. Р.», т. II, с. 37, прим. 51, изд. 1816 г. и т. I, с. 230, прим. 488.

57.

«Четьи Минеи», мая 2: «целоваша Бориса святого, вложиша в раку каменну, посем шедше, взяша Глеба святого с каменною ракою и возложивше на сани, везоша».

58.

Кар. «И. Г. Р.», т. IV, с. 254, изд. 1819.

59.

«Diction. des origines», ed. Par., 1777 г. См.: Croix.

60.

Петр В. еще в 1715 г. запретил выть по мертвым по случаю кончины супруги царя Иоанна Праскови Феодоровны, урожденной Салтыковой; однако это обыкновение не совсем уничтожилось. Обычай голосить был известен в глубокой древности. Сам Гомер описывает это, и вот пример о Гекторе:

Тело они положили: певцов, начинателей плача,

Подле него поместили, которые голосом мрачным.

Песни плачевный пели; а жены им вторили стоном.

Гнед. «Илиада Гомера», песн. XXIV, ст. 720–723, изд. 1839 г.

61.

Дашков «Опис. Олонецкой губ.», помещ. в жури. 1цин. вн. д., 1841 г., № 12, с. 432–434. — Голосить по умершему часто представляется в народе в насмешливом виде. Вот образец на малороссийском языке. Жена весьма рада, что умер ее муж; она плачет по нему сквозь зубы, плачет для того, чтобы не подумали, что она в самом деле рада его смерти. «Ой, мий чоловиче, мий голубчику! Ты ж був у мене хозяин: коли була у тебе мирка пшена и мирка муки? Ты ж було як наорешь, да насиишь тых кавунив, да тых гарбузив, да тых пречистых дынь… дынь… дынь… дынь… дынь… А кума прийшла пид викно, та каже: що ты, кумо, робишь? Дурню, святе тило лежит на столи. Бач, що затияла! — А я з треки, з печали, да в голову зайшла; да вже и десятых найшла. От и кажу, кумо, поплачь, сдилай милость, над моим чоловиком. Я дам тоби чорне руно, а мене кликали добры люди у свашки.

Ну добре, от и плаче: тужу, тужу, та по чужому мужу, да не дармо, — за чорное руно. А кума прийшла с дружками пид викно, тай припива: плачь, плачь, кумко! Да не дармо. Дам тоби чорнее руно, гу, гу, гу, гу…

62.

Григор. Кошихин «О России в царств. Алексея Михайловича», с 15–17.

63.

Траур — от немецкого слова Тгаиег, означает скорбь, печаль, поэтому и самое платье, носимое по смерти, проименовалось траурным и перешло к нам вместе с флером (немец, слово Flor) и черным крепом (франц. сгере и gaze) не прежде XVIII в., что доказывается церемониями, совершенными по случаю кончин Лефорта, Гордона и других сотрудников Петра В. Греки, изображая скорбь по умершему, представляли самих богинь в черных одеждах. Так Фетида, дочь Зевеса, оплакивая падшего Гектора, оделась в самое черное платье:

…Облеклася Фетида одеждой печали,

Черным покровом, чернейшим из всех у нее одеяний.

Гнедич «Ил. Гомера», песн. XXIV, ст. 93–94, изд. 1839 г.

64.

Кар. «И. Г. Р.», V II, с. 263; т. IX, с. 139.

65.

Сани в старину имели троякое значение: 1) простой зимний экипаж, 2) погребальные сани, на коих отвозили покойников зимою и летом и 3) носилки, употребляемые для ношения слабых и нездоровых. Владимир Мономах употребляет выражение в своей духовной: «Сидя на санях», вместо «будучи при дверях гроба», Супруга в. к. Василия, Елена, урожден. Глинская, не могла от глубокой горести идти за его гробом, почему ее несли на санях боярские дети до самой церкви. Царица Марфа Матвеевна, урожденная Апраксина, была также несена дворянами на санях за гробом своего супруга царя Феодора.

66.

См. подробнее в «Опыте труд, вольн. российск. собр.», ч. V, с. 136 и т. д.

67.

Мы ничего не знаем, в каких одеждах клали в гроб великих и удельных князей. Из общепринятого обыкновения хоронить в тех одеждах, какие означали сан и достоинство умершего, можно заключить только, что великих и удельных князей клали в их царственных одеждах. Однако есть достоверное известие, что князь Владимир Волынский, померший в Любомле в 1289 г., был обвит в бархат с кружевами и похоронен в Владимире-на-Клязьме, в церкви св. Богородицы. — Кар. «И. Г. Р.», т. IV, с. 138 и 140; прим. 175, с. 375; см. еще «Волынск, лет».

68.

Kollar. Narodn, Zpiew, ч. I, с. 4.

69.

Тризну объясняют некоторые словом toumoi — турнир, но это совершенно противоречит значению обряда. Турнир — забава собственно рыцарская. Она произошла в средние века и употреблялась при европейских дворах с пышностию торжественною до полов. XVIII в.; между тем славяне перестали употреблять самоё тризну в XIII в. Тризна наша есть поминальный обряд после погребения и означает трапезу по умершему.

70.

Кар. «И. Г. Р.», т. 17, пр. 629, под 1473 г.; т. VII, с. 219–220; «De Russor. relig. et ritib.»; Herberst. «De rer. Moscov. com.», ed. Antv., 1557 г.; Mottley «The history of the life of Peter the Great.», c. 130.

В летоп. под 1473 годом сказано, что погребение делают «в четверг седьмым недели по пасце».

71.

При порабощении России татарами мы встречаем в наших летописях название поминок под именем подарок, которые отсылались ежегодно в Орду, или нарочно приезжали за ними баскаки. Впоследствии это слово вошло в такое употребление, что когда великие князья раздавали подарки боярам, дворянам или посольской свите, то обыкновенно все это называли поминками. Бар. Герберштейн, посланник римского импер. Максимилиана, бывший в России два раза: в 1516 и 1526 гг., в царствов. в. к. Василия, говорит с отчетливою подробностию о поминках, которые состояли в собольих, лисьих и куньих мехах, и пр. Еще в царств, импер. Елизаветы поминки происходили на Рождественские праздники и в дни именин. Поминки обратились ныне в сувениры.

72.

В Белоруссии говорят иногда «chodzic po chauturach», т. е. смотреть за дымом, из которой трубы он выходит. — Rakowiecki «Prawda ruska», см. стат. «Rys hystoryczny zwyczaiow, obyczaiow etc, slawianskich narodow» <«Очерк исторических обычаев, обрядов и т. п. славянских народов>, с. 36. Говорят также «chodzic po chauturach», в смысле ходить на похороны. Некоторые производят хавтуры от хав или хау, означающее смерть. — Nard. «Dzieje staroz. narod. litewsk.», n. I, n. 314, 379–382.

73.

Здесь говорят; «Он был на хавтурах» или «Он отправлял хавтуры» — это то же самое, что он был на похоронах или отправлял похороны.

74.

Дашков «Опис. Олонецкой губ.», помещ. в жур. мин. вн. д. за 1841 г., № 12, с. 429–430.

75.

Об ней см. особо в этом сочинении, ч. V, статью IV.

76.

Zeg. Paul. «PiesA lud. polskiego w Galicyi», c. 54–57.

77.

«Идеже отцы и братия наши испили за нас горькую чашу смерти». — Русск. лет. и описание Мамаева побоища.

78.

Устрял. «Сказан, кн. Курбского», ч. II, с. 307–338, издан. 1833 г. — Тут помещено 84 синодика Иоанна IV; Карамзин «И. Г. Р.», т. X, с. 156, см. «Духовн. завещание» в прибавлении, после примечаний.

79.

По имени великомучен. Дмитрия Солунского, празднуемого церковью 26 октября. Это число было днем ангела в. к. Димитрия Донского.

80.

Октября 26 поминаются усопшие родители и умершие на поле брани.

81.

По причине повсюдного поминовения обо всех усопших.

Часть 4. Забавы.

ВСТУПЛЕНИЕ.

Невозможно представить все разнообразие наших забав: они так многочисленны и переменчивы, что трудно собрать их в одно, подвести под один уровень увеселений, чтобы вывести о них общее заключение. Простой народ, сохраняя поверья и обычаи предков, слил их с привычками своими. Иностранцы весьма превратно изображали наши игры; не зная нашего языка и мало заботясь о верности изложения, они включали в свои дневники все без разбора. Довольно взглянуть на несколько современных известий иноземцев, чтобы убедиться в их невежественном описании. Окружив себя книгами иностранными, не заслуживающими доверия, они выписывают из них, что им вздумается, и говорят, <будто> сами все видели. Забавы нашего народа, отражение истинного и неподдельного их веселия, могут быть описаны не иначе, как с действительной картины их жизни.

В теплое время собираются перед домом мужчины и женщины, молодые и девушки. Сначала мужчины приветствуют друг друга снятием шапки с головы, а женский пол встречает их улыбкою или вопросом о здоровье; потом садятся рядом на лавке у дома. Если бы недостало места для женщин, то сами старики встают и просят их садиться. Женщины уважаются повсюду, во всех состояниях. Молодые перешептываются между собою, старики усмехаются и говорят им с простосердечным хохотом, что их подслушали. Тогда начинается разговор живее, беседа откровеннее и перестают чуждаться, подступают ближе друг к другу и делают общий круг. Является балалайка, и все раздвигаются. Девушки ожидают с нетерпением приглашения. Везде девушки начинают первые, и везде они <имеют> свои права.

Молодец, который всех посмелее, выступает вперед и, сняв шапку, просит красавицу повеселиться с ним. Все общество в праздничных нарядах: мужчины в кафтанах, красной рубашке с отворотами и шапке набекрень. Девушки в сарафанах, белых рубашках с длинными рукавами и белым платком в руке. Еще не начинается пляска, а только заохочиваются к ней. Тут мальчики мешают всем: они отвлекают общее внимание своею беготнёю и играми, в коих нередко принимают участие и взрослые. Девушки расходятся, образуют свой круг и замышляют свои забавы; женатые отделяются от них, идут в сторону; одни старые остаются перед домом и ведут разговоры о своих занятиях: все расходятся и, казалось бы, веселию конец. Тут-то оно <и> начинается: резвые и беззаботные шалуны затевают своих лошадок и запуски, парни сбивают городки, девушки скачут на досках. Когда поразвеселятся, тогда затеваются общие игры, в которые не принимают только детей; последние не жалеют об этом, потому что они имеют свои собственные, им одним принадлежащие. Но девушки и мужчины, кроме общих забав, имеют также свои отдельные: тогда парни не вмешиваются в девические, а девушки в мужеские игры. Пол и возраст отделяется друг от друга, а потому проистекает само по себе естественное разделение игр.

I. ИГРЫ ДЕТСКИЕ.

Детский возраст любит беззатейные, нехитрые игры, но в них скрывается или поучение, или выражение их возраста.

СОРОКА.

Сорока — повсеместная забава. Ею веселят малышей и маленьких детей. Матери или няньки, посадив ребенка на свои колени или поставив его подле себя, перебирают по пальцам дитяти и ласкают, чтобы оно не плакало, приговаривая: «Сорока, ворона, детям кашку варила: одному дала, другому дала, — и, защекотав под мышкой, произносят скоро, — а третьему не дала. Сорока улетела!» В Малороссии говорят: «Сорока, ворона, на припичку сидила, дитям кашу варыла; одному дала, другому дала, сему дала, сему дала, а сему не дала — гай! гай! Сорока улитила». Защекотав ребенка, пробуждают в нем смех и после заставляют его повторять то же самое. При успешном повторении дитяти целуют его всякий раз. Эту забаву продолжают, пока дитя развеселится.

В некоторых местах говорят: «Сорока, ворона, детям кашу варила, на пороге студила. Тому дала, тому дала, тому шейку урвала, и полетела! — Суха, суха!..» Забавляют еще так; «Сорока, сорока, кашку варила, на порог скакала, гостей смекала. Гости на двор — кашку на стол; гости со двора — кашка со стола. Этому дала, этому не дала; этому досталось, этому не досталось: который мал, который дрова не таскал, который печку не топил, который щи не варил, который за водой не ходил. Шу, полетела! И хвостиком завертела».

«Ладушки, ладушки! Где были?» — «У бабушки! Кушали оладушки». — «Что ели?» — «Кашку». — «Что пили?» — «Бражку». — «Кашка слатенька (сладенька), бражка пьяненька». При укачивании детей поют протяжным голосом:

Воркуй, воркуй, голубчик, Воркуй, сизенькой. Двором летишь, воркуешь; Шатром летишь, слушаешь. А кто в шатре говорит? Говорит в шатре Брат со сестрой, Родимой со родимой. — Сестрица моя родимая! Пойдем гулять во зеленой сад. Сорвем в саду по цветку, Совьем себе по венку. Понесем венки к батюшке, К родимой матушке. — Сударь ты мой, батюшка, Сударыня ты моя, матушка, Который венок алее? Который из нас милее? — Дитя мое милое! Все венки алые, Все дети милые.

Иногда забавляют детей причитаниями:

У котика, у кота, Была мачеха; Она била кота, Приговаривала; На все стороны Кота оборачивала. Дайте коту папы На задние лапы. — Ешь, котик, не кроши; Больше папы не проси[1]

ЛОШАДКА.

В праздничные дни, особенно летом, всегда и повсюду встретите мальчишек с веревочками в зубах, бегущих по два или по три, схватись за руки, представляя из себя лошадок. Ими правит бой — кучер, который неумолчно хлопает плетью да кричит на них. Эта игра есть одна из любимых для крестьянских детей. В деревне едва станет ходить мальчик, уже он возит истоптанный лапоть или ездит верхом на палочке; поит своего коня, ставит его в конюшню, дает ему овса и чистит его. Когда может уже бегать по улице, тогда он с восторгом снаряжает тройку, которая иногда впрягается в тележку, и на ней помещается кучер. Тройка бежит сначала тихою рысью, потом несется, бьет и опрокидывает повозку. Ушибленный кучер забывает о своей боли: он бежит за лошадьми, останавливает их, гладит каждую по головке и внимательно рассматривает: не засеклась ли которая? Мочит им ноги водою, а о себе не думает. Эта игра выражает страсть ямщиков к своему занятию.

Играют в лошадки еще проще: садятся мальчики и девочки верхом на палочке и, воображая себе, что они едут на лошадке, зануздывают ее шнурочком или веревочкою, хлещут плетью, а за неимением ее — тонким прутиком, сворачивают свою головку на сторону, скачут галопом или во всю прыть и кричат: «Пошел! Пади!» Девочки не так охотно разъезжают на лошадке, как мальчики, обнаруживая собою с детства, что это не свойственно их полу, — потому они предоставляют ездить мужчинам.

ПЕРЕГОНКА.

У детей более взрослых составляет любимую еще забаву — беганье в перегонку. Играющие перегоняют друг друга, и кто кого перегонит, тот хвалится с самодовольствием. В этой игре принимают участие девушки. Перегонка служит к телесному укреплению и развитию проворства. Эта игра называется в Малороссии выпередки.

КЛЁЦКИ.

Дети, которым запрещено отлучаться от дома, собираются подле ворот и играют в клёцки. Образовав из большого и указательного пальцев круг, пропускают сквозь него свою слюну. Кто, пропуская слюну, уронит ее на какой-либо палец, тот получает название клёцки. Тогда все начинают дразнить его: «Клёцка, клёцка; прокислая клёцка, клёцка!» Он бегает за ними и ловит; кого поймает, тот делается клёцкою, который потом ловит их точно так же, как и первый. Игра продолжается, пока не набегаются вдоволь. Она составляет одну шалость детей.

ПЕНЬ.

Дети обоего пола взбираются на новые избы, имеющие один только потолок, или на другое какое-либо здание с одним потолком. Вскарабкавшись по лестнице, становятся четверо по углам, а пятый, став посредине, прыгает на обеих ногах и поет:

Пень, пень, дай конопель. Трошку, горошку — Масла с ложку.

При последнем слове все меняются местами, пень же старается захватить чье бы то ни было место, потерявший же его играет пня. Игра продолжается, пока она не наскучит; но кто остался в последний раз пнем, тот долго носит это название. Игра в пень хотя есть детская резвость, однако ею выражается дурачок.

ТЕРЕБИТЬ НОС.

Дети-шалуны, наскучив какой-либо игрою, бросаются друг на друга, толкают, кричат, бегают, падают, ушибаются — этого мало, этого им не довольно: они ищут других ощущений. Кто порезвее, тот вызывает к новой забаве — теребить нос. Становятся друг против друга и кричат: «Начинай!» — «Нет, ты начинай». Тут один начинает спрашивать, а другой отвечает ему: «Чей нос?» — «Савин». — «Где был?» — «Славил». — «Что выславил?» — «Копейку». — «Куда дел?» — «Пряник купил». — «С кем съел?» — «Один». При этом слове спрашивавший хватает за его нос, подергивает во все стороны, приговаривая: «Не ешь один, не ешь один». Если подергиваемый скажет тогда: «Съел с тобой», — то нос его оставляют в покое. Случается, что неотвязчивые шалуны до того наклеивают носы, что долго-долго помнят их. И кто забывает носы? Многие водят за носы, а многие натягивают их так длинно — что ваш немецкий!

Эта игра, по-видимому, ничего не объясняет собою, но, вникнув в нее, видим носы, которые слышатся беспрерывно: то за нежные вздохи и любовные делишки, то за дурачество и житейские промахи — одним словом повсюду носы, кто не получал их? Обращаюсь к вам, не сердитесь за нос. Без носа нельзя быть. Без носа только дурные люди — фи! Нос! Нос! Дайте нос: без носа никто не может жить.

ЯРКА.

Летом мальчики, собравшись вместе, выходят на поляну. Там копают в один ряд несколько ямочек расстоянием одна от другой на два вершка, а в конце ямочек делают одну большую. Один из играющих катит через ямочки в большую яму мяч, который, в чьей остановится, тот подвергается посмеянию: ставят его на колена, ерошат ему голову и поют ярку:

Ярка, не ярка, Баран, не баранка: Старая овечка, да не ярочка. Вотитель, вотитель! Выше города плетень, А на том плетне кузнецы куют; Кузнецы куют, по головке бьют.

С последним словом, ударив мячиком по голове, разбегаются в сторону. Тот схватывает мяч и бросает в бегущих; кого засечет, тог должен катать мячик. Если сделает промах, то должен катать снова. Нападение врагов на бессильного и беззащитность последнего — не везде ли между людьми?

ХЛОПАНИЕ И ХЛОПУШКА.

Каждый мальчик и каждое дитя, как только распустятся у деревьев и цветов листья, срывает их для своей забавы: лист прикладывает к своим губам и, втянув в себя, разрывает пополам, производя этим громкое потрясение в воздухе, наподобие отдаленного выстрела. Этот треск так нравится детям, что они ходят по несколько вместе и щелкают поминутно, стараясь друг пред другом выказать свое искусство.

Поэт Анакреон воспел эту забаву, которая была любимою у греков.

Свертывают еще лист бумаги треугольником и хлопают им по воздуху, ходя и бегая. Дети любят пугать хлопушкою мух, особенно им нравится хлопать неожиданно по идущим. Гул от свернутой бумаги раздается довольно сильный.

В обеих этих забавах выражается наклонность детей к военным занятиям.

КУКЛЫ.

Делают изображения деревянные, представляющие девушек, мальчиков, малышей; всех их наряжают в платья и дарят девочкам, которые нянчат свои куклы, ходят с ними в гости или сами угощают их.

Эта игра составляет приятное препровождение времени для детей, но вместе с тем приучает девушек с малолетства видеть в себе самих будущих матерей. Под куклами они воображают своих малюток, а себя мамками, няньками и матерями. Сколько для них слез, если увидят, что кто-нибудь ударит их куклу! Они рыдают по ним, как нежные матери по детям.

ГОЛУБЬ.

Один из проворных детей выбирается ястребом на всю игру или до ухода первого голубя. В первом случае он называется вечный, а во втором — с хвостиком. Играющие избирают из своей среды голубя и голубку, а все прочие составляют одних птенцов. Голубь летит собирать корм, голубка ожидает его с детьми. Птенцы просят хлеба, но его нет; они голодают, бродят и пищат. Прилетает самец и делит между ними пищу. Детки уже подросли; им не хочется сидеть дома; они пускаются летать по свету. Но повсюду есть враги, особенно для счастливого семейства. Летит ястреб и устремляется на них. Он похищает детей поодиночке: голубь и голубка тоскуют. Ястреб, не довольствуясь расхищением малюток, поражает сначала самца, потом самку и тем довершает истребление целого семейства. Бывает, что голубь убивает ястреба, но если он не одолеет его, тогда ястреб развертывает всю свою лютость — выражение мстительного врага, — поражает его в голову, рвет перья и распускает по ветру.

Расшалившиеся в этой игре дети хватаются крепко за платья и рвут друг на друге, не замечая этого.

Голубь и голубка со своими птенцами выказывают собою несчастное семейство, страдающее от лиходеев; семейство беззащитное, которое разоряют всякими неправдами.

ГОРОБЕЦ.

Игра эта малороссийская; в нее играют преимущественно мальчики. Составив круг из трех или более пар, берутся за руки и двигаются в одну сторону, припевая:

Горобеичко шпачку, шпачку! Чы бував ты в садку, в садку? Чы бачыв ты, як мак сиют? Як мак сиют, як мак сиют!

Пропев это, движущиеся останавливаются: мальчики обращаются друг к другу и, сжав кулаки, размахиваются, как бы сеют мак, и бьют в такт по бокам друг друга по три раза 4с припевом:

Оце так мак сиют. (3 р.)

Потом составляют прежний круг и двигаются по-прежнему, припевая:

Горобеичко шпачку, шпачку! Чы бував ты в садку, в садку? Чы бачыв ты, як мак цвете? Як мак цвете, як мак цвете!

Круг разрывается, мальчики обращаются друг к другу и, ударяя по щекам три раза то правой, то левой рукою, припевают:

Оце так мак цвете. (3 р.)

Опять становятся в прежний круг и движутся по-прежнему, припевая:

Горобеичко шпачку, шпачку! Чы бував ты в садку, в садку? Чы бачыв ты, як мак трусят? Як мак трусят, як мак трусят!

После этого быстро разрывают круг, бросаются друг на друга, схватываются за чубы, сталкиваются головами и припевают:

Оце так мак трусят. (3 р.)

В это время трусят друг друга не на шутку, только что не летят волоса. Смысл этой игры: потеха до ощутительных увеселений. Молодость не любит тихих удовольствий: ей давай, чтоб лоб трещал, волоса летели.

Еще поют иначе:

Шпачку, шпачку, воробеичку! Чы бував же ты в мачку, в мачку? Чы видав же ты, як мак сиют? От так, так сиют мак. Морковочку, постарнак. Шпачку, шпачку, воробеичку! Чы бував же ты в мачку, в мачку, Чы видав же ты, як мак полют? От так, так полют мак, Морковочку, постарнак. Шпачку, шпачку, воробеичку! Чы бував же ты в мачку, в мачку! Чы видав же ты, як мак товчуть. От так, так товчуть мак, Морковочку, постарнак.

ВОЛК И ГУСИ.

Несколько детей становятся в один ряд, называясь гусями, и держатся за полы платья друг у друга; впереди них стоит бойкий мальчик, называющийся гусаком: он защищает прочих гусей от нападения волка, который старается унести гуся или гусенка. Волк не может хватать ни из середины, ни из первых, но должен уносить из конца. Он бегает дотоле, пока не расстроит ряд и не схватит с конца, и таким образом продолжает ловить. Потом нападает на самого гусака и терзает его. Эта игра выражает значение голубя. Она преимущественно в употреблении на Литве и в некоторых местах Белоруссии и Малороссии.

СЕРЫЙ ВОЛК.

Избранный волк садится на бугорок и думает, как бы унести овечку из стада, которое, рассыпавшись по полю, щиплет себе спокойно травку. Когда волк бросается на овец, тогда они разбегаются во все стороны; пойманная им овечка играет уже серого волка. Иные играют еще так: когда овечки щиплют травку, тогда приговаривают: щиплю травку серому волку, серому волку на лопатку — и бросают ему в глаза. Рассерженный волк бросается на стадо и терзает пойманную овечку.

Много на свете людей, подобных волкам.

В некоторых местах, именно в Смоленской губернии, играют в серого волка еще иначе. Дети выбирают среди себя волка и хозяйку: оба они должны быть проворные и сметливые. Остальные дети представляют собою гусей. Хозяйка гонит их в поле и потом возвращается домой, Волк садится на дороге, хозяйка, спустя несколько времени, сзывает гусей: «Гуси, лебеди, домой!» Гуси, выстроившись в ряд, кричат: «Боимся!» — «Чего?» — «Волк под горой». — «Что он там делает?» — «Сереньких, беленьких щиплет». Хозяйка не верит гусям и кричит, рассердившись: «Домой!» Они бросаются лететь, но волк перехватывает кого может, а прочие гуси прилетают домой. Хозяйка снова отправляет их в поле и потом снова приказывает возвратиться домой. Волк опять перехватывает гусей, и это продолжается до тех пор, пока он не переловит всех их и тем оканчивается игра. В Малороссии эта игра известна под названием гусей. Из играющих избираются волк и хозяйка, остальные играют гусей. Волк сидит где-нибудь в стороне, а хозяйка, избрав место для своей хаты, гонит в поле гусей со двора. Когда отойдут гуси на довольное расстояние, тогда зовет хозяйка:

Хоз<яйка>. Гуси, до дому!

Гус<и>. Вивк за горою.

Хоз<яйка>. Що робить?

Гус<и>. Гуску скубе.

Хоз<яйка>. Якуго?

Вол<к>. Сиру, да билу, да волохнату.

Хоэ<яйка>. Скорий же, мои гуси, до хаты.

Гуси летят домой, волк бросается ловить, и если поймает какую-либо, то ведет ее в свою нору.

Хозяйка опять гонит в поле гусей и опять зовет их по-прежнему. Это продолжается до тех пор, пора волк не переловит всех. Тогда хозяйка идет искать гусей своих и заходит к волку.

Хоз<яйка>. Здоров, куме.

Вол<к>. Здравствуй, кумо.

Хоз<яйка>. Чи не бачыв моих гусей?

Вол<к>. А яки твои гуси?

Хоз<яйка>. Була сира, булы и билы, да з двора десь залетили; ось вже третий день шукаю.

Вол<к>. И не бачыв, и не знаю.

Хозяйка хочет идти, но волк останавливает ее: «Вернысь, кумо, побалакаем». Хозяйка останавливается, слышит писк и сычение гусей:

Хоз<яйка>. Що се сычить, куме?

Вол<к>. Да се, кумо, лён товчуть.

Хозяйка идет домой, волк опять останавливает: «Кумо, побалакуемо». Хозяйка остается и слышит, гуси хлопают крыльями.

Хоз<яйка>. Що се таке, куме?

Вол<к>. Се плаття перуть.

Хозяйка идет, волк снова: «Да постий, кумо, побалакуемо». Хозяйка остается и слышит крик гусей. Она оборачивается в ту сторону, где слышит крик, и спрашивает:

Хоз<яйка>. А се що кричит, куме?

Вол<к>. Се гуси прилетили. Иди подивись; може, тут и твои е!

Хозяйка отправляется смотреть и видит своих гусей. Все они сидят, сцепившись руками. «Познавай, кумо, де твои гуси». Хозяйка разнимает руки и говорит: «Оце мий, оце мий, а, крый Боже! Оцё тутенька вси мои. Сирый вивк, шоб ты сгинув!» Она гонит своих гусей домой, и тем прекращается игра, но ее начинают снова, если захотят.

МЫШКА.

Дети избирают из своей среды водыря, а прочие, называясь мышками, становятся по углам около дома или другого здания. В иных местах России мышка избирается из того, кто скажет нечет, и этот нечет занимает угол. Нечетов не должно быть много. Водырь, а в других местах он называется 'кот, ищет себе также угол, потом подходит к каждому и говорит: «Мышка! Продай угол». Ему отвечают: «Не продам», Когда ему скажут: «Обернись задом», — тогда он высматривает себе место и старается захватить чей-нибудь угол. В то время мышки перебегают из угла в угол и спешат не допустить к нему водыря. Лишившаяся угла мышка, делается водырем, или котом.

Кто хитрее, тот живет в. чужом углу, как в своем.

КРЫНОЧКА.

Предмет ее: крыночка с молоком, кот, котова бабушка и дети — все это доставляет удовольствие детским проказам. Детям хочется полакомиться молоком, но старая женщина, котова бабушка, сторожит молоко. Дети ласкаются около кетовой бабушки, посматривают на молоко — старушка Ворчит; кот искоса поглядывает и грозит запустит в них свои когти. Они выманивают его из избы. Дети хитрят: Одни из них скрываются на полати, а другие начинают со старушкою разговор. «Бабушка, где твой котик?» — «Пошел глодать кости на попов двор». — «Бабушка, а это чья нога?» — «Вора-плута, Натальина жениха». — «Бабушка, хочешь ли в нашу баньку?» — «Какая у вас банька, идите себе прочь». — «Не сердись, бабушка: у нас банька каленая; топили молодцы семь дней, а пару в ней для семи деревень». — «А какой веничек?» — «Веничек-то из шелку шамаханского». Бабушка идет в баню; дети принимаются за молоко и разбивают крыночку. Бежит кот и мяучит. Почуяла беду бабушка, и она бежит. Дети уходят; бабушка гонится за ними с серым котом. Первый словленный делается котовою бабушкою, а второй — котом. Потом опять начинается игра в прежнем порядке.

Все в жизни ищут удовольствий и наслаждений, и потому для приобретения их нередко употребляют обманы и хитрости.

СУЧКА.

Выкапывают не более в пол-аршина яму, называемую сучка, которая представляет собою город. По краям ямы делаются для каждого игрока небольшие ямки, называемые лунки, представляющие дома жителей. Одна половина игроков как защитников своего города вооружается вместо оружий палками. Другая половина, избрав среди себя вожатого, идет с ним на город. Избрание вожатого совершается с воинскою хитростью. Ставят палку на ногу и бросают ее вверх. Чья палка упадет от сучка дальше — тот игрок; чья ближе — тот вожатый. Игроки становятся у своих лунок с опущенными палками. Вожатый бросает палку в сучку, произнося: «Всы». Защитники города спешат отбить ее. Вожатый, попавший в сучку, сменяется другим, и преимущественно тем, который, стараясь отбить сучку, оставил свою лунку. Игра эта склоняет детей к военному упражнению. Мне случалось видеть, что в нее играли довольно взрослые парни.

В Смоленской губернии употребляется сучка более осенью. Делают из лык или дерева шар. Выбрав ровное место, чертят на нем круг, а в середине и по окружности круга вырывают ямочки произвольной глубины. Однако наблюдают, чтобы вырытая в середине ямка была бы всех более. Каждый, участвующий в игре, занимает только свою ямку; но тот, кто по собственной воле или по жребию остался вне круга, тот катит шар, стараясь попасть в какую-нибудь ямку; стоящие подле них отбивают сучку. Во время отбоя катающий шар должен занять чье бы то ни было место; потерявший его выходит за круг и исполняет работу первого. Когда шар попадет в ямку посреди круга, тогда все должны поменяться местами, и кто потеряет его, тот отправляется катать шар. При этой игре требуются ловкость и проворство, как и при первой.

КЛИОК.

Отрубок дерева в четыре вершка или несколько поболее называется клиоком. Его ставят в кружке, называемом поле. Играющие копаются на палке: чья рука будет выше, тому первым бить клиок; а чья ниже, тому пасти его в поле. От поля отмеряется условленное расстояние, которое отмечается чертою; из-за нее начинают бить, а пасущий ставит всякий раз сбитый клиок. Кто попадет в него палкою, тот берет ее с собою; а кто не попадет, тот оставляет ее лежать, где она упала. По окончании сбивания пасущий бросает клиоком в одну какую-нибудь из лежащих за полем палок, и в чью попадет, тому пасть. Кто же возьмет лежащую в поле палку до побития ее клиоком, тот должен пасть, и это называется клиоковатъ, т. е. поставить за клиок самого себя, и в него так же метят, как в клиок. Бросающий в клиок может выкупить себя от обязанности пасти, потому позволяется ему целить, и когда он целит, тогда кричат: «Выкупи себя, искупи себя!» Если играющие часто попадают, тогда беда пасущему: он бегает за сбитым клиоком, ставит его; он падает, а над ним смеются; «Горячего! Горячего!» Это значит: поскорей, горячий клиок. Часто утомляют его до того, что он бросает ставить. Тогда гонят его со смехом и дразнят: «Клиок, клиок, горячий клиок!» В клиок играют собственно мальчики, которые допускают и одновозрастных с ними девушек. Эта игра, обнаруживающая меткость и проворство, принадлежит к телесным упражнениям.

ШНУР.

Дети обоего возраста приучаются с малолетства прыгать ловко через шнур на всем бегу. Обыкновенно держат его позади спины и опускают каждый раз так, чтобы во время скачки перескакнуть, не задев его. Шнур составляет гимнастическое упражнение.

ВЕРЕВОЧКА.

Это почти то же самое, что шнур. Двое, взявшись за концы веревочки, крутят ее проворно. В это время искусные попрыгуньи перепрыгивают через веревочку и продолжают прыгать, пока не заденут ногою.

Прыгание чрез веревочку есть любимое занятие детей в Париже. Однако оно и в Петербурге господствует между детьми, забавляющимися на дачах и в летнем саду.

БУМАЖНЫЙ ЗМЕЙ.

Склеивают бумагу величиною в лист или полулист и перекрещивают его двумя деревянными пластинками, по большей части сосновыми. Вверху полулиста делают из трех ниток правильного размера рот; к нему прикрепляют шнур из сученых ниток, а внизу полулиста привязывают хвост из мочал или бечевки. Под ртом привязывают трещотки, склеенные из бумаги. Все это образует змея, которого пускают на шнуре, во время ветра. Он поднимается довольно высоко, сколько дозволит длина шнура. По этому шнуру посылают к змею вырезанные круглые бумажки, называемые посланки. При сильном ветре змей извивается, вертится и кружится; от привязанного к нему языка и отправляемых посланок он трещит, гудит и кувыркается с ревом. Пускатель змея восхищается треском и его изворотами. Пускание змей подало Франклину мысль к исследованию воздушного электричества.

Скрытные друзья опаснее змей.

РЫБКА.

Общая для мальчиков и девушек игра — это рыбка. Она совершается большею частью осенью, потому что во время летних работ все бывает занято. Играющие в рыбку вбивают колышек и к нему привязывают веревочку; около колышка набрасывают в кучку ошметки, т. е. худые лапти, башмаки и сапоги, и сколько можно побольше. Все это представляет рыбу, которую должно воровать. Держащийся за веревку называется коноводец: он бережет рыбку, но ее вытаскивают из-под ног его; шумят, кричат и дразнят коноводца, который бьет ворующих ошметком. Всякий избегает обязанности коноводца, потому что когда разнесут всю рыбку, тогда он убегает от побоев воров, чтобы спрятаться в каком-нибудь месте. Во время его побега бросают в него ошметками. Тем оканчивается игра, но при ней наблюдают следующие правила; кого ударит коноводец ошметком, тот должен водить; кто водит, тот обязан складывать около колышка унесенные ошметки и сторожить их.

Рыбка — не те ли самые лиходеи, которые обкрадывают своих соседей?

ТЮЗИК.

Тюзик есть небольшая палочка длиною не более пяти вершков; с обоих концов она кругло подструженная, чтобы при ударе по концу могла подскакивать вверх. Палка для тюзика приготовляется более аршина. Начинающий игру кладет тюзик на черту, бьет по концу его, и если он подпрыгнет вверх, то подбивает его на лету. Следующий за ним игрок идет к тому месту, где упал тюзик, бросает оттуда в черту, приговаривая: «Чур не отбить, не выкрут, не подкавырушки, как лежит, так и бить, не козлом воротить». Это приговаривает всякий, кто бросает тюзик. Если кто вбросит тюзик в черту, то он сам бьет его; если не вбросить, то бьет с того места, на которое он упал. Делают двенадцать ударов, кто ударит в тринадцатый, то говорят: «Палка на баню». Кто после всех сделает двенадцать ударов, тому гонят куры. Взяв в левую руку тюзик и положив на его спину, бьет каждый по три раза. Кому гнали куры, тот за всякие три раза, отбивает назад тюзик только два раза, а третий раз он прыгает на одной ноге, к черте. Если он перегонит тюзик за черту, то прыгают на одной ноге все, гнавшие куры от тюзика к черте. Все они называются московскими курами. Есть еще петербургские куры, которые разыгрываются так: подбросив вверх тюзик одной рукою, бьют его той же рукою, только вкось.

Игра эта выражает насмешку на ветреность столичных куриц, которые прыгают всю свою жизнь, а под старость убираются в деревню на одной ножке.

ОРЕШЕК.

Дети выбирают возвышенное какое-нибудь место: бугор, высокий край канавки, даже камень или лужу. Одна половина из играющих становится на избранном месте, заменяющем крепость, а другая нападает на нее и старается выгнать из укрепления. Если осаждающие успеют занять крепость, то становятся на месте осаждаемых и кричат:

«Наш город Орешек!» Вытесненные из Орешка начинают потом сами осаждать его, и дотоле продолжают осаду, пока не овладеют крепостию и не закричат в свою очередь: «Наш город Орешек!» Таким образом переходит место беспрестанно, от одних к другим.

Игра Орешек, по-видимому, одна детская шалость, но, вникая в нее, вы открываете, что это напоминание о взятии Крепости Шлиссельбурга, который в древности принадлежал нам и назывался Орешком; потом шведы отняли его у нас и переименовали его в Петербург (шведское слово, которое значит Орешек); но по взятии его Петром В<еликим> он назвал его Шлиссельбургом (ключом города). Орешек, переходивший несколько столетий из рук в руки, памятен борьбою наших предков со шведами, пока Петр I не решил спор. Эта распря народов за обладание северно-западной страною сильно врезалась в память жителей этого края и преобразовалась в игру «Орешек», которая употребляется только в Шлиссельбурге (Петербургской губ.).

ТЕРЯТЬ.

Весною, за несколько времени до захождения солнца, собираются дети обоего пола на зеленую траву или перед домом и, взявшись за руки, составляют круг, но таким образом, что лица играющих обращены к окружающим их предметам или, лучше сказать, оборачиваются спиной друг к другу и начинают кружиться в одну какую-либо сторону, с пением или без пения. Чтобы не оторваться от крута и потом не упасть, надобно уметь хорошо держаться за руку и иметь твердость в ногах; но как часто случается, что при кружении спотыкаются и после падают, то над падающим смеются, как везде. Упавший уже есть потерянный; его даже не принимают в игру; его теряют, почему называется терять. Выражение этой игры — просто детская забава.

ЛАСЫ.

По выпадении первого снега дети катают из него шары, обливают водою и замерзшие эти шары, называемые ласами, продают дурням. Отсюда произошла поговорка «точить лясы» — т. е. нести вздор. Ласы покупаются на бабки; играющие в ласы назначают особое место для рынка; сюда сходятся покупать коров. «Продай корову», — говорит один. «Изволь», — отвечает другой и бросает ему ногой свою ласу. Непроданная леса приобретается ловким попадем в нее бабкою; если не попадёт в ласу, то сам платит бабками по сделанному наперед условию. Игра продолжается, пока кто не проиграет своих бабок.

Все купцы, которые обманами и нечестной торговлею хотят разбогатеть скоро, разоряются.

СНЕЖНЫЕ ИЗОБРАЖЕНИЯ.

Если выпадет довольно снега, то дети тотчас спешат делать статуи и пещеры. Статуи бывают с головой, глазами, а вместо рук продергивают палки. Несколько изображений ставят в один ряд, ходят около них и любуются: чья выше и лучше. Потом начинается нападение на статую со стороны неприятелей: владетели защищают, неприятель берет приступом и разрушает их.

Пещеры делаются также из снега: они бывают небольшие, круглые, с окошечками с двух сторон: на них также нападают, как на статуи.

Снежные изображения пробуждают в детях наклонность к художественным занятиям, коих развитие зависит впоследствии от образования.

ВОЛЧОК.

Продолговатая деревянная шишка с деревянным шпилем, или костяная с таковым же шпилем, называется волчком. Намотав шнурочек на шпиль, вкладывают его в просверленную на деревянной лопатке дыру; потом дергают за конец шнурочка, выпущенного из-под шпиля, и пускают волчок по ровному месту, но более всего по деревянному полу. Выпущенный волчок делает прыжки, свистит и гудит.

Эта игра старинная и в большом употреблении; ею забавляются преимущественнее в покоях осенью и зимою. Охотники пускают волчок по льду, но таковые охотники уже больше нежели дети. Волчок служит к одному препровождению времени. В других местах волчок называется кубарем, которым так же играют, как волчком. Поговорка «Он ходит кубарем» произошла от кружения кубаря, описывающего круг, или лучше сказать: он ходит кругами, делает круги и мыслит, изворачиваясь то в одну, то в другую сторону.

II. ИГРЫ ДЕВИЧЕСКИЕ.

МАК.

Несколько девушек, собравшись на лугу, в поле или около домов, назначают одного какого-либо мальчика земледельцем, сажают его посредине своего круга и, взявшись за руки, поют:

Маки, маковычки, Золотые головочки! В подзагорьи зеленый мак. Маки, маковычки, Золотые головочки!

После они спрашивают земледельца: поспел ли мак? Тот отвечает, что он еще пашет землю для посева мака; после отвечает, что сеет, и продолжает высказывать, пока он созреет. При каждом ответе девушки поют прежнее, пока он не скажет, что поспел мак. При этом слове они устремляются на земледельца и щиплют ему голову вместо мака. Эта игра преобразована из хороводной забавы мак, и она означает расцветающую весну, в которую столько удовольствий для забав девушек и столько тягостей для земледельцев.

ГОРЕЛКИ.

Употребляются во всей России. Вечернею порою собираются девушки на просторное место, на луг или в сад. Взявшись за руки, становятся попарно в кружок; одна, избранная из них, должна гореть: она помещается в середине и стоит как бы без всякого внимания. В это время прочие разбегаются в разные стороны попарно, и кого она успеет разлучить, та занимает ее место.

Дети играют иначе: впереди стоит тот, кто должен гореть, а позади него две пары. Горю бежит впереди, за ним, на несколько от него шагов, те обе пары, которые держатся за руки. Он оборачивается, хочет схватить кого-нибудь; пара разрознивается, бежит в сторону; он не допускает им соединиться, бегает за ними, но они схватились за руки, и, конечно, над ним смеются, хохочут и опять заставляют его гореть. Если же он поймает одного от разлучившейся пары, то разлучившийся играет горю, а сам он становится на его место, и таким образом продолжается игра, которая, доставляя случай резвиться детям, укрепляет тело, и потому детские горелки есть не что иное, как беззаботное и веселое беганье.

Еще играют в горелки иначе: одна из девушек становится среди комнаты и говорит жалобным голосом: «Горю, горю на камешке; кто любит, тот сменит меня». Если нет отзыва, то она сгорает от любви. Но на ее призыв подходит мужчина, берет за руки и целует ее. Сам он становится на ее место и говорит то же. Любящая его немедленно сменяет. Эта игра, собственно, для девиц, но она допускает в свой круг молодых людей, которые пользуются случаем к изъяснению своих чувств. Каждая забава девиц имеет свои увертки, оправдания и обман; но тут самые строгие и опытные матери, ловко проводимые своими дочерьми, хвалятся, что их дочери резвятся только.

Любовь давно тревожит сердце девушки, а девушка давно ищет мысленно им любимого и горит к нему. Для девицы не существует нет. В ее воображении созидается заранее предмет. Девица в шестнадцать лет — не тронь меня: она тогда еще нерешительная, боязливая, а в восемнадцать лет — задумчивая, мечтательная и вспыхивает как порох.

ЛЫЧКИ.

Эта игра изобретена деревенскими девушками для безопасного их целования с парнями. Одна из девок берет по числу парней лыка, перегибает их поперек через указательный палец и спутывает концы; потом подзывает к себе парней и девушек и предлагает им выбирать любой конец. По разобрании всех концов она пропускает их сквозь пальцы, и те, которые держатся за концы, должны целоваться.

СИЖУ-ПОСИЖУ.

Любовь везде с проделками и в этом разе составляет любимую игру девушек сижу-посижу, потому что в ней представляется случай полюбезничать и поговорить вдоволь с тем, кого любишь. О, это много для влюбленных. Девушки и мужчины садятся на лавках в кружок или на ковре, постланном на полу. Одна девушка, с завязанными глазами, как слепой амур, ходит в кругу и говорит:

Братцы- сестрицы, Примите меня!

Сидящие молчат; она продолжает просить:

Душенька сестрица, Миленький братец, Примите меня!

Ей отвечают: садись с нами, миленькая сестрица. В других местах говорят: иди, садись с нами. Она идет, садится кому-либо на колени и говорит: «Сижу-посижу». У кого она сидит, тот должен молчать, а сторонние спрашивают: у кого она сидит? Если отгадает, то тому играть сижу-посижу. Случается, что девушка сидит да посиживает на коленях милого ее сердцу, притворяясь незнанием — лукавство женское! Мужчины хохочут и бьют в ладоши, а девушки досадуют и с завистью смотрят на подругу.

БЕЗ СОЛИ СОЛЬ.

Эта игра резвая и редко проходит без ссоры. Девушки бросают между собою жребий: кому из них сидеть с завязанными или зажмуренными глазами, а кому ловить и перескакивать через ноги с закрытыми глазами. Доставшимся участь сидеть садятся друг противу друга с протянутыми ногами, зажмурив глаза и заложив за спину руки. Прочие девушки, приговаривая: «Без соли соль», перескакивают им через ноги; сидящие должны ловить. Словленная часто огорчается, говоря, что ее поймали с открытыми глазами. Начинаются упреки, за упреками укоризны. Но старушки, наблюдающие за играми, мирят их. Пойманная садится на месте словившей, и игра продолжается снова. Обе эти игры: сижу-посижу, без соли соль означают скрытную любовь девушки.

ЖМУРКИ.

Игра в жмурки не есть принадлежность одних девушек, В но детей и взрослых молодых людей. Играют в летнее время и зимние вечера. В Великороссии она превращена в действующее лицо слепого козла, а в Малороссии — в Панаса. Одной из девушек завязывают глаза, ведут ее к дверям и ставят вместо слепого козла. Тут козел стучит ногами, бодает рогами в дверь; на его стук сбегаются, бьют по его спине ладонью и, переменив голос, говорят: «Афанас, не бей нас; Афанас, ходи по нас». Часто не все девушки спрашивают, а только бьют, бегая около него и, когда он поворотится, разбегаются во все стороны. Козел должен ловить их, потому в это дело избирают прыткую и изворотливую. Несметливая девушка гоняется до поту и не может словить. Тогда из одного сожаления к ней сменяют другою. Во время действия рассерженный козел бегает по комнате, скачет через стулья, столы, скамейки, все опрокидывает или сам падает. Около него прочие кружатся и постоянно раздражают новыми побоями, насмешками и криком. Резвое и безотчетное беганье доставляет неизъяснимое удовольствие молодости. Весьма часто случается, что в жмурки допускают молодых мужчин, и тогда преимущественно избирают из них козла. Пойманный в игре сменяет козла.

В Малороссии Панас — то же самое, что Афанасий — отводится к дверям с завязанными глазами. Панас получает удары с приговором: «Панас, Панас, не ходи по нас. Панас, узнай нас, Панас, лови нас». Он бросается ловить и ловит ту, которую любит, и как бы нечаянно жмет руку или держит, ухватив ее. Замечено, что влюбленные более всех играют. Над ними смеются, но любовь ничего не видит. Жмурки есть олицетворение скрытной, но пламенной страсти. Любовь и в игре находит свое место, и то не игра, где нет ее.

По некоторым селениям жмурки называются кулюкушки и кулючки, и это преимущественно в Пензенской губернии. Там после конания (жребия), кому играть, завязывают глаза, или вместо конания один из игроков марает сажею свой палец и, зажавши его с прочими, подходит ко всем и предлагает выбрать любой палец, и тот, кто возьмется за осаженный, тому завязывают глаза платком или нахлобучивают на глаза шапку, подводят к дверям, а иногда толкают со смехом, говоря: «Ступай в кут, там блины пекут, тебе блин дадут». Подошедши к дверям, он стучит, а его спрашивают: «Кто там?» — «Дядя Тарас». — «Ходи по нас, не открывай глаз». После этого сами ходят тихо около дяди Тараса, прижимаются, прячутся. Он бросается во все стороны: по стуку, беготне и смеху. Поймавши кого-либо, он должен отгадать имя его; если не отгадает, то снова дядя Тарас. Поймавши двух или более, ему говорят: «Пень да колода», — и он отпускает их. Когда поймает одного и назовет его по имени, тогда занимает его место пойманный.

КОТИКИ.

Они имеют большое сходство с жмурками. Одному завязывают глаза и ставят его посредине комнаты, все прочие делают около него круг. Составляющие круг принимают название цветов и растений: розы, терновника, чертополоха и проч. С завязанными глазами, при произнесении слова счет, показывает рукою на себя или на играющих поочередно, но при последнем слове счет! на кого он покажет, тот выходит из счета играющих. Тогда остальные приговаривают:

Шли кони по выгори, по выгори, А чем они попутаны, попутаны? Золотым путом под копытом — брязь!

Все разбегаются, а с завязанными глазами ловит их. Если он поймает и отгадает пойманного им, то последний заступает его место.

ПЕРВЕНЧИКИ.

Несколько девушек, сев в кружок, кладут на колени своей подруги по два пальца. Проворная из них произносит бегло: «Первенчики, друженчики, тринцы, волынцы, поповы ладынцы, цыкень, выкинь». Если выкинь падет кому-нибудь на один из пальцев, той начинать игру. Предусмотрительные выдергивают свои пальцы прежде, нежели произнесется «выкинь». Хитрые девушки иногда мучают свою подругу весьма долго.

Беззаботная жизнь девушек, которые наслаждаются ею кратковременно.

КОРАБЛЬ С МЕЛЬНИЦЕЙ.

Девушки избирают среди себя двух ловких и голосистых. Одна из них становится посреди избы, другая ходит по ней, а прочие рассаживаются по местам. Ходящая по избе подходит к одной из сидящих, берет ее за руку, водит по комнате и поет, сначала одна:

Как по нашей речке, Быстрой и глубокой, Плывут, летят кораблики Из моря далека. Все прочие кораблики В городах остались: Они грузны сверху до дна Бархатом и шелком. Теперь его раскупают Купцы да бояре, Своим дочкам в приданое, Женам на наряды. И к нам плывет Корабль быстрый, И нам несет Платков да нарядов. Обращаясь к той, которую водит за руку: Плыви, плыви, кораблик наш, Поспешай скорее; Привези нам посвежее Заморских товаров.

Она останавливается перед той, которая стоит посреди комнаты, и стучит ногой три раза. Та спрашивает: «Кто там?» — «Корабль». — «Что привез?» — «Мельницу». — «О сколько поставов?» — «Об одном». В это время стоящая берет за руку ту, которую привела ходящая; ставит ее вместо корабля по правую свою руку и начинает петь, топая правою ногой об пол; за ней поют все сидящие, топая также правою ногой:

Мели, мели, мельница, Мели, не ленися; Намели ты солоду Девушкам на бражку.

По окончании этого назначенная ходит по комнате, идет опять к сидящим своим подругам, берет за руку одну из них и ходит с нею по комнате, снова запевая прежнюю песню:

Как по нашей речке, Быстрой и глубокой и пр.

Сидящие и стоящие, топая правою ногой, поют всю эту песнь вместе с нею. Когда же пропоют конец песни:

Плыви, плыви, кораблик наш, Поспешай скорее; Привези нам посвежее Заморских товаров,—

Тогда, приведшая подругу за руку, опять останавливается перед стоящей посреди избы и топает три раза ногою. Вопросы и ответы одни и те же, как и прежде, исключая того, что на вопрос стоящей: «О сколько поставов?» — ходящая отвечает: «О двух». Тогда первая принимает к себе приведенную, составляющую также корабль, и сколько бы ни было приведенных, то все они именуются кораблями, топает об пол обеими ногами и поет, за нею все остальные:

Мели, мели, мельница, Мели, не ленися; Надери ты крупки Да гречишной мучки Девушкам на кашку, На блины, оладьи, На мягкие, на сладкие

Сдобны черепенники [2].

Пропевши это, все продолжают топать ногами, а ходящая подходит снова к сидящим, берет ту, которая ей понравилась, и запевает ту же песню:

Как по нашей речке и пр.

С нею поют все прочие, продолжая топанье. По окончании песни ходящая опять останавливается перед стоящей, топает три раза ногой; разговор ведется прежний, только на вопрос: «О сколько поставов?» — та отвечает: «О трех». Тогда стоящая, принимая по-прежнему приведенную правою рукой, ставит ее в ряд с другими приведенными, ударяет левой рукой об бедро, начинает петь, за ней все прочие:

Мели, мели, мельница, Мели, не ленися; Намели ты мучки Оржаной, овсяной, Да еще гороховой; Чтобы девки — внучки, Бабушке сварили: Из овсяной киселька, Из оржаной испекли Кислинького хлебца; Из гороховой лепешку, Сладку эаваритку [3].

По окончании песни ходящая опять подходит к сидящим. Между тем продолжается стуканье ногами и левой рукой. Она берет по-прежнему одну из девушек и ходит по комнате, начинает петь ту же песнь, ей повторяют со стуканьем все другие:

Как по нашей речке и проч.

Под конец песни подходит к стоящей посреди избы и вступает с нею в прежний разговор, с тою разницею, что на вопрос стоящей: «О сколько поставов?» — та отвечает: «О четырех». Тогда стоящая, поставив приведенную в ряд с прежними, ударяет правой рукой о другое бедро и поет I вместе с другими, которые топают ногами об пол и бьют руками об свои бедра.

Мели, мели, мельница, Мели, не ленися: Намели ты мучки: Полбинной, ячменной, Пшеничной крупичатой. Из полбинной напечем Пирогов да сытных; Из ячменной сделаем Сдобный, сладкий курник; [4] Из пшеничной мы напечем Пирогов с начинкой; Кокурок, лепешек В масле наваляем; Из крупичатой накрошим Меленькой лапшицы, Да маликов [5] накатаем Сдобных, рассыпучих; Преженцев наваляем Словно сахар сладких. Мы ждем к себе в гости: Дедушку да бабушку, Батюшку и матушку, Братьев и невестушек, Сестриц со мужьями. Когда наши гости Будут всем довольны, Не будут гневаться, А будут любити, Пол. бя, дарити: Платками, фатами, Серьгами, котами, Парчовыми рукавами, Голубой китайкой, Нанковыми шубами Да кумачом красным.

Теперь последняя из приведенных поет одна:

А где наши гости Возьмут нам подарков? Когда купцы — гости Не везут товаров.

Вместо ответа назначенная ходить по комнате начинает опять петь:

Как по нашей речке и пр.

С нею поют другие, продолжая топанье и хлопанье; она идет к сидящим своим подругам, берет за левую руку одну из тех, которая держит в правой руке мыкольник, заранее приготовленный и наполненный тряпьем разного рода; дает знак головою сидящим, чтобы они встали и шли за ней. Конец песни поют одни корабли, и когда все пропоют, тогда пришедшая с подругами начинает петь вместе с ними веселым голосом:

Не тужите, подруженьки, Много не горюйте; Скажу я вам весточку, Весточку всем на радость: Приплыл, приплыл кораблик наш С моря-океана; Привез с собой из-за моря Красного товару.

Потом, толкая приведенную с мыкольником в средину стоящих подруг, припевают:

Вот! Возьмите ваш корабль С моря-океана, Ну, извольте торговать, Кому чего надо!

В это время все бросаются на корабль, вырывают у него мыкольник; хватают оттуда тряпье, покрытое сажей, И начинают им бросать: сначала в корабль, а после друг в друга, отчего все перепачкаются, по выражению играющих, как черти, и прекращают киданье, когда на тряпье не останется сажи.

Выражение этой игры — расхищение иноземных товаров, продававшихся обманом. «Товар продается лицом» — была искони поговорка у новгородских купцов. Приезжавшие в Новгород гости с дурными товарами часто подвергались народному нареканию. Были случаи, что взволнованный народ грабил немецкий двор.

КОЛЕЧКО.

Простая, но веселая забава. Снимают с руки кольцо, надевают его на ленточку и потом, связав концы ленточки, становятся в кружок и передвигают кольцо по ленточке. Одна из девушек, которая кружится, т. е. ходит в кругу и отыскивает колечко, спрашивает: «У кого кольцо?» Каждая обманывает ее, говоря: «У меня», — и в это время на ее глазах старается передать другой. Кружащаяся хватает за руку, и открывается, что у нее нет. Между тем колечко показывают в другом месте; она спешит за ним; там передают другой. Эта игра требует особой ловкости и проворства. Случается, что ищущую доводят до того, что она закруживается от поисков.

Еще играют другим образом. Девицы, молодые дамы и мужчины становятся в кружок и передвигают кольцо по шнуру. Кому досталось искать его, тот ходит в кругу и старается заметить, где оно передвигается; но ловкость передачи заставляет ищущего бегать; смех и крик сопровождают неловкого. Пойманный им занимает его место и дает фант; игра продолжается дотоле, пока наберется довольное количество фантов. Тогда садятся в кружок, и чей фант вынется, тот играет, например: купец, а если девица, то купеческая дочь. Купец идет в особую комнату, за ним запирают дверь; он стучится. Один из сидящих подле дверей спрашивает: «Кто там?» — «Купец», — «Откуда?» — «Из города». — «За чем? Или: чего надобно?» — «Купеческую дочь». — «Какую?» Он именует девицу или даму. Если же она ему не знакома, то описывает ее уборы: она является. Он целует ее в руку, она его в щеку, и потом она разыгрывает его роль. Она тоже стучит; ее также спрашивают, как купца, и так продолжается, пока не разыграют все фанты. Колечко и кольцо — одно и то же, доставляет приятное, веселое шутливое рассеяние.

Простой народ в Жмуди играет в колечко гораздо проще. Садятся на скамейке около стены, и один кто-нибудь подносит играющим кольцо и говорит: «Возьми колечко да не показывай». Когда он всех обойдет, тогда обращается к ищущему колечко и произносит: «Серги, верги, где блестит колечко?» Отгадавший, в чьей оно руке, садится на его место, а этот идет отгадывать или искать его.

КАМЕШКИ.

Округленные глиняные камешки раскладывают девушки по полу и делают уговор: не мешать и не кричать. При этом произносят условные поговорки. «Уговорец всем делам родной братец; без уговора не садись, а на слово не вяжись; ни еду, ни лечу; а заеду — подхвачу», и тому подобное, и потом заключают условие: играть, не воровать. В иных местах говорят: «Чур, играть, не воровать, без вороху, без промаху». Игра в камешки многосложная и оканчивается по большей части ссорою. Одна из девушек бросает камешки вверх и во время их полета старается захватить правою рукою несколько других, разбросанных по земле. Здесь великое искусство в том, чтобы камешек не упал на землю, игрок успел бы захватить другие, и чтобы на лету схватить еще падающий. Девушки, завидуя ловкости своей подруги, мешают ей своими рассказами или нарочно кричат. Игралыцица сердится, рука ее дрожит, и она делает промах.

Лучшие камешки доставляют из Киева и Ростова. Мужскому полу вменяется в стыд забавляться этой игрою, однако мальчики не смотрят на это.

В Малороссии игра в креймешки — та же самая, что в камешки. Садятся девушки на земле кружком и, положив перед собою несколько креймешек, по большей части каждая кладет перед собою по четыре, кидает один вверх, и пока он летит вниз, она должна захватить лежащий на земле и схватить падающий; потом она бросает тот креймешек, который сняла с земли, и хватает на лету другой, и таким образом продолжает, пока всех не переберет. Есть такие охотницы, что играют по целым дням.

Креймешки делаются из разбитой глиняной посуды и кафлей; округляют их величиною с грош, но не более пятака медного.

Играют еще в креймешки иначе. Делают круглые, величиною с голубиное яйцо, камешки; для этой игры употребляют только шесть. Играющие, садясь на пол, покрытый ковром, кладут на ковер кучкою пять креймешков, шестой бросают вверх, немного повыше головы, и должно успеть взять камешек с ковра и поймать падающий сверху. Играющая бросает сначала камешек поодиночке, потом все бросает вдруг и ловит; потом те же камешки перекладывает с одного места на другое, захватывает между пальцев, потом прокатывает под пальцами и продолжает бросать дотоле, пока не уронит креймешок. Тогда она лишается игры и передает другой, которая играет точно так же.

Зависть к счастью другого повсюду сопутствует. Будь счастлив хоть на былинку, и тогда позавидуют в свете.

Греки употребляли камешки в древности; от них эта игра распространилась по всей Европе, а к нам перешла от татар.

КОЛЫШКИ.

Играют и девушки и мальчики, но преимущественнее девушки. Девушки набирают себе маленьких подруг и сажают их в кружок вместо колышков, которые обращены лицом к кругу. За колышками стоит своя хозяйка. Начинается продажа колышков; покупатель обращается к хозяйке и говорит: «Кума! Кума! Продай колышки». — «Купи», — отвечает кума. «А что стоит?» — «Кочан капусты, да веник, да рубль денег». — «Вот тебе кочан капусты, да веник, да рубль денег». — «Ну, по рукам да в баню». Ударяют по рукам и бегут вокруг колышков: хозяйка в правую г сторону, а покупатель в левую. Обежавши вокруг возвращаются с противоположных сторон к спорному колышку. Кто первый прибежит к колышку, тот остается владетелем его, или если бы кто первый дотронулся колышка рукою. Если покупатель прибежит последним, то он идет покупать другой; равно, если бы прибежала последней сама хозяйка. Игра продолжается, пока не перекупятся все колышки. При беготне случаются забавные падения, при коих поднимаются все колышки и производят всеобщий смех и нарекание: «Покупатель — пьяница!» или: «У кумушки болит головушка, бедная кумушка!».

Игра эта выражает корыстолюбие торговцев: хозяин и покупатель сошлись в цене, ударили уже по рукам, но вдруг нашло на обоих раздумье: «Ах! Дешево продал, еще бы поторговаться; ах, купил дорого — поспешил!» Оба бегут, суетятся и, наконец, снова покупают; купец — везде корыстолюбец-купец. Как он ни купит дешево, а все еще ему дорого.

КУМКИ.

Одна девица делается покупщицею, а прочие девушки, называемые кумками, усаживают в кружок мальчиков и девочек, которые называются их детьми. Кумки становятся позади своих детей и кладут руки на их голову. Покупщица подходит к кумке и говорит: «Кумка-кумятка, продай дитятка». Первая не продает, вторая не продает, а третья должна продать. Она бьет по рукам покупщицы, приговаривая: «Продам тебе дитятко за шильце, за мыльце, за горячий блин». С последним словом кумка и покупщица бегут в противоположные стороны; которая успеет положить прежде руку на голову дитяти, за тою остается оно. Покупка начинается снова и продолжается до тех пор, пока дойдет до кумки, которая продала. Тогда все кумки ставят своих детей на ноги и кричат: «Мое дитятко не шелудивое! Мое дитятко не шелудивое!» Которая кумка не успеет поднять на ноги дитя, того называют шелудивым, и это название остается часто на долгое время…

Кумки выражают небрежение матерей к воспитанию своих детей, коих не умели поднять на ноги и потому подвергли их всеобщему посмеянию. Весьма часто случается, что от чрезмерной нежности маменек к своим ненаглядным дитяткам дети никакого не получают образования, хотя имели к тому все средства. Больно расстаться с детьми! Они выросли перед глазами маменек, растут столбами, а маменьки по нежности своей все не хотят разлучиться с ними, пока не разлучит их, маменек, жестокая смерть. О, эта смерть! — Но что бы вы сделали с нею, нежные маменьки?

КОЗА.

В начале игры избирается обыкновенно ловкая девушка, называемая козой. Ее подводят к стене, все прочие усаживаются и смеются над нею. Иные передразнивают ее козьим голосом, а другие кричат: «Коза, коза, бя!» Она сердится, топает ногами и грозит переколоть всех. После разных насмешек встают и начинают с нею разговор: «Моя козушка, ты не ела сегодня». Гладят ее по спине и спрашивают: «Козушка, где была?» — «В поле». — «Что там делала?» — «Травку ела». — «Зачем сюда пришла?» — «Отдохнуть». С этим словом девушки должны бежать; она гоняется за ними, и кого поймает, та заменяет ее место. Многие делают произвольные поговорки, которые зависят от расположения духа и изворотливости девушки. Иные до того наскучивают козе своими поговорками, что она оставляет игру и плачет, ибо резвая девушка, начав с козою разговор, касается иногда сердечных шалостей. «Козушка, где ты была?» — «В поле». — «Кого искала?» — Козушка молчит. «Козушка, я знаю кого ты искала». — «Моя милая, — отвечает коза, — оставь шутки». Но шутки не унимаются и доводят до неприятностей, которые прекращаются поцелуем.

В Малороссии также играют в козу и поговорки почти одинаковые, но бывают насмешливые, например:

Я коза дереза, Пивбока луплена, За копу куплена. Тулу, тупу ногами, Сколю тебе рогами, Лапками загребу, Хвостиком замету — Брру…

Некоторые из наших писателей приводят для этой забавы как бы общепринятое для игры присловье, а именно: Девушка передразнивает козу: «Коза, коза, бя — где ты была?» — «Коней стерегла». — «И где кони?» — «В лес ушли». — «Где тот лес?» — «Черви выточили». — «И где черви?» — «Они в гору ушли». — «И где гора!» — «Быки выкопали», — «И где быки?» — «В воду ушли». — «И где вода?» — «Гуси выпили». — «И где гуси?» — «В тростник ушли». — «И где тростник?» — «Девки выломали». — «И где девки?» — «Замуж вышли». — «И где мужья?» — «Они померли». — «И где гробы?» — «Они сгнили». Этот многословный расспрос весьма занимательный и забавный. Мне не случалось его слышать, но он естествен и приличен веселой игре. Я сколько мог видеть эту забаву, она сопровождалась более произвольными вопросами, и часто девушка, не докончив расспроса, бьет козу по спине, и все разбегаются по углам комнаты. Коза гонится за ними и все опрокидывает на своем бегу. Ловкая коза перепрыгивает через стулья и скамейки, не повреждая себе ног. Пойманная девушка заступает ее место.

Игра в козу выражает девическое, беззаботное веселье. Если в ней ' принимают участие молодые люди, то она изменяет свое значение: проявляются в ней сердечные дела и высказывают душевную тревогу. Украдкою жмут руки и переговариваются. Таковые проделки не уходят от зорких глаз девиц-соперниц. Все играющие спешат насладиться взаимным излиянием нежностей. Тогда игра нечувствительно переходит в сладостное самозабвение: всяк желает быть козою. О, сколько восторгов, если девушка встретится с любимым предметом!

ОГАРУШЕК.

Сев в кружок, девушки избирают среди себя рассказчицу, которая, ходя вокруг, говорит каждой по одному слову: черемя, беремя, нивесть чего, за старого, богатого, трунь, пень, князь. На кого падет слово князь, та оставляет кружок, и рассказчица продолжает свою поговорку, пока останется одна, с которой она ведет очередной разговор, — и кто успеет сказать прежде князь, та выбегает из кружка. Оставшуюся осмеивают поговоркою: «Огарушек, черный камешек; огарушек, объедушек». Огарушек бегает за ними и ловит. Пойманная помогает огарушку ловить остальных.

Огарушек изображает засидевшихся девиц, которые, посмеиваясь над тихими и счастливыми в любви, клевещут <на> них из злости. Женское злословие проистекает наиболее из уст старых дев.

СКАЧКА НА ДОСКЕ.

Это самая простая и обыкновенная забава поселянок и городских девушек; она похожа более на шалость, нежели на игру. Кладут доску через колоду; две девушки становятся по концам и расшатывают, иногда так крепко, что делают высокие скачки, и кто выше подскакивает, тому честь и хвала. В этой скачке есть особое искусство, чтобы во время прыжков попасть опять на доску; малейшее же отклонение от размера производит падение, часто с большим ушибом.

Дети и девочки особенно любят забавляться этой скачкою.

ЗАПУСКИ.

Собираются несколько девушек в кружок и спорят между собою: «Маша, ты не догонишь меня». — «Нет, догоню». — «Нет, не догонишь». Оленька подхватывает: «Я догоню тебя, Катенька». — «Меня? Не догонишь!» — «Меня не догонишь!» — кричат вдруг все девушки и бросаются бежать в разные стороны со всеми возможными изворотами и увертками, свойственными женской природе. Оленька гонится за ними. Если кто выбивается из сил, та должна скорее прибежать к какому-нибудь месту и, ухватясь за него, например за дерево, стену, дверь и проч., сказать: «Чур меня». Тогда Оленька должна бежать за другими и не допустить до чура. Ловящая часто бегает до упаду, но пойманная до чура, заступает на место. От сильного беганья незаметно рвут на себе платье или падают больно. Боль мгновенно проходит. Тут большое наслаждение девушки, если она успеет словить свою подругу на самом бегу.

В Малороссии запуски называются выпередки, т. е. выпереживать друг друга; в выпередки так же играют, как в запуски, и часто девушки и мальчики забавляются вместе.

Скачка на доске и запуски в большом употреблении и весьма полезны для телесного укрепления. Эти игры развивают гибкость членов и доставляют твердость и силу. Запуски были любимой игрой у греков на олимпийских увеселениях и у римлян.

ЧЕТ И НЕЧЕТ.

Кто отгадает чет, тот все получает. Чет составляет парное число чего-нибудь, а нечет — когда недостает к паре одного, например: 6, 8, 10 и проч. суть четные, а 5, 9, 11 — нечетные. Берут горсть орехов и спрашивают: «Чет или нечет?» Иногда играют не на одни орехи, но и на мелкие деньги. В иных местах эта игра называется чет и лишка. Употребляется повсюду.

ОБРУЧ.

Дети катают обруч по земле и на всем его бегу подбивают длинной палочкою. Игра в обруч, называемая еще сюрсо, перенята от иностранцев и вошла в употребление не ранее конца XVIII века. Она не есть забава детей, но взрослых барышень и дам. Становятся на известное расстояние друг против друга и бросают вверх круг, стараясь на лету схватить его на свой кий. Тут надобно иметь особую ловкость, но очень многие из дам так искусны, что редко дают промах. В этой забаве принимают участие мужчины.

Обруч и сюрсо, одно и то же, есть гимнастическое занятие.

БИРЮЛЬКИ.

Употребление этой игры повсеместное. В некоторых местах она называется четками, а в других — бирюльками, от слова брать. На этот предмет иные употребляют гладкие прутики или тоненькие палочки, а другие употребляют особо приготовляемые соломинки. Одна из девушек раздает каждой играющей по одной палочке, тоненькой и ровной. Оставив при себе самую длинную, которая называется шутом, она отбирает у них розданные прежде, складывает вместе со своим шутом и, сжав в пучок, рассыпает по столу. Каждая из девиц пробует выдернуть или поднять одну какую-либо палочку <с> помощью шута, но так, чтобы ни одну не дотронуть и чтобы ни одна не колыхнулась. В противном случае она лишается права на игру. Тут надобно великое искусство, которое называется удачею. Не многим удается снять все палочки.

Искусные игроки употребляют еще ровно обрезанные коротенькие соломинки, называемые бирюльками, они также выдергиваются, как четки. Но тут предстоит гораздо более ловкости, чтобы ничто не колыхнулось, потому что соломинки движутся от одного дуновения, и рука дрожит сильнее. Завистливые к удаче обнаруживают большое неудовольствие: они преждевременно стараются помешать в снятии бирюлек, потому заговаривают, пугают, кричат и т. д.

Бирюльки не есть игра одних девушек; ею любят заниматься в осенние и зимние вечера молодые, взрослые и старики. Она была в большом употреблении в учебных заведениях.

III. ИГРЫ МУЖЕСКИЕ.

МЯЧ.

В северной России игра в мяч называется еще лаптою. Название лапты про. изошло от деревянной, наподобие лопаты сделанной <из> палки, вместо коей часто употребляют просто одну длинную палку. Для этой игры избирают двух маток. Палку или лапту бросают вверх и плюют на одну сторону, говоря: «Мокрого или сухого тебе надобно?» Если палка упала на мокрую сторону, тому быть маткою в городе; а на сухую сторону — в поле. Прочие подходят попарно к маткам, спрашивая их: «Мокрого или сухого?» На ответ: «Мокрого» тот идет на его сторону; на ответ: «Сухого» — на сторону сухого. Игроки разделяются на две половины: одна идет к своей матке и играет с нею, а другая идет в поле, чтобы ловить на лету падающий мяч. В других местах игру начинают конанием: двое из прославленных игроков, взяв палку, меряются между собою: кому из них быть маткою и кому начинать игру. Чья рука остановится на верхушке палки, тому быть маткою и начинать игру. Одна половина из остальных игроков идет в поле и разделяет между собою места, где кому стоять и что делать: одни становятся посредине, другие по бокам, и все обязаны ловить мяч. Один из полевых подает бить мяч. Кто не попадет палкою третий раз, тот лишается права бить мяч; кто бьет каждый раз, тот продолжает бить до трех промахов. Здесь большое искусство состоит в том, чтобы бить мяч высоко, ударив, бежать к проведенной в поле черте, плюнуть там и воротиться назад непобитым к своему месту; но если мяч попадется в руки кому-либо из ловящих и застанет бегущего на черте в поле, тут употребляются всевозможные обманы, как бы побить мячом, а со стороны убегающего — как избежать удара. С побитием кого-либо прекращается игра и передается другой половине. Она прекращается и тогда еще, когда кто схватит на лету мяч, который, чтобы поймать, надобно приобрести особую сноровку и иметь крепость в руке, потому что от сильного падения и косвенного удара производит большое сотрясение в руках ловящего и наносит иногда такой удар, что сворачивает пальцы.

Мячи употребляют кожаные, набитые шерстью. Охотники приобретают не весьма дешево.

В Малороссии играют в городки мячом. Чертят палкою квадрат, называемый городок, который бывает в окружности несколько десятков саженей. Величина городка зависит от условия. Играющих бывает только пять человек: они меряются на палках, и чья рука выше, тому бить в городке, а прочие четыре становятся на черте квадрата, отдельно по четырем сторонам. Стоящий на черте должен побить мячом стоящего в городке, который увивается от его удара всеми способами, но как стоящий в городке бывает часто обманываем стоящим на черте, который показывает лукавый вид, будто бы он хочет перебросить мяч кому-либо из своих товарищей, находящихся на черте квадрата, в то время стоящий в городке должен наблюдать все его движения, иначе малейшая неосмотрительность может сделать то, что вместо бросания мяча к одному из товарищей он быстро меняет свое направление, бросает в стоящего в городке и может побить его; когда побьет, тогда все четверо разбегаются в разные стороны, а побитый хватает мяч и старается им побить бегущих, но не выбегая из городка. Побитый занимает место стоящего в. городке, а этот занимает его место. Если побитый в городке ни в кого не попадет из разбежавшихся, то он занимает прежнее свое место. Игра продолжается до общей усталости, следовательно, она есть не что иное, как телесное упражнение.

МЯЧ ОБ ЗЕМЛЮ И ОБ СТЕНУ.

Двое из играющих меряются палкою, как в предыдущей игре, и точно же так начинают игру. Один из них бьет об землю мяч так, чтобы от всякого удара он делал бы высокие скачки, и во время скачков ловит его через ногу и руку и продолжает дотоле, пока даст промах.

Игра об стену состоит в том, чтобы бить мячом об стену, и отскакивающий мяч подхватывать через ногу или руку и не дать упасть ему на землю.

Эти мячи набивают конскими волосами, обтягивают кожею, иногда разноцветной, и продают охотникам за несколько пар бабок, за хороший биток или за свайку.

ЛЕТУЧИЙ МЯЧ ИЛИ ВОЛАН.

Летучий мяч, или, иначе, волан, бывает величиною с детскую голову и делается обыкновенно из шерсти. Им забавляются не только летом, но и зимою. Богатые — в своих покоях, а простые — на дворе. Это любимая игра наших торговцев, которые перебрасываются перед лавками в зимнее время. Один бьет вверх носком ноги, а другой подхватывает его на лету: отбивает своей ногою или бьет об землю, отчего волан делает высокие прыжки, и во время его прыгания ударяют по нему рукою, не давая катиться по земле. Когда делают отбой ногою, тогда становятся несколько охотников в разных направлениях и постоянно производят искусные отбои. Волан употребляется в домах девушками и мальчиками, которые занимаются им с охотою, потому что он служит вместо гимнастики.

ВОРОБЬИ.

Эта игра производится посредством мяча. Выкапывают небольшую в земле ямочку, кладут мяч на деревянной дощечке и бьют по нему палкою. Кому прежде бить, бросают жребий, т. е. меряются на палке, и чья рука остановится на верхушке, тому начинать, прочие идут в поле. Словивший мяч сменяет играющего.

ПЫТКА.

Разнообразие игры в мяч изменяется наконец в пытку. Выкапывают в один ряд несколько ямочек, называемых лунками; потом копаются: кому стоять у лунок и отбивать мяч и кому катать его. Обыкновенно катает тот, чья рука при конании всех ниже. Игроки становятся при ямочках с палками и отбивают мяч, и если катающий попадет в лунку, то он занимает его место, и начинают пытать не отбившего. Один из игроков, засунув его голову между своими ногами, бьет по его голове мячом; другой из игроков катает мяч, а остальные спрашивают: в чью лунку попал мяч? Если он отгадает, то этим прекращается пытка. В противном случае продолжают пытать, пока он не отгадает. Случается, что замучивают пыткою. Отгадавший, в чьей лунке мяч, освобождается от пытки, и он начинает уже пытать того, у кого отгадал.

Пытка напоминает нам наказание этого имени. Не уподобление ли этой игры бывшему мучению над обличаемыми в преступлении? Многие игры обязаны своим происхождением действительному событию, поэтому допустить можно, что игра в пытку могла произойти от существовавшего наказания. Во всяком случае эта игра есть мучительная гимнастика.

СВАЙКА.

Она делается из железа в виде гвоздя с большой головкою и заостренным концом. Весит иногда до 4 и 5 фунтов — тяжелее этого мне не случалось видеть, хотя некоторые утверждают, что бывают до полпуда; что она одолжена своим происхождением тульской оружейной слободе и что редко можно слыхать в других губерниях об этой игре, тогда как она в большом употреблении в Малороссии, в. литовском крае и во многих южных местах России. Для свайки приготовляют особое железное кольцо и играют несколько вместе. Берут за острие свайки и бросают в средину кольца так, чтобы оно воткнулось в его середину, но еще лучше, если, попав в середину кольца, отобьет его. Тогда меряют расстояние от свайки до кольца пядью, и таковая мера называется пирогами. Глубоко же вонзившаяся свайка в землю называется редькою. Если свайка не воткнется, тот лишается игры. Кто за десятым разом не воткнет, тот обязан подавать свайку каждому игроку, и говорят ему в насмешку: «Хомут надел на отца». Выигравший садится верхом на проигравшемся, что называется ездить верхом и седлать и, сидя на нем, бьет в землю свайкою до первого промаха. Сидящий верхом издевается над подающим ему свайку. Когда подающий потеет, ему говорят: «Масло потекло». Когда не может вынуть свайки из земли, тогда говорят: «Мильцо к бильцу подползло». Когда изнемогает в силах и сердится: «Потей, Фадей, до звезды говей». Когда выкапывает свайку из земли: «Вынимай скорей из норы своей»; когда оканчивает игру: «Унес горе в свое море». В иных местах говорят: «Сбил беду, как свою жену».

Играют в свайку еще другим образом. Игрок берет свайку за острый конец и бросает ее так, чтобы она, перевернувшись в воздухе, попала в кольцо. Если попадет, то считается за три. Это значит, что ему дозволяется бить за удачный попад еще по три раза; но кто за первыми тремя разами промахнется, тот лишается бить в кольцо. Еще принимают в счет пироги, т. е. если свайка не попадет вовнутрь кольца, а отобьет его, то пространство от свайки до кольца называют пирогами: их вымеряют свайкою; сколько раз уляжется свайка на этом пространстве, столько пирогов. Кто промахнется после двенадцати раз, того морят: он должен каждому из играющих подавать свайку; получающий ее бросает в землю три раза вне кольца, а в четвертый раз — в кольцо. Если он попадет в кольцо или сделает несколько «пирогов», то моренье повторяется и продолжается до тех пор, пока все за ним не сделают промахов. При морении принимаются еще в счет ляпа и репка. Когда свайка не воткнется в землю — это называется ляпою, и если кто сделает три «ляпы», тот лишается права морить. Репа же, когда морящий попадет в одно место свайкою, которая входит в землю своею головкою, — тогда это называется засадить репку, и вытаскивать ее довольно тяжело. Моренье оканчивается, когда все наделают промахов.

НОЖИК.

Взявший ножик по жребию бросает его в землю двумя пальцами, потом тремя и т. д., чтобы он воткнулся. После кладет его на кулак поперек, затем на ладонь и на кисть и с них бросает; потом, взяв за кончик и приложив к губам, бросает его в землю; после кладет ко лбу и оканчивает головою, с коей он сбрасывает, но всякий раз, чтобы воткнулся нож. Не выполнивший всех этих действий должен вытаскивать зубами тоненький колышек, забитый в землю и чуть видный.

МУШКА.

Вбивают в землю палку длиною в аршин и более; вверху палки привешивают деревянный крючок, называемый мушкою, которую водит (караулит) один из играющих и вешает ее всякой раз, когда собьют, а прочие, отойдя на несколько шагов, держат в мазлах (ямках) свои палки. Между тем один кто-либо, не отходя от мазла, старается попасть своей палкою в мушку или по крайней мере во вбитую палку; отлетевшую же его палку он оставляет лежать на том месте, где она упала, пока все не кончат бить. Но если бьющий надеется, что он сбегает скорее за палкою, чем поспеет водящий повесить мушку, то он бежит за нею. Если не надеется, то дожидается выкупа. Когда бьет последний — это значит выкупает, тогда все бегут за своими палками. Водящий же мушку должен, повесив ее как можно скоро, захватить чье бы то ни было мазло во время их побега. Кто не успеет защитить свое мазло, тот водит мушку, а прочие играют по-прежнему.

Изворотливость побеждает умение.

ЧУШКИ.

Чертят сначала на земле два круга расстоянием друг от друга на 20 шагов и более; потом проводят по середине каждого круга по одной черте, называемой коном, и одну черту между кругами, которая называется полуконом. На конах каждого круга ставят по пяти чушек (обрубки длиною и толщиною в 1/4 арш.) в таком порядке: одну чушку кладут вдоль кона, две поперек продольной чушки, четвертую вдоль двух поперечных, а пятую ставят стоймя, между четвертой и двумя продольными. Играющие разделяются на две стороны, каждый игрок имеет по две палки, и начинают сбивать по конании. Игроки первой стороны бьют из своего первого круга в круг второй стороны сначала одной палкой, а потом другой. Если случится, что кто собьет с первого раза все чушки, то вторая сторона начинает сбивать чушки первого круга палками первой стороны. Должно заметить, что при сбивании чушек употребляют игроки одни и те же палки. Если случится, что игроки первой стороны не все собьют или вовсе не собьют чушки второго круга, то начинает сбивать вторая сторона чушки первого круга, и таким образом продолжают играть обе стороны, пока не собьют чушки со своих конов. Когда кто собьет с кона хоть одну чушку, тогда прочие должны сбивать остальные уже с полукона. Если которая сторона не собьет свои чушки, то сбившая ездит на ней от круга к кругу. Если обе стороны собьют свои чушки, то начинают снова играть, пока кто не собьет.

Игра эта, по-видимому, намекает на то, что кто в свете проворен — тот и успевает.

ЧИЖ ИЛИ ЧИЖИК.

В начерченном на земле круге кладут чижика или чижа, — заостренную с обоих концов палочку длиною в 1/4 арш. Начинающие играть конаются сначала и потом бьют по порядку конания: от первого до последнего. Перед игрою уговариваются: если кто не сделает десять ударов палкою по чижику, то сколько должен бегать на кули и скачку? Кули — значит бегать от круга до упавшего чижика и кричать, не переставая: «На кули, кули». Скачка — такое же беганье, только на одной ноге, сгорбившись и не переменяя ноги.

Первый игрок по конании начинает бить чижика с одного какого-либо заостренного конца и старается сделать еще несколько ударов на воздухе, и потом отбивает чижика; за ним бьет второй и таким образом бьют все по порядку. За отбитым чижиком бежит второй игрок, который кладет его в круг и начинает бить, как первый, и за отбитым бежит уже третий, и так все чередуются до конца игры. Кто всех скорее сделает десять ударов, тот оканчивает бить чижика, и потом первый начинает бить уже на кули и скачку, но не прежде, пока все не сделают по десяти ударов, наблюдая прежний порядок бить по очереди. Не сделавший десяти ударов бегает за чижиком, подает каждому бить и, обращаясь к кругу, кричит, не прерывая голоса: «На кули, кули!» и в это время скачет. Он кричит и скачет столько раз от чижика к кругу, сколько было условлено. После снова начинают играть, если вздумают.

Неудача скачет, неудача пляшет — а крайность до чего не доводит.

КАНДАЛЫ.

Становятся мальчики к стене или забору. Один из играющих, став против них, говорит: «Кандалы».

Ему отвечают: «Скованы».

Один из играющих говорит: «Раскуй».

Спрашивают: «Кого?».

Один из играющих отвечает: «Насыкай кулак (приготовь)».

Спрашивают: «На чьи боки?».

Один из играющих: «На такого-то». Тогда все бросаются на поименованного им и бьют. Говоривший занимает потом место поименованного, а этот начинает спрашивать прежним порядком и продолжает забавляться, пока не прискучить им.

На кого повалится несчастие, на того и люди.

ШАР ИЛИ КАСЛО.

Выбирают, палки, которые бы имели на конце головку, как в кие, чтобы удобнее было гонять шар; потом выкапывают довольно большую яму, называемую касло [6]. Кругом его выкапывают небольшие ямки по числу игроков, называемые лунками. Доставшемуся по жребию водить игру должно загнать шар в лунку, и когда другие будут отбивать, тогда стараться захватить чье бы то ни было место, Защищающие должны находиться при своих лунках, и когда водящий вгонит шар в касло, тогда они должны переменяться своими ямками, но чтобы не прозевать их. Прозвавший же водит шар. Если водящий долго не вгонит в касло шар, то может бросить его вверх, но так, чтобы попасть в касло; прочие обязаны отбивать шар на лету. Отходящий от своей лунки должен зачурить ее, сказав: «Чур! Мое масло до вечера не погасло». Другие говорят: «Чур, сала — масла, запечатано касло».

Забава эта довольно утомительная: в ней требуются проворство и искусство, особенно водящему шар. Игра в шар выражает набег врага на мирные жилища.

ВЕТЧИНКА.

Вбивают в землю колышек и привязывают к нему небольшую веревку. Около колышка кладут старые сапоги, башмаки или лапти. Один из игроков берет в левую руку веревочку, а в правую прут. Прочие подходят к нему и спрашивают: «Поспела ли ветчинка?» — «Нет». Потом, погодя несколько времени: «Поспела ли ветчинка?» — «Нет». Третий раз: «Поспела ли ветчинка?» Тот отвечает: «Кипит, шевелит, продавать велит». При последнем слове похищают ветчинку, а тот должен отгонять их прутом, и ударенный им заступает его место. Если ветчинка расхищена без удара, то он сам подвергается наказанию: берут по пруту и бьют его.

Не выражает ли эта игра беспечного о своей собственности хозяина?

БАБКИ.

Они готовятся из подкопытной кости и составляют некоторым образом промысел мальчиков. Сначала обваривают в горячей воде и потом выбирают самую большую и тяжелую кость для битки, которую охотники наливают свинцом. Каждый игрок ставит несколько пар своих бабок на ровном месте в один ряд; стоящие попарно бабки называются гнездом, а все гнездо коном. Кому начинать бить, бросают из-за кона битки; чей упадет дальше, тому начинать. Сбивший несколько гнезд получает все себе; не попавший теряет свой выигрыш.

Игра в бабки имеет свои особые названия: кон за кон, плоцка, кудачек у кону, станка и городок. Кто в игре кол за кон сшибет крайние бабки, тот их выигрывает. В плоцке должно целить в одну из сторон: в правую или в левую. В кудачке надобно иметь особую ловкость, чтобы не зашибить своим битком чужого. В стенке бросают об стенку бабками, и чья ляжет ближе к другой, тот выигрывает, В коне ставят по шести бабок, и кто собьет все, тому достается вся шестерня. На все эти игры находятся многообразные правила и условия, так что если бы кто захотел утверждать, что они имеют общие и положительные, тому представились бы одни возражения, потому что не везде играют одинаково и нет положительных правил: более зависит от местности и нововведений самих игроков.

Игра в бабки собственно есть греческая и называлась астрагалос. От греков она распространилась по Европе, а русские так ее усвоили, что она поныне составляет первое удовольствие мальчиков, и нет уголка во всей России, где бы не играли в нее. Должно заметить, что в бабки любили играть татары Золотой Орды. При разрытии местности Сарая находили во множестве коньки и альчики (бабки из-под колен овец), которые были очень хорошо обделаны. Иногда случалось видеть по нескольку десятков, сложенных вместе.

Разнообразие игры в бабки, называемой в Калужской губернии ладышками, можно видеть из трех ее изменений: плоцка, жог и кон за кон.

Выбирают ровное место, проводят на нем черту для кона и черту, из-за которой должно бить и гонять битой. Эти биты бывают простые бабки, свинчатки (налитые свинцом), чугунки и медянки (чугунные и медные бабки). Каждый за свою биту должен ставить на кон пару бабок, называемых гнездом. Уставивши кон, сбирают все биты и бросают их на землю. Которого бита ляжет далее всех, и при том плойкою (на левый бок), тот имеет право прежде всех гонять и бить, за ним по порядку прочие; после них жоги и нички. Жоги — коих биты легли прямо на нижнюю сторону, а нички — на верхний бок или правую сторону, но нички уже бьют с левой руки. Сшибаемые бабки кладут в свою козну, т. е. в карман, шапку, мешочек и за пазуху. Если с кона не все сшиблены бабки, то продолжают сбивать их по согласию или еще прибавляют к гнезду бабки.

В жог так же играют, как в плоцку. Разница та, что здесь гоняет и бьет прежде тот, у кого бита легла жогом, за ним плоцка, а последний уже ничка.

Уставивши кон, отходят на довольно большое пространство; отсюда начинают забивать битами, это значит, чтобы бита непременно перебутела (перелетела) через кон. В про-тивном случае берут пару ладышек, поставленных за биту. Этот промах поправляется постановлением другой пары биток, что называется уже посолить или наварить. После забоя бьют за коном. Сбитые бабки берут себе, которые продают потом или меняют на какие-нибудь вещи.

Играют еще бабками в пристенок. Ударяют бабкою о стену, ворота или камень, а вслед за ними чокаются бабками. Это значит, чтобы бабка дотронулась до чьей-нибудь или находилась на расстоянии от нее на пядь. Тогда это называется спядил игрок, который получает чокнувшиеся, или спядившиеся, бабки.

ЧЕКАНЧИКИ ИЛИ ЖОЖКИ.

В этой игре участвуют двое. Один берет биту у товарища и бросает ее вместе со своею на землю: чья бита легла жогом, тот бьет ее своею, но так, чтобы она, чокнув об нее, отскочила более нежели на пядь, в противном случае он берет его бабку, и тогда начинается игра сызнова. Если кто все три раза будет чокать бабку другого, то он выигрывает его бабку; но когда третий раз спядит одну биту, то он лишается игры, и такой удар называется на поджожку. В чеканчики играют те, которые проиграли все свои бабки в надежде возвратить свою потерю. Проигравшийся рассуждает: уж выигрывать, так выигрывать; проигрывать, так проигрывать. Водя глазами по выигранным его товарищами бабкам, он чокается своею битою и вызывает охотника: «Кто в чеканчики? Кто в чеканчики?» При этом положении он бывает подобен проигравшемуся в карты, загибающему угол и вызывающему метать в банк.

Проигрывающие бабки прибегают часто к непозволенному обману: они вдруг падают на кон с криком: «Шарап!» и грабят.

Бывают при выигрыше вознаграждения: кто ссудит свою битку напрокат, тот получает за нее несколько бабок.

АЛЬЧИК.

Эта игра татарская и есть та же самая, что бабки. Ставят в кружок попарно бабки, которые приготовят из-под колен овец. Сначала конаются (меряются на палке): чья рука наверху, тому бить прежде всех, а прочим по своему порядку. Играющие имеют нарочно сделанные из свинца битки, называемые альчиками, которые бывают поболее обыкновенной бабки. Бьют на одномерное расстояние. Альчик держат в правой руке между двумя пальцами: мизинцем и большим. Альчиком не бросают, но щелкают в коньки: кто собьет, тот получает их. За первым игроком следуют другие по порядку, с той уже разницею, чей альчик упал далее, тому бить прежде. Играют в альчики еще иначе. Каждый из играющих ставит пару коньков подле проведенной черты, и этот ряд коньков называется казною. Потом бросают битою из-за козны: чья бита ляжет, тот лишается права бить; но если биты станут олвцаром (неровным боком) или тангешом (ровным боком), то бить прежде тому, у кого олвцар. Бьют же козну на ступень от нее, щелкая тремя первыми пальцами. Сбивший ряд козны получает ее.

ПЫЖ.

Избирают на лугу или на улице пространное место и очерчивают кон — круглое или четырехугольное место. В средине его ставят пыж: толстый деревянный отрубок в четыре вершка, а иногда более. Игроки выбирают палки длиною в аршин и становятся сбивать пыж на условленном расстоянии. Начинает тот, кому прежде достанется бить по жребию. Для этого каждый, взяв в правую руку палку, а в левую пыж, бьет по нему, и кто отобьет дальше, тот делается игроком, а кто ближе, тот — вожатым. Этот способ выбора называется чакованием. Игрок бьет палкою об пыж; он должен сбить его из круга, потом бежать за своею палкою, чтобы, не допустив вожатого, схватить ее и, наконец, возвратиться на свое место. Прочие не должны брать в руки палку, иначе они лишаются игры, и один из них, более виновный, делается вожатым. Если бы кто захотел спорить в игре, то с него выжимают масло: двое из игроков стискивают его палками, пока он не начнет умолять и плакать. При чаковании говорят: «Чаковчики, маковы головочки, малечина, калечина! Сколько часов до вечера до зимнего? Раз, два, три». Этот счет делается, когда пыж бьют палками, чтобы знать, кто более чаковался.

Во многих местах играют в пыж без особых притязаний: ставят его в круг на известном расстоянии и бьют поочередно по нему; кто сбивает удачно, тот продолжает играть до первого промаха; промахнувшийся же обязан ставить пыж.

СКРАГЛИ.

Скрагли — малороссийская игра. Она имеет некоторое сходство с пыжом. Очерчивают круг, называемый городом, и кладут в нем отрубки толстых, но коротких палок; потом бросают жребий, кому бить прежде. Кто выбьет из города за черту, тот ездит на своем противнике и едет в завоеванный им город с торжеством.

В других местах играют еще иначе. Ставят на очерченном круге деревянные скрагли; играющие отмеривают от круга шагами условленное расстояние, а другие бросают от круга палки, и чья упадет дальше, тому начинать бить. Сбивший скрагли с черты славится своей ловкостью, и потом он ставит для играющего с ним скрагли на том месте, где они упали, а отнюдь не на самой черте. Товарищ его должен сбивать; сделавши промах, он лишается права сбивать в другой раз, предоставляя искусству своего соперника. Они продолжают сбивать попеременно, пока не собьют всех, и тем оканчивается забава, которая, кроме ловкости и телесного упражнения, не имеет другого назначения. Мальчики и взрослые весьма любят заниматься скраглями; играют по большей части вдвоем.

СКЛЯП.

Малороссийская игра, употребляемая, однако, во многих местах России. Скляп есть деревянный отрубок, с одного конца заостренный, а с другого плоский. Заостренным вбивают слегка в землю; потом игроки бросают свои палки от скляпа, и где улягутся, оттуда начинают бить. Обыкновенно бьет первым тот, чья палка ляжет далее. Сбивший скляп ставит его на том месте, где он упадет. Случается, что товарищу достается бить с такого дальнего места, что он едва может добросить до него свою палку. Все искусство здесь состоит в том, чтобы сбить издали.

КЕГЛИ.

Ставят на одной черте в один ряд несколько кеглей, только на ровном месте и даже на лугу; средний, самый высший, носит название короля, прочие — хлапов (слуг). С двух противоположных сторон становятся игроки на условленном расстоянии, называемом чертою игроков. Начинающий сбивать берет в руку шар, метит им в кегли и старается бросить так, чтобы не катаньем по земле, но ударом попасть и сбить. Если король выбьется за черту, противоположную игроку, то считают сто, а прочие — по десяти очков.

СКОПЕРДИН.

Малороссийская игра. Два игрока садятся на землю и держат в руках по гибкой палке. Один из них сгибает палку и пускает ее по земле: она делает 'колесообразные прыжки, и чем далее, тем похвальнее для игрока: в этом обнаруживается особая ловкость и сноровка. Другой игрок так же пускает свою палку, и оба продолжают испытывать ловкость друг друга.

ЦУРКА.

Малороссийская игра. Цуркою называется небольшая заостренная с обеих сторон палочка. Один из игроков, положив ее на землю, бьет с какого-нибудь края особой палкою. От искусного удара цурка летит вверх: тогда игроки не допускают ее падения на землю — подхватывают на лету палкой и бьют вверх. Если случится, что она от удара залетит далеко и противоположный игрок не успеет подхватить <ее> своим ударом, то с того места, откуда первый ударил, и до того места, где она упала, отсчитывается шагами местное расстояние, например: 200, 300 шагов и т. д., и потом начинает бить снова первый игрок, продолжая до первого промаха. Если он в продолжение своей игры выиграл, напр., 100 шагов, то его товарищ должен отыграть их. Во всякой игре весьма неприятно проигрывающему: его берет досада, и он старается всеми силами отыграться. И тут-то он проигрывает.

В цурку еще играют иначе. Очерчивают круг, который называется городком- посредине его вбивают колышек, называемый столбиком. Потом конаются двое; каждый из них Имеет свою половину игроков: одна половина становится подле городка, а другая отправляется в поле. Игроку подают цурку или, как говорят, гилит один из числа полевых: если первый промахнулся, то заступает его место другой, из той же половины; если все промахнутся, то лишаются игры, и все идут в поле, а бывшие в поле начинают бить цурку.

Бьющий цурку старается ударить высоко и далеко: стоящие в поле должны отбивать ее на лету в городок. Стоящий в городке должен отбить ее в свою очередь; и так продолжают отбивать ее друг к другу. Если находящиеся в поле не отобьют цурку на лету, то по крайней мере надобно попасть ею в столб. Стоящий в городке должен отбивать своей палкой, т. е. не допустить, чтобы цурка попала в столб. Попавший кто-либо из полевых идет со своей половиною в городок, а те, которые были в городке, идут в поле. Но когда стоящий в городке отобьет цурку, тогда меряют шагами от столба до упавшей цурки, и такое пространство шагов называется коном. Сколько оказалось конов, столько раз ездят городские на полевых от столба до цурки. Водитель горожан садится верхом на водителя полевых; за ним едут рядом горожане на других полевых.

Эта игра употребляется и между русскими.

РАЙ.

Малороссийская игра. На земле чертят крест, который называется раем; вокруг рая или против рая выкапывают несколько десятков ямочек; между раем и ямочками делают большую яму, которая называется пеклом (адом). Играющий берет в руки нож и, взявшись за его острие, бросает в землю, чтобы он воткнулся, и всякий раз, как воткнется, он ставит в ямочку прутик или палочку и продолжает, пока не даст промаха. Если он попал 20 или 30 раз, то другой игрок должен отыграть это число и потом дойти до рая. Редко случается, чтобы игроки доходили до рая, Первому игроку случается, но второму предстоит много трудностей, потому что ему надобно отыграть первые ямочки. Когда второй игрок промахнется, тогда продолжает играть первый, засчитывая первые ямочки, и только он доходит до рая.

ТЫЧКА.

Игра в рай напоминает нам игру ножом в тычку, от которой выдумана смерть царевича Дмитрия, но который умер, без сомнения, от рук злодеев; Осипа Волохова, Даниила Битяговского и Никиты Качалова. Взявшись за конец острия ножа, игрок бросает его на землю, чтобы он воткнулся в нее. Кто больше втычет острием, тот считает на другом игроке свои выигрыши; другой же игрок должен отыгрываться. Игра передается всякий раз после промахов; продолжают играть до усталости или откладывают отыгрыш до следующего раза.

Перечисленные здесь игры, как-то: скрагли, скляп, скопердин, цурка, кегли, рай и тычка, будучи весьма полезными занятиями для тела, заменяют гимнастические упражнения.

ЧЕКАРДА.

Само название чекарда есть татарское, и игра эта перешла к нам от татар во время порабощения нашего. Игроки разделяются на две половины; избранные от двух половин копаются между собою. Половина, которой досталось по капанью повереного (так выражаются), становится к стене, и один из игроков упирается об стену своей головою; позади него становится другой, в таком же положении, как первый, исключая того, что он держит голову под мышкою первого, для предохранения ее от ушибов во время игры; за ним становится третий точно так же, а потом и все остальные. Составляющие другую половину прыгают один за другим на нагнувшихся и садятся верхом, ни за что и ни за кого не держась. Впрыгнувший последним ударяет три раза в ладони и кричит: «Чекарда, ярда!» Если из впрыгнувших никто не упадет и потом из соскочивших тоже никто не упадет, то продолжают впрыгивать и соскакивать до тех пор, пока кто не промахнется. Тут много зависит от ловкости вскакивать и соскакивать, а потому первая половина замучивается второю. Кто промахнется из них, тогда теряется игра, и первая половина начинает так же ездить на них, как вторая. Эта игра доводит иногда до крайности: от вскакивании и соскакиваний надсаживают спину и бока, отчего долго не могут разогнуть их.

ГОРОДКИ.

Ставят попарно бабки или пыжи в виде шестиугольника — это значит городить; в середине его три гнезда, которые называются сердцевиной или средовиной. Бабочный городок бьют свинцовым или чугунным битком. Если кто собьет городок, тот похваляется перед всеми, а если дотронется до средовины, то платить шестерней (по шесть бабок). Если по разбитии городка остается невредимою сердцевина, то остается в пользу домоседов — т. е. таких, которые при бросании жребия битком сделали ничку — биток, но только тот, который упал на левый бок. Плоцка и жиг дают право на игру. Плоцка значит — когда биток падает правой стороною, а жиг — когда спинкой.

В некоторых местах южной России и даже в северной ее полосе городком называют иногда сам пыж. Есть еще особая игра в городки, употребляемая в Смоленской губернии.

Втыкают в землю небольшую сучковатую палочку. Каждому сучку, от низа до верху, дают название городков, селений и деревень. Первому сучку всегда дают имя той деревни, где играют. Употребительнейшие названия, это: Королево, Тушино, Постоялый двор, Кабак. Москвою называют самый верхний сучок, а подле каждого Постоялого двора назначают Кабак. После готовят для себя по деревянному крючку, а одну палочку разрезают пополам, которую метают потом по жребию. Если две половинки палочки упадут на землю двумя плоскими боками, то играющий вешает крючок на первом сучке; если они снова лягут теми же боками, то крючок перевешивается сучком выше. Если лягут одна плоскою, а другая круглою или обе круглыми сторонами, то крючок остается на прежнем месте. И палочки бросает уже следующий. Таким образом, играющие, перевешивая свои крючки с сучка на сучок, доходят до Москвы и потом возвращаются домой, т. е. переходят к первому сучку снизу. Когда возвращающийся из Москвы встретится с едущим туда, то он дает ему дорогу, отодвигаясь от него сучком ниже: когда едущий в Москву догонит другого, туда же едущего, тогда он, посторонившись от него немного, перевешивает свой крючок ближе к Москве. Кто прежде других съездит в Москву и возвратится домой, тот делается царем-победителем, который наказывает отставших щелчками в ладонь или в лоб. Счет щелчков начинается от того сучка, на коем остановился каждый при возвращении победителя домой. После наказания возобновляется игра; начинает ее победитель-царь, за ним тот, кто отстал менее, и т. д.

Эти городки выражают то смутное состояние России, когда при удельной системе искатели московского престола спешили в Москву, объявляли себя властителями и торжествовали над своими соперниками, а эти соперники ниспровергали в свою очередь первых самовластителей. Игра в эти городки вошла в употребление, нет сомнений, по успокоении отечества нашего от волнений, должно думать не ранее половины XVII века.

КРЕГЛИ.

Тонкие и круглые столбики вышиною не более в четыре вершка называются креглями. Для игры чертят два четырехугольника на расстоянии друг от друга в пятнадцать или двадцать шагов; между ними выкапывают небольшую ямку, называемую масло. По линиям четырехугольников ставят из креглей города, а именно: одну креглю кладут вдоль черты, наверху той крегли три: две рядом, а третью сверху; с одного конца ставят пятую, и это называется построение города. Играющие делятся на две половины: игрок первой половины бьет палкою в город противников, и если он выбьет из черты несколько креглей или хоть одну, то он переходит со своей половиною на масло и уже бьет оттуда остальные крегли. Бывает, что вся половина перебьет, а на масло никто не переходит, потому что никто не выбил из города крегли. Но когда тронут город из своего места, то играющие идут осматривать его: нет ли в нем лежащих на черте креглей. Если они повалились внутри черты, то называются лежнями. Та половина, которая выбьет город после, ищет противников от одного города к другому только один раз, а потому первая половина снова начинает игру. Во время игры появляются особые охотники, называемые козлами. Это те из них, которые не пристают ни к той, ни к другой стороне и бьют попеременно за них, приходя к ним на помощь. Это то же, что наемники, у коих честь там, где дают больше денег.

Выражение креглей есть нападение неприятелей на город, который отнимают попеременно друг у друга, и в это время появляются охотники и переметчики со всех сторон, получающие за свои услуги золото.

БУЙ.

Буй по своей особенности весьма примечательная игра. Она ведется в Ярославле с незапамятных времен. Подобной забавы нигде не встречается в России, кроме ближайших к Ярославлю городов: Романа, Борисоглебска и Рыбинска, и в эти места, вероятно, перешла <она> из Ярославля.

Эта игра имеет поныне многих охотников из мещан и купечества. Летом в воскресный или праздничный день после обеда (в среднем сословии обедают в Ярославле в первом часу пополудни) играющие буем являются на место игры около трех часов пополудни в разных местах за городом, но большею частию на обширном лугу, за романо-борисоглебской заставою. Охотников собираются от 50 — 100 человек. Они разделяются на две половины поровну, на городских и зарецких; потом кидают жребий, которой половине чкать (бить) и которой водить. Но чтобы вернее дать понятие об этой игре, надобно сказать о принадлежащих к ней вещах: сучке, коровке и палке. Сучка — деревянная четырехугольная плаха толщиною вершков шесть, длиною от пяти до шести четвертей: она сделана из бакаута или другого тяжеловесного и твердого дерева. В четверти аршина от одного конца находится небольшой покатый пригорок вышиною в дюйм. Коровкой называется вещь, сделанная из слонового зуба, величиною с голубиное яйцо или несколько более, весом от 8 — 10 золотников. Палки кленовые толщиною в полтора вершка, длиной от 4–5 четвертей. Эти вещи употребляются следующим Образом: кладут сучок на землю и к находящемуся на оном пригорке ставят коровку; один из игроков берет палку и, отступив несколько шагов, бросает с разбегу палку на сучок: она бьет по коровке и прижимает ее к пригорку, отчего коровка с визгом летит кверху и, описывая полукруг, падает за 50, а иногда за 100 сажен от сучка. Расстояние зависит от силы и верности удара и умения игрока. Правила игры и употребляемые при оной термины следующие: когда вынут жребий, которой половине чкать и которой водить, тогда первая остается у сучка и попеременно чкает коровку, а другая половина идет в поле водить — ловить и подавать улетающую туда коровку. Для этого становятся в разных местах, чтобы удобнее поймать и скорее перебросить коровку к сучку, ибо от проворства ловящих и от чкающих зависит их освобождение. Некоторые из водящих, особливо стоящие на местах, куда более улетает коровка, имеют на левой руке рукавицу, чтобы во время лова коровки не было больно руке. Если кто-то из чкающих сделает промах или чкнет ближе меты, называемой вышлой, или за вышлу, но не успеет поднять и принести палку к сучку (при хорошем ударе палка ложится далеко от сучка, а при слабом не улетает далеко), а между тем находящиеся в поле успеют перебросить чкнутую ими коровку к сучку, то промахнувшиеся не имеют права более чкать, а должны за все эти промахи вместо наказания сходить в поле до беглы, так называемой меры в 50 сажен от сучка, и оттуда во время хорошего удара, пока не перекинут из поля коровку, прибежать к сучку. Если кто-то не успеет прибежать и коровка будет переброшена прежде, в таком случае все чкающие лишаются права чкать и идут в поле водить, а водящие приходят чкать на их место. Случается, что все чкающие засядут, т. е. наделают промахов: тогда они отправляются в поле для беганья, и остается для их выкупа один, всегда лучший, игрок. Если он сделает промах или вычкает за вышлую, или, хотя чкает и далеко, но не успеют до подачи коровки обратно прибежать засевшие от беглой к сучку, или же сделает зачкдую, т. е. чкнет в сторону, куда также запрещено (с обеих сторон сделаны меты), то за все эти упущения чкающие должны идти водить, а водящий чкать до подобного же случая. Любопытно смотреть, когда засевших или бегальщиков накопится человек 50 или более, как они побегут при хорошем ударе что есть духу из поля от беглой и обратно к сучку. Игроки для легкости снимают с себя сюртуки или другое верхнее платье и сапоги. Если кто-то из них не может скоро бегать, то в таком случае просит кого-нибудь из игроков сбегать за себя. Это допускается тогда, когда он не имеет за собой подобной обязанности. Между тем водящие с необыкновенной скоростью и искусством ловят коровку на лету, перебрасывают ее друг к другу и всеми силами стараются как можно скорее докинуть ее до сучка и тем освободиться от неприятной и тяжелой должности водящих, т. е. подавальщиков. Во избежание споров, кто прежде достигнет черты, водящие оставляют у сучка из своей половины свидетеля, называемого забуйщиком., для надзора за справедливостью чкающих и полетами коровки.

Эта игра принадлежит к гимнастическим занятиям: в нее играют возмужалые, женатые и пожилые. Играют и дети, но только особо и в малом размере.

ПРИСТЕНОК.

Эта игра, собственно, денежная, принадлежит к запрещенным и называется в иных местах орел и орлик. По праздничным дням рабочий и ремесленный народ, собравшись на улице, бросает вверх грош или пятак. Если он падает орлом, то его выигрыш; если противною стороной — проигрыш. Эта игра доводит многих до разорения, очень часто проигрывают свою одежду. Проигрывающие выходят из себя: заводят ссоры, драки и буйства.

Есть еще. игра другого рода в пристенок… Она состоит в том, что становятся несколько человек в один ряд около стены; разделяются на две половины, из коих одна старается выжать другую; доходит до того, что так сильно сжимают средних, что те кричат не своим голосом. Их давят, и одно спасение, когда успеют выскочить из середины. В этой забаве принимают участие и резвые девушки, только в своем круге; если же вмешаются в их круг мужчины, то со стороны молодежи происходят большие шалости.

ОРЛЯНКА.

В некоторых местах доселе пристрастны к орлянке. Мечут медную монету вверх и угадывают, которой она упадет стороной: орлом ли, оборотной ли стороною, или плашмя? Угадавший выигрывает прозакладанные деньги или другие какие-либо вещи, которые состоят, по большей части, из оладьев, пирогов и голубей. Последними более всего играют в Калуге. Там во время торга собираются толпы людей и прозакладывают голубей лучших пород, как-то: турманов, мохноногих и бухарских. Есть там сословия, которые занимаются только разведением голубей.

КОСТИ ИЛИ ЗЕРНА.

Игра в кости или зерна была в большом употреблении у греков и римлян. Неизвестно, в которое время она перешла к нам и составила азартную игру, от коей разорялись целые семейства. Кости делались продолговатыми, их бросали вверх, и если <они> падали белой стороною, это означало проигрыш [7]. Эта игра преследовалась взысканием денежной пени. Царь Михаил Федорович определил взыскивать с играющих в зерна по 2 рубля [8]. В царствование Алексея Михайловича и всех наших государей строго запрещалось играть в кости. В наше время она почти вышла из употребления, по крайней мере к ней уже не пристрастны. Если играют, то по деревням и небольшим городам, и большей частию не на деньги [9].

Пристенок, называющийся иначе орел или орлик, кости или зерна и орлянка выражают желание прибыли: на удачу, на счастие, а не умом и благородными трудами.

Зерна есть собственно азиатская игра: она была известна аравитянам, оттуда перешла в Персию, а оттуда в кипчакскую орду, которая, передав нам некоторые свои обычаи и одежды, ознакомила нас с этой игрою. При исследовании Сарая [10] были находимы мною зерна или кости с отметкою на них очков черной краскою.

ПЕРЕТЯГИВАНИЕ ВЕРЕВКОЙ.

Берут длинную веревку и подают охотникам, к коим немедленно пристают другие. Одна половина перетягивает другую, и кто кого перетянет, того взяла. Случается, что натянутая веревка рвется, и тогда вся половина, которая не устояла на ногах, падает друг на друга; с противной стороны происходит смех и радость, к досаде упавшей.

При перетягивании упираются ногами об землю как можно крепче, но никак не позволяют хвататься ни за стену, ни за столб, и т. п.

ГУСЕК.

Им забавляются во всякое время не одни молодые, но и пожилые. Для этой игры покупают нарочно сделанную доску с проведенною на ней двойною извилистой чертою. По обеим сторонам черты нарисованы в кружках гуси, постоялый двор, темница и числа. Перед игрой бросают кости, и кому достается их больше, тому ходить первым. Кто успеет поставить вперед шашку на гуська, тот имеет право ходить вперед и назад. Прочие игроки, с меньшим числом очков, могут только ходить вперед и заходить на постоялый двор. Тут платят за постой, смотря по условию игры; кто зайдет в темницу, тот лишается игры. Выигрыш остается всегда на той стороне, кто дойдет до последнего знака.

Игра в гусек имеет некоторое сходство с шахматною.

ШАХМАТЫ.

Эта игра известна с самых древних времен, и должно думать, что она перешла к нам от татар, кои без сомнения переняли ее от восточных жителей, ибо она есть собственно восточная игра. При исследовании мною Сарая я находил шахматные шашки из пальмового дерева.

Другие полагают, что игра в шахматы есть персидская, потому только, что она в Персии в большом употреблении. Иностранцы говорят, что наш народ проводил досужее время в этой игре, и она была столь любимою, что от простолюдина до царя занимались ею без исключения, обнаруживая в ней всю изворотливость своего ума [11]. Сидельцы и купцы играли не только дома, но <и> в своих лавках, на рынках и площадях. По праздникам и будним дням все почти были заняты шахматной игрою.

При воспитании великокняжеских детей учили, между прочим, шахматной игре, без сомнения, по той причине, что она изощряла умственные способности. Царь Иоанн IV, будучи уже перед смертию, спросил шахматную доску и готовился играть с любимцем своим князем Вельским, сидя на постели. Он сам расставлял шашки и вдруг закрыл глаза навеки.

ШАШКИ.

В шашки играют на такой точно доске, как в шахматы, с тою разницею, что шашки не требуют большей хитрости, но навыка; шахматы же требуют очень хорошего соображения, тонкости, ловкости и изворотливости ума.

Из шахматной игры образовалась игра в шашки; последнею занимаются ныне гораздо более, нежели первою. Нет места по городам, где бы не увидели шашек. Особенно она сделалась любимою купцов, которые, сидя в гостином дворе, проводят целый день в этой забаве. Замечательно, что обе упомянутые игры составляют одно препровождение времени, отнюдь не играют на деньги. В шашки играют: идя в дамки, в поддавки и в волки. В первом случае стараются или перебить все шашки, или запереть их, во втором — поддавать все свои шашки, чтобы противник перебил их; в третьем — две шашки, называющиеся волками, ходят во все стороны, вперед и назад, и бьют овец — противоположные им шашки. Но все искусство состоит здесь в том, чтобы овцы загнали волков; не дали им ходу, и вместе с тем не допустили бы волков резать овец.

Многие иностранцы пишут, что шашки были любимым занятием наших предков в самое еще древнее время [12].

ЛОМКА ПРЯНИКОВ.

Несколько парней, сговорившись между собою, отправляются к прянишнику — это бывает в большие праздники — и там ломают или бьют пряники пальцами, смотря по тому, какой между ними уговор: ломать на пять частей или более? Это выражается у них: хочешь ли на пять? Даешь на. пять? Тогда охотник, взяв за угол пряника двумя пальцами, бьет его о скамью или обо что-нибудь другое; но чтобы он разлетелся именно на столько частей, на сколько было условлено. Разлетевшиеся части собирают и складывают из них весь пряник, чтобы осмотреть: не было ли в нем скважины? Если найдется скважина, то ломавший проигрывает; если же кусочки разбиты согласно условиям, то ломавший берет себе пряник, а один кусочек дает покушать проигравшему. Игра возобновляется и продолжается по согласию. В этой игре обнаруживается сила и искусство. <Она> и есть чистая русская.

БОРЬБА.

Искусные борцы берут не силой, а ловкостью: противник старается схватить своего противника так, чтобы он потерял равновесие, — тогда смело может повалить или бросить его на землю, как игрушку. Искусившиеся в борьбе часто ломают друг друга до изнеможения по нескольку часов и потом расходятся. Ожесточенные же схватываются, жмут так крепко, что, кажется, слышишь, как хрустят кости, или душат, пока не упадут оба. Проворный вскакивает, бросается на лежачего и указывает на него с торжествующим видом, но падение противника не считается за победу. Она тогда только признается, когда кто из двух поборет без лукавства и хитрости, потому что некоторые из них подставляют ногу и сбивают. Надобно, говорят искусные в борьбе, побороть ловкостью.

Эта игра была любимою у древних греков. В ней особенно отличались на олимпийских играх; победителей украшали лавровыми венками.

КУЛАЧНЫЙ БОЙ.

Это древняя забава наших русских удальцов. Идти на кулачный бой — это значило потешиться или провести праздник в полном разгуле, и это составляло особый род военного упражнения, которое приучало молодых людей к смертоносной битве.

Восточные народы вели сами битвы рукопашным боем: крепкий кулак защищал его так же хорошо, как оружие, которое состояло, по обыкновению древних, из коротких железных мечей, копьев и вооруженных слонов. По улучшении ручного оружия и изобретении огнестрельного все изменилось. Битвы сделались наукою, а воины исполнителями предначертаний полководца.

Кулачная потеха на Руси известна со времен ее самобытности. Летописцы наши говорят о ней еще в нач. XIII в. с какою-то восторженностию. В, к. киевский Мстислав III и князь псковский Владимир, ободряя перед битвою своих союзников новгородцев и смоленцев к храброму отражению в. к. Юрия Всеволодовича, представили им на волю: сразиться на конях или пешими. Новгородцы отвечали: мы не хотим на конях, но сразимся, по примеру наших предков, пешими и на кулаках. В последствии времени кулачный бой сделался забавою нашего народа.

Кулачные бои производились один на один, стена на стену или свалкою. Употребительнее из них один на один. Бои начинались с зимнего Николы и продолжались до сборного воскресения. В праздничные дни сходились мальчишки и взрослые за городом на обширном месте, или на городской площади, или на покрытую льдом реку: там подавали знак свистом, чтобы собирались сюда охотники — бойцы. Городские бойцы всегда брали верх над деревенскими. Прославленным бойцам вменялось в честь пить водку, считалось за бесчестье брать подарки, которыми их сманивали на свою сторону, и этим терялась их слава. Когда стена билась на стену, тогда боец прятал в рукавицах чугунные бабки или камни. Дети зачинали бой. Записные бойцы стояли в отдаленности, наблюдая за бьющимися; каждая из противных сторон уговаривала отличных бойцов перейти на их сторону, обещая им большие подарки и вина до упою. Когда стена гнала стену, тогда молодец-боец или надёжа-боец, засучив рукава и сжав со скрежетом зубов оба кулака, летел бешеным зверем с распущенными волосами и наносил страшные удары. При общей свалке уже действовали не одни руки, но ноги и колена; били безжалостно своих противников в живот, в грудь и лицо, но лежачего не били, от того вошло в поговорку: «лежачего не бьют». Кто более других удерживался на месте и более переносил удары, тот приобретал уважение и превозносился даже его недругами. По пробитии стены оставались на месте одни бойцы-молодцы. Их битва была ужасная. Одни из них схватывались, ломали друг друга, били в лицо — кровь лилась — и в разъяренном неистовстве вцеплялись за волосы, били под легкие и оба падали полумертвыми. Другие бежали на выручку товарищам, нападали на надёжу-бойца, который стоял уже бледный, как смерть. Он не сдавался, переносил жестокие побои и вдруг, уловив счастливую минуту, ударял одного под глаз, другого в висок, и оба протягивались со стоном у ног его. Надёжа-боец сопровождался всеобщим радостным криком: «Наша взяла!» Но если он был не в состоянии перенести ударов, то одно его спасение, чтобы сохранить свою жизнь, надобно было упасть на землю: лежачего не бьют, но такой оставался в поругании. Очень часто случалось, что многих находили на месте убитыми или совершенно изувеченными. По окончании боя поклонники вели своего богатыря по улице при пении громких песен и вводили его в питейный дом.

Указами 1684 года ноября 2, 1686 года марта, 19 и другими строго воспрещались кулачные бои. Было время, что наши бояре, тщеславясь своими бойцами, поили и кормили их со своего стола; бились об заклад и сводили их для своей потехи. Было время, что старики, воспламеняя умы молодых людей несбыточными рассказами об удальстве бойцов, пробуждали в них страсть к кулачному бою.

В Англии обратилась наша молодецкая забава в искусственный бокс. Там бьются сам друг и по правилам. Рассказывают, что некоторые из наших вельмож, гордясь своими бойцами, сводили их в Москве с боксерами. Достопочтенные лорды сами приезжали сюда и выставляли боксеров на дюжий кулак русского, который, будучи незнаком с искусством, так метил удачно в бока и лицо, что часто с одного разу повергал тщеславного бойца на землю. С тех пор боксеры перестали меряться с бойцами. Из наших бойцов славились казанские, калужские и тульские оружейники: Алеша Родимый, Терёша Кункин, Зубовы, Никита Долгов и братья Походкины. Тульские бойцы и ныне славятся, но каждое место имело своих удальцов.

IV. ИГРЫ ОБОЕГО ПОЛА.

УЖИЩЕ.

Берут двое за концы веревку, которая называется ужищем, и вертят по воздуху. Игрок становится посредине, и в то время, как вертят, он прыгает с большою ловкостью, чтобы его не задела веревка, которая от сильного верчения поражает неловкого по голове и ушам. В этой игре одна оборотливость и проворство русского. Скачки бывают столь ловкие, что невольно приводят в изумление. Эта игра совершенно сходствует со скачкою через шнур.

КОЛЮЧКИ.

В скучные зимние вечера любовь играет повсюду. Девушки и мужчины забавляются ею под именем колючек с большим удовольствием. Собравшись в одно место, они перешептываются сначала между собою, а потом мужчины и девушки идут прятаться; так требует игра. Девушка или мужчина, кому нет пары, садится где-нибудь в углу или около стены; лицо и глаза завязывают платком. В это время все остальные прячутся, а сидящий говорит: «Колю, колю, баба! не выколи глаза. Пора ли?» Если отвечают: «Нет», — то он снова повторяет прежние слова, и когда все попрячутся и на его вопрос отвечают: «Пора», — тогда он начинает отыскивать попрятавшихся и первый пойманный сменяет его, а все попрятавшиеся сзываются. Иногда первый пойманный помогает ему отыскивать; отысканный после всех должен колюкать.

ЖГУТ.

Садится в кружок мужской и женской пол; в середине кладут платок или шапку, и каждый из сидящих должен поднять ее как можно скоро. Между тем сзади них ходит один с жгутом, плетенным из платка или чего-либо другого, и бьет того, кто дотрагивается до его жгута, говоря: «Кому раз, кому два, а кому ничего». Кто ничего не делает, тому кладут за его спиною жгут, а сосед немедленно хватает и проучивает его порядочно за бездействие и потом бросает жгут в кружок. В это время ходивший со жгутом надевает на него шапку, и кого окликнут, тот делается жгутовкою.

Играют еще иначе. Садятся в кружок девушки и парни и передают друг другу жгут, плетенный из платка; один ходит вокруг передающих, старается его схватить или не допустить передать другому. Когда он не успеет словить, тогда посторонние бьют его своими жгутами и немедленно передают общий жгут. Словивший его бьет оплошавшего, и тот выходит из круга. Игра продолжается до последней ссоры, ибо надобно иметь особое терпение, чтобы переносить удары.

Нельзя определить в точности этой игры. Иные, ловя друг друга на бегу, стараются побить жгутом, и побитый исключается из игры, или он занимает место жгутовщика, бегает за другими, чтобы побить. Но если бегущие не видят себе спасения от жгутовщика по причине его быстроты, а их усталости, то им позволяется, остановясь на бегу, сказать: «Чур меня!» Всякий из них, добежавший до столба, дерева, здания и т. п., должен ухватиться руками, плюнуть на землю и, если жгутовщик захочет ударить, то остановившемуся стоит только сказать: «Чур меня!» Если же ударит его, то он сам подвергается побоям других, тогда — горе ему! Удары сыпятся на него.

В Малороссии разыгрывают жгут по большей части одни парни. Они садятся на землю в тесный кружок, поднимают колени и передают из-под колен жгут друг другу. Один из парней, сидящий на ногах кого-либо из играющих, ищет жгут. Передающие из-под колен приговаривают: «Шый, пошывай!», — и, обманув сидящего на ноге, бьют его жгутом. Побитый бросается в ту сторону, в которой показался жгут; но его стараются передать из-под колен, чтобы ищущий не заметил, у кого он. Если ищущий успеет поймать жгут, то он бьет им виновного по спине и садится на его место, а тот садится на ноги кому-либо из играющих, и игра продолжается по прежнему порядку.

КОРОЛЬ (ЛИТОВСКИЙ).

Игры между литвинами: король, бружас и медведь сопровождаются постоянно ударами жгутов.

В игре король берутся четыре полена: с одной стороны полосы белые, а с другой — черные, и бросаются вверх. Когда упадут белою стороной, тогда бросавший их делается королем и имеет право осуждать играющих к наказанию жгутом по рукам. Если три полена упадут белою стороной, а четвертое черной, то бросивший их делается маршалом с правом исполнительной власти; две белые и две черные стороны означают шляхтича, не подлежащего никакому наказанию; три черные, одна белая означают холопа, коего бьет маршал по приговору короля; все четыре черные стороны означают цыгана, и его подвергают самым жестоким наказаниям.

БРУЖАС.

В бружасе двое с завязанными глазами и жгутами в руках становятся посредине избы на коленях, держась противоположно друг другу за ножки стула. Играющие в бружас кричат на них: «Бружайгул!» На их голос они размахивают жгутами и направляют удары на кричавших, но большею частью попадают друг в друга. Подавший голос прячется под стул или за стул, держась за ножку рукою. Если удар попадет в крикнувшего, то он делается бружай-гулом.

МЕДВЕДЬ.

Одного из играющих запирают в чулан, все прочие остаются в избе и назначают медведем кого-либо из себя. Потом всяк подходит по очереди к дверям, стучится, царапает и ревет. Если запертый отгадает по голосу, кто из них медведь, то он отворяет дверь и оставляет его вместо себя. Если отворит дверь не угадавши, то все бьют его жгутами.

ДРАГУН.

В Восточной Сибири употребляют по большей части те же самые игры, какие в России; но драгун — любимая забава енисейских жителей. Парни, называемые драгунами, садятся попарно с девушками и молодками в кружок. Посредине ставят скамью, которую сторожит с жгутом бойкая девушка или молодка. Осмотрев или обойдя сидящих, она подходить к парню, который ей более нравится, бьет его слегка жгутом и спрашивает его: «Дома ли драгун?» — «Дома». — «Веди же на смотр своего коня». Он берет за руку избираемую им девушку и подводит к скамье. Она должна перескочить через скамью; если заденет, то ее бьет жгутом спрашивавшая драгуна, потом передает ей жгут, а сама садится на ее место. Если перескочит не задевши, то парень целует ее в щеку и садится с нею на прежнем месте. Заупрямившаяся девушка, перепрыгнув через скамью, навлекает побои на драгуна. Все девушки мгновенно соскакивают со своих мест, бьют жгутами, приговаривая: «Зачем худо кормишь? Корми лучше, будет прыгать. Бедненькая исхудала, вся высохла!» Драгун начинает кормить свою лошадь поцелуями, пока она не перепрыгнет. Тогда она остается с жгутом при скамье, и забава продолжается, пока все не перескочат.

Эта игра обнаруживает сладкие поцелуи любовников. Парень всегда выбирает ту девушку, которую он любит; а девушка нарочно упрямится скакать, пока он ее не расцелует. Девушки страстно любят поцелуи, думая, что в них истинная любовь; но любовь и дурачество в тесной дружбе.

ВЕНЧИК.

Игра Восточной Сибири. Это есть не что иное, как фант. Девушки и парни садятся в кружок и поют песни, оканчивая каждый куплет приказом похитить молодцу венчик, например, у Аннушки. Он подходит к ней и просит венчика (фанта); она отказывается дать; он прибегает тогда к поцелуям, и только после нескольких поцелуев она отдает ему залог, который он кладет в общие фанты. Таким образом продолжают петь, пока не соберут ото всех венчики, кои разыгрывает уже девушка, и она за каждый вынутый венчик получает в награду поцелуй. «Она счастливая!» — говорят между собой шепотом завистливые подруги. Венчик выражает легковерную любовь, забавляющуюся одними поцелуями, потому венчик для кокеток — рай наслаждений. Можно заметить, что жители Енисейской губернии весьма любят поцелуи. Нет нужды, что они живут между снегами, а по всему видно, что они пламенные, но их пламень проходит скоро. У них есть даже поцелуйная пляска, называемая шестериком и осьмериком. Становятся в шесть или восемь пар, разумеется, парни с девушками, и начинают петь хором любовные песни. Иногда скрипка или кларнет сопровождает их; они вертятся попарно, останавливаются и потом целуются. Потом снова начинают вертеться, или каждый мужчина кружится со своей девушкой и при хоре песен и звуке музыки и, протанцевав крут, останавливаются с нею на своем месте и целуются. Иногда удалый молодец вертится с двумя хорошенькими и потом целует их обеих.

ДЕРГАЧ.

Посмеяться от нечего делать — вот основание этой забавы для скучных осенних и зимних вечеров. Дергач, или, как другие называют, деркач, по своему началу сходствует во многом с жмурками. Дергачами называются игроки, потому что они дергают за полы платья того, который их ловит. Играющие садятся около стен и смеются над водырем, который ходит по комнате с завязанными глазами и ловит. В это время один дернет его за полу, другой стукнет ногою, третий крикнет — одним словом, каждый старается дать о себе знать и не дать себя уловить. Водырь не иначе может схватить дергающего, пока не узнает его по голосу; узнанный сменяет его. Водырю случается ходить до поту, оттого что дергающие изменяют свои голоса. В эту игру допускаются все возрасты.

Дергач употребляется в Малороссии иначе. Вколачивают в землю колышек и к нему привязывают на длинных шнурках двух молодцов с завязанными глазами. Одному дают в руки крепко свитый жгут, а другому — зарубленные две палочки, с которыми он торчит; и <он> называется дергачом. С жгутом подкрадывается к дергачу ничего не видящий и размахивается, чтобы ударить его, но свист раздается в воздухе, а торчащий с палочками перебегает на другое место. Жгутовщик преследует дергача, а он бегает то в ту, то в другую сторону. Смотрящие на игру помирают со смеху, кричат жгутовщику: «Лови его! Бей его! Вот здесь, вот он там!» Оба с завязанными глазами иногда сходятся вместе. Тогда поднимается хохот со всех сторон. Но для дергача это весьма невыгодно, ибо если жгут нападет на него, то бьет его без милосердия и сколько душе угодно. Дергач может спастись от него только своим бегством; жгут вновь гонится за ним. Впрочем, с побитием первого раза прекращается игра и занимают место новые охотники. Бывают хитрости с обеих сторон: тайно приподнимают платок с глаз, чтобы высмотреть друг друга, и тогда горе дергачу: сыплются удары от жгутовщика. Наблюдающие за игрою строго сохраняют справедливость: никого из них не допускают к обманам. Если это сделает жгутовщик, то его ставят вместо дергача; а если дергач, то его осуждают продолжать игру до побития двух раз.

Эта игра выражает крепость и проворство и требует решительного терпения в перенесении побоев. Тот считается недостойным забавы, кто будет жаловаться на нанесенные ему удары. Жалующегося исключают из числа игроков и дают прозвание бабы, неженки, баловня и матушкина сыночка.

КОРОЛЬ (МАЛОРОССИЙСКИЙ).

Несколько девушек делают круг, в который ставят одну избранную из них, именуя ее королем. Каждая спрашивает: «Король! Король! Что прикажешь делать?» — «У короля нет жены», — отвечает король. Спрашивавшая должна целовать короля, но она не хочет и громко говорит, чтобы слышали панычи (молодые дворяне): «Вот что вздумали. Целоваться панночкам между собою! Это похоже, что «горшок столкнется с горшком, а масла не будет». Панночки засматриваются на панычей и стараются заманить их в свою игру; панычи стоят, не идут; панночки продолжают повторять, пока не пристанут к ним панычи, которые, наскучив быть в бездействии, подходят к ним и просят принять их ради удовольствия. Раздвигается кружок; панычи становятся между ними или усаживаются, но всегда таким образом, что девицы сидят по обеим сторонам каждого паныча. Начинают избирать двух королей, жребий постоянно падает на красавцев. Один из них становится посредине, а другой остается в кружке, составляемом девушками. Проворная девушка спрашивает стоящего короля в средине: «Король! Король! Что прикажете делать?» Она краснеет, зная наперед его ответ. Король отвечает: «Короля шановать (уважать) и его каждой панночке семь раз целовать». — «Вот что выдумали! — кричат все в один голос. — Этому не быть! Поверьте, король, этому не быть!» Они сердятся, а внутренне довольны; щечки их румянятся от радости, однако все кричат «Не быть по-вашему!» Девушки посматривают друг на друга, перешептываются и не знают, как начать. Нечего делать! Каждая панночка подходит к стоящему посредине королю, целует его семь раз — ни более, ни менее — и возвращается на свое место. Стоящий с девушками король приказывает большею частью самой стыдливой: «Поцелуйте короля» [13]. Она вся горит, не смеет смотреть; подруги хохочут и кричат ей: «Что ж вы думаете? Чего вы стоите? Вы боитесь! О, как вы закраснели!» Игривая девушка берет на себя обязанность целовать румянец, говоря смутившейся: «Я за вас поцелую!» Она подходит к нему, целует в обе зарумянившиеся щеки и становится на свое место. Третья девушка приказывает своей милой подруге отмерять королю двадцать аршин лент. Она подходит к нему, берет его за руки, поднимает вверх и отмеривает означенное число аршин. При отмеривании каждого аршина она целует его в щеку. Со всех сторон поднимается смех; все указывают на меряющую, которая устает уже от поцелуев; ей кричат: «Меряйте! Меряйте!» Она устала, но все требуют домерять. Кончила, но вновь одна панночка приказывает собирать подать для короля. Король идет рука об руку с избранною им девушкою, которая получает тогда название королевы и собирает подать с девиц. Король подходит поочередно к девушке, каждая целует его, а он целует свою королеву в ознаменование верно собираемой подати, которая как бы складывается тогда в носимую сумку. Веселость разнообразится: панычи и панночки жартуют (шутят) между собою, резвятся, хохочут и бьют в ладоши от радости. Но вдруг раздается из круга простосердечный голос: «Не щипайте, панычу!» И соседка резвая отодвигается от шалуна, который отвечает без застенчивости: «Панночка моя! Голубочка сизая! Чего вы кричите? Я не щиплю, а только щекочу». Общий смех пробегает по всему кругу; оборачиваются к ним и хохочут. Панночка, желая поправить свою ошибку, говорит ему: «Прошу не щекотать, я боюсь щекотки». Прочие играющие переглядываются нежно, жмут руки украдкой и прижимаются, как бы нехотя, друг к другу. Невинные шалости и резвости увлекают играющих, и невидимо летят между ними часы удовольствия. Что выражает эта игра? Любовь, которая всегда волнует молодость.

ВЗВЕШИВАНИЕ СОЛИ.

Двое из парней становятся плечами друг к другу и переплетаются руками таким образом, что когда один нагнется головою к земле, то в то время другой поднимается навзничь вверх; потом выпрямляются оба. Тогда другой начинает то же действие, и продолжают, пока не устанут. Эта игра представляет весы, на коих взвешивают соль. Она в большом употреблении в Литве и выражает крепость, ловкость и силу.

КРУЖОК.

На ровном месте становятся несколько мужчин с палками и бьют ими деревянный кружок вверх. Кто выше ударит и чаще бьет, тот играет более всех. Это простая забава, но однако в ней видны проворство и ловкость играющего. Она употребляется больше в юго-западной России по деревням.

КОНЧИКИ.

В кончики играют четверо: две девицы и двое мужчин. Мужчины, сложив вместе концы карманного платка, подносят их сидящим. Каждый выбирает любой для себя конец и разворачивает платок. Те, чьи концы придутся накрест, должны целовать друг друга.

Эта игра, пробуждая страсти, показывает чувство затаенной любви, потому в нее играют большей частью воздыхатели. Кончики есть изобретение влюбленных, и не известно, что они перенесены были из чужой земли.

ЛАНТА.

Завязывают глаза одной какой-либо девушке и ставят ее в середину круга. Завязанная, расхаживая в кругу, должна отгадать, у кого находится жгут. Если она укажет не на ту, которая имеет его, то держащая жгут бьет ее по спине и передает другой. Когда завязанная отгадает или узнает, у кого жгут, тогда имеющей его завязывают глаза, и она начинает отыскивать в свою очередь жгут.

Эта игра выражает слепую Любовь, и потому она наказывается ударами за легкомыслие, исправляемое одной тяжкой опытностью.

СТОЛБИКИ.

Ими забавляются парни и девушки преимущественно на святках. Выбрав кого-либо водить столбики, остальные становятся попарно недалеко друг от друга, и эти пары образуют столбики. Водящий ходит с прутом около столбиков и намеревается стегнуть кого-нибудь. Заметившие это, особенно когда он вблизи их, меняются местами. Если водящий успеет стегнуть и занять место, то лишившийся его обязан водить.

КОРШУН.

В праздничный день, когда собираются у ворот семейства, молодые всех возрастов скликивают играть в коршуна. Избрание коршуна производится с общего согласия, но часто, кто посмелее и проворнее, тот делается коршуном. После коршуна избирают наседку, которая должна быть умною и доброю, а все прочие составляют цыплят — ее семейство. Мать-наседка выступает длинным рядом, с детьми всех возрастов. Дети, взявшись за руки, ходят вокруг коршуна и поют:

Вокруг коршуна хожу, По три денежки ношу: По копеечки, По сопелочки.

Коршун роет землю, посматривает на них злобно, скрежещет зубами, машет крыльями и кричит коршуном. Наседка подходит и говорит: «Коршун! Бог помочь». Коршун отвечает: «Не слышу». Дети опять ходят вокруг него и поют то же самое. Потом останавливается мать и говорит прежнее: «Коршун! Бог помочь». Он отвечает: «Спасибо». — «Коршун, что ты делаешь?» — «Рою землю да яму». — «На что роешь яму?» — «Денежку ищу». — «На что денежку?» — «Иголку купить». — «На что тебе иголку?» — «Мешочек сшить». — «На что тебе мешочек?» [14] — «Соли купить». — «На что тебе соль?» — «Щи посолить». — «На что тебе посолить?» — «Одну половину самому съесть, а другою залить глаза твоим детям». — «За что?» — «Они мою городьбу разломали». — «А как высока была твоя городьба?» — Коршун при этом вопросе бросает камень вверх так высоко, как может, и говорит: «Вот как!» — «Неправда! Твою городьбу и козел достанет бородой, а той они разломать не могут», — «Они буяны, я их перебью». — «Они мои дети, я не допущу: ши, ши, коршун! — Она отгоняет детей и грозит напасть на него. — Ши, ши!» Коршун бросается на детей [15], наседка не допускает его до них; дети бегают около матери, укрываются за нею. Начинается беганье, шум, крик; коршун сбивает с ног наседку, хватает детей и потом обращается на наседку: общипывает ей перья, кусает и ругается над беззащитною матерью. Таково состояние беззащитного семейства, когда оно попадается в руки злобного врага. Есть примеры, что в злополучии и родные идут против родных.

В коршуна играют повсюду одинаково, за исключением только вопросов, делаемых коршуну. Проворный мальчик избирается в коршуны, а матерью бывает девица, уже опытная и ловкая, которая в других местах называется матя. Мать стоит со своими детьми перед коршуном и спрашивает его: «Коршун, коршун, что ты делаешь?» — «Ямочки копаю». — «На что тебе ямочки?» — «Камешки сбирать». — «На что тебе камешки?» — «Твоих детей в лоб щелкать». — «За что, про что?» — «За то, что они потоптали мою капусту в огороде». — «Да высока ли была изгородь?» Коршун, встав, кидает щепочку вверх: «Вот какая!» — «О, да через твою изгородь перескочит лягушка, а не то что мои дети». Обрадованные ответом матери дети свиваются в кружок и, выставя вперед ножки, спрашивают: «Которая была? Которая была?» Коршун смотрит на них некоторое время и вдруг бросается на крайнего. Дети сбегаются к матери, которая, распростерши руки, летает перед коршуном, кричит: «Шуту! Шугу!» и защищает их. Борьба длится долго, но коршун успевает схватить детеныша, кладет его возле ямы и бежит за другим. Борьба снова, и она возобновляется до тех пор, пока коршун не переловит всех детенышей, и тем оканчивается игра.

ВОРОН.

Одни девицы, а иногда вместе с парнями, играют в ворона. Взявшись за руки, становятся в ряд попарно. По согласию или по жребию выбирается из них ворон. Его ставят впереди себя на несколько шагов и запрещают ему оглядываться. Задняя пара бежит вперед врозь, один по правую, а другой по левую руку ворона и, пробежав его, стараются сбежаться вместе; но ворон бросается ловить, пока бегущие не схватятся за руки. Пойманный вороном становится с ним в передней паре, а оставшийся занимает место ворона, и игра продолжается, пока не разыграют ее все пары. Эта игра употребляется в Малороссии, она служит хорошим телесным упражнением.

РЕДЬКА.

Собираются на зеленый луг взрослые обоего пола. Молодые парни садятся в один ряд; к ним подходят девушки и молоденькие женщины и салятся также. Впереди всех сидящий парень, <он> называется бабушкою, а все прочие играют редьку. Один из парней делается купцом и приходит к переднему покупать редьку. «Бабушка! Продай редьку». — «Изволь, батюшка». Купец смотрит на девушку, улыбается и говорит: «Хороша редька». И хочет выдернуть ее. Парень не дает. «Батюшка! Нельзя выдернуть, дай касарик; я выкопаю ее с корнем». — «Что ты, батюшка, срамишь мою гряду! Тряхни, и вся выскочит с корнем». Он берется трясти парней: иного схватит за ноги, другого за руки, третьего за плечи и пр. Если удастся ему выдернуть кого-либо с места и потрясти, означая этим, что он оббивает редьку от земли, то все встают и гонят его побоями. Увернется от их побоев — хорошо; нет, — то достается порядком. Но женщины тут вступаются за него, отгоняют мужчин, и общим хохотом оканчивается забава. Надобно заранее приготовиться к перенесению ударов, иначе осмеянный парень не может от стыда вступить вновь в эту игру.

На все есть свое время, на все, и на любовь. Молодые, исполненные жизни и горячего воображения, спешат необдуманно в объятия розового существа, не зная, что под душистым кустарником часто кроется змей-губитель. Но молодость не верит опытности, старость не верит молодости, потому в последней проявляется ревность, которая очень хорошо выражена в игре редька.

ВЕРЕВОЧКА.

Веревочка — старинная русская свадебная игра. Сваха приносит в избу веревочку, дружка или сват скрепляет концы узлом. Девушки берутся за веревочку руками и делают из себя кружок. Сваха входит в середину. Обойдя всех кругом, она приветствует каждую приличными на сговоре поговорками или присказками, например: «Пора девушке замуж, за Старостина сына — калина, малина моя!» К другой: «У Старостина сына. прянички сладкие, мед сыченый — калина, малина моя!» К следующей: «Кого люблю, тому скажу»; потом к следующей: «Тебе скажу, моя душа, красавица». Обратясь к другой: «Не ломай руки белые, бери руку суженого». И обходя всех, говорит: «Одной-то нет, одной-то нет. Она ждет да пождет друга милого, суженого». На ее приветствия все улыбаются.

В последствии времени стали принимать в эту игру молодых парней, которые составляют вместе с девушками один круг. Тогда выбирается из пожилых мужчин сват, которого называют круговым, и он, обходя всех кругом, приговаривает им разные присловья, бьет невнимательных по рукам. Невнимательный, сопровождаемый общим смехом, занимает его место и продолжает играть вместо него, пока игра не прекратится добровольно. В таком случае начинают петь свадебные песни.

ЯША.

Осенняя забава, но она совершается иногда весною. Участие в ней принимают те только, которые избирают для себя или женихов или невест. Главное действующее лицо есть Яша. Румяный молодец садится на лавку или на землю; вокруг его ходят парни, взявшись за руки с красными девушками, и говорят: «Сиди, сиди, Яша, в ракитовом кусте; грызи, грызи, Яша, ореховые зерна. Лови себе, Яша, кого тебе надо; лови девку за русую косу, лови красную за алую ленту». Родители смотрят на потеху молодежи и с волнением сердца обращают свое внимание на Яшу. Хорошо, если он изберет ту, которая по их мыслям. Яша, окинув глазами окружающих его, высматривает красную девушку, но они разбегаются от него во все стороны. Он не теряет бодрости, гонится за любимою и ловит. Над его выбором издеваются и приговаривают: «Выбрал себе, Яша, рябую кукушку; выбрал себе, Яша, черную кошку, черную кошку». После него садится другой Яша и точно так же играет.

Кроме настоящего удовольствия в этой игре она изображает сватовство молодых и редко проходит, чтобы выбранная девушка не сделалась женой.

РЕКРУТСКИЙ НАБОР.

Это забава не есть русская, но <так> как она давно усвоилась у нас, то и составляет нашу собственность. Играющие обоего пола: девушки и мужчины, разделяются на две половины; девушки садятся на стульях, имея при себе один пустой стул, назначенный только для своего рекрута; мужчины уходят в особую комнату и ожидают призыва. Между тем каждая девушка, загадав про одного из мужчин, ожидает с любопытным нетерпением его выхода. Угадает ли он ее мысли? Угадает ли он, что она про него задумала? И точно ли он ее любит? И думает ли он о ней? Мужчины, со своей стороны, думают и гадают; понравятся они или нет? При обоюдно трепетном ожидании стоящий у дверей часовой требует под станок рекрута. Рекрут выходит и садится подле избранной по его мыслям девушки, и если она не любит его или не желает любить его, или не нравится он ей чем-нибудь, то она начинает хлопать, а за нею все, и с него берут фант за то, что не угадал или, как хотите, за то, что не понравился. Это явное посмеяние приводит иного в бешенство, но приличие и сама игра запрещают обнаруживать неудовольство. Насильно милым не будешь. Он возвращается в рекрутскую комнату, разумеется, и тут начинают насмехаться над ним. Каждому забракованному рекруту позволяется еще выйти два раза, но не иначе, как по требованию часового. Если рекрут по мыслям, то его не сгоняют с места: он садится подле своей избранной и участвует в игре с прочими до окончательной переклички. Если забракованные рекруты не были первоначально по сердцу, то их стараются обласкать и, позволяя им надеяться на любовь, допускают, для скорейшего окончания игры, садиться подле девушки. Тогда девушки встают со стульев и идут в рекрутскую; на их место садятся мужчины и набирают рекрутов из девушек по-прежнему порядку. Мужчина, обиженный нерасположением к нему девушки, мстит ей хлопаньем, а за. ним хлопают все остальные. С прохлопанной берут фант. По окончательной перекличке или, лучше сказать, по набору всех рекрутов разыгрывают уже фанты. Но при этом наблюдают, чтобы с каждой и каждого непременно был взят фант, а дотоле не приступают к разыгрыванию фантов.

В рекрутский набор не повсюду играют однообразно. Бывают небольшие изменения. Мужчины и девушки разделяются на две половины. Мужчины, составляющие рекрутов, уходят в особую комнату, которая называется рекрутскою, а остающиеся девушки составляют членов присутствия, и их комната называется рекрутским присутствием. В этом присутствии условливаются: кому какого рекрута принять себе? Усевшиеся по местам имеют при себе отдельное кресло или стул. Потом одна из присутствующих объявляет: «Присутствие открыто!» Отворяется дверь, один из рекрутов входит, становится посредине рекрутского присутствия и кланяется наудачу присутствующим. Если он поклонился той, кто его выбрал, то все кричат: «Годится!» Он кланяется присутствию в другой раз, целует избравшую его и садится подле нее. Если рекрут поклонился не той, которая избрала его, то кричат: «Не годится», — и он выходит за дверь, сопровождаемый хлопаньем. После него выходит другой рекрут и продолжают выходить, пока не переберут всех. Когда усядутся все рекруты подле присутствующих, тогда девицы делаются рекрутами, а прежние рекруты присутствующими. Игра продолжается дотоле, пока не переменят на другую.

Из игры рекрутского набора составляются часто сами свадьбы. Что же, собственно, значит эта игра? Выбор невест и женихов.

КУРИЛКА.

Некоторые относят эту игру к древней греческой [16], и что она будто бы перешла к нам давно. По самому названию она означает русскую забаву. Курилка, от слова курить, показывает всякое курево и горящую лучинку, которая в иных местах заменяется словом курилка.

Когда все усядутся в кружок, тогда зажигают лучинку и передают ее друг другу. Во время передачи все поют протяжно унылым голосом:

Жив, жив курилка, Жив, жив и умер! А у нашего курилки Ножки долгеньки. Душа коротенька.

Если при последнем слове погаснет лучинка, т. е. курилка у кого-нибудь, то берут с того фант. Потом снова зажигают и продолжают зажигать курилку, пока не наберется большое число фантов, которые наконец разыгрывают.

Курилка выражает пламень любви, и как скоро потухает лучинка, так скоро исчезает любовь, и чтобы снова пробудить ее, надобно вновь воспламенить сердце, и это напоминается через повторяемое зажигание. Ничто не может существовать в природе без любви — без нее все мертво.

Печально протяжный напев всего более высказывается в словах: жив и умер курилка — т. е. поживши в любви и умер. Счастлив тот, кто умел любить; но несравненно счастливее тот, кто не играл любовью. Потерявши ее однажды, нельзя согреть сердца прежним чувством.

ИГРА ИМЕНАМИ.

Избранные четыре особы предварительно заготавливают игру именами. Первая особа записывает на бумаге имена всех присутствующих мужчин, вторая — девиц, третья назначает, что им делать, а четвертая — где делать. Это производится без всякого сговора между пишущими. По окончании дела они объявляют игру. Все усаживаются по местам и ожидают своего приговора. Первая особа произносит, например: «Андрей», вторая: «Елизавета», третья: «танцевать», четвертая: «в комнате». Бывают весьма замысловатые и острые проделки, но никак не дозволяется выходить из приличия. Если кто прослышит свое имя, с того берут фант; собрав, их разыгрывают.

Игра именами представляется с первого раза одной забавной шуткою; но в них весьма часто пробуждается ревность и досада, когда приходится выполнять назначение. Один ревнивый мужчина, ревности которого не знали, побледнел от гнева, когда увидел, что его сопернику пришлось поцеловать его красавицу; другой ревнивец — господин муж, рассорился со своей женою за то, что ей пришлось дозволить молодому ветреннику обнять себя. Но слова из игры не выбросишь, а дела не утаишь. Игра именами есть мука для ревнивцев: она, допуская проделки резвой и беспечной шалости, раскрывает волнения и страсти, удовольствия и страдания.

ИГРА В ПТИЦ.

Сомкнув стулья в кружок, садятся и назначают, кому какой быть птицею. Кто соловей, кто жаворонок, кто канарейка, кто голубь и т. п. Один кто-нибудь говорит: «Села» {т. е. летевшая птица). Другой спрашивает: «Кто села?» — «Канарейка». — «Где?» — «На веточке». — «Полетела». — «Кто полетел?» — «Канарейка». — «Куда полетела?» — «К жаворонку». Играющий жаворонка начинает доверить то же самое, а канарейка спрашивает. Если же 'играющий жаворонка прослышит свое прозвание, то с него берут фант.

ВОРОБЕЙ.

Играющие называют себя именами деревьев или кустарников, напр., яблони, малины, дуба, березы, смородины, вишни, и т. д. Кто-нибудь начинает говорить: «Чив! Чив! Сидел воробей на малине, слетел воробей на яблоню». Кто яблоня, тот продолжает говорить, и играют дотоле, пока не наберется довольное число фантов. За всякую медленность или за забытое своего прозвания берутся фанты, которые разыгрываются потом обыкновенным порядком.

ПОЧТА.

Каждый из играющих называет себя каким-нибудь го-родом: кто Петербургом, кто Полтавой, кто Астраханью, кто Саратовом и т. п. Один говорит: «Динь, динь!» Другой опрашивает: «Что едет?» — «Почта». — «Откуда?» — «Из Петербурга». — «С чем?» — «С письмами, или цветами и т. д.» — «Куда?» — «В Полтаву». Назвавшийся Полтавою говорит: «Динь, динь!» — а Петербург продолжает спрашивать. Но если кто прослышит свое имя, то с него берут фант. По набрании довольного числа фантов разыгрывают их.

Обе игры: птицы и почта, служат только приятным препровождением времени и, кроме игривости, ничего особого не заключают в себе. В Польше также играют в почту. «Что едет?» — «Почта». — «Откуда?» — «Из Варшавы». — «Куда?» — «Во Львов». Названный Львовом принимает почту [17].

СИНОНИМ.

Один из числа играющих выходит в другую комнату, а все прочие загадывают две вещи одного содержания, например, штоф, который воспринимается в смысле сосуда с какой-нибудь жидкостью, и материи, коею обивают мебель и носят на платьях; или, например, коса, которою косят траву и которая украшает девушек, и т. п. По загадывании играющие вызывают сидящего в другой комнате, который должен отгадывать. Он начинает спрашивать с крайнего: «Как вы <его> любите?» — «Я люблю его видеть на окнах»; другой: «Я люблю, когда он бывает чем-нибудь наполнен»; третий: «Я люблю его видеть на женщинах»; четвертый: «Я люблю его видеть на сарафанах» и т. д. — отвечают все по очереди. Если же он не отгадает, то с него берут фант. Тогда он выходит в другую комнату, для него снова загадывают и дотоле продолжают, пока не будет им отгадано. Если же отгадал, то берут с пойманного фант, он же делается отгадчиком, а отгадавший поступает в число играющих. По собирании довольного числа фантов разыгрывают их.

Синоним — французская игра и усвоена нами. Это весьма трудная игра, ибо она требует особой остроты и сметливости и служит не одной забаве, но и развитию и изощрению памяти. Желательно, чтобы ею занимались поболее.

КУХНЯ.

Каждый из играющих выбирает себе название из кухонных вещей, например: тарелки, вилки, ножи, миски, печи, кочерги, ухваты, сковороды и т. д. Один кто-нибудь начинает спрашивать, начиная с крайнего или указывая на окружающие предметы, или на самого себя, приступает к тарелке и говорит; «Это что у вас в носу?» — «Тарелка». — «Это что на губах?» — «Тарелка». — «На чем вы сидите?» — «На тарелке», и т. д. Горелка на все должна говорить; «Тарелка», на что бы он ни указал или что бы ни спросил; но если она засмеется, то с нее берут фант, и она начинает спрашивать в свою очередь, например; «Кто вы такой?» «Ухват». — «Ухват! Кого любите целовать?» — «Ухват» и т. д. По набирании достаточного числа фантов приступают к их разыгрыванию.

Кухня есть превеселая, шуточная и забавная игра. Она невольно производит смех и хохот всех играющих, и редко кто из них не расплачивается фантом, потому что надобно <иметь> большое терпение и чрезвычайную суровость, чтобы не засмеяться, когда спросят вас; «На чем вы сидите?» — «На кочерге». — «На чем вы ездите?» — «На кочерге». — «На чем спите?» — «На кочерге».

Кухня веселит всех играющих, потому она есть выражение резвости.

ВЕСЬ ТУАЛЕТ.

Точно так же и в этой игре каждый называет себя особым каким-нибудь названием туалета: кто чепчик, кто шляпа, кто шпилька, чулки, помада, духи, корсет, башмаки и т. д. В середине их стоит кто-нибудь из играющих и говорит: «Барыня спрашивает шляпку». Кто носит название шляпки, должен отвечать: «Здесь». — «Барыня спрашивает шпильки». — «Здесь». — «Барыня спрашивает чулки». — «Здесь» и проч. Если кто из играющих прослышит свое имя, то с него берут фант, и спрашивающий продолжает говорить, пока всех не переберет. Тогда он хлопает руками или просто говорит: «Барыня спрашивает весь туалет». За этим словом see должны немедленно переменить свои места, и кто не успеет занять места, тот входит в круг играющих и начинает говорить прежним порядком. Эта игра продолжается, пока довольно не соберется фантов, которые потом разыгрывают. Весь туалет принадлежит к числу веселых игр, и потому она есть изображение непринужденной забавы, свойственной юным годам.

КОШКИ-МЫШКИ.

Все играющие, носящие название мышек, берутся за руки и составляют из себя круг. Но один из них назначается мышкой, а другой кошкою, которая, стараясь уловить мышку, бегает за нею вне круга, а мышка внутри круга. Составляющие круг обязаны не пропускать кота. Если же какая-нибудь пара пропустила его, то она занимает место мышки и кошки; с них берутся тогда фанты, а прежние мышка и кошка становятся в круг играющих. Набранные фанты разыгрываются потом.

Эта игра больше детская, однако ею забавляются взрослые, и она, собственно, есть русская. Она выражает беззащитное семейство, подвергаемое злобным нападениям врагов.

ПОШЕЛ РУБЛЬ.

Все садятся в кружок, а один из них становится в середине. Сидящие передают друг другу рубль, говоря: «Пошел рубль, пошел два». Стоящий в середине должен отыскать рубль, и у кого найдет, с того берут фант, и тот занимает его место. Таким образом продолжают игру, пока наберется довольно фантов, которые разыгрывают потом.

Эта игра во многом сходна с золото хороню, с той разницей, что в пошел рубль не поют и по отыскании рубля берут с виновного фанг. Пошел рубль служит веселому препровождению времени.

ОХ, БОЛИТ!

Каждый из играющих называет себя каким-нибудь цветком, например фиалкою, жасмином, резедою, незабудкой, розою, гвоздикой и т. д. Один из цветков, например незабудка, говорит: «Ох, болит». Другой спрашивает: «Что болит?» — «Сердце». — «По кому?» — «По жасмину». Жасмин продолжает говорить незабудке то же самое, и по кому произнесено будет, что болит сердце, тот продолжает говорить. Кто прослышит свой цветок, с того берут фант, кои потом разыгрывают.

Есть ли это народная игра, или занесенная к нам? Чисто русская, и она, как видно из самих слов, объясняет простосердечную откровенность. Если кто из играющих обратится к такой особе, которая давно томится любовью, — о, как больно тогда отвечать, по кому болит сердце. Тогда невольно обнаруживается страдание души, вспыхивающее на лице красавиц огненным румянцем; тогда и радость, и стыдливость: она или сама произносит, или слышит признание того, который чудился ей и наяву и во сне. Но смертельная рана тому цветку, которому не ответят на сострадание его, — тогда вместо радости пробуждается отчаяние.

Эта игра весьма опасная, и потому вы, красавицы, не должны играть любовью.

Сама песня, сочиненная чувствительными сердцами, гораздо лучше обрисовывает томительную любовь.

Ох, болит! Что болит? Болит сердце мое! Да по ком? Все по нем. Все по миленьком моём. Пусть бранят, Говорят Злые люди, Что хотят! Как же быть! Не любить? Не могу его забыть.

Нет сомнения, что наши прабабушки изобрели эту игру тогда, когда они томились в теремах, как в заключении; когда им не позволялось выходить отсюда, чтобы посмотреть на людей и полюбоваться Божиим миром; когда законы приличия воспрещали им произносить свою любовь сам друг; когда виделись с самим женихом за несколько времени до совершения брака; когда выдавали наших красных девушек за того, по кому сердце никогда не заболит, но изноет еще; когда разлучали чувствительную душу с тем, по кому она всю жизнь должна вздыхать, болеть душою и сердцем; когда все сладостное, очаровательное, упоительное, все, что есть нежное, драгоценное, которое ничем не может быть заменимо, навсегда исчезает, как сон; и как тут не сказать: «Ох, болит!» Невольное, ненастроенное мучение сильно потрясает душу, и что однажды заронено в ней, никогда и ничем не может быть успокоено, и тут всегда, во сне и наяву: «Ох, болит!».

МОСТ МОСТИТЬ.

Становятся друг против друга попарно девушка и мужчина и держат поднятые руки вверх, вровень с грудью. Пары строятся в один ряд длинной вереницею, и чем она длиннее, тем красивее; этот ряд называется мост; избранная пара — девушка и мужчина начинают мостить его: взявшись за руки, они идут на мнимый мост; первая пара моста поднимает руки, пропускает их; тут мужчина оборачивается и целует противоположную ей девицу, а его девица противоположного ей мужчину; когда обе пары перецелуются, мужчина заключает свой поцелуй на своей девице. Это взаимное целование называется мост мостить, и оно продолжается через весь длинный ряд: всяк непременно обязан взаимно целовать, иначе это почтется преступлением против игры. Когда первая пара перецелует весь ряд, тогда она становится на конце, и начинает пламенное мощение следующая пара тем же порядком. Когда все пары перецелуются, тогда уже оканчивается мощение моста. Если кто не успел поцеловать или поцеловал не так, как следовало, с того берут фант, кои потом разыгрываются. Но редко бывают фанты, потому что никто не пропускает случая поцеловаться, разве случится как-нибудь нечаянно, по недосмотру, или сама девушка увернется, за то мужчину не только наказывают фантом, но общим посмеянием. Большею частию бывает, что снова начинают мостить мост по неимению фантов, ибо с фантами оканчивается игра.

Всякому теперь понятно, что это мощение производит сладостное ощущение в глубине сердца. Оно пробуждает нетерпеливое желание сорвать поскорей поцелуй с розовых уст, давно горящих вулканом любви.

Мост мостить — одна из страстных игр; в ней вполне развертывается весь пыл кипучей юности: это кратер, извергающий огнедышащую лаву, которая в своем течении все истребляет и обращает в пыль воздушную; это поток огненной любви, бьющейся беспрерывными возгласами: «Любить хочу! Сгораю от любви!».

Мост мостить — чисто русская забава, без сомнения, была в употреблении между нашими предками.

Наши предки умели очень страстно любить; это подкрепляется хороводом плетень, с которого, конечно, переделана эта игра. Только неизвестно, которая из этих игр старее? Но чувства любви зароняются прежде игр и раскрываются только в то время, когда наступает пора любви. И тогда чего не выдумает любовь? Каких она не изобретает игр и забав и каких не совершает проделок, чуждых всякому рассудку? Тогда одно только желание — любить! Любить!

АЗБУКА.

По занятии мест избранный игрок спрашивает своего соседа или соседку, сидящую по правую руку, начиная с первой буквы, что бы она сделала с ним? Например: «Если бы я ангел<ом> был, то что бы вы сделали со мною?» Она должна отвечать немедленно, иначе фант. «Если бы вы были ангел<ом>, то я бы вас полюбила как ангела». Спрашивавший должен объявить о том всем играющим. Должно наблюдать, чтобы один и тот же вопрос не повторяли и не спрашивали, не разобрав целое слово ангел, в противном случае — фант. После буквы а надобно спросить на букву н и т. д.; когда окончится слово ангел, то следующий спрашивает уже на букву б. «Если бы я превратился в беса или сделался блином, то что бы сделали или как бы поступили со мною?» На. это надобно отвечать по своей мысли, например: «Если бы вы превратились в беса, то я разлюбила бы вас», — или: «Если б вы сделались блином, то я бы скушала его с величайшим аппетитом» и т, п. Таким образом продолжается азбука по порядку и всему кругу. По окончании игры разыгрывают фанты.

МОЛЧАНИЕ.

Сидящие в кругу должны соблюдать строгое молчание, не двигаться и даже не улыбаться; за неисполнение всего этого берется фант. Один только избранный, нарушая молчание, ходит в крут и старается кого-либо рассмешить или заставить сказать что-нибудь. Он имеет право подходить к каждому, предлагать смешные или забавные вопросы, на что надобно отвечать одними знаками, но кто произнесет хотя одно слово, с того фант.

Играют в молчанку еще другим способом, Избранный, нарушая молчание, ходит в кругу и кривляется, или делает странные телодвижения, или изображает что ему вздумается. Сидящие должны делать то же, что избранный, без малейшего смеха и ничего не говоря. За невыполнение, что делал избранный, или за смех и говор берется фант. По собирании большого количества их разыгрывают.

К ЧЕМУ БЫ УПОТРЕБИЛИ МЕНЯ?

Садятся в кружок девицы, дамы и мужчины, но таким образом, чтобы мужчины сидели между двумя дамами. Потом мужчина тихо спрашивает свою соседку с правой стороны: «Если бы я был колибри, то к чему бы употребили меня?» — «Заперла бы в клетку и сама кормила бы вас». Этот ответ он хранит, обращается к соседке с левой стороны и спрашивает тихо: «К какой обязанности или к каким услугам я был бы назначен вами?» — «Свистать или учить меня музыке» и т. п. Спрашивающий мужчина рассказывает собранию то и другое, т. е. для какого он годится употребления и к чему назначен. Тут не берутся фанты.

ЧЕМУ УПОДОБИТЬ.

Всякий уподобляет своего соседа или соседку какой-нибудь вещи, находя, с нею сходство и несходство, и все это надобно говорить вслух. «Я уподобляю мою соседку розе: она сходна с нею и цветом и очаровательностью; дышит прелестью аромата и сладостью жизни, но не сходна с нею в том, что роза с шипами и недоступна, а соседка моя без шипов и доступна; что роза дышит запахом своим, а моя соседка духами; что жизнь розы сладостная, ею любуется все и всяк, а жизнь моей соседки терниста и всяк горюет, смотря на прелесть увядающую» и т. п. Тут не собирают фанты.

ПРОШКОЛИТЬ.

Кто-нибудь ходит в кругу и делает вопросы, какие ему вздумается, но меняя их постоянно. Отвечающая должна говорить ему противное, не употребляя слова да и нет. За произнесение их берется фант. Спрашивающий должен быть проворным и ловким, чтобы нечаянно уметь подбежать с вопросом к даме, которая вовсе не ожидала и не думала. За медленный ответ также берется фант.

ВОТ МОЯ КОРЗИНА.

Садятся в кружок, где кому вздумается, и потом передают из рук в руки корзину. Позволяется встать и передать ее через несколько соседей, но во всяком случае, поднося ему, сказать: «Вот моя корзина! Что хотите, то положите». Кто не ответит скоро, что положил в нее, с того фант. Получившая корзину может передать ее соседу или, встав, вручить другому, вовсе не ожидавшему и не готовому с ответом. Таким образом продолжается игра.

НЕМОЙ КОНЦЕРТ.

Избирается знающий музыку, который рассаживает находящихся в игре по местам. Каждой особе он дает инструмент: скрипку, бас, виолончель, флейту, кларнет, гобой, трубу, барабан и т. п. Составляющий концерт становится посредине и начинает играть на каком-нибудь инструменте, что ему придет в голову. Все остальные музыканты не должны играть, а выделывать только своими движениями все его пассажи, расстановку и пр. Кто сделает ошибку или не выполнит, что надобно, тот взыскивается фантом.

ОСУЖДЕННЫЙ.

Среди играющих назначают кого-либо осужденным и сажают в углу комнаты на скамейке. Другой из играющих, мужчина или девушка, тихо начинает расспрашивать сидящих в кругу, какие кто знает за ним преступления? Собрав ответы, он объявляет осужденному. «На вас поступило весьма много жалоб; одна прекрасная особа говорит, что вы очень страстны; другая, что вы изменник; третья, что вы влюбляетесь во всех женщин. Некто сказал, что вы играете сердцем, которое любит вас нежно» и т. п. Осужденный должен опровергнуть жалобы и указать ту особу, которая обнесла его невинно. Когда он не укажет особу, тогда остается еще осужденным. Игра начинается вновь и до тех пор продолжается, пока осужденный не узнает своего обвинителя. Фантов не берут.

ПТИЧИЙ ОХОТНИК.

Каждому из играющих отдается на волю быть птицею, какою ему угодно. Охотник птичий, избранный из того же самого круга, подходит к каждой особе и выслушивает название птицы. По собрании всех названий охотник останавливается посредине и говорит: «В моем саду имеются птицы разных пород, а именно: попугай, ворона, сова, голубь, сорока» и т. д. Потом он подходит к кому-нибудь и делает три вопроса: «Которой птичке вручаете свое сердце? Которой доверяете свою тайну? Которой намерены ощипать перья?» Спрошенная особа должна отвечать на всякий вопрос: «Вручаю сердце голубке, тайну сове, а ощипать перья попугаю». Когда охотник обойдет по порядку весь круг со своими вопросами, тогда он объявляет ответы, назвав каждую особу: такой-то поручил свое сердце голубке, которая есть девица такая-то; но что вы в самом деле вручили ей свое сердце, должны нас уверить тем, когда поцелуете ее. Такой-то доверил свою тайну сове, которая есть такая-то, а ощипать перья попугаю, который есть такая-то дама; но <так> как с прекрасным полом нельзя поступать так жестоко, то вы наказаны фантом. Должно заметить, что кто сам себе поручит сердце, тот целует в наказание свою руку; кто доверяет тайну самому себе, тот должен ее хранить при себе.

ПЕРЧАТКОЙ ИГРАТЬ.

Надобно бросить перчаткой в кого-либо сидящего напротив и сказать ему: «Назовите мне что-нибудь воздушное, или водяное, или земноводное, но только одно из трех этих стихий». Получивший перчатку должен отвечать немедленно. На слово воздушный он может отвечать: «Сорока, попугай, ястреб» и т. п.; на слово водяной: «Рак, осетр, белуга» и т. д.; на слово земноводное: «Жаба, змея, уж» и т. д. Кто скажет противное стихии, тот расплачивается фантом. Получивший перчатку бросает ее со своим вопросом в другого, а этот бросает в следующего, и перчатка перелетает быстро от одного к другому, почему и называется играть перчаткой.

ДОРОЖНЫЕ.

Из числа играющих избираются двое дорожных, возвратившихся из далекого и опасного пути. Один дорожный должен раздать каждому в собрании по одному какому-либо названию тех мест, где он проходил и про которые он намерен рассказывать. Играющие садятся в кружок таким образом, чтобы справа <от> дамы или девицы непременно сидел бы мужчина. Дорожные садятся посреди собрания. Первый рассказывает своему товарищу о причинах своего путешествия, потом о местах, через которые он проходил. Особа, услышавшая имя места, которым она называется, должна поцеловать соседа, сидящего справа <от> нее. Если кто целовал не ту особу, которую следовало, тот наказывался фантом. Когда дама или девица не захочет поцеловать мужчину, тогда она обязана свистнуть. При этой игре допускается только одно из двух: или поцеловать, или свистнуть. Товарищ дорожного строго наблюдает за выполнением всего в точности. По перечислении всех мест оканчивается рассказ дорожных; их место занимает другая пара, и дотоле продолжается игра, пока не наберется довольное число фантов.

СОЧИНИТЕЛЬ.

Избрав для своего описания какой-либо предмет, например солнечное затмение, любовь, надежду на счастье в жизни и т. п., каждый пишет свою мысль на бумаге до точки или до полного периода и, загнув, что было им написано, передает писать другому о том же самом предмете, пока лист бумаги не обойдет весь круг. Когда все запишут свои мнения, тогда разворачивается бумага и читается вслух. От сбивчивости мыслей и бессвязности выходит такая бестолковщина, что невольно производит смех.

НОС.

Садятся гуськом друг за другом: первый за вторым, второй за третьим, третий за четвертым и т. д. Второй закрывает своей рукою глаза первому. Кто-нибудь выходит из ряда и, подергав закрытого за нос, садится на свое место. Тот, кого дергали за нос, должен встать со стула и искать, кто дергал его. Если он укажет на другое лицо, то за поклеп отводят его за нос к прежнему месту. Тут снова дергают его за нос, пока он не угадает. Когда отгадает, тогда игра доходит по очереди до прочих. Фантов не берут.

ЗАСЕДАНИЕ.

Выбирается из колоды карт одна какая-либо масть, от туза до двойки. Карты раздаются по числу особ, и каждая карта имеет особое свое название, потому что в заседании отправляют разные должности. Туз означает воеводу, который <в то же время> есть председательствующий судебного заседания; король — товарищ воеводы; дама — жена воеводы, которая помещена здесь потому, что жены воевод иногда решали дела вместо своих мужей; валет — сыщика, десятка — дьяка (секретаря); девятка — подьячего (помощника секретаря), восьмерка — голову, семерка — гласного, шестерка — стряпчего, пятерка — старосту, четверка — понятого, тройка — приказного, а двойка — сторожа. Один является челобитчиком и подает жалобу воеводе, который, посмотрев на просьбу, передает ее товарищу своему, ничего не говоря; товарищ его, посмотрев на нее и не говоря ничего, передает воеводше, а эта, сделав то же самое, передает следующему. Поступают все одинаково; просьба доходит до сторожа, который, свернув ее, кладет под сукно, а челобитчику указывает <на> дверь. Тот, кто скажет что-нибудь при передаче, наказывается фантом.

Эта игра, <видо>измененная в фанты, вероятно, намекает на суды наших предков.

ХОРОШ, ПРИГОЖ, ЖЕНИТЬСЯ ХОЧУ;

ИЛИ ХОРОША. ПРИГОЖА, ЗАМУЖ ХОЧУ.

Носящий название хорош, пригож, жениться хочу подходит к девице или даме и говорит: «Хорош, пригож, жениться хочу!» На охотника к женитьбе часто сыплются насмешки со всех сторон. И стар он, и мал, и дурен, да какая дура выйдет за <него> замуж! Иногда под шутками высказывают горькую правду, и не в бровь, а в глаз. Некоторые желают ему жениться, а другие делают отеческие наставления оставить мысль о женитьбе, представляя супружество тягостным: холостой человек, вольная птица или казак свободный; одинокий не тужит и не горюет и т. п. Обошедши круг хорош, пригож, женишься хочу становится посредине комнаты, рассказывает всем о своей неудаче и объявляет: «Проженили молодца!» В другой раз он не захочет жениться. Если же большая часть желала ему жениться, то он, объявив об этом, просит к себе на свадьбу:

Милости прошу На свадьбу мою. Я и бражки наварю, И вина припасу, И гостей назову.

Ему обещают быть на его свадьбе. Кто. при обходе хорош, пригож, жениться хочу не будет отвечать или смеяться, не делая никаких замечаний, с того берут фант; по собирании их разыгрывают обыкновенным порядком, С кого взяли фант, тот занимает место ходившего в кругу. Если бы случилось взять фант с девицы, то она также собирает мнения, говоря: «Хороша, пригожа, замуж хочу». Причем бывают или те же насмешки, или желают ей поскорее замуж.

Эта игра народная, но презабавная и превеселая. Она часто досаждает тем, кому отвечают наперекор. О, как многие хотят поскорее замуж, а многие поскорее жениться, не разбирая, хорошо это или дурно.

СОСЕДИ.

Девушки или мужчины садятся в кружок. Один кто-либо подходит к сидящему с краю или к сидящему посредине и спрашивает его: «Хорош ли ваш сосед?» Если он отвечает: «Хорош», — то спрашивает другого; кто скажет: «Не хорош», — то он спрашивает его: «Кто вам нравится?» — «Вот этот». Про кого он скажет, тот должен сесть возле него и поцеловать, произнеся: «Здорово, сосед». И так спрашивают всех поочередно. Кто из соседей был назван нехорошим, тот сходит со своего места и начинает спрашивать, а место его занимает прежде спрашивавший.

Не многие могут похвалиться хорошим соседством, оттого добрый сосед — клад; с таким соседом встречаются по-дружески, желают иметь его в соседстве и дорожат им.

ПРОДАЖА МЕСТА.

Садятся в один ряд девушки и мужчины. Один кто-либо, обращаясь к первому сидящему, говорит: «Не угодно ли холста?» — «Угодно». — «Сколько?» — «Один аршин». После этого он дает покупщику какое-либо прозвание, например вилки в затылке, тарелки во лбу. Потом подходит к другому и дает название: через забор взглянул — собор проглотнул; к третьей: из затона бежала, в кармане лапшу держала; к четвертой: без стыда замуж хочу; к пятому: без стыда жениться хочу и т. д. Когда раздаст всем названия, тогда обращается к первому: «Пожалуйте за холст денежки». Первый отвечает: «Вилки в затылке, тарелки во лбу». Что бы ни говорил правящий деньги, первый должен отвечать ему одно и то же, не смеясь и не переиначивая своего названия. В противном случае берется фант. Таким образом спрашивается у всех поочередно. Потом, собрав фанты, разыгрывают их. Причем правящий деньги, разнося фанты, спрашивает «Кому что угодно скушать, выпить, сделать» и т, п. Сколько раз спрашивает правящий деньги, столько раз он должен целовать, пока не поручат ему выполнить что-либо.

Много есть охотников, берущих в долг и, конечно, редко отдающих. Продавец вымаливает тогда за свое же добро и очень часто ничего не получает. Ему остается в удел одно ласковое обнадеживание: «Завтра».

КОСТЫЛЬ.

Садятся мужчины и женщины. Один кто-либо из играющих выходит на середину комнаты с палкою в руке и подпирается ею, представляя костыль. Сидящие поют:

Уж и так ли я коститься [18] могу, могу, Уж и так ли я пройтиться могу. Я могу, могу по комнатке пройти, Я могу, могу пивца, винца испить. Вот из винного ковшичка, Из чарочки позолоченой. Да к кому я, добрый молодец, приду? К кому костыль прислоню? Приставлю я свой костыль Ко золоту, ко серебру, Ко девичью ко терему. А я сам поскачу, попляшу, Своих гостей взвеселю. Вот я тятеньку с маменькою, Милого братца со невестушкою, А сестрицу со подруженьками.

Если стоит с костылем девица, то поют ей то же самое, за исключением применения слов к ее имени:

Да к кому я, красна девица, приду? К кому костыль прислоню? Приставлю я свой костыль Ко золоту, ко серебру, Ко мужскому ко терему. Я сама поскачу, попляшу И своих гостей взвеселю. Вот я тятеньку с маменькою, Милого братца со невестушкою, А сестрицу со подруженьками.

Кому отдают палку, тот встает с места и целует его, потом берет костыль, становится посреди комнаты, а ходивший садится на место вставшего. Костыль не отдают дотоле, пока не поцелуют. Резвые еще пляшут с костылем во все <время> пения.

Костыль разыгрывают на сговорах молодых, потому тут постоянно целуются молодые. Эта игра выражает радость счастливой любви.

ЦВЕТ.

Садятся в кружок мужчины и девушки. Один из играющих ходит в кругу и раздает названия цветов: белого, алого, синего, палевого, бланжевого и т. п., а себя называет чертополохом. Потом раздававший названия цветов говорит: «Чертополоховый цвет прекрасный, алый нехорош». Алый отвечает: «Алый цвет прекрасный, а синий нехорош». Синий отвечает: «Синий цвет прекрасный, белый нехорош», и таким образом всякий из играющих защищает свое название. Кто не успеет защитить себя или скажет, что тот цвет прекрасный, с которого взяли уже фант, то берут с него фант. По собрании фантов разыгрывают их.

Никто не хочет сознаться в своих недостатках; всякий думает и говорит: «Я хорош, а тот нехорош; у того большие недостатки, а у меня их нет». В глазу ближнего видят соломинку, а в своем не видят сучка. Страсти заглушают рассудок.

КАЧЕЛИ.

Внесенные здесь в число игр качели, катанье с гор и на санях не составляют собственно игр. Они по своему назначению доставляют одно приятное развлечение забаве, потехе и веселой резвости. Но <так> как все игры клонятся к той же цели, то и они помещены здесь как предмет увеселений.

В юго-западной России были известны еще в глубокой древности колыски. Киевляне в праздники святых апостолов Петра и Павла и св. Иоанна Крестителя забавлялись на качелях [19]. В какое же время они появились у нас? Откуда перешли к нам? Неизвестно. Мы знаем, что все восточные народы издревле любили качаться на качелях, а малоазийские греки находили в качелях особое удовольствие.

Колыски в северо-восточной России называются качелями. Колыски происходят от слова колыхаться, а качели — от качаться и значат одно и то же. Все сословия любят их; они строятся многими у себя дома. Нет места по России, где бы не веселились на качелях. В какой уголок света ни перенесите русского, он не забудет их: состроит непременно для наслаждения удалой своей головы, которою нередко расплачивается. В старину великокняжеские и царские дети любили особенно качели; ныне высшее дворянство чуждается этого удовольствия, но любит смотреть на веселящихся: светский этикет удерживает их от участия в народном удовольствии. Однако у себя на дачах оно устраивает их будто бы для детей.

Качели делаются разнообразно; в виде кресел, возков, люлек, круглые, из ящиков на веревках, в коих сидящие оборачиваются через ось, описывая круг снизу вверх. Эти качели производят головокружение, которое увеличивается еще более на веревочных, и чем более опасности, тем более потехи. Часто видишь сидящих битком на узенькой дощечке, привешенной к перепрелым и тоненьким веревкам или к трепещущим и гнущимся жердям. Сидящие держатся друг за дружку, хохочут, издеваются над опасностью и несутся под небо. Никому не приходит мысль, <что можно> сорваться на лету и размозжить себе голову. Предусмотрительность не входит в соображение весельчака, а беда, смерть тут же вертится: он не думает о ней, он не боится ее — двум смертям не бывать, а одной не миновать. С такою философией русский любит сильные ощущения: ему давай потеху, разгульное веселье, чтобы в глазах темнело, бокам было памятно — хоть голова с плеч долой! Тут утешенье его. Вокруг него неизъяснимое удовольствие и неподдельная радость, вылетающая из груди звонкой песнею. Тут на качелях рассыпаются песни, свистят, играют на флейте или на кларнете. Нигде нет столько разнообразных качелей, как в Петербурге, и простой народ веселится здесь непринужденно, как у себя дома. В народные праздники во время Масленицы, Светлой недели, на гулянье в Екатерингофе и т. п. нарочно устраиваются качели и горы.

КАТАНЬЕ С ГОР И НА САНЯХ.

Не менее доставляло удовольствия нашим предкам катание с ледяных гор по льду и на коньках. Великокняжеские дети имели в Кремлевском дворце свои горы, и ныне их не оставляют царские дети, аристократы и живущие по городам и деревням. Все любят кататься зимой с ледяных гор, а летом с деревянных. Горы — чисто русская забава.

Катание на санях в хорошие зимние дни составляет гораздо большее удовольствие как для купечества, так и <для> дворянства. В столице хорошее общество, отправляясь за город на пикник, разнообразит его катанием на санях.

КАРТЫ.

Карты, по мнению некоторых, изобретены в Италии, а по мнению других — во Франции. Заподлинно известно, что находящиеся изображения на картах принадлежат французскому живописцу Жакемену Грингонеру, который нарисовал их в 1392 году для больного и слабоумного короля Карла VI. Некоторые думают не без основания, что карточные изображения служили первым шагом к изобретению книгопечатания. Масти карт имели прежде особое свое значение, нежели ныне: черви представляли духовных, пики — военных, трефи, или крести, — земледельцев, бубны — женщин по склонности их к удовольствию. Четыре короля представляли: пиковый — царя Давида, под коим разумели Карла VII, преследуемого своим отцом, как Давид был преследуем царем Саулом; бубновый — Александра Македонского, червоный — Юлия Цезаря, а трефовый — Карломана, императора немецкого. Трефовая дама была Мария Анжуйская, жена короля Карла VII; бубновая — прекрасная Рахиль, под коею разумели Агнес Сорель; пиковая — Минерва, орлеанская девица Жанна д'Арк; червоная — Юдифь, королева баварская Изабелла, жена Людовика Доброго. Валеты означали оруженосцев: Ожье, Ланело, Лагира и Гектора, из них два первых были рыцари Карла В<еликого>, а два последних — полководцы Карла VII. Прочие карты, от туза до десятки, означали воинов [20].

Карты занесены к нам иностранцами не ранее XVII в. Во многих отношениях нет игры столь вредной, как карты. Сначала занимались ими для препровождения времени, потом стали выдумывать и изучать многообразные игры, злоупотребления которых послужили к пагубе семейств и общества. Царь Алексей Михайлович строго воспрещал играть и велел играющих злонамеренно в карты подвергать наказанию, как за воровство, Петр Великий запретил военным проигрывать более рубля меди. При императрице Елизавете усилилась картежная игра. Канцлер гр<аф> Бестужев-Рюмин такую имел к ней страсть, что прославился даже за границей. Король прусский Фридрих В<еликий> называл его отчаянным картежником. Тогда играли в ландскнехт, квинтич, штосе, фараон, макао, гальбцвельф, горку, три листика, в красную и черную, в фаро, пикет и мног. др. Игроки ставили на девятку и туза большие суммы. В старину германцы, проиграв все свое имущество, проигрывали даже жен и детей. Почти такая же страсть господствовала между нашими предками, и она проникла было в простое сословие; но народ одумался, стал креститься от игр как от дьявольского наваждения, проклинал ее и игрока: «Чтобы ему не спалось два месяца, чтобы трясла его годовая лихорадка, чтобы глаза его выклевал черный ворон, белый филин и серая сова; чтобы вползла ему в чрево змея подколодная; чтобы печенку его съела бешеная собака; чтобы сердце его высохло, как кора на дереве, если кто будет играть в карты». Простой народ, называемый обыкновенно грубым, необразованным, понял все зло от игры и пренебрег ею с негодованием. Простой народ разумеет под словом игрок отъявленного мота, развратника, пьяницу и плута. В одной хороводной песне невеста, выбирая себе жениха, спрашивает у своих подруг:

Соседушки, собратушки, Скажите вы мне: Каков человек? Ей отвечают: Он пьяница, пропойца, Картежный игрок. Этого мнения уже было довольно для нее. Еще есть старинная песня: Бес проклятый дело нам затеял, Мысль картежную в сердце нам всеял. Дайте нам карты, здесь олухи есть. Стенька Разин, Сенной и Гаврюшка, Ванька Каин и лжехрист Андрюшка! Хоть дела ваши громки, Прах против наших картежных дел [21]

В старые годы любили говорить о волшебниках, колдунах, звездочетах, видениях; говорили о том, кто видел беса и как 6н учил картежной игре или отдавал аду проданную душу за деньги; говорили некоторые отчаянные, как бы они желали поучиться игре у демона искусного — даже между ними не все бывают ловкие. Все это показывает, какое имели в старину понятие о картах, особенно между простыми людьми.

Названия карточной игры многочисленны. Употребляемые поныне игры суть: в дурачки, свои козыри, носки, мельник, мушка, пикет, тентире, бостон, гальбцвелф, вист, преферанс, палки и банки (фараон). Последняя игра есть самая разорительная, справедливо преследуемая правительством. В наше время так заразились игрою в карты, что мало найдете домов, где бы не играли, и все на деньги. От бедного чиновника до сибарита, от старой дамы до прелестной девушки — все занято картами; куда ни войдете, почти везде играют; тот лишний в обществе, кто не отличается на зеленом поле; тот умен, кто искусен в игре. Кто знает тонкости картежные, тот имеет право указывать, поправлять, учить и стоять выше других, потому что в картежном искусстве видят какое-то отличное достоинство. Мало обществ, где бы ни играли; тот скучен, кто станет разговаривать об умных вещах или просвещении. Есть целые места и города, кои прославились игрою в карты.

Многие из дам до того пристрастились к игре, что проводят ночи за картами, не думая о семействе; матери забывают своих малюток, а девицы не смеют оставить гостей или вечернее собрание, не дождавшись окончания игры. Часто они просиживают до рассвета. Танцевальные вечера мало занимают молодых людей; все устремляются играть, и всегда случается, что недостает кавалеров для танцев по причине страсти последних к картам. Я сам видел много раз, что дамы предпочитали игру танцам. Находятся некоторые из дам, до того пристрастившиеся, что <даже> в болезни занимаются картами. Есть праздные и легкомысленные молодые люди, которые занимаются картами как промыслом; многие из них впадают в бедность и нищету от проигрышей, и, наконец, делаются пьяницами и развратниками. Есть примеры, что дети с семи лет приучаются к игре сначала для препровождения времени, а потом для препровождения денег. Такою страстью очумлены многие семейства, которые от этого разоряются и гибнут [22].

Нередко злонамеренные игроки составляют свои сообщества, ловят охотников и обирают их до последнего. Неопытные попадаются им в сети и погибают. Если приглашают кого-либо на чашку чая, то это значит — для игры, и того приглашают, кто играет. Просвещенный человек не годится им, добрый и умный не их прихода. Кажется, что более занимаются картами, нежели науками. Отчаянным игрокам нипочем проиграть несколько тысяч и более. Между тем, если бы сотая часть из проигранной тысячи была ими уделена в пользу общественную: на просвещение, науки, о, с какою благородной гордостью можно было бы указать на таких любителей наук. Ими достойно бы хвалились современники, а отдаленное потомство не забыло бы их. Увы! Столько на свете богачей, и столько добра многие из них проигрывают! Не заслужив доброго имени, отчаянные игроки часто умирают в нищете и в презрении. И те, кои причиною их бедствий, не имеют ни малейшего к ним ни сострадания, ни человеколюбия. Проигравшиеся оканчивают жизнь в мучениях совести и голода, и губители их не подают им даже куска черствого хлеба.

Ни в Германии, ни во Франции не играют с таким пристрастием в карты: там повсюду есть свои общества, где проводят время в танцах и других забавах; курят сигары, сидя за пивом, и рассуждают о предметах промышленности, торговле, художестве, просвещении, одним словом, о всем том, что питает сердце и просвещает ум. Я всякий раз приходил в восторг от их собраний и завидовал им.

V. ВЕСЕННИЕ ХОРОВОДЫ.

ЗНАЧЕНИЕ ХОРОВОДА.

Невозможно обозначить времени и места происхождения хороводов, ибо они принадлежат глубокой древности и составляли первоначально часть языческих религиозных обрядов. Ассирияне и вавилоняне еще за 2000 л. до Р. X. при приношении жертв Вавилу совершали хороводные пляски вокруг его жертвенника. У греков возвышались религиозные обряды торжественностью хороводных танцев, называемых каравино, и пением у жертвенника гимнов одними непорочными девушками. Они одевались тогда в белые платья и украшали свои головы цветочными венками.

Прекрасно изображен хоровод Гомером: Юноши хорами в плясках кружатся; меж них разлаются Лир и свирелей веселые звуки; почтенные жены Смотрят на них и дивуются… В круге их отрок прекрасный по звонкорокочущей лире Сладко бряцал, припевая прекрасно под льняные струны, Голосом нежным, они ж вокруг него — пляшучи стройно, С пеньем, и с криком, и с топотом ног хороводом несутся. Юноши тут и цветущие девы, желанные многим, Пляшут, в хор круговидный любезно сплетяся руками. Девы в одежды льняные и легкие, отроки в ризы Светло одеты, и их чистотой как елеем сияют. Тех венки из цветов прелестные всех украшают; Сих золотые кожи на ремнях чрез плечо серебристых. Пляшут они, и ногами искусными то закружатся, Столь же легко, как в стану колесо под рукою испытной, То разовьются и пляшут рядами, одни за другими. Купа селян окружает пленительный хор и сердечно Им восхищается; два среди круга их головоходы, Пение в лад начиная, чудесно вертятся в средине [23].

Впоследствии хороводы образовывали веселие одних молодых девушек, которые, собираясь на лугу в праздничные дни, пели круговые песни и танцевали, и страсть к этой забаве до того распространилась между европейскими греками, что Аспазия, женщина необыкновенной красоты, покровительница наук и изящного, заставила однажды важного философа Сократа принять участие в хороводном веселии. На олимпийских играх отличные певицы и танцовщицы показывали свое искусство в хороводах. Правители республик, знаменитые и великие люди, присутствовали на этих забавах вместе с народом. Всеобщее одобрение и венок служили наградою отличившимся.

В Древнем Риме хороводы составляли священные обряды: там девушки пели благодарственные гимны перед изображениями богов, но когда повсеместные увеселения перешли за круг освященных обрядов, тогда хороводы превратились в народные забавы.

Ни один народ в Европе, кроме славян, не усвоил их своей жизнью и никто не сохранил их для своей забавы с такими многообразными изменениями, как русские славяне. Германцы, от природы мрачные, задумчивые и чуждые веселым забавам, не знают хороводов. Их народные танцы и круговые песни не могут сравниться с русской пляскою и восхитительными напевами наших народных песен. Хороводы наши, душа увеселений девушек, слились с русской жизнью. Нет деревни, где бы не совершались они. Девица, которая не принимает участия в веселости своих подруг, делается предметом замечаний: «Верно, болит у нее сердце? Верно, нет здесь ее дружка? И для кого ей выказывать себя?» Все девушки непременно стараются показать здесь свою игривость и непринужденную ловкость; поют, резвятся, шутят, бегают, вертятся попарно и венцом, кружатся и раскланиваются. Но хороводные игры не везде отправляются единообразно; смотря по местности и песне они изменяются или в действии или в самом пении [24].

Дух хороводных песен есть семейная жизнь. В них живо передано веселье и думы наших предков; в некоторых попадаются колкие замечания о семейном быте и его пороках. Время сочинения хороводных песен и имена сочинителей неизвестны. Судя по слогу, они относятся к разным векам, за исключением немногих, а именно: синичка, мак растить, просо сеять, которые должны быть <отнесены к> XVI в., все прочие <к> XVII и XVIII вв., но и эти искажены местностию до того, что нельзя определить настоящей их эпохи. Сочинители же были из простолюдинов, потому что никто другой не мог выразить с таким простодушием и таким знанием сельского житья, как тот, кто родился, возрос и наслаждался в простоте природы неподдельными забавами; сочувствовал им и передавал в тоническом распеве, не гоняясь за вычурными выражениями.

При наступлении игр и забав всякий спешит на улицу; старики садятся перед окнами своего дома, а молодые рассыпаются по улице или становятся в кружок. Мужчины составляют свои отдельные круги, а женщины свои, но каждый, подходящий к собеседникам, снимает шапку и приветствует: «Мир вашему сиденью». Ему отвечают, сняв шапки: «Поди к нашему смиренью», — он садится с краю завалины. Беседа идет — о чем? Домоводство, пашня, посев, скотоводство, распоряжения опытных в этом деле, распоряжения начальства, ряды старосты, суд головы и (где люди без страстей?) — пересуды соседей или соседок перебираются в их разговорах. В то же время собеседники не забывают любоваться живописной окрестностью: за речкою пасутся на зеленеющем лугу кони, свободные на нынешний день от плуга; за рощею чуть видна колокольня ближайшего села; за пригорком извивается черная полоса дороги, по которой ездят в поле. Здесь, ближе, в речке плавают утки и гуси со своими малютками. Но живее рисуется деревенская улица, протянувшаяся по возвышенному берегу речки. Здесь девушки снуют в разноцветных уборах, бегают одна за другой, смеются и любуются своими нарядами. Хорош на <той> московский сарафан, но эта прекраснее в русском: стянутая под взволнованными грудями шелковым поясом, как она стройна и гибка! На некоторых наброшен на голове шелковый платок, на других золотая лента с широкой поднизью. Резвые и легкокрылые, они идут с конца улицы к тому месту, где всегда собираются играть хоровод; они идут и поют:

Выходили красны Девушки Из ворот гулять на улицу. Выносили соловеюшку на рученьке, Посадили соловеюшку на травыньку, На муравыньку, на цветы лазоревы. Соловеюшка рассвищется, Красны девушки распляшутся, А молодушки расплачутся: Поиграйте, красны девушки, Поколь волюшка жить у батюшки, Поколь негушка у матушки. Неровен жених присватается, Неровен, как черт, навяжется: Либо старый и удушливый, Либо малый и недужливый, Либо ровня, горький пьяница. Уж я старого утешила, На осинушку повесила; Уж я малого утешила, Возмахнула, в воду бросила. Уж со ровнюшкой гулять пошла.

Но не думайте, чтобы душа русской девицы омрачалась чувством скорбным при этой песне, чтобы она верила жалобам молодых женщин, которые вмешиваются в их хоровод и поют эту песнь. Девицы сами поют ее и тут же смеются; смотрят на парней, которые вьются около веселой их толпы, вертятся и кружатся свободно; потом, взявшись за руки, они составляют круг, движущийся в обе стороны, и поют:

Как у нас во торгу клич кликали, А что дорого? А что дешево? Дорожили красных девушек: Первая во сто рублей, Другая во тысячу, А третьей цены нет! Дешевы во торгу добры молодцы: По семи молодцов за овсяный блин. Восьмой на придачу, Девятый в провожать! Десятый с конем, и с седлом. И с золотой уздой.

В больших селах собираются хороводы не в одном месте, а на обоих концах главной улицы. Тогда взоры зрителей развлекаются по обеим сторонам. Один хоровод с одного конца, а другой с другого идет навстречу и поет:

Возле тыну хожу, Я капер-траву сажу. Не быть капру С тыном ровну; Не быть свекору Против батюшки, А свекрови Против матушки.

Сошедшись, оба хоровода поют вместе:

Подойду, подойду Под Царь-городок; Вышибу, вышибу Копьем стену…

Затем меняются игры и песни. Порядок их зависит от произвола и выбора хоровода. Почти каждая песнь сопровождается мимикой, тихой и плавной. Хоровод то строится в ряды, то свивается в кружок — по содержанию песни. Вот идут в один ряд игривые девушки и поют; потом расходятся и вновь собираются, задумывая играть хоровод.

СОЗЫВАНИЕ ДЕВУШЕК В ХОРОВОД.

Собравшиеся на зеленой поляне или на улице девушки берутся за руки, делают круг и начинают созывать подружек в хоровод. Во время пения они ходят кружком:

Травонька, муравонька зацвела, Я вечор та, молодая, в хороводе не была. Красна девушка прошаталася, С милым дружком каталася. Мой милый дружок не женатый, холостой, Он приглядчив и хорош, На меня, молодец, похож. Собиралися девушки все во кружок, Расходилися во лесок, Садилися на лужок, Где муравонька и цветок. Сорывали с цветов цветочки, Надевали на головы веночки. Пошли в хоровод, пошли в хоровод! В хороводе веселились, По эабавушкам пустились. Песни славно запевали, Подруженек собирали: Собирайтесь во единый кружок! Запоем ту песню нову Про радость нашу к хороводу.

Созывание девушек в хоровод само собой выражает свое значение: желание девушек порезвиться.

ПРИГЛАШЕНИЕ ПАРНЕЙ В ХОРОВОД.

Одним девушкам скучно играть: они посматривают на парней и горят нетерпением, чтобы <те> поскорее пристали к ним; дают и знать о своем желании глазами и движениями; после запевают призывную песнь, в коей соблюдают прежний порядок хоровода.

Собиралися ясны соколы в дубровушку; Слеталися белые лебедушки в зеленую. Со куста на куст перелетывали. Диди, лади, диди, ладушки! Собирались все на единый на точек. Между собой токовалися. Все по паре разбиралися. Диди, лади, диди, ладушки! Они думали, гадали: Как гнездушки завивать будем? Как теплые сооружать будем? Диди, лади, днди, ладушки! Как нам, девушки, хоровод собирать? Как нам, красным, новы песни запевать? Одна девица все придумала, удумала. Диди. лади, диди, ладушки! Вы подруженьки любимые! Вы красавицы, эабавницы, Сходитесь на лужок, Да и станем все в кружок. Вы сцепитесь все за ручки И приймите молодчиков с собой. Диди, лади, диди, ладушки! Выходите, веселые, веселится. Резвые пары, сохи собирать; Пары, пары, пашиньку пахать. Бел леночек время сеять; Нельзя время упустить.

Приглашение парней в хоровод показывает, что забава девушек без участия в ней мужчин скучна, утомительна и единообразна. Только тогда и весело красавицам, когда резвятся с ними беззаботные и игривые молодцы. Тогда и радость, когда веселится беспечность.

САДИТЬ ХРЕН.

Составив большой круг, берутся девушки за руки. Между тем одна девушка становится в круг, а другая насупротив ее, за кругом: обе они, взявшись за руки, поднимают и опускают их на голову каждой из девушек, обходя вокруг всех до трех раз. Это значит садить хрен. В то время поют хороводные:

Уж ты хрен, ты мой хрен, Садовый ты мой хрен! Кто тебя садил? Кто тебя поливал? Поливала Селифанова жена. При дороженьке жила Со удалым молодцом. Я ему сулила, я ему дарила Два коня вороных, Две плети шелковых. Где калина, где малина, Тут и девушки сидят, Промеж себя говорят, В хоровод идти хотят.

Обойдя три раза круг при беспрерывном пении, садившие хрен входят в хоровод и начинают все кружиться. Если хотят продлить игру, то выходят другие девушки садить хрен.

Наши сельские девушки потешают себя между работой песенками, которыми смягчают самые тяжелые труды. Им бы хотелось покинуть работушку и заняться лучше хороводом, потому сговариваются между собою: как бы нам, девушки, зачать хоровод! «Забавы и игры — удел молодости», — высказывается в этой игре.

СТРАСТЬ ДЕВУШЕК К ЗАБАВАМ.

Составив хороводный круг, девушки и мужчины поют все вместе:

Ты зоря ли, моя зоренька, Зоря вечерняя, игра наша веселая! Вы играйте, красны девушки, Покудова вы у батюшки, V родимый у матушки. Отдадут нас во чужи люди, Во незнамые, не знакомые. Нам не будет такой волюшки! Белы руки грязью замараются, Лицо от солнца закраснеется. Свекор-батюшка у ворот стоит; Он меня, младу, домой зовет. Я нейду домой, не слушаю: Не доиграны наши игры, Не допеты наши песенки, Не добаины бесенки.

После этого становится в середину парень. Он, представляя свекра, выполняет угрозы и старается разогнать девушек домой. При последнем стихе: «красных девок высылать», — он берет девушку насильно, выталкивает ее из круга и гонит домой, покрикивая: «Вот я те, разгулялась! Домой!» Девушки начинают снова петь и продолжают петь дотоле, пока парень не прогонит всех из круга и не разгонит.

— Уж вы, девушки, красавицы! Не пора ли вам игры оставлять? Не полно ли вам песни распевать? — Мы оставим все гулянья — Нас домой всех кричат! Родной батюшка зовет, Родна матушка грозит. Нам не хочется идти, Нам охотно погулять, В хороводе поиграть. Разудалый молодец, Своим детушкам отец: Он и белый, кудреват, Красных девок высылат.

Эта игра выражает явно, что девушки веселились бы вечно, если бы не останавливали их. Девицы думают, что они родились для одних веселостей, забывая, что всему есть время: время забавам и время благоразумию. Мечтательность и ветреность — неразлучные спутники красавиц.

АЛАЯ ЗАРЯ.

В середине круга сидит горюющая девушка: она тужит, что ее не пускают веселиться.

Расцветала алая заря, Расцветала алая заря; Растужилась, расплакалась Красна девушка-душа, У батюшки во терему сидючи. Просилася красна девица У родимой матушки К подружечкам с рукодельем посидеть. Ее маги не пускала, рукоделья не давала. Она бегает в отчаянии по кругу. Красавица с горечи бежала Во темныя во леса: «Не увижу ли дружка? Вы леса мои, лесочки, Приклонитеся к земле, И развейтесь все зеленые листы. Вы прикройте меня от жару, Сберегите мне лицо. Лице бело потускнело, На жару оно сгорело». Под березою сидела, сама себе говорила: Участь моя горькая, Зла несчастная судьба!

Девушка плачет от горя — а горе девушки, когда не дают ей воли: тогда всякая из них клянет свою судьбу.

Привела меня судьба, Плакать вечно навсегда. Много слез девушка проливала. Все листочки потопляла.

Является в кругу парень, представляя себя стреляющим из ружья, потом он зовет свою суженую. Девушка является на его голос и обнимает молодца.

Добрый молодец дознался И во лесочек отправлялся. Во ружейце стрелял, Громким голосом кричал: — Ay! Милая моя! Выходи-ка ты сюда.

Все девушки считают себя несчастными, когда не дают им воли; в то время они готовы бросить отеческий свой дом, и всякий их ласкатель — уже их суженый; о будущем не рассуждают.

ВЕНОЧКИ, ИЛИ ЖЕНИХ, ИЩУЩИЙ НЕВЕСТУ.

Одна из девушек, ходящая в хороводном круге, представляет жениха, ищущего невесту. Когда поют хороводные имя невесты, тестя, тещи, шурина, своячиницы, тогда мнимый жених выводит всякий раз из круга любимую им девушку и ставит ее подле себя.

А я вью веночки, вью зеленочки! Хожу ль я вокруг городочку, <Ишу> ль я, найду ли я Лескову себе невесту. Ты будешь мне, красна девушка, невестой. А я вью веночки, вью зеленочки! Хожу ль я вокруг городочку, Ищу ль я, найду ли я Ласкового себе тестика. Ты будешь мне ласковый тестик. А я вью веночки, вью зеленочки! Хожу ль я, хожу вокруг городочку, Ищу ль я, найду ли я, Лескову себе тещу. Ты будешь мне ласкова теща. А я вью веночки, вью зеленочки! Хожу ль я, хожу вокруг городочку, Ищу ль я, найду ли я Ласкового себе шурина. Ты будешь мне ласковый шурин. А я вью веночки, вью зеленочки! Хожу ль я, хожу вокруг городочку, Ищу ль я, найду ли я Ласкову себе своячину. Ты будешь мне ласкова своячина.

Набравши упоминаемых в песне особ, хороводные начинают петь о приготовлении к свадьбе, а жених обращается с поклоном к тестю, теще, свояку и своячине. Он кланяется, когда поют их имена. Когда же станут посылать их к черту, тогда жених прогоняет в шею своих родственников и оставляет при себе одну свою жену.

А я вью веночки, зеленочки! Хожу ль я, хожу вокруг городочку: — Ласковый тестюшка, вари-ка пива. А я вью веночки, эеленочки! Хожу ль я, хожу вокруг городочку: — Ласкова теща, пеки пироги. А я вью веночки, эеленочки! Хожу ль я, хожу вокруг городочку: — Ласковый свояк, оседлай коня. А я вью веночки, зеленочки! Хожу ль я, хожу вокруг городочку: — Ласкова своячина, шей-ка ширинку. А я вью веночки, зеленочки] Хожу ль я, хожу вокруг городочку. Выпивши пива, пошел к черту.

Тесть выталкивает свояка из круга и всякий раз выталкивает тех, про кого скажут: «К черту».

Съевши пироги, пошла к черту, теща. Изъездивши коня, поди к черту, шурин. Износивши ширинку, поди к черту, своячина. А мы с тобой, невеста, пойдем плясати.

Жена, увидев, что муж прогнал всю ее родню, сердится на него и бросает его самого. Муж упрашивает ее, кланяется, целует, и все напрасно. Жена оставляет дом мужа и уходит к своим родным.

Веночки изображают мужа, женившегося по расчетам: он ссорится со своей роднёю, гонит ее из своего дома и, наконец, доводит до крайности свою жену молодую еще в медовых месяцах, которая сама оставляет его. Сколько таковых примеров на свете!

ВЫБОР НЕВЕСТ.

Составляется два ряда играющих: в одном находятся невесты, называемые царевы, а в другом женихи, называемые бояре. Обе половины, взявшись за руки, отходят на известное расстояние, и когда поют женихи: «Вы, царевы» и т. д., тогда начинают сходиться оба ряда друг против друга. Когда поют невесты: «Вы, бояре» и т. д., тогда начинают отступать обе половины. Таким образом продолжают приступать и отступать, пока не скажут: «Вот вам невесты!» Обе половины поют попеременно. При требовании невест: «Покажите халат, сапоги и шляпу», — женихи им показывают. Разыгрывая выбор невест, наряжаются все как можно щеголеватее, особенно женихи: у них и рубашка красная, и сапоги вымазанные, и шляпа поярковая со страусовым пером; у них и глаза говорят: «Молодец я!» Ретивое бьется и кажется, кричит, подпрыгивая: «Жениться хочу!».

— Вы, царевы, пропустите в города, Пропустите в города! — Вы, бояре, вам зачем в города? Вам зачем в города? — Вы, царевы, нам невест выбирать, Нам невест выбирать. — Вы, бояре, у нас невесты не выращены, И цветно платье не сряжено. — Вы, царевы, нам цветно платье Не нужно, да не нужно. — Вы, бояре, покажите женихов, Покажите женихов. — Вы, царевы, вот вам женихи, Вот вам женихи. — Вы, бояре, покажите, Есть ли у них халаты, Есть ли у них халаты? — Вы, царевы, вот вам халаты, Вот вам халаты. — Вы, бояре, покажите сапоги, Покажите сапоги. — Вы, царевы, вот вам сапоги, Вот вам сапоги. — Вы, бояре, покажите шляпы, Покажите шляпы. — Вы, царевы, вот вам шляпы, Вот вам шляпы. — Вы, бояре, вот вам невесты, Вот вам невесты.

Указав на невест, т. е. на всех девушек, предоставляется парням выбор любой, нередко от шуток доходит до дела. Кому из девушек неприятно скорее замуж? Но то беда, что женихи разборчивы. Несмотря на странную привычку женихов, а всего более на их вкус причудливый: кому нравится чернобровая, а кому голубоокая, кому тонкая, а кому толстенькая, дородная, румяная, пылкая, кипящая вулканом страстей, а кому чтобы и нежная, и мягкая, — причудливый вкус мужчин! А какой вкус девушек — мы не знаем, только знаем одно, что они чересчур взыскательные, разборчивые, часто рады, когда отыщут им жениха, хоть кулика, да лишь бы не просидеть в девушках. Случается на грех, что жениху нередко понравится сатана, лучше ясного сокола. Кто ж после этого неразборчив? Девушки? — Нет! — Мужчины? — Нет! Неразборчив тот, кто перезрел, и в доказательство этого сами девушки говорят: «Вот вам невесты, выбирайте, кто вам понравится». Это значит, что они давно были узаконенные невесты, а теперь перезрелые, потому — выбирайте: вот вам невесты!

ПРИ ДОЛИНЕ СОЛОВЕЙ.

В кругу стоят парень и девушка, оба они горюют; парень посматривает на свою девушку, она отворачивается от него.

При долинушке калинушка стояла, На калинушке соловей-пташка сидел, Тонку ягоду клевал, Спелу, зрелу, переспелу. Я устала, красна девушка, Соловьев-пташек шугать, Надокучило мне по саду гулять. Прилетали к соловью два сокола сизы, Взяли, брали соловья из сада. Посадили соловья в высоком терему, Заставляли соловья песенку запеть. — Уж ты пой, соловей, голосистый, распевай! Приутешь сокола при кручине при такой; Взвесели при печали красну девушку-душу. Что ты, молодец, не женат? — Мне жениться давно хочется. Хуже себя взять не хочется. Через двор живет молода вдова, У ней есть дочка молода, Молода, хороша, Машенька-душа. Как и по мосту, мосточку, Ой, калина, ой, малина! По калиновому частому Селезень переходит, Серу утку переводит. Ой, калина, ой, малина! Калин мостик обломился, Сера утка потонула.

Девушка скрывается из круга, парень плачет по ней.

Ой, калина, ой, малина! Тужит, плачет селезень: Как бы мне ее не жаль, И не стал бы я тужить. Ой, калина, ой, малина! Калин мостик возмостился.

Девушка появляется в кругу, парень тут радуется, и они оба обнимаются и целуются. Девушки, называемые в предпоследнем стихе утками, удивляются перемене своей подруги, которая первоначально не любила его и не хотела идти за него замуж. Бесчисленное множество примеров, что девушки сначала не любят, а потом полюбят; сначала клянутся, что готовы лучше лишить себя жизни, нежели идти замуж за немилого, не по сердцу, а потом сами влюбляются в немилого. Поэтому выходит, что мужчина, будь немного получше беса, полюбится красавице, следовательно, должны ли верить женским клятвам и их отчаянию? По большей части все притворно.

Сера утка восплыла. Ой, калина, ой, малина! Селезень возрадовался: Они стали целоваться, Прочие утки дивоваться. Ой, калина, он, малина!

Смысл этого хоровода выражен уже выше, т. е. что многие девушки, обнаруживая притворную ненависть, облекают ее в любовь.

ПТАШКА НА КУСТУ.

Девушка ходит в кругу; она прикрывается платком, стыдясь смотреть на своих подруг.

Сидит пташка во саду [25], На яблонке во кусту: Хорошо пташка поет — Она весело живет. Ох, ты пой, распевай, Тоску, скуку забывай. Если песенок не петь, Хлеба, соли не иметь, Во снаряды не ходить, Про любовь не говорить. Ты, полянка, поляночка моя, Да и где ты, поляночка, погуливала? Да и где ты, поляночка, разгуливала? Не слыхать про тебя. Ровно не было тебя! Как на белой заре Проявилася красна девка на дворе; Как на белой заре проявилася. Вот все девушки говорят, На красну девицу глядят. Не дивитесь, не глядитесь, подруженьки мои! Не дождавши дружка, Я сама с милым пришла.

Она выводит из круга парня, который, обняв ее, ходит с нею.

Лучше сперва запоемте казачка, Про того ли казачка, про забавничка. Ты казак, казач<ок>… Девушки скачут и пляшут. Казак, миленький дружок! Тебе скачем, тебе пляшем, Тебе песенки поем, Тебе честь от [26] воздаем. Поздно на дворе, нам пора со двора, Ты прости, казачок.

Казак, которого разыгрывал парень, уходит из круга; девушка прощается с ним и клянется любить его вовек.

Прости, сердце мое! Я любить тебя буду И вовек не забуду.

Ежедневные и ежечасные примеры свидетельствуют, что девушки клянутся любить вечно, по гроб. И если бы кто осмелился разлучить нежных любовников на этом свете, то они соединятся на том свете, уже на века. «Там, — говорят они, — сердца нежные будут дышать невинностью и, чуждые пылкой страсти, коварной измене, будут жить без слез, обнимаясь и целуясь, вечно, вечно. И только там будут ворковать свободно: «Я твоя! я твой!» — и всякий раз признание будет запечатлеваться поцелуем чистейшей любви, а та, какая была на этом свете, про то знают одни любовники страстные».

КАЗАЧОК УДАЛОЙ.

Казачок расхаживает в кругу и поигрывает в гудочек. Девушки, кружась вокруг него всем хороводом, припевают под гудок, иногда и пляшут:

Из-за лесу, перелесу, шелковая трава! Ходил, гулял донской казак, Ой, люшеньки, ой, люли! Он гулял, во гудочек играл, Он невесту выбирал. Ой, люшеньки, ой, люли!

Тут останавливается хоровод, выходит из круга девушка и останавливается пред казаком, который играет под голос песни:

Выходила девушка тонка и долга, Ой, люшеньки, ой, люди! Белоличка, круглоличка, хороша! Хорошая, пригожая. Поди замуж за меня. Ой, люшеньки, ой, люли! А не пойдешь за меня, Спекаешься навсегда. Ой, люшеньки, ой, люли! Воспомянешь ты меня, Удалого молодца. Ой, люшеньки, ой, люли!

Здесь перестает играть казак, только поют одни девушки:

Пойтить было к соседу, Спросить про него. Ой, люшеньки, ой, люли! Сударушки, соседушки! Каков человек? Он пьяница, пропивается, Ой, люшеньки, ой, люли! Пропьет весь домик За единый стаканчик.

Девушка оставляет его с презрением, а казак удалой свистит себе.

Таковы удалые женихи! Удастся — хорошо; не удастся — свистит себе. Бранит невесту, поносит ее достоинства и весь род ее и вдобавок говорит: «Я сам отказался. И если бы я хотел, как бы не отдали за меня, удалого молодца!».

ПРИ ДУБРОВЕ ВО КРАЯХ.

Тут девушки кружатся в продолжение почти всей игры. Стоящая в кругу девушка ходит весело и любуется собой. Для этого выбирается белолицая, круглолицая, небольшая ростом и всех наряднее.

При дуброве во краях, При зеленых лугах Тут цветочки расцветали. Промеж самыих цветов Красны девушки гуляли; Красные цветочки, алые, Красные девушки, румяные, Хорошие, пригожие Заразили молодцов В хороводе, при народе. А мы песню запоем, Про чужую сторону. Как чужая сторона Разлучила молодца; Разлучила молодца От матери, от отца. Мне не нужен отец, мать, Жаль сударку покидать. Возьму Любушку с собою, Не оставлю без себя. Я знаю, разумею. Как в разлуке трудно жить: Мне в разлуке с нею не жить, Лучше жизнь свою лишить. При долине, при равнине Раззеленый куст стоит. Как на кустике зеленом Соловеюшка сидит, Звонко, громко он поет, В терем голос подает. Как во этом терему Все забавы и прохлады, Развеселая сама жизнь. Там цветочки расцветали, Красны девушки гуляли: Что лучше всех, то сударушка моя! Она сама собой невеличка, Белым лицом круглоличка. Она ходит всех наряднее, Нельзя Любушку не признать.

Молодец выходит из круга, подходит к ходящей в кругу девушке, снимает шапку и кланяется ей; потом берет ее за руку и целует при народе.

Признавал, узнавал Один молодец удал. Он за рученьку брал, Прочь от девушек отзывал, Он полою одевал, при народе целовал [27].

Везде гордятся девушки своей красотой, и везде они умеют побеждать.

СО ПУТИ, СО ГОРОДА.

В кругу хоровода ходит парень, отеческий сын. Девушки поют:

Откуда, откуда, молодец? Откуда, отецкий сын? — Вы, люди добрые! Я со пути, со города, Со пути, со дороженьки, Со дальней сторонушки. — Покажи-ка, молодец, Свою шляпу черную…

Он снимает с себя шляпу, поднимает ее высоко и говорит: «Вот! У меня шляпа пуховая». Девушки продолжают петь:

Вот вам, люди добрые, Шляпа черная, шелковая. — Откуда, откуда, молодец? Откуда, отецкии сын? — Вы, люди добрые! Я со пути, со города, Со пути, со дороженьки, Со дальней сторонушки, — Покажи-ка, молодец, Свои кудри русые.

Он снимает шляпу. «Вот кудри мои русые». Надевает шляпу и ходит по кругу. Девушки поют:

— Вот вам, люди добрые, Мои кудри русые. — Откуда, откуда, молодец? Откуда, отецкии сын? — Вы, люди добрые! Я со пути, со города. Со пути, со дороженьки, Со дальней сторонушки. — Покажи-ка, молодец, Свои руки белые.

Он поднимает руки вверх и говорит: «Вот вам мои руки белые». Девушки продолжают:

— Вот вам, люди добрые, Мои руки белые! — Откуда, откуда, молодец? Откуда, отецкии сын? — Вы, люди добрые! Я со пути, со города, Со пути, со дороженьки, Со дальней сторонушки. — Покажи-ка, молодец, Свою молоду хозяюшку.

Он подходит к девушкам, ищет ее между ними и <ту>, которая ему нравится, выводит на середину круга и говорит: «Вот вам моя молода хозяюшка!» Тут обнимает ее и целует. Девушки поют:

Нате вам, люди добрые, Молоду мою жену. Моя-то жена чернобровая, Черноглаза, расхорошая душа!

ШЛЯПА-МУРМАНКА.

В кругу расхаживает пьяный пан, вдали <от> него стоит панья. Уронив шляпу, он требует, чтобы жена подняла и подала ему.

Ехал пан от князя пьян, Уронил шляпу-мурманку [28]. Гаркал пан на свою панью молодую: — Подь сюды, панья моя молодая! Подыми, подыми мою шляпу-мурманку. Панья отвечает с хороводными: Я тебе, пан, не служанка; Я служанка родимому батюшке, Родимой матушке. Тут поют одни хороводные: Ехал пан от князя пьян, Уронил шляпу-мурманку. Гаркал пан на свою панью молодую: — Подь сюды! Подь сюды! Панья молодая! Подыми, подыми Мою черну шляпу-мурманку. Панья поднимает и надевает ему на голову, Я тебе, пан, служанка, Подыму тебе черну шляпу-мурманку, Надену шляпу на буйну головку [29].

Мужья поступали прежде со своими женами как со служанками. Потому этот хоровод выражает деспотическую власть мужей.

ЯРТЫНЬ-ТРАВА.

Девушки и парни поют вместе, взявшись за руки. Одна девушки ходит печальная:

Кто у нас, кто у нас, Яртынь-траву притоптал? — Притоптали яртынь-травку, Заволжинские бояре.

Парень, представляющий бояр, ходит за девушкой — это значит, что он ловит ее:

Ловили они душу, красну девушку: Красна девушка не давалась…

Она убегает от него, прикрываясь платком:

Во лесочек удалялась, Тонким листом укрывалась.

Однако, боярин словил ее, и это значит, что он отыскал ее и повел к жениху.

Отыскали девушку в лопухе, Во горькой во траве, Близ ключевой воды. Повезли девицу Во Царев городок [30]: — Чем та нас, Царь, пожаловашь? Жаловал нам Царь День за ночь во сто рублей; За неделю год во тысячу,

Это намек на те прежние обычаи, когда сваты ездили сватать из деревни в деревню, из города в город. Ласками и хитростями они успевали, а девушка: хочь не хочь, должна была принять венец в церкве Божией.

ЛУГ-ЛУЖОЧЕК.

Собравшиеся на зеленой поляне или на ровном месте девушки кружатся и поют. При этом они топочут ногами, представляя, что они топчут траву:

Луг ты мой, луг зеленой! Зелен луг, лужочек. Кто тебя топтал? Да кто толочил? Топтала девица, Другая — вдовица, Третья — молодица. У той молодицы Мужа дома нет, Уехал муж во Москву Белил закупать. Как приехал муженек Во единый во денек; Привез он белил, Стал жену дарить.

Тут девушка в шляпе, представляющая мужа, идет к ходящей в кругу девушке, берет ее за руку, ставит ее посреди круга и дает ей платок вместо белил; она сердито отворачивается, бросает на землю и не глядит на своего мужа. Девушки поют вместе с мнимым мужем:

Ты прими-ка, жена, не ломайся! Ты прими-ка, душа, не гордися. Поглядите, люди добрые! Как жена меня не любит, На доброго молодца не глядит. Я поеду, молодец, во Китай-город, Я куплю своей жене Гостинчик дорогой. Такой гостинчик — башмаки. Ты прими, жена, не ломайся! Ты прими, душа, не гордися.

Она бросает башмаки на землю. Девушки поют:

Поглядите-ка, люди добрые! Как жена меня не любит, На доброго молодца не глядит, Я поеду, молодец, во Китай-город, Я куплю своей жене гостинчик. Такой гостинчик дорогой, Шелковую плетку. Ты прими, жена, не ломайся! Ты прими, душа, не гордися.

Она тотчас обращается к нему, обнимает его и целует. Девушки поют:

Поглядите-ка, люди добрые! Как жена мужа любит, Из глаз своих не спускает: Где не сойдется, все поклонится, И друг с дружкой поцелуются. При этом они целуются, а круг расходится врозь.

Сделавшись женой, надобно быть покорной, а не своенравной. Прадеды наши управлялись с дражайшими своими половинами очень скоро — плеткой. Конечно, этого средства нельзя допустить в наш век, но и в наше время не одному мужу приходит мысль, разумеется, мысль варварская, несообразная при нежности нашего прекрасного пола, чтобы прибегнуть иногда к смирительной пружине: оттого, что горькой опытностию дознано: пагубна воля жены.

ОКОЛО ГОРОДУ ХОДИЛА Я.

Около хороводного круга, представляющего город, ходит молодая жена и побрякивает перстнями. Когда пропоют: «Поклонись ты пониже», — молодец выходит из круга, кланяется ей и потом прижимает ее.

Около городу ходила я! Во том ли городу Золоты перстни меняю. — Отворяй-ка ворота, господин! Подойди-ка, господин, поближе, Поклонись-ка ты пониже, Прижми к сердцу поплотнее.

Молодая жена, отлучающаяся из дома по произволу, приносит с собой подарочки, а слабый муж принимает ее. Он хотя догадывается, откуда приносит жена, однако он думает: «Обуха плетью не перешибешь». Философия добросердечных рогоносцев.

ЯСНОЕ ЗОЛОТО.

Молодка пляшет в кругу, и ей нет надобности ни до своего дома, ни до родных.

Ясное золото разгоралося, Я, млада, разыгралася. За мной, молодой, Посол за послом: Поди-ка, молода, Поскорее со двора. На тебя свекор раскручинился. Со той со кручины голова болит. Худо можется.

Много на свете женщин, для которых хоть все пропадай в доме, только бы им повеселиться.

ОЛЕНЬЮШКА.

Взявшись за руки, девушки ходят при пении то в ту, то в другую сторону; между тем одна из девушек ходит в кругу с детьми и представляет все действия оленьи.

Из-за лесу, лесу темного, Выходила оленюшка С малыми оленятками. Вирила [31], ох ли, с оленятками! Выходила она во зеленые луга. Вирила, ох ли, во лужечки! Щипала, срывала травоньку зеленую, Вирила, ох ли, зеленую! Кормила, питала деток своих малыих, Вирила, ох ли, малыих! Сопущалась оленюшка со крутого бережка, Вирила, ох ли, бережка!

Девушка останавливается с оленятками у ключа, <чтобы> напоить их.

Подходила со малыми оленятками ко ключику, Вирила, ох ли, к студеному! Поила оленюшка своих детушек Ключевой водой. Вирила, ох ли, ключевой водой! Выходила оленюшка из-под бережка крутого, Вирила, ох ли, крутого! Где же взялся свирепый лев Вирила, ох ли свирепый зверь!

Выбегает парень в виде льва и терзает олениху; дети разбегаются с визгом.

Поймал, схватил оленюшку. Вирила, ох ли, оленюшку! Растерзал оленюшку безвинную, Вирила, ох ли, безвинную! Разбежались оленятушки, малые детушки, Вирила, ох ли, детушки! По дикой степи уральской [32] Вирила, ох ли, по уральской! Во глухую полночь, во темную, Вирила, ох ли, во темную!

По прошествии некоторого времени сбегаются дети к своему пепелищу и там рыдают о своем несчастии.

Пришли оленятушки ко теплу гнездушку, Вирила, ох ли, гнездушку! Возопили оленятушки громким голосом, Вирила, ох ли, голосом!

Беззащитное семейство, по смыслу этой песни, гибнет, именно потому что беззащитное. Остающиеся сироты рыдают на своем пепелище, и только одно им утешение, что не запрещают им плакать о своем горе.

ДУБОВАЯ ЛАВА.

В середине крута сидит печальная девушка, представляющая женщину. Между тем девушки и парни, взявшись за руки, поют:

Как на реченьке, на речице, Лежит лавонька дубовая, Дубовая доска, досченая. На той лавоньке, на дубовой, Сидит шведонька молодая, На ней шубенька голубая, Перепоясочка шелковая.

Несколько парней выбегают из круга, подхватывают шведку:

Где же взялись драгуны, Молоды души, кавалеры. Взяли шведоньку, подхватили, Во колясочку посадили: Продолжают петь: Вдоль Москвы шведку провозили.

Шведка плачет. Тогда одни из парней утешают ее, другие играют, а остальные пляшут.

Стала шведонька слезно плакать, А драгуны утешать: Приударили в барабаны, В сиповочки заиграли.

Видя веселящихся, шведка забывает свое горе и начинает плясать с ними. Хороводные поют:

Стала шведонька веселее, Начала шведка плясать. Поплясавши, поклонилась: Исполать вам, драгуны! Вы умеете шведку брать, И горазды шведку утешать.

Плен в иноземной земле часто забывается, когда развлекают забавами. Эта песнь сочинена на плененных шведок во время войны Петра I с Карлом XII.

ПРЯХА.

Одна из девушек ставит в середине круга свой гребень и садится тут прясть. Во время прядения она дремлет, переваливается с бока на бок, бьется головой об пряслицу, хватается за нее руками, зевает, потягивается и начинает снова прясть; потом опять дремлет и качается во все стороны. Девушки поют:

Дрема дремит за гужелью (за гребенем), Гужель портит, Шелк теребит. Полно, дрема, дремати, Пора, дрема, перестати! Вон, дрема, свекор-батюшка идет, Грозу тебе несет. Вот я встану, погляжу!

Пряха вскакивает, смотрит вокруг себя и потом бегает по кругу. После снова садится за свою работу и дремлет по-прежнему. Девушки поют:

Ой ли, люди злолукавы! Не видя люди — видят; Не слыша люди — слышат. Дрема дремит за гужелью. Гужель портит, Шелк теребит. Полно, дрема, дремати, Пора, дрема, перестати. Вон свекровь твоя идет, Грозу несет. Вот я встану, погляжу!

Она бросает гребень, бегает по кругу, смотрит на все стороны и снова садится. Девушки поют:

Ноне люди злолукавы! Не видя люди — видят; Не слыша люди — слышат. Дрема дремит за гужелью. Гужель портят, Шелк теребит. Полно, дрема, дремати, Вон, дрема, лида идет (муж) Грозу несет, плеть шелкову. Вот я встану, погляжу!

Между тем другая девушка выходит из круга и несет жгут, заменяющий плеть. Пряха просыпается и, видя мужа с плетью, принимается усердно за свою работу. Муж кричит: «Ты, что ли, сонуля, ленивица — заработалась? Ночь не спала, все бегала». Замахивается жгутом и начинает хлестать. Жена бегает по кругу, муж кричит: «Проучу! Тебе все веселитися с парнями, играть с ребятами молодыми, не женатыми». Жена выбегает из круга и голосит: «Забил меня муж! Забил меня муж! Умучил, окаянный».

Не так ли бывает иногда в быту простолюдинов? Нет, гораздо еще в высшем. Жены недосыпают ночей, дремлют, ходя днем, — и все будто бы трудились, работали всю ночь; будто бы их мужья — тираны, не дают им ни покою, ни отдыха, заставляя работать тяжелую работушку не одну ночь, а все темные зимние ноченьки; с рассветом, не слетают еще петухи с насестов, жена уже работай! Между тем жена или многие жены проводили ночь в играх и забавах, все с молодыми да с неженатыми. Поневоле жены дремлют, а в дремоте каких не привидится грез, разных забав, и эти забавы превращаются потом в пламенное желание наяву.

УТЕНЯ.

Взявшись за руки, девушки ходят кругом то в одну, то в другую сторону; но изменение их движений совершается по содержанию песни;

Плыла утеня[33] Через сине море. — Как, как утеня. Ноженьки обмочила? Шаркая догами, девушки показывают: — Этак утеня, Этак серая, Ноженьки обмочила! Плыла утеня, Через сине море. Как, как утеня, Крылушки обмочила? Девушки машут руками: — Этак утеня. Этак серая, Крылушки обмочила! Плыла утеня Через сине море. Как, как утеня, Крылушки встрепенула? Девушки хлопают в ладоши: — Этак утеня, Этак серая, Крылушки встрепенула! Плыла утеня, Через сине море. Как, как утеня, На бережок садилась? Девушки приседают: Этак утенят. Этак серая, На бережок садилась!

Этим оканчивается хоровод и начинается другой. Выражение этой игры есть одна веселость и резвость, ищущая новых забав.

ЦАРЕВ, СЫН КОРОЛЕВ.

Мужчины и девушки, взявшись за руки, составляют круг, который называется городом. Вокруг города ходит в шляпе царев, сын королев. Кружок, стоя на одном месте, поет:

Царев, сын королев. Круг города ходит, Круг города ходит. Царев, сын королев, Город высматривает, Город высматривает. Царев, сын королев, Невест выбирает, Невест выбирает. Царев, сын королев, Войди, сударь, в город, Войди, сударь, в город.

Круг расступается, и царей, сын королев, входит в его середину; потом круг сходится и продолжает петь:

Царев, сын королев, Стань, государь, прибодрися, Стань, государь, прибодрися. Он подпирается руками в бока. Царев, сын королев, Низесенько поклонися, Низесенько поклонися.

Он снимает шляпу и раскланивается всем.

Царев, сын королев, Низесенько поцелуйся, Низесенько поцелуйся.

Он подходит к одной из девушек, становится перед нею на колени, целует ее руку и отдает ей шляпу. В простом сословии играют точно так же, за исключением <случаев>, когда мужчина станет на колени перед девушкою, тогда и она становится пред ним. Девушка, пред коею стоял на коленях мужчина, выходит из круга и делается царевой, дочерью королевой.

СВЕТЛЫЙ КНЯЗЬ.

Один из молодцев ходит гордо в круге и указывает повелительно рукою на свои владения, представляя собой князя.

Ходит наш светлый князь Около своего города, Ходит около своего высокого. Ищет наш светлый князь, Ищет наш добрый князь, Свою ли светлую княжну, Свою ли добрую княжну. Ходит, ходит князь, Ходит кругом города; Он сечет, он рубит Своим мечом ворота. Скоро ли светлый князь? Сыщет красну девицу?

Князь останавливается и один оканчивает:

Уж я ли где найду, Красну девицу княжну? Ту ли девицу княжну Златым перстнем одарю?

ХРАБРЫЙ КНЯЗЬ.

Хороводные разделяются на две половины, и каждая из них стоит во время пения друг против друга. Храбрый князь расхаживает спесиво между обеими половинами и поет с ними.

Княжий сын хоробер, Что ходишь, что гуляешь? Княжий сын хоробер, Что ты примечаешь? Подруженьки мои! Я хожу, не гуляю, Ищу свою молодую. Ведь моя-то молодая, Ведь моя-то княжна Во тереме сидит, На ней венчик горит; Сарафан камчатный, Убрусец весь жемчужный, Алы бархатны башмачки. Яры яхонты в ушах, Два алмаза в глазах.

После этих слов сходятся хороводные, делают общий круг и на ходу поют:

Ой, князь хоробер! Не ищи, молодой, Во тереме высоком. Войди в хоровод, Возьми молодую, Возьми свою княжну.

Князь хоробер выводит одну девушку из круга, а хороводные оканчивают:

Княжий сын хоробер Сыскал красну девицу, Душу княжну, Свою молодую.

Царев, сын королев, светлый князь и храбрый князь — означают выбор невест.

СИРОТИНУШКА.

Девушка, представляющая сиротину, лежит на сырой земле одна-одиношенька и горюет: никто не утешает ее! Вокруг нее ходят хороводные и поют:

Подле речки ракитов куст, За кустом сиротинушка. На кусту соловейка пел, А сиротинушка высвистывал: — Во пиру, во беседе Было много гостей, Только не было соловеюшки, Моей голубушки. Подле речки ракитов куст, За кустом сиротинушка, На кусту соловейка пел, А сиротинушка высвистывал: — Вот идет она, Будто пава плывет!

В это время выходит из круга девушка и останавливается перед сиротинушкой; хоровод продолжает петь, а с ним сиротинушка и девушка.

Мне жаль тебя, сиротинушка, Жаль твоего батюшки, А боле жаль матушки. У батюшки с матушкой Я одна во всем дому; У мила дружка во терему Я послушница свекровушки. У тебя, сиротинушка, Лягу я у сердечушка.

Сироты не без добрых людей и не без помощи. Есть люди, которые сами спешат на помощь горемык и оживляют их не одним теплым участием, но делом, не ожидая за то никаких суетных похвал, Доброе дело — сама по себе похвала и награда.

СВАТОВСТВО.

Хоровод образуется из двух половин: на одной находятся отдельно мужчины, на другой — девушки и молоденькие женщины; все они переплетаются руками. На мужской половине стоят женихи, а на женской — невесты. Каждая половина поет попеременно таким образом, что пение одной половины составляет предмет вопросов, а другой — ответы, и во время вопросов и ответов обе половины то сходятся, то отступают. Эти движения представляют игривую картину хоровода, который разыгрывают с особой веселостью.

Бояре! Да вы по что пришли? Молодые! Да вы по что пришли? Княгини! Да мы невест смотреть, Молодые! Да мы невест смотреть.

Бояре показывают жениха и по требованию княгинь представляют им богатую одежду, по которой судили в старину и теперь судят о достоинстве жениха. Княгини приглашают бояр со всем их поездом в терем, и тут оканчивают сватовство.

Княгини! Во се наш женишок, Молодые! Во се наш женишок. Бояре! Покажите кафтан. Молодые! Покажите кафтан. Княгини! Во се наш кушак, Молодые! Во се наш кушак. Бояре! Покажите сапоги, Молодые! Покажите сапоги. Княгини! Во се наш сапожок, Молодые! Во се наш сапожок. Бояре! Идите во терем, Молодые! Поздороватися — Иногда оканчивают: Бояре! Поздороватися, Молодые! Со всем поездом.

Играющие сватовство часто делают произвольные вопросы, того требует сама игра, потому что от разнообразных вопросов зависит продолжение забавы. Вопросы предлагают не об одном платье, но о наружности жениха, его сердце, нраве и проч.

Игра в сватовство объясняет достаточно значение хоровода.

ЖЕНИХ ПО СЕРДЦУ.

В середине хороводного круга ходит девушка; она ищет жениха; хороводные поют:

Во саду ли было под яблонью, Во зеленом под кудрявою, Соловей выщекочет, Молодой выщекочет. Во терему девицы, Во высоком терему Красные играют, Подруженьки говорят: — Уж ты, слышишь ли? Красная девица, Свет, моя душа! Тебя батюшка кличет, Тебя, свет родной, кличет. Невеста отвечает своим подругам: Ох вы, свет, мои подруженьки! Зачем раньше не сказали? Я, право, не слыхала. Хороводные начинают снова: Во саду ли было под яблонью, Во зеленом под кудрявою, Соловей выщекочет, Молодой выщекочет. В хороводе красны девицы У ворот стоят. В хороводе красны девицы Всей околицей играют. Уж ты, слышишь ли? Красна девица, Свет, моя душа! Тебя подруженьки манят. Молодой по дороженьке идет.

Одна из девушек, представляя парня, подходит к невесте, которая отвечает в то время хороводу:

Ох вы, свет, мои подруженьки! Я давно сама завидела, Я сама к нему иду!

Вот еще другая хороводная песня, того же содержания, т. е. жених по сердцу.

Что по гридне князь, Что по светлой князь. Наше солнышко, любимый князь похаживает. Что соколий глаз, Молодецкий глаз, Как на пташечек, младых девиц, посматривает: Что у ласточки, У касаточки, Белу грудь, сизы крылья потрагивает. Парчовый кафтан, Сапоги сафьян, Золоту казну и соболи показывает. Веселым лицом, Красным словцом Мысли девичьи и думу их изведывает. — Не мани нас, князь! Не гадай нас, князь! Наше красно солнышко! — девицы говорят. — Не златой казне, Но твоей красе Свои сердца давно мы отдали. Ты взгляни хоть раз! Ты вздохни хоть раз! И любую выбирай из нас.

При игрании этого хоровода девушка, представляющая жениха, ходит по гридне и долгое время ни на кого не смотрит: расхаживает величаво и тщеславится своей красотою; потом она посматривает на девушек, и все думают о себе. Наконец, останавливается перед той, которая ей по сердцу, и при последнем слове: и. любую выбирай из нас, она отдает ей свой перстень. Тогда хоровод оканчивает:

Ходил наш рЖенихов много, а невест еще более; но не всякая девушка поручает себя на поруки вечные, не осмотревшись и не обдумав хорошенько. Если жених по сердцу, то она не разбирает уже и не видит даже явных его недостатков — другая крайность!

ВЫСМАТРИВАЮЩИЙ НЕВЕСТУ.

Хороводные переплетаются руками и, двигаясь кругами, притопывают ногами:

Около сыра дуба Растет чернь-черница; А во той ли во чернице Черный соболь скачет. Поскачи, поскачи, соболь, По чисту полю; Поплыви, поплыви, утя, По тиху Дунаю. Ищи себе друга, Которого любишь. Скачите вы, девушки, пляшите. Вы, холостые, не смотрите. Смотрючи девушку не взята, Взять не взять по любви, По батюшкиному благословенью, По матушкиному умоленью.

По окончании песни хороводные разнимают руки и бьют в ладоши. Эта песня поется в некоторых местах с прибавлением к каждому стиху припева: люли, люли.

Около сыра дуба, Люли, люли, дуба! Растет чернь-черница, Люли, люли, черница! А во той ли во чернице, Люли, люли, во чернице! Черен соболь скачет, Люли, люли, скачет! Поскачи, поскачи, соболь, Люли, люли, соболь! По чисту полю, Люли, люли, полю! Поплыви, поплыви, утя, Люли, люли, утя! По тиху Дунаю, Люли, люли, Дунаю! Ищи себе друга, Люли, люли, друга! Ищи себе любушку, Люли, люли, любушку! Около сыра дуба, Люли, люли, дуба! Растет чернь-черница, Люли, люли, черница! А во тон ли во чернице, Люли, люли, во чернице! Красных девиц хоровод, Люли, люли, хоровод! Скачите вы, девушки, пляшите, Люли, люли, пляшите! Вы, холостые, не смотрите, Люли, люли, не смотрите! Смотрючи девушку не взята, Люли, люли, не вэяти! Взять ли, не взять по любови, Люли, люли, по любови! По батюшкиному благословенью! Люли, люли, благословенью! По матушкиному умоленью, Люли, люли, умоленью! [34]

БОРИСА ЖЕНИТЬ.

Мужчины и девушки, взявшись за руки, становятся в кружок; избранный играть Бориса ходит в шапке в середине круга, а хоровод поет:

Ходил Борис, гулял Борис, По хороводу девичью, по молодичью. Искал Борис ласковой тещи, приветливой невесты, Нашел Борис ласкову тещу и приветливу невесту, Просил Борис всех людей на свадьбу. Борис снимает шапку, кланяется на все стороны: Добрые люди! Пожалуйте на свадьбу: Свадьбу играть, Бориса женить.

Борис подходит к хороводу, целует избранную им девушку; поцелованная берет у него шапку в ознаменование того, что она делается женою его.

Эта песня, измененная местностью, поется еще иначе:

Ходил Борис по хороводу, Да по девичью, да по молодичью. Искал Борис ласковой тещи, хорошей невесты. Сыскал Борис ласкову тещу и добрую невесту. Добрые люди! Пожалуйте на свадьбу: Хлеба с солью кушать, Белого лебедя рушить, Пива с медом пити. Охти мне, горе! Охти мне, гореванье! Расхулили да разговорили Борисову-то тещу, Борисову невесту: Будто Борис пропойца. Добрые люди! Не жалуйте на свадьбу: Хлеба с солью кушать. Белого лебедя рушить, Пива с медом пити. Хлеб-соль не пасено, Вино не курено, Пиво не варено [35]

Неудачная женитьба Бориса напоминает многих Борисов. Но еще хуже, если Борисы, женившись, не могут потом справиться со своей женою. Вот образец по этому предмету из малороссийской хороводной игры. Становятся девушки в кружок, в середине его садится молодая женщина, перед которою воткнута в землю палка; она представляет, что прядет. Хоровод поет:

Та через село, Через Бондарывку Поняв старый Молодую жинку — Ищеж ны поняв, Та хвалыцця быты; Та похваляецця с товарищем, Нагайку купыты. Навчу я, навчу. Молодую жинку! Навчу я, навчу, Молодесыньку! Поикала жинка Та до батька в гости. Ныдиля минае, Жинки нимае. Навчу я, навчу, Молодую жинку! Навчу я, навчу, Молодесыньку! И друга минае, Жинки нимае. Навчу я, навчу, Молодую жинку! Навчу я, навчу, Молодесыньку! И третя минае, Жинки нимае. Навчу я, навчу, Молодую жинку! Наачу я, навчу, Молодесыньку! Четверта иде, Жинка иде. Навчу я, навчу, Молодую жинку! Навчу я, навчу, Молодесыньку! Жинки побоявся, В кропнву сховався, Бороною скрывся. Навчу я, навчу, Молодую жинку! Навчу я, навчу, Молодесыньку! Бороною скрывся, Синцем притрусывся. Навчу я, навчу, Молодую жинку! Навчу я, навчу, Молодесыньку! Ой, первое лыхо — Кропива жаре; А друге лыхо — Борона даве; А третье лыхо— Синце коле. Навчу я, навчу, Молодую жинку! Навчу я, навчу, Молодесыньку. Четвертое лыхо — Горобец скаче, Жинци скаже. Навчу я, навчу, Молодую жинку! Навчу я, навчу, Молодесыньку.

Еще есть малороссийская песенка, которая очень хорошо обрисовывает слабость мужей; ее часто разыгрывают в хороводе. Тут девушки только ходят вокруг:

Была жинка мужика, Пишла позываты; Присудили мужику Щей жинку прокаты. Ой, простыж, моя мыла, Що ты мене была. Куплю тебе цебер меду, Коновочку пыва. Ой, вид пыва болыт спына, А вид меду голова. Купыж мени горилочки, Щоб я весела була.

ТОСКА ДЕВУШКИ.

Неизвестное для девушки чувство волнуется с давнего времени. Что ж это за чувство? Это чувство — любовь! Если девушка тоскует, то это значит, что она начинает любить. Ей тогда приятно и сладостно думать о нем; ей тогда несказанно очаровательно мыслить, что он ее любит. Однако, она часто спрашивает самую себя: «Любит ли он меня?» И сама себе отвечает дрожащим голосом: «Не любит!» В этих словах живо отражается вся жизнь девушки, предающейся пламенным порывам любви. Она хочет видеть, что ей дорого: лобызает его мысленно в глаза, в уста и наслаждается своим предметом, созданным в ее мечтательном упоении. Она уже обнимает его одной рукою, прижимается к его груди, осыпает беспрестанно огненными поцелуями, ждет взаимных ответов, но ей никто не отвечает. Она в отчаянии! Горячка мечтательной любви проходит, и она перестает увлекаться любимым идеалом, только ненадолго. Тоска девушки опаснее любви. Вот объяснение: дочь живет с отцом; она ожидает его домой завтра поутру, но для нее все равно — он будет, аль не будет; он не уменьшит ее тоски. Хороводные, взявшись рука об руку, ходят вокруг, припевая:

Из-за бору, бору, Из-за зеленого Стучала, гремела Быстрая речка, Обрастала речка Калиной, малиной. На калиновом мосточке Сидела голубка: Ноженьки мыла, Перемывала, Свое сизо перышко Перебирала; Свою русу косу Расчесывала. Перебравши сизо перье, Сама взворковала: — Завтра поутру Батюшка будет, Хоть он будет, Аль не будет, Тоски не будет. Вдвое, втрое у голубки Печали пребудет.

Тут девушки разрывают крут, вытягываются в один ряд и пляшут [36].

ПОДУШЕЧКА.

Играют одни девушки и весьма редко с ними мужчины. Избранная играть подушечку ходить с платком в руке и пляшет, а прочие, образовав около нее круг, поют:

Молодушка, молодушка, Да ты молодая! Подушечка, подушечка, Да ты пуховая! Кого любишь, кого любишь, Того поцелуешь; Пухову подушечку тому подаруешь… Девушка кому отдает платок, того целует. Тебя люблю, тебя люблю, Тебя поцелую; Пуховую подушечку тебе подарую.

Поцелованная делается молодушкою; игра повторяется, пока не наскучит. Кого люблю, тому сердце отдаю — вот смысл этого хоровода.

ТОСКА МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЫ ПО СВОЕЙ РОДИНЕ.

Молодая женщина, завезенная на дальнюю сторону, тоскует по своей родине. Хотя она пишет своим родным, но все для нее горе и кручинушка; одна только старость в состоянии изменить ее горе.

Здесь хоровод составляется, как <и> предыдущий; в середину хоровода входит девушка, которая поет вместе с играющими. Эта песня, по словам некоторых, разыгрывается и на посиделках.

Вдоль по дороженьке Летит сокол-молодец. Сокол, мой сокол, Залетная птица! Ты проезжай, добрый молодец. Привез меня, молоду, В чужу дальнюю сторону, Ссушил, скрушил меня! Велел еще забыть Родиму сторону! Напишу ль я грамотку По белому бархату Чистым, красным золотом! Отошлю ль я грамотку В свой родимый край: К родимому батюшке, К родимой матушке! Напишу ль про себя Все горе и кручинушка! У меня ли, молодой, Много слез в очах? Прикажет ли батюшка, Родимая матушка, Танцевать и плясать — Пока старость не пришла! Уж как старость придет, Все печали забьет [37].

КРАСНАЯ ДЕВИЦА.

Девушки очаровывают не одних молодых, но и стариков своими пламенными очами. И кто не испытывал их силы? И кто не раз вздыхал по ним, обворожительным прелестям красавицы? — Хоровод, воспевая красоту глаз, становится в кружок; тут он не берется за руки, но, стоя на одном месте, поет:

У нас во селе Все девицы пригожи. Пригожи и румяны, С огненными очами. Уж и что завидят, Все очаруют. У нас во селе Вдовушка живет; У ней девица дочь, Что твоя малина! Во тереме сидит, Узоры вышивает. Узоры вышивает Для милого дружка. Очи, очи ясны! Сокрушили молодцов. Одного-то не сгубили. То сокол, ее душа.

ДОРОГОВИЗНА НА ДЕВИЦ.

Эта песня составлена, конечно, угодниками девушек. Им льстят повсюду, и в самих песнях поют им лесть. Хороводные не составляют никакого круга, а стоят двумя половинами друг против друга и поют попеременно.

Первая половина:

Тонка, гибка жердиночка Через реченьку лежала, Что никто не пройдет! Только шли, прошли стары бабы, Стары бабы, безобразны. Сметь ли старых баб спросити: Что в городу вздешевело!

Вторая половина:

Вздешевели, вэдешевели молодые бабы, На овсяный блин по три бабы. А четвертая провожата, А пятая на придачу.

Первая половина:

Тонка, гибка жердиночка Через реченьку лежала, Что никто не пройдет! Только шли, прошли стары бабы, Стары бабы, безобразны. Сметь ли старых баб спросити: Что в городу вздешевело?

Вторая половина:

Вздешевели, вздешевели добры молодцы, Еще восемь молодцов на полденьги. А девятый — провожатый, А десятый на придачу.

Первая половина:

Тонка, гибка жердиночка Через реченьку лежала, Что никто не пройдет! Только шли, прошли добры молодцы, Сметь ли добрых молодцов спросити: Что в городу вздорожало?

Вторая половина:

Вздорожали, вздорожали красны девушки, По сто рублей одна девица, По тысяче се коса, А по две ея краса.

После этого, составив общий круг, ходят кругом, и все повторяют вместе последние четыре стиха.

ИГРЫ.

Девушки приглашают на свои игры молодую женщину, одну из бывших своих подруг. Она хочет идти, но свекровь не пускает ее. Свекровь заставляет работать и смотреть за домом. Прошла девическая жизнь, а с нею утонули все радости! Молодая женщина досадует, сердится и грозит перепортить, перебить все в хозяйстве, и потом выйти к подруженькам и вдоволь наиграться. Это изображение сердца такой молодой женщины, которая желала бы только веселиться, и это желание, свойственное вполне женскому чувству, выражает упорные страсти: для женщины нет никаких препятствий. Жить в вихре удовольствия, искать беспрестанно новых чувствований, восторгов и сладостей — вот стихия прекрасного, но слабого создания. Подумайте, в тонких жилочках розовой красавицы течет огненная кровь, кровь наслаждения, и как не забыться! А существо непостоянное, как женщина, — не будем строги! — не думает о последствиях: давай ей только игры.

В хороводный круг становится смелая и молодая женщина. Игроки ходят вокруг нее и поют с нею:

Как за горницею, за повалушею, Не в гусли играют, Не в свирели говорят, Говорят мои подруженьки На игрища идти. А меня, молодешеньку, Свекор не пускает. Свекор-батюшка заставляет Гумно чистить, Метлой мести, И поле боронить, И детей качать. Уж я в сердце взойду: И метлу изломлю, И гумно истопчу, И борону изрублю, И детей уложу. Сама, молодешенька, На игрища пойду: Наскачуся, напляшуся, Наиграюсь, молода. Как за горницею, за повалушею Не в гусли играют, Не в свирели говорят. Говорят мои подруженьки, На игрища идти. А меня, молодешеньку, Свекровь не пускает, Свекровь-матушка заставляет: Красенца ткать, Конопли брать. На поле ходить И сено косить, Избы истопить, По воду сходить, Детей накормить И спать уложить. Уж я в сердце взойду: Красна изорву, Берды изломаю, Конопли потопчу, На поле не пойду, И домой не зайду, Сама, молодешенька. На игрища пойду: Наскачуся, напляшуся, Наиграюсь, молода.

Точно так же разыгрывают следующую песню:

Как у наших у ворот, Как у наших у ворот, Люди, люли у ворот! Стоял девок хоровод, Люли, люли, хоровод! Молодушек табунок, Молодушек табунок, Люли, люли, табунок! Меня девки кликали, Меня девки кликали, Люли, люли кликали! На улицу поиграть, На улицу поиграть, Люли, люли, поиграть! В хороводе поплясать, В хороводе поплясать, Люли, люли, поплясать! Меня свекор не пустил, Меня свекор не пустил, Люли, люли, не пустил! Хотя пустил, пригрозил, Хотя пустил, пригрозил, Люли, люли, пригрозил! Гуляй, сноха, да недолго, Гуляй, сноха, да недолго, Люли, люли, да недолго! А я, млада, гуляла, А я, млада, гуляла, Люли, люли, гуляла! До саминьких петушков, До саминьких петушков, Люли, люли, петушков! Как зорюшка занялась, Как зорюшка занялась, Люли, люли, занялась! А я, млада, поднялась, А я, млада, поднялась, Люли, люли, поднялась! Навстречу Мне деверек, Навстречу мне деверек, Люли, Люли, деверек! Дёверюшка, батюшка, Деверюшка, батюшка, Люли, люли, батюшка! Проведи меня домой, Проведи меня домой, Люли, люли, домой! До моего двора, До моего двора, Люли, люли, двора! До высока терема, До высока терема, Люли, люли, терема! Подхожу я ко двору, Подхожу я ко двору, Люли, люли, ко двору! Свекор ходит по двору, Свекор ходит по двору, Люли, люли, по двору! Повесивши голову, Повесивши голову, Люли, люли, голову! Станет свекор младу бить, Станет свекор младу бить, Люли, люли, бить! А ты меня отними, А ты меня отними, Люли, люли, отними! Не отнимешь — прочь поди, Не отнимешь — прочь поди, Люли, люли, прочь поди!

ДОВОЛЬНЫЙ СВОЕЙ ЖЕНОЙ МУЖ.

Один муж, женившийся неудачно на первой жене, горевал и тосковал от нее. Женился на другой, но она была постоянно веселая, так что незачем было ходить к соседям, чтобы поразвеселиться. В самом его доме было довольно веселья. Эта песня выражает насмешку <и> над чрезмерно тоскливою и <над> безгранично веселой женою.

Играющие, образовав хороводный круг, ставят посредине его мужа и жену и, двигаясь с ними, поют про житье-бытье.

На горе калинушка стояла, Разными цветами расцветала; На той калинушке соловей Громко песни распевал, Холостому весть подавал: Пора тебе, молодец, жениться, А тебе, красна девушка, Пора русу косу расплетать. Пойду ли я на матушку на Волгу К наибольшему атаману: Чем он меня подарует? Подарил меня женою, Глупою, не разумною: Я за гудок — она за прялку; Я в гудок играть — она горевать. Незачем в люди на кручину: Дома кручинушки довольно. На горе калинушка стояла, Разными цветами расцветала; На той калинушке соловей Громко песни распевал, Холостому весть подавал: Пора тебе, молодец, жениться, А тебе, старообразной, С девками не водиться. Пойду ли я на матушку на Волгу, К наибольшему атаману: Чем он меня подарует? Подарил меня женою, Умною и разумною: Я за гудок — она за песни; Я в гудок играть — она плясать. Незачем в люди на веселье, Дома весельица довольно.

СХОДБИЩЕ.

Сходбище представляет радостное свидание старых знакомых после долгой их разлуки. Игра эта разыгрывается весною, когда сходятся с заработков в свою деревню. Каждый приносит с собою прибыль, полученную им в зимнюю заработку, и всякий спешит повидаться поскорее со своими родными и старыми друзьями. «В гостях хорошо, а дома лучше», — говорит пословица, и своя деревня знает каждого своего. Девушки и мужчины приветствуют друг друга и, как старые знакомые, сходятся в праздничное время, составляют веселый хоровод, который называется сходбище; в середине становятся молодец и девушка; хор поет:

Как из улицы идет молодец, Из другой красна девица, И близехонько сходилися, Низехонько поклонилися. И говорит добрый молодец: — Здорова ль живешь, красна девица? — Здорова живу, мил сердечный друг. Каково ты жил без меня один? Давно друг с другом не видалися,— Говорит девка улыбаючи,— Что с той поры, как рассталися. Говорит ей друг сердечный: — Мы пойдем, душа Марьюшка, гулять; Мы на рубль возьмем зелена вина, А на другой меду сладкого; За две гривенки сладких пряников. Красна девица ему в ответ: — Я пойду ль гулять, мой мил, сердечный друг? Я боюсь, боюсь, родного батюшки, Я боюсь и родимой матушки. Тут рассталися и прощалися, Друг с другом целовалися. Ты прости, прости, добрый молодец. И добрый молодец отвечает: — Прости, моя душа, красна девица!

ПОСЕВ ЛЬНА.

Составив хоровод, мужчины и девушки поют посев льна, <двигаясь по> кругу то в ту, то в другую сторону:

Ой, дид, ой, лада! Засевали девки бел лен, И травой лен, С травою небылою, с повилою. Ой, дид, ой, лада! Засевали девки бел лен, Мне пойти молоденькой К батюшке-свекору. — Уж ты, батюшка-свекор. Пособи-ка льну полоти! Мне несчастие в человеке, Мне на ласковом сговоре И на низком поклоне. — Я, невестушка, с тобою, Я с тобою молодою. Ой, дид, ой, лада! Засевали девки бел лен. Мне пойти молоденькой К матушке-свекрухе. — Уж ты, матушка-свекруха, Пособи-ка льну полоти. Ой, дид, ой, лада! Мне несчастие в человеке, Мне на ласковом сговоре, Мне на низком поклоне. — Я, невестушка, с тобою, Я с тобою, молодою.

Точно так же поют брату и деверю с приложением их имен, и тем оканчивают.

Посев льна разыгрывают еще иначе.

Выбирают из играющих мать, одну дочь или две и ставят их в середине крута. Все прочие ходят около них и поют:

Под дубравою лен, лен, Под зеленою лен, лен, Таки-лен, таки-лен, люли, лен!

Одна дочь начинает петь, а за нею и весь хоровод:

Научи меня, мати, На лен землю пахати.

Хоровод останавливается, и все нагибаются; мать, тоже нагнувшись к земле, показывает дочерям, как пашут землю, припевая, а за нею весь хоровод:

Да вот эдак, дочи, дочушки,

Вот так, так, да вот эдак!

Дочери перенимают все ее движения. Потом хоровод начинает снова ходить кругом и петь.

Под дубравою лен, лен, Под зеленою лен, лен, Таки-лен, таки-лен, люди, лен!

Дочери припевают:

Научи меня, мата, Зелен лен пологи. Мать отвечает с хороводом: Да вот эдак, дочи, дочушки, Вот так, так, да вот эдак!

Сопровождает движениями, какие обыкновенно бывают при прополке льна. Дочери подражают всем ее движениям. По окончании слов матери хоровод кружится и снова начинает:

Под дубравою лен, лен, Под зеленою лен, лен, Таки-лен, таки-лен, люли, лен! Дочери припевают: Научи меня, мата, Зрелый лен брати.

Мать отвечает по-прежнему:

Да вот эдак, дочи, дочушки, Вот так, так, да вот эдак! Научи меня, мати, Как лен вязатн. Да вот эдак, дочи, дочушки, и т. д.

На всякий вопрос дочерей ответ матери единообразный и всегда сопровождается хороводом. Вот вопросы:

Научи меня, мати, Спелый лен сбирати. Неучи меня, мати, На телегу лен класти. Научи меня, мати, Мой лен с поля убирати. Научи меня, мати, Зрелый лен сушити. Научи меня, мати, Лен мой молотити. Научи меня, мати, Как лен мой стлати. Научи меня, мати, Как лен мой собрата. Научи меня, мати, Как мне лен мой мяти. Научи меня, мати, Как мне лен трепати. Ты не эдак, дочи, дочушки, А вот так, так, да вот эдак. Научи меня, мати. Тонкий лен прясти.

Тут дочери заглядываются на молодцов и делают им глазки, как умеют. Хоровод продолжает:

Научи меня, мати, Мою пряжу мотати. Все не эдак, дочи, дочушки, А вот так, так, да вот эдак.

Дочери уже неохотно исполняют наставление матери, машут руками и ширинками, а парни снимают шапки и им кланяются.

Научи меня, мати, Как кросна мне ткати. Да вот эдак, дочи, дочушки. Вот так, так, да вот эдак. Хоровод возобновляет песню: Под дубравою лен, лен, Под зеленой дрянный лен. Таки-лен, таки-лен, люли, лен! Научи меня, мати, С молодцем гуляти. А я сама пойду, И с молодцем плясати буду.

После этого дочки берут за руки парней, а мать кричит на них:

А вот я вас, дочи, дочушки, Вот так, так, да вот эдак!

Показывает телодвижениями, как она станет бить их. Но дочки не слушают матушки своей, пляшут, припевая:

Да вот эдак, моя мати, Вот так, так, да вот эдак.

Мать треплет их за непослушание и усаживает на землю. Но дочери вскакивают, начинают плясать и веселиться снова. Всеобщий смех раздается над матерью, которая не умела воспитать своих дочерей. Для этой игры избирают ловких девушек и проказниц. Выражение этого хоровода: гони природу в дверь, а она влетит в окно.

При всем однообразии пения посева льна поют его, однако, с большими отменами:

Мы, молодушки, пашеньку пахали, Из рукавчика бел лен рассевали, Из рукавчика, из тонкого, льняного. Уродился наш леночек Высок, мелковолокнистый. Да с кем-то мне, молодушке, Бел леночек колотить будет? — Я, невестушка, с тобою, Я, голубушка, с тобою. — Да с кем-то мне, молодушке, Бел ленок намачивать будет? — Я, невестушка, с тобою, Я, голубушка, с тобою. — Да с кем-то мне, молодушке, Бел леночек обминать будет? — Я, невестушка, с тобою, Я, голубушка, с тобою. — Да с кем-то мне, молодушке, Бел леночек выпрядать будет? — Я, невестушка, с тобою, Я, голубушка, с тобою. — Да с кем-то мне, молодушке, Бел леночек ткать будет? — Я, невестушка, с тобою, Я, голубушка, с тобою. — Да с кем-то мне, молодушке, Бел леночек белить будет? — Я, невестушка, с тобою, Я, голубушка, с тобою. — Да с кем-то мне, молодушке, Подканое шить будет? — Я, невестушка, с тобою, Я, голубушка, с тобою. Давай-ка, невестушка, Шитое делить с тобою. — Да не время мне, золовушка, Шитое делить с тобою. Я сделалась нездорова. Головой стала больна. — Ты, невестушка, обманщица, проказница; Обманула, провела меня.

НИКОЛЬЩИНА.

Народный весенний праздник. В день Николы собираются попировать' у знакомых и родных, на открытом воздухе, близ храмовой церкви. В старину готовили на этот праздник брагу, вино, пироги и варили в поле щи и молочную кашу. Иногда поселяне, сделав складчину, пировали все вместе. При таком случае избирался из среды их особый хозяин, который назывался старостою: он все устраивал для общего веселья. Бедные и нищие принимались всеми радушно. Иногда пировали по несколько дней сряду, но пир не начинался и не оканчивался без храмового священника. При разгульном весельи составлялись хороводы, в которые вмешивались и женщины, и старики. Если играли одни девушки, то в середине их хороводного круга ставилась ловкая кумушка, избранная из девушек, которая своею язвительной игрою и насмешливыми телодвижениями насчет пирующих заставляла многих коситься.

Нет постоянного правила для хоровода Никольщины. Круги составляют, как вздумают. Иногда ходят кругом, а потом вытягиваются в прямую линию, или, свившись в кружок, вертятся и пляшут; иногда, взявшись за руки, делают первые две пары ворота, через которые проходят остальные и сходятся в круге. Сами песни поют здесь произвольно. В прилагаемой здесь песне попадаются слова, которые совершенно не русские, но юго-западной Руси, наприм.: подлавица, залавица, чеботы, швец и проч., но за всем тем эта песня усвоена русскими.

В юго-западной Руси празднуют Никольщину так же, как русские: пьют вино и брагу, едят пироги, яичницу и веселятся тоже по несколько дней, только не поют этой песни:

— Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Вот со девушки венок, Вот со молодушки платок, Уж со старой старушки Вот шелковый платок. — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь. Чей венок толочу, волочу, — Чей венок толочу, волочу, По надлавочью, по залавочью? — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Я не дам венка топтать, Я не дам венка толочить, Я сама ли выскочу. Я сама ли выпляшу. — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Чей платок толочу, волочу, Чей платок толочу, волочу. По улице, по скамеечке? — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Я не дам платка топтать, Я не дам платка толочить, Я сама ли выскочу, Я сама ли выпляшу. — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Чей шелковый толочу, волочу, Чей шелковый толочу, волочу, По улице, до задворицы? — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Я не дам шелкового топтать, Я не дам шелкового толочить, Я сама ли выскочу, Я сама ли выпляшу! — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Ты, старушка, стара, Не под силу молода; — Ты станом коротка, Ты плечами широка. — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Я станом коротка, Я плечами широка; А на эти-то плеча Три рябиновых дубца, Три дубца распаренные. Три дубца разжаренные! — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! — Я повернула, пошла, Будто ягода красна, Будто земляника хороша! — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, девушки, веселитесь! — А у те, что за чеботы? Ты обей-ка чеботы, Ты пробей-ка чеботы. — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, девушки, веселитесь! — Мне не муж их купил, Мне никто заводил, Заводил Константин На свои шесть алтын. Хоть истопчутся, Хоть изломятся: Мой батюшка-то швец, Мой жених-то купец, Моя матушка прядеюшка, Мне вервицу напрядет. — Уж вы, девушки, играйте, Уж вы, красные, веселитесь! [38]

БРАНЬЕ ЯГОД.

Это насмешка над теми девушками, которые ходят в лес по ягоды и потом возвращаются без ягод. Послушаем, как запоют нам хороводные насмешницы, пока не наберут ягод. Делают хороводный круг, в середине его ходит одна девушка, которая собирает ягоды, дотрагиваясь рукою до земли. Из многих сообщенных мне песен правильнее, по моему мнению, следующая:

Пошли девушки в темны боры, Пошли красные в лес по ягоды; Он, люли, люли, по ягоды! Все девушки ягод понабрали, Все красные понабрали Ой, люли, люли, понабрали! Одна девка не набрала, Одна девка лишь гуляла. Ой, люли, люли, гуляла! И горько растужилась: Стала плакать, горевать, Ой, люли, люли, горевать! Горю нечем помочь! К подругам взмолилась. Ой, люли, люли, взмолилась! Подруженьки, голубушки, Голубушки мои, сложитеся. Ой, люли, люли, сложитеся! Вы сложитеся по ягодке, Вы бросьте мне по горсточке. Ой, люли, люли, по горсточке! У меня ли, молодой, У меня ли, горемычной. Ой, люли, люли, горемычной! Отец неродной И мать неродная, Ой, люли, люли, неродная! У меня ли, молодой, Отец-свекор, мать-свекровь! Ой, люли, люли, свекровь! И бьют, и журят, Понапрасну бранят. Ой, люли, люли, бранят! Подруженьки не сложилися, Голубушки не сложилися, Ой, люли, люли, не сложилися! Подруженьки ответ держат, Голубушки говорят. Ой, люли, люли, говорят! Никто велел за кустом ходить, Никто велел по полям бродить. Ой, люли, люли, бродить.

Еще поют:

Пошли девки в сыры боры, Пошли красны в лес по ягодки. Ой, люли, люли, в лес по ягодки! Все девушки понабралися, Все красные понаелися! Ой, люли, люли, понаелися! Одна девка не набралася! Одна девка не наелася, Ой, люли, люли, не наелася! Сама ходючи, растужилася, Растужившися взмолилася. Ой, люли, люли, взмолилася! Стала плакати, Подруг кликати. Ои, люли, люли, кликати! Подруженьки, вы, голубушки, Вы, голубушки, сложитеся, Ой, люли, люли, сложитеся! Мне сложитеся по ягодке, Ах, бросьте мне по горсточке! Ой, люли, люли, по горсточке. У меня ведь, младшенькой, Неродной отец, неродная мать. Ой, люли, люли, неродная мать! Подруженьки не сложилися, Голубушки не сложилися, Ой, люли, люли, не сложилися! В ответ держат подруженьки, В ответ держат голубушки. Ой, люли, люли, голубушки! Никто велел за кустом ходить, Никто велел по полям бродить, Ой, люли, люли, по полям бродить!

БАЙДАН.

«Байдан — вечерняя игра сельской молодежи. Слово это, вероятно, татарское, остаток обычаев тех времен, когда Россия находилась под игом татар. Эта игра известна только в юго-восточной России. Первый байдан бывает в фомино воскресенье, оканчивается в последнее воскресенье пред Петровым постом; она сходна или тождественна с хороводом. При заходе солнца, когда стада возвращаются с полей, молодые парни, девушки, молодки и женатые, поужинав засветло, собираются на зеленый луг играть в байдан. Сюда сходятся господские люди с балалайками, пастухи с рожками, обвитыми березкой, с дудками кленовыми, тростниковыми и искусные песельники. Тут начинают петь, плясать и играть; вся деревня веселится. Под звук музыки раздаются плавным хором многообразные песни».

«Весенние игры превращены в Саратовской губер. в байдан».

Такое истолкование забав, представленное г, Леопольдовым [39], вовлекло меня сначала в большую ошибку. Я разделял с ним мнение, что все весенние игры носят название байдана если не по всей юго-восточной России, то по крайней мере по всему Саратовскому краю. Г. Леопольдов, сказав в общем очерке, что байдан разыгрывается в юго-восточной России, не обозначил, в каких именно местах? Из этого выходит, что он сам не знал и сказал без всякой проверки. Употребление байдана в юго-восточных местах казалось мне тем правдоподобнее, что Саратовский край был некогда гнездилищем татар, а особенно город Царев, в коем находилась столица Золотой Орды. Он сказал еще, что байдан есть игра, тождественная хороводу. Имея случай находиться в Саратовской губер. и преимущественно в тех уездах, кои заселены татарами, я любопытствовал знать, есть ли байдан? Тут я расспрашивал сначала у русских, живущих между татарами, как играется байдан? Они смотрели на меня с удивлением и не понимали, что я спрашивал у них. Я повторял это несколько раз, они едва понимали меня и отвечали, что никогда не слыхали про эту игру. Тогда я обратился к самим татарам. Они отвечали, что вовсе не знают байдана и даже нет у них этого слова. Да где же употребляется байдан? Стало быть, где-нибудь около Саратова! Я досадовал, что не мог добиться толку. Будучи в Саратове не один еще раз, я стал расспрашивать по-прежнему у русских и у татар, но и тут они отозвались совершенным неведением. Я подумал, что они не хотят сказать мне правды, потому спросил в одной деревне, играют ли здесь <в> байдан? Мне отвечали решительно: нет! Только одна девушка на вопрос мой отвечала мне смеючись: «Байда». «А что это — байда?» — спросил я. «Так себе байда — отвечала она. — Когда наскучит нам, тогда мы поем песни, бегаем и кружимся. Вот и вся наша байда». — «Не хоровод ли это?» — «Нет!» — «Как начинаете играть в байду?» — «Когда нам вздумается, мы кричим своим подругам: «Полно баить-то, давайте в байда». — «Да что ж значит она?» — «Так себе, баем-да!» — «А это что — баем-да?» — «Сидим, разговариваем, иногда баем да поем». — «И только?» — «И только, иногда баем да веселимся до самой полуночи». — «Так вот в чем дело, — подумал я. — Слово баем да — превращено в байдан!».

Не приведи случай быть на месте, я спорил бы, что существует байдан, и думаю, что поступили бы одинаково со мною все те, которые читали про байдан. На татарском языке вовсе нет байдана, а есть однозвучное ему бадьян, значащее: блюдо, чашу, из которой пьют татары воду или пиво; есть еще семя бадьян. Находится еще однозвучное байдану майдан, только на арабском языке. Она означает место конского бега и место битвы; в этом значении употребляют его татары, напр., в песне про богатыря Шюкерли: «Майдан гюрзиси урульды, анекердим Шюкерли», т. е. на месте битвы взмахнул кистенем, и я увидел Шюкерли. Из всего этого выходит, что если байдан неизвестен всему Саратовскому краю, то тем более в юго-восточной части России.

Не довольствуясь, однако, разыскиванием байдана по Саратовской губ., я обратился с вопросами к любознательным людям юго-восточной России, живущим в Екатеринославской и Херсонской губ., и после двухгодичной утомительной переписки все отвечали положительно, что никогда не слыхали о байдане. Один только известил, что водовороты по р. Волге называются майданами, а другой, что между татарами употребляется игра сабаган или сапаган, правильное произношение которого зависит от местного употребления. Сабаган состоит в том, что собираются татары на поле и там совершают скачку на лошадях, борются и предаются другим гимнастическим забавам. Казанские Татары забавляются в сабаган при стечении народа, как мне рассказывали, и по большей части после рамазана (поста), который приходится в сентябре месяце. Во многих местах Малороссии и Земле донских казаков употребляется поныне слово майдан в значении площади, а иногда в смысле сборного места.

VI. ЛЕТНИЕ ХОРОВОДЫ.

РУСАЯ КОСА.

Начнем с любимой игры девушек-невест — с русой косы. Кто не воспевал косу? Кто не писал ей похвал? В какой стране света не составляет она украшение девушек? На Руси в почести русая коса, в Малороссии — черная коса. Коса в славе, и сама красавица гордится ею. В сельской жизни она убирается розовой лентою, чешется роговым гребнем, умывается снежной водою или настоем из полевых душистых трав. Не век любуется девица прелестью косы! Наступает время, в которое она оставляет ее с плачем — это перед венчанием. Безутешная невеста сидит на скамье, подруги горюют с нею и поют на прощание русой косе. Приходит сваха и безжалостно расплетает косу; потом режет и прячет волосы под кику. Слезы льются ручьем! Невеста лишилась косы, а с нею девической своей свободы; с потерею косы только видится ей одно горе впереди.

При расплетании косы девушки становятся хороводом вокруг мнимой невесты и поют:

Под окном девка сидела. Под окном, окном косящетым: Русу косу плела, к себе дружка ждала, Погляжу я в окошечко, Не идет ли Милый мой? Ах! Милый идет, ясным соколом летит, Белыми рученьками помахивает, Светлыми кудрями потряхивает. Я встретила середь широка двора, С радостью милого за руки взяла. Повела милого во свой терем, Посадила милого под своим окном. Дивись, мой милый, русой косе! — Ах, косынька коса, девичья краса! Уж ты иссушила меня, молодца, Вынула румянец из белого лица. Из белого лица, удалого молодца! Не крушись, мой мил сердечный: Русая коса на утеху рождена, На утеху рождена, тебе обречена. Русая коса, коса, косынька, Расплетайся скорей! Красна девица! Выдь за меня замуж скорей. [40] Еще поется иначе: Как у нас во околице, Как у нас во светлице, Под окном девка сидела, Под красным косящетым: Буйну голову чесала, Свою русу косу плела, К себе дружка милого ждала. Погляжу млада в окошко Уж не идет ли милый друг? Уж как мой мил идет, Что ясен сокол летит, Шапочку охорашивает, Белыми руками помахивает, Черными кудрями потряхивает. Я выходила, молода, Из высока терема На широкий двор; Встречала друга милого: За белы руки хватала, В высок терем вводила, Под косящего окно сажала. Уж ты, милый друг, Порадуйся со мной: Подивись моей русой косе! Ах ты, косынька, коса, Коса, девичья краса! Уж как ты ли, русая коса, Иссушила меня, молодца. Потускнели черны очи, Позавял румянец на лице, Нету удали у доброго, Нету радости у молодчика. Не плачь, не горюй, Друг сердечный мой! Моя русая коса Не на горе рождена; Моя русая коса На роду тебе обречена. И по батюшкину повеленью, И по матушкину согласию Расплетает мою косу Разладница сваха. — Уж ты, русая коса, Расплетайся поскорей; Уж ты, красная девица, Выдь скорей за меня.

НЕВЕСТА.

Девушки собираются в поле и сговариваются, кому быть невестой, а кому свахою? Тут завязывается между ними спор: каждая хочет поскорее услышать имя жениха, но каждая стыдится его. Сваха становится в середине крута, и каждая из девушек старается встать на таком месте, чтобы последнее слово песни (повел) пало на нее. Они поют:

Стояло тут Косово дерево, Вью, вью, вью, лелю! В той деревне тыночек стоит. Как в том тыночке беседа сидит, В той беседе пляшут девицы. Мимо тут ехал удалой молодец. Снявши шапочку, да девке челом, Слезши с коня, он руку подает. Девица ему и поклонилась, Красна ему и руку подала. Взявши с тыночка, за руку повел. Вью, вью, вью, лелю! [41]

На кого пало последнее слово (повел), тот выходит из круга. Ту же песню начинают снова петь и продолжают ее, пока не наберется условленное число невест. Потом сваха ставит каждую невесту отдельно и, обходя вокруг них, поет, и тут уже на кого падет последнее слово (повел), та признается всеми невестою, и ей выйти скоро замуж. Прочие девушки завидуют ей. Везде зависть, но зависть девушки происходит от нетерпения. В некоторых местах повторяют <слова> люли и лели после всякого стиха. Следующая песня, выражающая то же, поется с прибавлением <слова> люли.

Как у наших у ворот Стоит озеро воды. Ой, люли, ой, люли. Стоит озеро воды! Молодец коня поил, К воротичкам приводил! Ой, люли, ой, люли, К воротичкам приводил! К веревочке привязал, Красной девке приказал. Ой, люли, ой, люли, Красной девке приказал! Красна девица-душа. Сбереги добра коня. Ой, люли, ой, люли, Сбереги добра коня! Сбереги добра коня, Коня семитысячного. Ой, люли, ой, люли, Коня семитысячного! Не сорвал бы повода, Не сломил бы удила. Ой, люди, ой, люли, Не сломил бы удила! Красна девица идет, Словно павушка плывет. Ой, люди, ой, люли, Словно павушка плывет! На ней платье голубое, Лента алая в косе. Ой, люли, ой, люли, Лента алая в косе! На головушке перо, Хоть пятьсот рублей дано. Ой, люли, ой, люли, Хоть пятьсот рублей дано, Хоть пятьсот рублей дано, Стоит тысячи оно. Ой, люли, ой, люли, Стоит тысячи оно!

СРАВНЕНИЕ НОВЫХ РОДСТВЕННИКОВ.

В этом хороводе становятся девушки в кружок и, взявшись за руки, то сходятся, то расходятся и поют. Разыгрывают осенью и во время свадьбы.

Репей стелется, расстилается, Ой, дид мой, репей, Ой, лада молода! Да не быть репью С тыном ровну; Да не быть свекру Супротив батюшки моего. Ой, дид мой, репей, Ой, лада молода! Репей стелется, расстилается, Ой, дид мой, репей, Ой, лада молода! Да не быть репью С тыном ровну; Да не быть свекрови Супротив матушки моей. Ой, дид мой, репей, Ой, лада молода! Репей стелется, расстилается, Ой, дид мой, репей, Ой, лада молода! Да не быть репью С тыном ровну; Да не бьпъ ладу Супротив братцев моих [42].

ЗАМУЖ.

Кто не хочет замуж? Девушки молчат, а это молчание есть убедительное доказательство пламенного их желания. Спросите у сердца девушки, и верно оно скажет: «Я замуж хочу!» Посмотрите на миленькое розовое создание, оно так и говорит: «Я замуж хочу!» Девушки разборчивы в выборе женихов, а это и есть причина, что перебор столько делает помех в семейных домах.

Хоровод составляется из взрослых обоего пола. Молодец ходит вокруг хоровода, высматривает себе невесту, а хоровод поет:

Чрез круг летит сокол, Калина, малина моя! Глядит и посматривает. Калина, малина моя! Пора девушке замуж, Калина, малина моя! Пора красныя замуж, Калина, малина моя! Ох ты, девушка-душа, Поди замуж за меня; Не пойдешь — спекаешься, Вспомянешь меня. Через круг летит сокол, Калина, малина моя! Глядит и посматривает, Калина, малина моя! Пора девушке замуж, Калина, малина моя! Пора красныя замуж, Калина, малина моя! — Соседушки, собранушки: Каков заезжий гость? Спохвалили молодца, Иду замуж за тебя! Калина, малина моя! Иду замуж за тебя! Еще поют: Молодец кудреватый. Надёжа моя! Расчесал, милый, кудри, Утеха моя! Заиграл, милый, в гусли, Надежа моя! Как струна струне молвит: Утеха моя! Пора молодцу жениться, Надёжа моя! На душе ли на вдовице? Утеха моя! Не женись, холостой, Утеха моя! Не женись, молодец, Надёжа моя! На вдове своенравной, Надёжа моя! Расчесал милый кудри, Утеха моя! По алому кафтану, Надёжа моя! По парчовому камзолу, Утеха моя! Заиграл милый в гусли, Надёжа моя! Как струна струне молвит: Утеха моя! Пора молодцу жениться, Надёжа моя! На душе ль красной девице? Утеха моя! Женись, молодец, Надёжа моя! Женись, холостой, Утеха моя! На девице красной. Надёжа моя!

Молодец выбрал себе невесту и берет ее. Игра переходит потом на другого, В иных местах молодец ищет невесту, играя на балалайке.

Некоторые из наших писателей приводят на этот случай как бы общепринятую при хороводных песнях:

Через круг летит утка, Калина, малина моя! Через наш хороводец, Калина, малина моя! Пора девушек замуж, Калина моя! Пора красных замуж, Калина, малина моя! За крестьянского ль сына, Калина, малина моя! У крестьянского сына И толочь и молоть, Решетом подсевать, Калина, малина моя! Через круг летит утка, Калина, малина моя! Через наш хороводец. Калина, малина моя! Пора девушек замуж, Калина, малина моя! Пора красных замуж, Калина, малина моя! За боярского сына, Калина, малина моя! У боярского сына Окошки косые, Собаки борзые, Калина, малина моя! Через круг летит утка, Калина, малина моя! Через наш Хороводец, Калина, малина моя! Пора девушек замуж, Калина, малина моя! Пора красных замуж, Калина, малина моя! За Старостина сына, Калина, малина моя! У Старостина сына Прянички сладенькие, Мед сыченый,— Калина, малина моя!

ЛЮБИТЬ НЕ ЛЮБЛЮ, ОТКАЗАТЬ НЕ ХОЧУ.

У кого что на уме, у того и на деле. Девушки, взявшись за руки, составляют хоровод. Тут кумушка управляет хороводом девиц, и она намекает на их женихов, часто по имени, а нетерпеливые девушки иногда проговариваются сами.

Как пошли наши подружки В лес по ягоды гулять! Вею, вею, вью, вью, В лес по ягоды гулять! По черную черничку. По красну земляничку. Вею, вею, вью, вью, По красну земляничку! Они ягод не набрали, Подруженьку потеряли! Вею, вею, вью, вью, Подруженьку потеряли! Любимую подружку, Свет Катеринушку. Вею, вею, вью, вью, Свет Катеринушку! Не в лесу ли заблудилась? Не в траве ли заплелась? Вею, вею, вью, вью, Не в траве ли заплелась? Как бы в лесу заблудилась, То бы лесы преклонились. Вею, вею, вью, вью, То бы лесы преклонились! Как бы во траве заплелась, Трава бы шелком повилась. Вею, вею, вью, вью, Трава бы шелком повилась! Пойду я по тропинке, Найду я три елинки. Вею, вею, вью, вью, Найду я три елинки! Под елинкою кровать, На кровати-то перина. Вею, вею, вью, вью. На кровати-то перина! На кровати-то перина, На перине-то свет Катерина. Вею, вею, вью, вью. На перине-то свет Катерина! Перед ней стоит детина, Он и просит Катерину. Вею, вею, вью, вью, Он и просит Катерину! Коли любишь, так скажи, А не любишь — откажи. Вею, вею, вью, вью, А не любишь — откажи! Я любить — не люблю. Отказать не хочу. Вею, вею, вью, вью, Отказать не хочу!

Я любить не люблю, отказать не хочу вполне раскрывает женское сердце, которое на все готово, если решится. Еще есть и другая песня:

Околь Дону, околь Дону, Около тихого Дону, Добрый молодец гуляет, Добрый молодец гуляет, Табун коней загоняет. Кони, кони вороные! На них узды золотые, Чепраки парчовые, Подковы серебряные. — Уж ты, девица душа! Догадайся, догадайся! — Уж я рада бы догадаться, Родного батюшки боюсь; Я боюсь, я боюсь отца, Да потешу молодца, За то его потешу, Что один сын у отца.

ПОДАРОК.

В других местах хороводная игра подарок носит название приданое невесты. <Ее> разыгрывают летом; поют также перед девичником, когда готовят приданое. Подарок есть игра свадебная, употребляется наиболее в северной России. Если свадьбе случится быть летом, то выносят невестину перину и кладут ее на траву; девушки делают круг около перины и песнею напоминают, что уже нет между ними одной.

Как у нас во садику Много было цветов посеяно, А не много их уродилося. Как у нас ли во тереме Много было красных девушек, А теперь немного осталося.

Сваха выходит из круга, садится на перину и говорит: «Ну, девушки, не горюйте, запойте-ка песню веселую». Одна из них отвечает ей: «Ох, сваха, сваха! Ты свела нашу подругу из нашего двора». Другие между тем начинают петь:

Как у нас во дворе, Как у нас во широком, Люли, люли, во широком! Стоят девушки в кругу, Стоят девушки в кругу, Люли, люли в кругу! Одной лишь нет, как нет, Одной-то нет, свет Марьюшки, Люли, люли, Марьюшки! Она ждет-пождет к себе Друга милого, суженого! Люли, люли, суженого!

После слов, выражающих ожидание невесты, как здесь: «Она ждет-пождет к себе друга милого, суженого», — сваха переворачивает перину, сбивает и потом стелет; девушки поют:

Стелю, стелю перинушку, Стелю, стелю пуховую, Люли, люли, пуховую! Кого люблю, кого люблю, Кого люблю, тому подарю, Люли, люли, подарю! Не дарик большой, а любовный — Пуховую перинушку. Люли, люли, перинушку! Ты выйди, свет Марьюшка, Ты бери за белы руки суженого, Лгали, люли, суженого! Дари суженого подарком, Дари ряженого перинушкой! Люли, люли, перинушкой!

По окончании пения выходит из круга действительная невеста и дарит своих подруг розовыми ленточками. Сваха спрашивает ее: «Полно, ты ли невеста?» — «Сваха, сватушка, — отвечает она со вздохом, — не сама ли ты засватала?» В это время выходит мать невесты и дарит сваху белым или красным платком и говорит ей: «Родимая! Полноте вопрошать». Подруги берут невесту под руки, сажают ее на перину и вносят в комнату с окончательным припевом:

Дари суженого подарком, Дари ряженого перинушкой. Люли, люли, перинушкой!

ПОКОРИЩЕ ДЕВИЦЫ.

Здесь принимают участие не одни девицы, но и молодые парни. Составив хоровод, ходят крутом и поют первый стих весьма протяжно, а второй скоро:

Ах по морю! Ах по морю! Ах по морю, морю синему! Плыла лебедь, плыла лебедь, Лебедь белая моя. Ни тряхнется, ни тряхнется, Ни тряхнется, ни ворохнется, Где ни взялся, где ни взялся, Где ни взялся млад ясен сокол. Убил, ушиб, убил, ушиб, Убил, ушиб лебедь белую мою. Он кровь пустил, он кровь пустил, Он кровь пустил по синю морю. Он перушки, он перушки, Он перушки пустил по чисту полю; Он пух пустил, он пух пустил. Он пух пустил по поднебесью. Где ни взялась, где ни взялась Красна девица-душа! Брала перья, брала перья, Брала перья лебединые мои. Клала в шапку, клала в шапку, Клала в шапку соболиную. Милу дружку, милу дружку, Милу дружку на подушечку. Где ни взялся, где ни взялся, Где ни взялся добрый молодец. Бог на помочь! Бог на помочь! Бог на помочь, красна девица-душа! Она ж ему, она ж ему, Она ж ему ни поклонится. Добро девка, добро девка, Добро девка, девка красная моя! Будет время, будет время, Будет время, и поклонишься мне. Будешь стоять, будешь стоять, Будешь стоять у кроватушки моей. Будешь держать, будешь держать, Будешь держать шелковую плеть в руках.

С окончанием песни одна из девушек, признанная за покорище, кланяется своему молодцу, а иногда и все делают поклоны, каждая своему парню.

Покорище девка значит покорная девица. Она должна смириться перед своим женихом и должна помнить, что когда сделается его женой, тогда она будет стоять у его кровати и разувать с него сапог, из которого он возьмет плеть и будет ее бить в знак его власти над нею. Игра покорище девицы есть любимейшая у поселян. Почему? Потому что здесь участвуют те, которые им милы по сердцу и желанию, оттого и все прочие для них игры не игры. Здесь им позволено и смеяться, и глядеть друг на друга, и жать руку. Всегда девушки любят такие игры, в коих допускается свободное потешение.

Поют эту самую песню с сокращением, но смысл ее один и тот же:

Как по морю синему, По синему, Хвалынскому, Плывет стая гусей серых, Другая стая лебединая. Ходил, гулял добрый молодец: Он застрелил лебедь белую. Кровь пущал в сыру землю, Пух пущал по чисту полю. Собирались красные девушки Пуху брати лебединого. Мимо ехал добрый молодец: — Бог помочь вам, красные девушки! Пуху брати лебединого. Все девушки поклонилися, Одна девка не поклонилась. Грозил парень красной девушке: — Добро, девка, добро, красная, Станешь, девка, у кровати стоять, Станешь, красная, горючие слезы ронять.

ЖЕНИХ.

Это насмешка над заезжими женихами, которые, сватаясь и перебирая долго невест на своей стороне, женятся, наконец, на чужой. Люди смеются над такими женихами, девушки осыпают их укоризнами.

Мужчины и девушки делают круг; мужчины, выбрав среди себя одного побойчее, называют его женихом и ставят посредине, потом поют:

Как под лесом, лесом шелкова трава, Ой ли, ой ли, ой, люшеньки, шелкова трава! Ходил, гулял донской казак, сам в скрипку играл, Ой ли, ой ли, ой, люшеньки, шелкова трава! Играл, играл, выигрывал, девок выбирал. Из круга выходит девушка и ходит с женихом: Хорошая, пригожая, поди замуж за меня! Не пойдешь — спекаешься, вспомянешь меня.

Невеста отвечает:

Пойти было к соседушкам, спросить про тебя: Соседушки, голубушки, каков человек?

Хороводные отвечают:

Он пьяница, пропойца, пропьет и тебя!

Невеста смотрит на жениха с презрением и говорит:

Соседушки, голубушки не хвалят тебя: Ты пьяница, пропойца, пропьешь и меня.

Невеста входит в свой крут; начинают снова петь:

Как под лесом, лесом шелкова трава, Ой ли, ой ли, ой, люшеньки, шелкова трава! Ходил, гулял донской казак, сам в скрипку играл, Играл, играл, выигрывал, девок выбирал.

Из крута выходит другая девушка и останавливается перед женихом.

Хорошая, пригожая, поди замуж за меня! Не пойдешь — вспокаешься, вспомянешь меня.

Невеста обращается к соседушкам, ходит с хороводом и отвечает:

Пойти было к соседушкам, спросить про тебя: Соседушки, голубушки, каков человек?

И, помолчав несколько, она говорит ему весело:

Соседушки, голубушки хвалили тебя. Вино кури, пиво вари, иду замуж за тебя! Ой ли, ой ли, ой, люшеньки! Иду замуж за тебя.

Жених берет невесту за руку, хороводные повторяют:

Ой ли, ой ли, ой, люшеньки! Иду замуж за тебя.

Тем оканчивается игра, потом выбирают другого жениха, если хотят продолжить хороводную шутку над женихом.

Девушкам приятно забавляться женихами, но под их шуткою бьется пламенное желание: скорее замуж! Иногда из шуточной игры жених он делается настоящим женихом [43].

КОВЕР.

За несколько дней до выхода замуж подруги невесты собираются к ней в дом. Там они поют с нею девические песни, а потом выходят из ее дома хороводом на улицу или в сад. В середине хоровода идет действительная невеста с белым платком в руке, который представляет ковер. И что же значит ковер? — Тот будущий ковер, на котором она должна стоять перед венчанием со своим суженым. Она обязана приготовить ковер заранее и отдать его своим девушкам. При выходе из дома их встречает толпа молодых людей с припевом:

Ты не пой, соловей, Ты не пой, молодой, При долине! Ты не вей гнезда, Ты не вей гнезда При тереме!

Девушки отвечают:

Как во тереме девица Дорогой ковер вышивает; Она золотом ковер вышивала, Она жемчугом ковер унизала. Уж кому мой ковер достанется? Доставался мой ковер Старому мужу.

Невеста отвечает:

Я могу ковра убавить, Я со всех сторон, со четырех, Я со всех углов, с золотых.

Хороводные продолжают:

Как во тереме девица Дорогой ковер вышивает: Она золотом ковер вышивала, Она жемчугом ковер унизала. Уж кому ковер мой достанется?

Невеста отвечает:

Достанется мой ковер Ладу милому. Я хочу ковра прибавить: Я со всех сторон, со четырех, Со всех углов, с золотых.

После этих слов невеста отдает свой ковер подругам; одна из них, представляющая жениха, берет ее за руку и выводит из круга. Прочие девушки не останавливаются на этом: каждая из них разыгрывает невесту с соблюдением обыкновенных правил. В иных местах играют ковер просто. Собираются девушки в хорошее летнее время на луг, выбирают из себя невесту и поют хороводный ковер.

ЗАМУЖНЯЯ ЖИЗНЬ.

Многие из замужних весьма часто вспоминают о своем девичестве; не раз вскручинется молодушке, когда она припомнит прошлую, беззаботную свою жизнь. Неволя замужней жизни ясно обозначена в песне, сочиненной не без причины на этот случай. Тяжелые работы наших женщин, а требований еще более от их мужей, составляют одну из главных причин, что поселянки многократно горюют о невозвратной своей волюшке. Родимая не отягощала свою дочь работами, родимый не брал ее с собою боронить поле — а теперь? Замужняя молодушка, делай то, что муж прикажет; ходи по терновым кустам и пекись на солнце, недосыпай ночей и работай до поту.

Замужняя жизнь, говорят некоторые, разыгрывается осенью. Нет, она разыгрывается и летом, и весною, когда вздумается хороводу. Для многих забав нет раздела времени. В этой игре участвуют не только девушки и молодёжь, но и жены, и мужья. Хороводные, взявшись за руки, поют все вместе с избранною ими кумою, которая находится у них посредине. Она движениями глаз, плечей, рук и проч. показывает жизнь замужней женщины.

Я пойду, пойду во зеленой сад гулять, Поищу я молодого соловья. Соловей, ты мой батюшка! Ты скажи, скажи, скажи, мой млад соловей: Кому воля, кому нет воли гулять? Молодушкам нет волюшки, Красным девушкам своя воля гулять. У молодушки три кручинушки: Да как первая кручинушка — Стлать пуховую перинушку; А другая-то кручинушка — Растворяй жена широки ворота; А как третья-то кручинушка — Едет, едет мой ревнивый муж домой; Он везет, везет гостинец дорогой: Шелкову плетку, кнуто кнутовое: Да ударит меня меж белых плеч! Стала с мужа кафтан скидавати. Часты пуговки расстегивати. Хоть и рученьки белешеньки, На руках ли золоты перстни, Только стану, стану, мужа разувать, Про замужнюю жизнь вспоминать [44].

При последнем стихе про замужнюю жизнь вспоминать иногда кума кивает головою так неосторожно, что иной немедленно бросает игру. Над ним смеются, а его молодушка дрожит, как вспомнит про свою жизнь. Эта игра одна из поучительных для семенного быта. Следующая песня, выражающая отношение замужней к свекру, свекрови и мужу, сходна с замужней жизнью.

Я в сад пойду, во зелен пойду, Ой, люли, ой, люли! По белу капусту, По бел кочешок. Не успела подойти, Не успела подойти, Ой, люли, ой, люли! Бежит моя золовушка Из высокого терема: — Подь, невестушка, домой, У нас дома нездорово, Нечто сделалось: Новы сени подломились, Кроватушки опустились. Свекор-батюшка упал. — Как бы я была, вестимо, Я бы выше подмостила, Горючь камень подложила. Ой, люли, ой, люли! Я в сад пойду, во зелен пойду, Ой, люли, ой, люли! Не успела подойти, Не успела заломить. Ой, люли, ой, люли! Бежит моя золовушка Из высокого терема: — Подь, невестушка, домой, У нас дома нездорово, Нечто сделалось: Новы сени подломились, Кроватушки опустились, Свекровь-матушка упала. — Как бы я была, вестимо, Я бы выше подмостила. Ой, люли, ой, люли! Я в сад пойду, во зелен пойду. Ой, люли, ой, люли! Не успела заломить, Ой, люли, ой, люли! Бежит моя золовушка Из высокого терема: — Подь, невестушка, домой. У нас дома нездорово, Нечто сделалось: Новы сени подломились, Кроватушки опустились, Твой лада упал. — Как бы я была, вестимо, Я бы ниже подмостила: Я бы перинку подложила; Ой, люли, ой, люли!

ЖЕНИНА ЛЮБОВЬ.

Это воспоминание о тех временах, когда женский пол проводил свою жизнь в теремах и светлицах; когда ему запрещалось говорить с холостыми с глазу на глаз; когда девушка выходила замуж, не зная, за кого выходит: обязывалась его любить из боязни к одной плети. Игра женина любовь осталась единственно в хороводах для осмеяния жестокости самовластных мужей; она не везде в употреблении. Веселой порой разыгрывают все вместе: мужья, жены, молодцы и девушки. Старики, посматривая на играющих, хвалят старого мужа и говорят ему: «Не давай волюшки молодой жене; поживет — слюбится».

Женщины и мужчины любят эту игру, но не везде соблюдают единообразные правила при разыгрывании: более или менее оно изменяется по местным правилам. Девицы делают собой круг, в середину круга выступают молодец и девица, но чаще две девицы: одна из них занимает место мужа и надевает на свою голову шляпу, а другая представляет жену. Хороводные, идучи, поют:

Я поеду, жена, В Китай-город гулять. Жена моя, женушка, Сердитое сердце твое! Я куплю тебе, жена, Кисеи на рукава. Жена моя, женушка. Сердитое сердце твое! Вот тебе, жена. Кисеи на рукава!

Представляющая жену ходит, отворотясь, и не глядит на своего мужа. Муж подает ей кисею, жена вырывает у него из рук и бросает на землю, хор поет:

Посмотрите, добры люди. Как жена мужа не любит: Где ни сойдется — не поклонится, Отворачивается. — Я поеду, жена, В Китай-город гулять, Я куплю тебе, жена, Золото колечко.

Муж подает ей кольцо, жена отталкивает от себя и ходит, отворотясь.

Посмотрите, добры люди, Как жена мужа не любит: Где ни сойдется — не поклонится, Отворачивается. Я поеду, жена, В Китай-город гулять, Я куплю тебе, жена, Шелковую плетку. Вот тебе, жена, Дорогой подарок!

Жена смотрит на своего мужа ласково, муж бьет ее плеткой, а она кланяется ему; хор поет:

Посмотрите, добры люди, Как жена-то мужа любит: Где ни сойдется — все поклонится, Поцелуется. Жена моя, женушка. Отходчиво сердце твое! [45]

Женина любовь разыгрывается в других местах совсем иначе. Играющие мужа и жену иногда разыгрывают в комнате и пляшут. Все прочие сидят во время пения. Когда муж заглядывает в лицо своей жены, тогда она отворачивается от него с сердцем. В это время поют:

Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко!

Муж кладет на плечо жены шелковый или другой какой-либо платок, который она сбрасывает сердито, но, рассудив, что она поступает со своим мужем нехорошо, переменяется вдруг: делается внимательнее к словам его, и это внимание усиливается за всяким стихом более и более:

Ну, смотрите, добры люди, Как жена мужа полюбит, Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Как поеду, молодец, в Китай-город гулять. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Как куплю я жене да шелкову плётку. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Вот, возьми, тебе, жена, шелкова плётка. Да жена моя, женушка, Ревнивое сердечко!

Он бросает на ее шею скрученный платок; она, поправив его на себе, бежит к мужу и смотрит ему в глаза.

Вы видите, добры люди, Как жена-то мужа любит. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Она любит меня, она смотрит на меня. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Она смотрит на меня, поцелует меня. Посмотрите, добры люди, Как жена мужа не любит. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Посмотрите, добры люди, Как жена мужа не любит: И не любит его, и не смотрит на него. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Как поеду, молодец, в Китай-город гулять. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Да, куплю я жене кумачные рукава. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Вот тебе, жена, кумачные рукава. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко!

Муж кладет на плечо жены платок, который она сбрасывает.

Посмотрите, добры люди, Как жена мужа не любит. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! И не любит, и не смотрит на него. Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко! Как поеду, молодец, в Китай-город гулять. Да, жена моя, женушка. Ревнивое сердечко! Да, куплю я жене глазетову юбку. Да, жена моя, женушка. Ревнивое сердечко! Вот тебе, жена, глазетова юбка! Да, жена моя, женушка, Ревнивое сердечко!

Жена целует мужа, и этим оканчивается игра.

Припев песни к ревнивой жене изменяется по местностям, например, в Пензенской губернии хороводные, избрав мужа и жену и поставив их в свой круг, так начинают:

Растворяйтеся, широкие ворота! Как поеду ль я в Китай-городок, Я куплю жене подарок, Дорогой китайки. Ты прими, жена, не ломайся, А после не кайся.

Муж кладет ей на шею ширинку, она сбрасывает и отворачивается от него. Он начинает петь, а хоровод вторить ему:

Поглядите-ка, добры люди; Как жена меня не любит, Меня, молодца, ненавидит.

Товарищи мужа, остановившись, спрашивают его:

Ты скажи-ка нам, Бравый хват Иван: Что, поладил ли с женой Ты с своей молодой?

Муж отвечает, что он не поладил еще, и поет с хороводом:

Посмотрите, добры люди, Как жена меня не любит, Меня, молодца, ненавидит.

На мужа сыплются насмешки и укоризны, что он и плох, и худ, что он мал и работать не умеет и что хотя привез жене подарок, однако, никуда не годится. Потом начинают снова:

Растворяйтеся, широкие ворота! Как поеду ль я в Китай-городок, Привезу жене подарок: Шубку, юбку, телогрейку. Ты прими жена, не ломайся, А после не кайся.

Муж снова кладет подарок на плечо жены, которая снова отворачивается от него. Его спрашивают поладил ли он с женой? Муж отвечает с хороводом:

Посмотрите, добры люди, Как жена меня не любит, Меня, молодца, ненавидит.

Над ним издеваются по-прежнему, называют его кочетом (петухом) и намекают ему прибегнуть к строгости. Потом возобновляют песню прежним порядком.

Растворяйтеся, широкие ворота! Как поеду ль я в Китай-городок, Уж куплю я жене подарок, Дорогой подарок — шелковую плётку, Два аршина с половиной. Ну, прими-ка, жена, не ломайся, И теперь покайся. Ты, жена, плётку возьми, не гневайся; Душа-радость, не прогневайся.

Муж кладет на плечо жены плётку. Жена, видя неминучую беду, оборачивается к нему, обнимает и целует его. Муж, заломивши шапку набекрень, обращается к хороводным:

Посмотрите-ка, добры люди, Как жена меня любит; Меня, молодца, уж не ненавидит, Поглядите-ка, люди добрые, Как жена мужа любит; Вокруг него увивается, В глаза засматривается. Посмотрите-ка, люди добрые, Как жена с мужем ладно живет: Где ни сойдется — все целуется.

В заключение своей радости муж и жена отхватывают пляску залихватскую, по выражению играющих, под какую-нибудь плясовую песню.

РЕВНИВАЯ ЖЕНА.

Во всяком состоянии ревность есть бич для семейного счастия. Быть мужу ревнивым неумно: это значит сомневаться в благородстве чувств своей жены; но быть ревнивой жене еще хуже и непростительнее, потому что этим самым она дает повод мужу к нарушению верности. Напрасно оспаривают некоторые, что ревность происходит от истинной любви. Если бы это была чистая любовь, то никогда бы не ревновали друг к другу. Кто истинно любит, тот верит в постоянство. Недоверчивость рождает ревность, а отсюда проистекают страдания супругов. «Мой муж, — говорит жена, — не любит меня». Это значит, что она и прежде могла сомневаться в его любви. Мужья скорее изменяют женам или жены мужьям? Нет сомнения, что мужья. Но кто же этому виной? Тревожная ревность самих жен. Верьте в любовь и будете счастливы. Иначе непременный разлад. От этого произошла поучительная игра для ревнивых жен.

Молодые обоего пола составляют хороводы; избранные из них муж и жена становятся в кружок и поют вместе, <идучи> вокруг:

Как у нас за двором Росла трава шелковая, Ой, люди, шелковая! По той траве шла жена, За нею муж горемычный, Ой, люли, шелковая! — Ты постой, моя жена, Ты подожди, моя жена, ОЙ, люли, шелковая! — Я, сударь, не твоя, Я родимова батюшки, Ой, лгали, шелковая! Как у нас за двором Росла трава шелковая, Ой, люли, шелковая! Шли молодцы, удальцы, Вели коня под ковром, Ой, люли, шелковая! Под золотым чепраком, Он копытом землю выбивал, Ой, люли, шелковая! В моем муже правды нет, С чужой женой знается, Ой, люли, шелковая! Со мной же ссорится, Надо мной издевается, Ой, люли, шелковая! Чужой жене башмаки, А мне, младой, фи-фи, Ой, люли, шелковая! Чужой жене сережки, А мне одне слезки. Ой, люли, шелковая! Я же мужа одарю, Рубашку ему сошью, Ой, люли, шелковая! Сошью из полотна, Из дерюжного конца, Ой, люли, шелковая!

Жена выходит из круга, а муж остается один: он стоит в задумчивости, потом и он выходит и сам не глядит на жену. Эта разладица мужа и жены явно обнаруживает семейное неудовольствие. Если хотят продлить вновь игру, то опять ее составляют, как прежде. В некоторых местах муж ходит в круге с полюбовницею, а в других и все трое: жена, муж и его полюбовница. Этот хоровод по выражению своему сходствует с хороводом: довольный своей женой муж [46], но по действию различается: в первом стоит в середине круга один молодецкий сын, а здесь муж и жена.

РЕВНИВЫЙ МУЖ.

В кругу ходит старый сгорбившийся муж: он кашляет и грозит своей молоденькой жене, стоящей в стороне от него. Когда он подходит к ней, тогда она убегает и прячется между девушками, уже поющими:

На горе, горе, дубья стоят, Дубья стоят сучковатые. Ой, люли, люди, сучковатые! У меня ли, у младой, ревнивый муж, Ревнивый муж, окаянный еретик. Ой, люли, ой, люли, еретик! Посылает меня муж В полночь по воду одну. Ой, люли, ой, люли, В полночь по воду одну, По холодну ключеву.

Жена идет по воду, держа в правой руке дитя, а в левой ведра, и все это представляет она особенными какими-либо вещами.

В левой руке ведро несу, Во правой свое дитя держу! Ой, люли, ой, люли. Дитя держу! В ведре вода сколыхалася, А я, млада, развопилася, Ой, люли, ой, люли, развопилася! Мое дитя раскричалося: Ты спи, усни, мое дитятко, Ой, люли, ой, люли, мое дитятко! Ты спи, усни, угомон тебя возьми, Ой, люли, ой, люли, угомон тебя возьми! Угомон возьми, либо бес утащи, А меня, младу, погулять пусти.

Молодой жене приторно жить со старым мужем, который ни сам не веселится, ни ее не пускает. Поневоле жена захочет гулять; а если разгуляется жена, то уж горбатого исправит могила. Из этого выходит, что старые мужья причиною своим несчастиям, а молодые жены не знают за ними своего счастия.

ЖЕНИН РАЗЛАД.

Жена долго повиновалась умной строгости своего мужа, наконец, соскучившись ею, уже не хочет более слушать его: она идет гулять, забывает своего мужа и нейдет к нему. Муж любит жену за одну ее красоту, ласкает и обещает ей во всем дать волю. Торжествующая жена делает с ним условия, муж соглашается на все, но когда она огласила себя вольною, тогда муж бросил ее. Это есть олицетворение слабости мужа, который, будучи сам виновным в воле жены, находит одно средство в своем горе — расстаться с легкомысленною. Муж и жена стоят в середине хоровода; они сначала не смотрят друг на друга, потом сходятся, смотрят и расстаются: жена с презрением, а муж с грустью. Играющие ходят вокруг них и поют:

Я, малешенек, у матушки родился, Я, глупешенек, у батюшки женился, Привез себе жену молодую, Словно грушу зеленую, Словно яблочко налитое. А жена-то молодчика не возлюбила, Негодяем молодчика называла. Как пошла молодая жена, Как сама гуляла без меня. Ровно девять денечков. Ко мне, мужу, не бывала? На десятый денечек Ко мне, мужу, жена приходила, Не дошедши, остановилась, Мне, негодяю, поклонилась. Жена оборачивается к мужу: Ах ты, муж негодный! Будешь ли кормить хлебом? Муж. Сударыня-жена! Буду кормить калачами. Жена. Будешь ли, негодный! Меня поить квасом? Муж. Буду я поить сытой, Сытой медовою. Жена. Будешь ли, негодный! Пускать меня в гости? Муж. Сударыня-жена, Ступай вовсе!

Муж и жена расходятся, подруги уговаривают жену прийти и поклониться мужу; она сначала не хочет, потом идет и кланяется ему в ноги, но муж гонит ее от себя [47].

СТАРЫЙ МУЖ И МОЛОДОЙ МУЖ.

Одного мужчину делают старым мужем, а другого молодым. Представляющая невесту посматривает грустно на старого: ходит печально по комнате и ломает руки; прочие поют:

Ай, горе! Ай, горе! Напасть превеликая, Печаль неутолимая! Как же мне, как же мне, За старого замуж идти, За старого замуж идти?

Берет старого за руку и оборачивается к нему спиною:

Вот так, вот этак! За старого замуж идти, За старого замуж идти. Ай, горе! Ай, горе! Напасть превеликая, Печаль неутолимая! Как же мне, как же мне, Старому постелю стлать, Старому постелю стлать?

Бросает на пол грязную тряпку:

Вот так, вот этак! Старому постелю стлать, Старому постелю стлать. Ай, горе! Ай, горе! Напасть превеликая, Печаль неутолимая! Как же мне, как же мне, Старого на постелю класть, Старого на постелю класть.

Толкает старого мужа на тряпку:

Вот так, вот этак! Старого на постелю класть, Старого на постелю класть. Ай, горе! Ай, горе! Напасть превеликая, Печаль неутолимая! Как же мне, как же мне, Старого обнимать будет, Старого обнимать будет?

Обнимает воздух над головою старого:

Вот так, вот этак! Обнимать старого будет, Обнимать старого будет. Ай, горе! Ай, горе! Напасть превеликая, Печаль неутолимая! Как же мне, как же мне, Старого целовать будет, Старого целовать будет?

Она целует старого и потом плюет на землю:

Вот так, вот этак! Старого целовать будет, Старого целовать будет. Ай, горе! Ай, горе! Напасть превеликая, Печаль неутолимая! Как же мне, как же мне, Старого подымать будет, Старого подымать будет?

Поднимает старого и толкает его:

Вот так, вот этак! Старого подымать будет, Старого подымать будет.

Та же девушка, которая горевала, смотрит иначе на молодого и пляшет от радости.

Ай, радость! Ай, радость! Веселье великое! Веселье великое! Как же мне, как же мне, За молодого замуж идти, За молодого замуж идти?

Берет молодого за руку, ведет его за собою и любуется им:

Вот так, вот этак! За молодого замуж идти, За молодого замуж идти. Ай, радость! Ай, радость! Веселье великое! Веселье великое! Как же мне, как же мне, Молодому, постелю стлать?

Стелет пуховую постель и кладет в головы пуховую подушку.

Вот так, вот этак! Молодому постелю стлать, Молодому постелю стлать, Ай, радость! Ай, радость! Веселье великое! Веселье великое! Как же мне, как же мне, Молодого на постелю класть, Молодого на постелю класть?

Берет молодого за руки и тихо его опускает на постель:

Вот так, вот этак! Молодого на постелю класть, Молодого на постелю класть, Ай, радость! Ай, радость! Веселье великое! Веселье великое! Как же мне, как же мне Молодого обнимать будет, Молодого обнимать будет?

Прижимает молодого к своей груди:

Вот так, вот этак! Молодого обнимать будет. Молодого обнимать будет! Ай, радость! Ай, радость! Веселье великое! Веселье великое! Как же мне, как же мне Молодого целовать будет, Молодого целовать будет?

Целует его страстно:

Вот так, вот этак! Молодого целовать будет. Молодого целовать будет. Ай, радость! Ай, радость! Веселье великое! Веселье великое! Как же мне, как же мне, Молодого поднимать будет, Молодого поднимать будет?

Берет молодого под руки, поднимает осторожно и сажает на приготовленное место.

Вот так, вот этак! Молодого поднимать будет, Молодого поднимать будет.

Выход девушки замуж за старого выражен следующих двух хороводных песнях:

По реке, реке селезень плывет, Девушкам весть несет нерадостную: Скорую грамотку По белому бархату. — Быть тебе, девушка, За старым за мужем; Быть тебе, девушка, Старою бабою, безобразного. — Знала бы я, девушка, да ведала, Я бы мылами не умывалася, Я бы белилами не белилася. И румянами не румянилася, Сурмилами не сурмилася.

Еще поют:

По морю, по моречку синему Плавала, плавала лебедушка белая; Плакала, плакала душа красна девушка. Как мне быть, как мне быть, За старого замуж идти? Как эдак и вот эдак! Как-то мне, как-то мне Старому постель будет стлать? Как эдак и вот эдак! Как-то мне, как-то мне Старого спать будет класть? Так эдак и вот эдак! Как-то мне, как-то мне Старого целовать будет? Так эдак и вот эдак! Там нечего меня учить, Я со старым не хочу жить. Со старым жить мне не хочется, К нему мое сердце не ворочается. Я пойду замуж за ровнюшку, За хольную головушку. Сама ровнюшке буду постелю стлать. Таки-буду, таки-буду похаживать, Буду с ровней распевать, Правой ручкой обнимать, Раздушенькой называть — Таки-буду, таки-буду поживать, Буду ровнюшку целовать, Сокровищем называть, Туго к сердцу прижимать. Не об чем будет плакать, горевать, Таки-буду, таки-буду поживать. Старый жених не мил, Он противен и постыл. Быть замужем за старым никому не нравится: Жалко девка плакала: За старого замуж иду! Ты, старый, ты, старый муж, Сгубил мою голову, Всю девичью красоту. Ой, на горе калина, Под горою малина! Тут идут бояре, Вскричали Ульяну. Вспомянет ли батюшка? Ой, высоко и далеко! А я вспомяну и прочь пойду, Прочь пойду и не забуду. Среди Москвы повалуша стоит, За повалушею красна девица сидит. Она плачет, как река льется: Потеряла трое золоты ключи С шелковым поясом, С серебряным мутовизком (шнурком). Кто бы мои ключи нашел, За того б я замуж пошла! Хоть бы за старого, за малого, Хоть бы за ровнюшку, за пьяницу. Идет старый из улицы, Он правой рукой помахивает, Золотыми ключьми побрякивает. Красная девица возговорила: Пропадай же мои золоты ключи С шелковым поясом, С серебряным мутовизком.

ВДОВА.

Хочется ли молодушке оставаться вдовушкой? Больно вдовушке жить одной. Невольные воспоминания тревожат ее. Посмотрит ли она на своих гуляющих подруг, у нее забьется сильно сердце: ей нельзя гулять с ними. Что скажут тогда про вдовушку? Приглашают ли ее на посиделки, она нейдет: ей не до веселостей. В этой игре представляется печальная вдовушка: она стоит на возвышении, около нее поет хоровод. Иные покрывают лицо вдовушки платком, водят ее в кругу и утешают. При слове, выражающем ее тоску, она оборачивается к хороводу и представляет себя плачущею. Первые два стиха поются протяжно, а последние коротко и скоро:

Как у наших у ворот Стоял девок хоровод, Хоровод, хоровод, Ой, люли, хоровод! Все девки веселы, Одна лишь Марьюшка, Хоровод, хоровод, Ой, лгали, Марьюшка! Одна лишь Марьюшка, Безутешна вдовушка. Хоровод, хоровод, Ой, люли, вдовушка! Во садику гуляет, Личико утирает, Хоровод, хоровод, Ой, люли, хоровод! Личико утирает, Словечушко говорит. Хоровод, хоровод, Словечушко говорит!

Вдова начинает говорить, а после нее хоровод повторяет последние два стиха.

Мне счастия не видать, С молодцами не гулять, Повторение Хоровод, хоровод, хоровода Ой, люли, не гулять! Меня вы не держите, Отсюда отпустите, повторение Хоровод, хоровод, хоровода Ой, люли, отпустите!

Хоровод расплетается, и вдовушка выходит из круга. Место вдовы занимает по условию другая какая-либо девушка. В этой игре не участвуют мужчины.

Вдова очень искусно приноровлена поселянами к их быту, и эта самая песня поется еще иначе:

Как у наших у ворот, Люли, право, у ворот! Стоял девок хоровод, Люли, право, хоровод! У точеных у дверей, Люли, право, у дверей! Все девки веселы, веселы, Люли, право, веселы! Одна девка лучше всех! Люли, право, лучше всех! Авдотьюшка вдовина, Люли, право, вдовина! По бережку гуляет, Люли, право, гуляет! Рукавчиком махает, Люли, право, махает! Сердечушком воздыхает, Люли, право, воздыхает! Словечушко говорит, Люли, право, говорит! Ах! Свет, моя сторона, Люли, право, сторона! Покровская слобода, Люли, право, слобода! Уж мне в тебе не бывать, Люли, право, не бывать! Пивца, винца не пивать, Люли, право, не пивать! Сладких яблок не едать, Люли, право, не едать! С молодцами не гулять, Люли, право, не гулять!

Вместо окончательных стихов: люли, право, у ворот; люли, право, хоровод и т. д. другие поют: люли, браво, у ворот, люли, браво, хоровод — и т. д. Нет сомнения, что слово право переиначено песенниками в браво, тем более что эта песня довольно старинная, певалась прежде иначе и без браво, которое вошло у нас в употребление едва ли ранее конца XVIII века. Вот как она пелась в старину:

У наших-то у ворот, да у ворот, У точеных у дверей, да у дверей, Стоял девок хоровод, да хоровод. А все девки веселы, да веселы, Одна девка лучше всех, да лучше всех, Авдотьюшка вдовина, да вдовина. По бережку гуляла, да гуляла, Рукавчиком махала, да махала, Сердечушком вздыхала, да вздыхала, Словечушко сказала, да сказала: — Ах ты, свет, моя сторона, да сторона! Покровская слобода, да слобода: Уж мне в тебе не бывать, да не бывать, Пивца, винца не пивать, да не пивать; Сладких яблок не едать, да не едать, С молодцами не гулять, да не гулять [48].

ГУЛЯЙ. ГУЛЯЙ.

Эта забава сопровождается не одним пением, но и пляскою. Когда наши добрые мужички поразвеселятся и язычок у них поразвяжется, тогда начинают они гуляй, гуляй! Женушки себе тоже, только с молодцами. Мужичок и пляшет, и поет, и скачет, и гуляет; мужичок в то время и учит свою жену: он берет плётку и напоминает ей про разгулье. Это характерная игра, которая живо рисует разгульную жизнь наших мужичков.

Хоровод составляется из девушек, молодушек и молодцов. Взявшись за руки, ходят кругом, пляшут и поют:

Как у нас, во пиру, Как у нас во беседе; Ай, люли, люли, во беседе! Всем молодушкам весело, Всем Ивановнам весело; Ай, люли, люли, весело! Одной молодушке грустно, Одной молодушке скучно; Ай, люли, люли, скучно! Уж у ней ли старый муж, Уж у ней ли старый гриб, Ай, люли, люли, старый гриб! Молодушке погулять, Молодушке побывать, Ай, люли, люли, побывать! С ребятами поиграть, С неженатыми потолковать, Ай, люли, люли, потолковать! Запрещает, не велит, Грозит бедную побить, Ай, люли, люли, побить! Слезы катятся, играть хочется, А стару мужу не покорюсь, Ай, люли, люли, не покорюсь! — Отпусти, сударь, батюшка, На улицу погулять, Ай, люли, люли, погулять! Я пошла, млада, разгулялась, Во зеленом саду разыгралась, Ай, люли, люли, разыгралась! Все с ребятами с неженатыми. Что заря пришла, я домой пошла! Ай, люли, люли, пошла! Родной батюшка у ворот стоит: — Ты поди, поди, моя бедная; Ай люли, люли, бедная! Твой высок терем растворен стоит, Твой ревнивый муж за столом сидит. Ай, люли, люли, сидит! Шелкова плётка на столе лежит, Толстая дубинка перед ним, Ай, люли, люли, перед ним! Я взошла во высок терем, Мой высок терем затворяется, Ай, люли, люли, затворяется! Мой ревнивый муж подымается, Шелкову плеть со стола берет, Ай, люли, люли, берет! Плётка свистнула, руда брызнула: Уж ты где была, жена срамница? Ай, люли, люли, срамница! Я была молода во зеленом саду, Все с ребятами с неженатыми, Ай, люли, люли, с неженатыми!

При окончании пения подходит подгулявший мужичок и ищет свою женушку. В кругу прячут ее, он успевает открыть и уводит ее с собою, приговаривая: «Вот я-те! Все с ребятами с неженатыми». Она просится погулять, муж сердится и грозит ей. Затем снова возобновляют игру до желанию.

РАЗГУЛЬНАЯ ЖЕНА.

Кто не знает, какое горе для мужа, когда разгуляется жена его? Увлекаясь страстью к веселой жизни, она нарушает иногда супружескую верность, которая в кругу наших поселян доселе священна. Да пребудет навсегда ненарушимо и свято супружество! Несчастие мужей изобрело игру разгульной жены или, как иные называют, гульливой.

Мужчины, девушки и женщины становятся в кружок и поют часто укоризненные слова о жене, прямо не в бровь, а в глаз. Порок открывается, несмотря на скрытность женщины: изворотливость ее не смягчает справедливо разгневанного мужа. Одна из женщин разыгрывает разгульную жену, которую помещают в кружке. Женщины сначала издеваются над разгульною, потом начинают петь все хором:

Вдоль по улице широкой, По большой, по широкой! Ой, люли, по широкой! Шли красны девушки, Шли все молодушки, Ой, люли, молодушки!

Тут разгульная поет с девушками:

Девушки, подождите, Меня с собой возьмите, Ой, люли, возьмите! Пойду, погуляю, Я мужа не спрошаю. Ой, люли, не спрошаю! Мой муженек, старичишка, Не пускает на игрища, Ой, люли, на игрища! Я иду сама гулять, С молодцами поиграть, Ой, люли, поиграть! Старик мой, старичишка, Отпусти погулять, Ой, люли, погулять!

Хор мужчин отвечает:

Я тебя отпущу, Но домой не пущу, Ой, люли, не пущу!

Весь хор:

С ребятами гулять, Ой, честь потерять, Ой, люли, потерять!

Рассерженный муж уводит свою жену. Толпа старушек корит ее; молодые, едва женившиеся, слушают с трепетом, чтобы нарекание не пало и на их жен. Часто мужья-старики досадуют на эту забаву, но слова из песни не выкинешь, говорят им насмешницы, и игру начинают вновь. Некоторые замечают, что эта игра составляет любимый хоровод заокских обитателей, но я видел ее и в южных местах России, только с большими изменениями, <где> часто приплетают свои припевы, нарочно выдуманные на этот предмет.

МОЛОДЕЦКИЙ СЫН.

Под этим именем иные разумеют скупого, который, заехав в чужую сторонушку, не сорит деньгами. Парень долго ходил по свету, искал себе жену и, наконец, нашел веселую, как он сам; беспечную и игривую, как его удальство. Девушки и молодые парни, составив хоровод, ставят в середине молодецкого сына и, идучи вокруг него, распевают про житье-бытье молодецкого сына:

На горе калинушка стояла, Разными цветами расцветала. На той ли на калине сидит соловейка, Весел песни распевает, Холостому молодцу весть подает: — Пора тебе, молодец, жениться. Тебе, красной девушке, постричься. Пойду ли я на матушку на Волгу, К наибольшему там атаману: — Чем меня государь-батюшка подарует? Подарил меня государь-батюшка женою, Глупою женою, неразумною: Я за гудок, а она за прялку; Я в гудок играти, а она мотати. Незачем в люди на кручину, Дома кручинушки довольно. Подарил меня государь-батюшка женою, Умною женою и разумною: Я за гудок, а она за песни, Я в гудок, а она плясати. Незачем в люди по веселье, Дома весельица довольно [49].

Говорят, что прежде выставляли молодецкого сына на <показ>: тут девушки бранили его, и если он не исправлялся, то наказывали. Приятно, очень приятно слышать, что существовало подобное обыкновение на Руси. В нем заключается хороший урок и для нынешних щеголей, называющихся львами и а-ля мужик.

ДОН ИВАНОВИЧ.

Из песни Дон Иванович сделали хороводную забаву. Что значит Дон Иванович? Должно ли его принимать за имя реки или за похождение обитателя реки Дон? Языческие славяне боготворили реки: Дунай, Буг, Волхов и др., но про Дон ничего нам неизвестно. В народных напевах река Волга поныне именуется матушкой рекой. По своему большому протяжению, историческим событиям и ватагам разбойников Волга запечатлелась в памяти народа. Сверх этого, будучи лучшею судоходною и рыболовною рекой, она приобрела от тамошних обитателей справедливое имя кормилицы. Но почему же поют Дон Иванович'? Потому, что это похождение <торговых> удальцов с берегов Дона, и можно сказать наверное, что они, посещая великороссийские земли, прославились между русскими удальством, изворотливостью, наездничеством и любовью к музыке. Как заезжие гости они принимались с почестями, особенно среди семейных домов. Там ими дорожили и там готовили для них своих невест. Сама песня говорит нам про это, как бы ни пели ее превратно. Есть песни, в коих Дон превращен в Дунай, но эта перемена произошла от принятия Дон за Дунай.

Донцы в известности, а теперь еще более, когда они сделались образованнее и богаче. Дон Иванович не есть песня, но целая дума. А почему обратили ее в хоровод? Неизвестно, но известно то, что ее издавна поют и играют. Девушки собираются вечером поиграть на лугу: там они поют сначала разные хороводные песни, потом, когда присоединятся к ним молодцы, запевают Дон Иванович. Взявшись за руки, становятся в кружок; в середине стоит Дон Иванович с шапкою на голове и балалайкою в руке. От его искусства игра принимает разные веселые изменения: он старается олицетворить саму песню, а потому поступает по напеву.

Как пошел наш молодец Вдоль улицы на конец. Ах, Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Ах, как звали молодца, Позывали удальца, Ах, Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Как во пир пировать, Во беседушку сидеть, На игрище поиграть. Ах, Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Уж как мне ли, молодцу, Мало можется, Мало можется, Играть хочется. Иль я выйду, молодец. На свой новый на крылец, Закричу ли я, молодец, Громким голосом своим: — Ах! Как есть ли у меня Слуги верные мои? Вы берите ключи, Отмыкайте сундуки. Вынимайте кафтан, Рудожелт камчат; Вынимайте шапку, Черную мурманку; Вы подайте гусли, Звончаты мои. Ах, Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Как пошел наш молодец Ко вдовушке на конец, Ах, Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Как садился молодец, Как садился удалец, Против вдовушки на скамье!

Дон Иванович садится с балалайкою на земле и играет, к нему подходит вдовушка; он ей кланяется, и в это время падает с него шапка; вдовушка не поднимает. Хоровод продолжает:

Заиграл он в гусли, Заиграл в звончатые свои. Ах, Дон, ты наш Дон Сын Иванович Дон! Молодец вдове челом, Уронил шляпу долой, Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон!

Дон Иванович поет с хороводом:

Уж ты, вдовушка моя, Молодая вдова, Подними шапку мурманку. Один хоровод: Ах Дон, ты наш Дон Сын Иванович Дон!

Вдовушка поет с хороводом перед Доном Ивановичем:

Не твоя, сударь, слуга, Я не слушаю тебя. Один хоровод: Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон!

Вдовушка не поднимает его шляпы, уходит от него; он сам поднимает и надевает.

Хоровод:

Как пошел наш молодец Вдоль улицы на конец, Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Ах как звали молодца, Позывали удальца, Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Как в пир пировать, Во беседушку сидеть, На игрище поиграть. Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Как пошел наш молодец К девушке наконец, Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Как садился молодец, Как садился удалец, Против девушки на скамейке. Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон!

Из хоровода выходит девушка, он ей кланяется, с него падает шапка; хоровод пое:

Заиграл он в гусли, Заиграл во звончатые свои. Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Молодец девице челом, Уронил шапку долой. Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Дон Иванович с хороводом: Уж ты, девушка моя, Ты, красная моя, Подними шапку мурманку. Один хоровод: Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! Девица с хороводом: Я твоя, сударь, слуга, Я послушаюсь тебя.

Дон Иванович принимает с ее рук шапку и целует девушку. Хор поет:

Ах Дон, ты наш Дон, Сын Иванович Дон! [50]

Не олицетворение ли это жениха без роду, без племени, ищущего себе невесту?

В этом хороводе часто стоят вместе невеста и жених. И как тогда приятно сердцу невесты, когда она слышит похвалы своему суженому. Часто заводят с намерением эту игру, чтобы порезвиться на просторе.

Вот вам целая любовная дума Дона Ивановича, которого часто пели под именем Вздунай. И каких имен не давали ему! Воздунай, Раздунай, гор-Дунай, Дуни, най, най.

Еще поют и разыгрывают иначе: в середине круга ходит в одну сторону парень и машет на девушек платком, которые в то время ходят в противоположную ему сторону.

Девки звали молодца, Позывали удальца, Во пир пировати, Во беседушку сидеть, Посадили молодца. Посадили удальца, Ой, Дон, мой Дон, Сын Иванович Дон! Против вдовушки на скамье, На хорошей на скамье, Ой, Дон, мой Дон, Сын Иванович Дон! С молодца шляпа долой, С удальца черная долой. Уж ты, вдовушка, подай, Раскрасавица, подай! Не раба, сударь, твоя, Не работаю на тебя. Ой, Дон, мой Дон, Сын Иванович Дон! Не честь молодцу, Не хвала удальцу, Ой, Дон, мой Дон, Сын Иванович Дон! Девки звали молодца, Позывали удальца, Во пир пировати, Во беседушку сидеть. Посадили молодца, Посадили удальца. Ой, Дон, мой Дон, Сын Иванович Дон! Против девицы на скамье, Против хорошей на скамье. С молодца шляпа долой, С удальца черная долой, Ой, Дон, мой Дон, Сын Иванович Дон! Уж ты, девица, подай, Расхорошая, подай. Я раба, сударь, твоя И работаю на тебя. Ой, Дон, мой Дон, Сын Иванович Дон! Спасибо тебе, душа, Девушка хорошая. Ой, Дон, мой Дон, Сын Иванович Дон!

Вот еще изменение Дона Ивановича:

Ой, Дон ли, мой Дон, Сын Иванович Дон! Как из улицы в конец Идет добрый молодец; Он платком махает, Важно разговаривает: Меня звали, молодца, Позывали, удальца, Во пир пировать, В беседушку сидеть. Посадили молодца Против вдовоньки на скамье. Молодец вдове челом, С молодца шляпа долой. Шляпу, вдовонька, подай! Разгорюшенька, подай! Не слуга, сударь, тебе, Не послушаю тебя; Не послушаю тебя, Черну шляпу не подам. Не радешен молодец, Он головушку повесил, Сам заплакал и пошел. Как из улицы в конец Идет добрый молодец. Слезно плачет и рыдает. Платком слезы утирает. Меня звали, молодца, Позывали, удальца, о пир пировать, Во беседушку сидеть. Посадили молодца Против девушки на скамье. Молодец девке челом, С молодца шляпа долой. Уж ты, девица, подай! Раскрасавица, подай! Я слуга, сударь, твоя, Я послушаюсь тебя, Черну шляпоньку подам. Добрый молодец радешен и весел; Сам защелкал да пошел, Веселую песенку запел: Про Дунящу, про Ульяшу, Про сударушку свою.

БУРЛАКИ.

Это насмешка над бездомными людьми. Их представляют в виде бурлаков. Бурлак есть, собственно, малороссийское слово и означает переходного человека, который порядочно зарабатывает и богатеет. В Великороссии проименовали бурлаками судовщиков, кои отправляются в конце зимы в понизовые города. Жизнь их, по причине большой бедности, очень грубая. Котомка, деревянная ложка, палка, лапти и верхняя изорванная одежда — вот все, что они имели и имеют при себе. В прежние годы во время их переходов через города и селения они производили большие беспокойствия жителям: располагались станом на площадях, особенно около рынка, и заводили ссоры с торговками. По этому случаю составлены на их счет многие песни.

Один из ловких молодцев представляет бурлака, который сманивает неопытную девушку, называемую девка-незнавка.

Перед нашими вороты, Перед нашими вороты. Люди, люли, бурлаки! Перед нашими вороты Разыгралися ребята. Люли, люли, бурлаки! Все ребята молодые, Молодые, холостые. Люли, люли, бурлаки! Они шуточку шутили, Во новы сени вскочили. Люли, люли, бурлаки! Во новы сени вскочили, Новы сени подломили, Люли, люли, бурлаки! Новы сени подломили, Красну девку подманили, Люли, люли, бурлаки! Красну девку подманили, В новы сани садили. Люли, люли, бурлаки! Ты садися, девка, в сани. Ты поедешь, девка, с нами. Люли, люли, бурлаки! С нами, с нами, молодцами, С понизовыми бурлаками. Люли, люли, бурлаки! У нас жить будет добренько, У нас горы золотые. Люли, люли, бурлаки! У нас горы золотые, В горах камни дорогие. Люли, люли, бурлаки! На обман девка сдалася, На бурлацкие пожитки. Люли, люли, бурлаки! А бурлацкие пожитки, Что добры, да не велики. Люли, люли, бурлаки! Что добры, да не велики. Одна лямка да котомка. Еще третья-то оборти. Люли, люли, бурлаки! [51]

ЗАИНЬКА.

Многие хороводные наши песни изображают семейный быт в разных его отношениях, но заинька менее всех говорит о нем. Некоторые из русских писателей замечают, что он выражает сельское сватовство, что игроки избирают среди себя резвых и отважных парней, которые носят названия: заиньки, тестя, тещи, шурина и свояченицы; что эта игра замечена в одном московском уезде, по троицкой дороге. Я видел эту забаву во многих местах России, особенно в Малороссии, где она в большом употреблении между детьми и девушками, которые просто забавляются в заиньке, как им вздумается, и поют:

Заинька, заинька, Серенький заинька, Серенький заинька.

Представляющий заиньку бегает по кругу и хочет выбежать из него; ему кричат:

Заинька, заинька, Серенький, попляши! На лапочки присядь, Бочком, кружком приляг.

Заинька вертится, ищет места, хочет выскочить; хоровод не выпускает:

Серенький, заинька, Не скачи, не вертись; Приляг, повернись, Бочком, кружком покатись.

Заинька выскакивает, и хоровод расстраивается. Судя по другой хороводной песне, она выражает сватовство.

Заинька, беленький! Хожу я по хороводу, Гляжу я, смотрю я, По всему народу, Ищу богатого тестя. Нашел я, нашел я, Богатого тестя. Будь ты мне тестик, А я тебе зятик. Заинька, беленький! Хожу я по хороводу, Гляжу я, смотрю я По всему народу. Ищу я ласкову тещу. Нашел я, нашел я Ласкову тешу. Будь ты мне теща, А я тебе эятик. Заинька, беленький! Хожу я по хороводу, Гляжу я, смотрю я По всему народу. Ищу я богатого шурина. Будь ты мне шурин, А я тебе зятик. Заинька, беленький! Хожу я по хороводу, Гляжу я, смотрю я По всему народу. Ищу я ласкову своячину. Нашел я, нашел я Ласкову своячину. Будь ты мне своячина, А я тебе зятик. Заинька, беленький! Хожу я по хороводу, Гляжу я, смотрю я По всему народу. Ищу я себе ладу милую. Нашел я, нашел я Себе ладу милую. Будь ты мне, лада, невестой, А я тебе женихом. Я, выпивши пива, Ударю тестя в рыло; Я, приевши пироги, Пушу тещу-матушку в толчки. Оседлай, шурин, коня, Поезжай, шурин, со двора. Ласковой своячине Подарю подарочек, Шелкову плетку. Весел я, весел, Что один остался. С своей ладой милой, С своей ладой милой, Три раза поцелуюсь [52].

Действительно ли заинька мог служить когда-либо предметом для изображения семейного быта? Заяц по своей трусливой природе может служить только для забавы резвой, беспечной и неопытной юности, которая не размышляет о том, что ожидает ее впереди. Играют в заиньку еще иначе. Мужчины и девушки, взявшись за руки, составляют довольно обширный круг; в середине его помещается заяц, избираемый из мальчиков. Хоровод двигается то в правую, то в левую сторону, оставаясь в равном расстоянии от зайца, и поет:

Заинька, ускочи, серенький, ускочи, Кружком, бочком повернись. Кружком, бочком повернись.

Заяц поднимается на лапочки и хочет выскочить из круга, но его не выпускают. Тогда он, упираясь руками о землю, кружится во все стороны.

Заинька, ускочи, серенький, ускочи, И под бочки подопрись, И под бочки подопрись.

Заяц подпирается в бочи фертиком и забрасывает ногу, сначала одну, потом другую.

Заинька, в ладоши, серенький, в ладоши, Кружком, бочком повернись, Кружком, бочком повернись.

Заяц, став на корточки, бьет в ладоши; потом мечется во все стороны.

Здесь города все немецкие, Здесь города все немецкие, Закрепочки все железные, Закрепочки все железные. Есть зайцу куда выскочить, Есть зайцу куда выскочить. Серому куда выскочить, Серому куда выскочить.

Заяц начинает агукать, как дитя, взвизгивать, подражая зайцу, пойманному в тенетах; брыкать ногами и старается вырваться из круга. Мужчины отталкивают его и кричат: «Ату-уу! У-лю». Девушки машут на него платками. Наконец, заяц, заметив слабое место, вырывается из круга, и этим оканчивается игра.

ГУСИ.

Чертят небольшой круг, и в середине его садится волк — кому завязывают глаза; потом молодые люди, составляющие хоровод, берутся за руки и становятся вокруг волка на довольно значительное расстояние от начерченного круга; между хороводом и кругом помещаются дети: они играют гусенят.

Хоровод: А, гуси, вы гуси! Гу енята: Га-га-га, га-га-га. Хоровод: Вы, серые гуси! Гусенята: Га-га-га, га-га-га, Хор<овод>: А где, гуси, были? Гус< еня та>: Га-га-га, га-га-га. Хор<овод>: Кого, гуси, видели? Гус<енята >: Га-га-га, га-га-га.

В то время, когда гуси кричат, волк бросается на них, чтобы схватить кого-нибудь и, если поймает, то отводит на середину и сажает на определенное им место. Посаженный не смеет встать до окончания песни. Если же волк не поймает, то возвращается на свое место и ждет нового крика гусей.

Гусенята: Мы видели волка, Унес волк гусенка, Что самого лучшего. Что самого большого. Хоров<од>: А, гуси, вы, гуси! Гус<енята>: Га-га-га, га-га-га. Хор<овод>: Щиплите-ка волка.

Пойманные и непойманные гуси бросаются на волка, а он, сорвав с глаз своих повязку, кружится и старается ускользнуть из хоровода, что не так легко сделать, потому что хоровод не выпускает волка. Если ускользнет волк, то его не трогают более, и игра оканчивается.

СИНИЧКА.

Вот вам олицетворенное сватовство. Снегирь-жених после долгих неудач решается жениться, а между тем знакомые спрашивают его: почему он не женится? Он отвечает: что ему некого взять за себя. Такой обыкновенно ответ у женихов с неудачами. Наконец, синичка — сестра снегиря созывает к себе гостей и тут улаживает выбор. Так делается в семейной жизни, в коей женщины довершают свадьбу.

Во время хоровода снегирь-жених ходит в кругу, обращаясь лицом к поющим, и высматривает невесту. Хор поет:

За морем синичка не пышно жила, Не пышно жила, пиво варила, Солоду купила, хмелю взаймы взяла. Черный дрозд пивоваром был, Сизый орел винокуром слыл. Дай же нам, Боже, пиво то сварить, Пиво то сварить и вина накурить. Созовем к себе гостей, мелких пташек. Совушка, вдовушка, незваная пришла, Снегирюшка по сеничкам похаживает, Совушка головку поглаживает. Стали все птички меж собой говорить: — Что же ты, снегирюшка, не женишься? — Рад бы я жениться, да некого взять: Взял бы я чечетку — то матка моя, Взял бы я синичку — сестричка моя, Взял бы я сороку — щекотливая. Есть за морем перепелочка, То мне ни матушка, ни тетушка, Ту я люблю, за себя возьму. — Здравствуй, хозяин с хозяйкою, С малыми детками на многи лета! [53].

ВОРОБУШЕК.

Это насмешка над разными недостатками девиц и молодых парней. Она вошла в хоровод в виде поучения, и часто случается, что намеки производят явное неудовольствие или между играющими, или между теми, кои смотрят на эту забаву. В старину не знали театральных представлений, но зато многие песни служили нашим предкам изъяснением слабостей обоего пола. Бывают случаи, что пороки не всегда могут быть осмеяны явно. Древние народы рассказывали о них в виде басен, потом вывели их на сцену под многоразличными изменениями и, наконец, олицетворили их в театрах. Наши зрелища, появившиеся в половине XVII века, в царствование Алексея Михайловича, под непосредственным распоряжением достойного его любимца, ближнего боярина Артамона Сергеевича Матвеева, не могли занять простой народ, который и доселе забавляется хороводными играми от души и сердца. Пора бы нам заняться своим народным, вводить свое, потому что многое чужестранное не по нас и не по нашему духу. Справедливо сказал в свое время об иноземцах ближний боярин Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин: «Их платья не по нас, а наши не по них». Как бы ни было, игра воробушек есть любимая между сельскими жителями, и она действительно веселит всех их. Делается крут из девушек и молодцев, в середине их стоит воробушек — один из играющих; он при пении песни изображает разными своими телодвижениями и коверканиями походку гордых, уродливых, насмешливых и ненавистных людей. Искусство воробушка состоит в том, чтобы уметь все выставить ловко и естественно.

Скажи, скажи, воробушек, Как дети ходят?

Он представляет их походку, а хоровод поет:

Они этак, и вот этак: Туды глядь, сюды глядь, Где орешки лежат. Скажи, скажи, воробушек, Как девицы ходят?

Воробушек представляет их походку, а хоровод поет:

Они этак, и вот этак: Туды глядь, сюды глядь, Где молодцы сидят. Скажи, скажи, воробушек, Как молодцы ходят? Воробушек представляет их. Они так, и вот этак: Туды глядь, сюды глядь, Где голубушки сидят. Скажи, скажи, воробушек, Как старушки ходят? Он показывает им: Они этак, и вот этак: Туды глядь, сюды глядь, Где молодые сидят. Скажи, скажи, воробушек, Как купцы ходят? Отвечает походкою: Они этак, и вот этак: Туды глядь, сюды глядь. Где товары лежат. Скажи, скажи, воробушек, Как скупые ходят? Они этак, и вот этак: Туды глядь, сюды глядь, Где сундуки стоят. Скажи, скажи, воробушек, Как наши вороги ходят? Они этак, и вот этак: Туды глядь, сюды глядь, Как честные говорят. Скажи, скажи, воробушек, Показывает им. Они этак, и вот этак; Туды глядь, сюды глядь, Где добрые сидят.

Вопросы продолжаются иногда долго, смотря по занимательности и ловкости вопрошающих. Оканчивают обыкновенно:

Скажи, скажи, воробушек, Как скачет чив, чив, воробей? Вот этак, и вот этак: Туды глядь, сюды глядь, И порх через забор.

Воробушек старается вылететь из круга, и тот, кто мог удержать его и не удержит, заступает его место; в противном случае воробушек снова вступает в прежнюю свою игру.

Есть другая игра воробушек. Она разыгрывается с тою целью, чтобы посмеяться над предающимися пьянству. Некоторые думают, что ее только разыгрывают на Успение и когда гости бывают навеселе. Может быть, это так было прежде, но с того времени, как эта игра сделалась хороводною, она превратилась в одну забаву; разыгрывают ее, когда вздумают, и поют, что им по сердцу. Сама песня выскажет нам это лучше.

У воробушки головушка болела, Ох, как болела? Так болела, вот так болела, этак болела. У воробушки сердечушко щемило — Ох, как щемило? Так щемило, вот так щемило, этак щемило. У воробушки спинушка болела, Ох, как болела? Так болела, вот так болела, этак болела. У воробушки рученьки болели, Ох, как болели? Так болели, вот так болели, этак болели. У воробушки ноженьки болели, Ох, как болели? Так болели, вот так болели, этак болели. Уж стал воробей приседати, Ох, как воробей приседати? Так приседати, вот так приседати, этак приседати. Захотел воробей перемены, Ох, как перемены? Так перемены, вот так перемены, этак перемены.

Еще поют:

У воробушки головушка болела, Так болела, так болела. У воробушки сердечушко щемило, Так щемило, так щемило, так щемило. У воробушки спинушка болела, Так болела, так болела, так болела. У воробушки рученька болела, Так болела, так болела, так болела. У воробушки ноженька болела, Так болела, так болела, так болела. Уж как стал воробей приседати, Так приседати, так приседати, так приседати. Захотел воробей перемены.

В Смоленской губернии разыгрывают иначе воробушка. Молодые люди, взявшись за руки, составляют кружок; в середине его ходит воробушек:

А у воробушки головушка Болит, болит, болит; А у воробушки сердечушко Щемит, щемит, щемит. Не пора ль тебе, воробушка, Садиться на лужок? На лужочек, на пружочек, На желтенький на песочек?

При этих словах воробушек садится или становится на колени.

Хор поет:

Не пора ль тебе, воробушка, Встать, полетать? Встать, встать, полетать? Кого любишь, целовать.

Воробушек встает, машет руками и бежит по хороводу, наконец, останавливается перед той, которую целовать хочет, и целует. Поцелованная им выходит на середину хоровода, и игра повторяется тем же порядком.

ВОРОБУШКИ.

Девушки и парни, взявшись за руки, скачут и пляшут, соображаясь с действиями воробушек. Весь хоровод поет громко, весело и со всеми изменениями разнообразных забав.

Воробьи скачут, воробьи пляшут, Попелещут, попилищут, Собирают свою братью. Ах, братцы, всех моих! Воробьи скачут, воробьи пляшут, Пепелещут, попилищут, Собирают свою братью, Ах, братцы, всех, до малого! Воробьи скачут, воробьи пляшут, Попелещут, попилищут, Собирают свою братью. Ах, братцы, всех, до старого! Воробьи скачут, воробьи пляшут, Попелещут, попилищут, Собирают свою братью, Да всех во единый круг. Воробьи скачут, воробьи пляшут, Попелещут, попилищут. Собиралися на зеленый луг, Ах, на рябинушку. Воробьи скачут, воробьи пляшут, Попелещут, попилищут.

Тут хороводный круг разрывается, девушки роняют парней и потом составляют свой круг:

Зароняют свою братью, Ах, братцы, всех, до малого! Воробьи скачут, воробьи пляшут, Попелещут, попилищут, Разгоняют свою братью, И всех, до старого!

Парни разогнаны от малого до большого, одни девушки скачут в хороводе.

Красны девушки, все голубушки, Собиралися, соходилися, Ах, на зеленый луг!

Разогнанные парни пристают к девушкам и составляют общий с ними крут.

Добрые молодцы, разудалые! Собиралися, соходилися К красным девушкам, Ах, во широкий круг! Все резвилися, веселилися, С молодчиками, С удалыми совыкалися.

Один парень, разыгрывая сизого воробушка, входит в крут и, когда запоют: разгонял, рассыпал и т. д., тогда он разрознивает пару, выгоняет из круга девушку, а за нею ее парня.

Сиз воробушек, сиз молоденький, Добрый молодец, разудаленький. Разгонял, рассылал красных девушек, Он с первой, он до последнего!

Последние четыре строчки поют хороводные дотоле, пока он не разгонит всех и сам улетит после.

Люди все бы пировали и веселились, если бы нужда не разгоняла их, а эта нужда: их мотовство и разорение от пиров. Веселящиеся пелещут, как воробьи, пока есть корм; не станет его — чирикают, разлетаются во все стороны и не узнают тех, у кого веселились; даже забывают их, оправдывая собою общенародную поговорку: все приятели и друзья до черного лишь дня.

ВОЛОЖАНИН.

Эта игра употребляется преимущественно в уездах Смоленской губернии: Юхновском, Гжатском, Сычевском и частою Вяземском и Духовщинском. Играют следующим образом: сажают молодого парня на траву и покрывают его платком. Возле него остается одна девушка, которая во время пения ходит вокруг него то в правую, то в левую сторону; их окружает поющий хоровод:

Круг куста, круг куста, Ракитова кустика, Ракитова кустика, Ходила, гуляла Молодая воложаночка, Молодая воложаночка. Кликала, гаркала, Молодого воложанина, Молодого воложанина: Подь сюда, подь сюда, Молодой воложанин, подь сюда. Молодой воложанин, подь сюда. Подь сюда, подь сюда; Солода растить, подь сюда, Солода растить, подь сюда. Молодой парень отвечает: Я не умен, я не горазд; Солода растить я не умен, Солода растить я не горазд.

Хоровод, повторяя прежние стихи, зовет воложанина варить пиво:

Подь сюда, подь сюда; Пиво варить, подь сюда, Пиво варить, подь сюда. Парень отвечает: Я не умен, я не горазд; Пиво варить я не умен, Пиво варить я не горазд.

Хоровод поет прежние слова и потом приглашает воложанина целовать девушек. —

Подь сюда, подь сюда; Девок, целовать, подь сюда, Девок целовать, подь сюда. На этот зов парень отвечает: То я умею, то я горазд; Целовать девок я умею, Целовать девок я горазд.

С последним словом он сбрасывает с себя платок, подходит к хороводу и целует которую-нибудь из девушек; ходившая же вокруг него целует другого мужчину. Поцелованные занимают места воложанина и воложанки; потом игра повторяется и продолжается по общему согласию.

ЯЩЕР.

В этой игре более участвуют девицы, исключая ящера, которым всегда бывает мальчик. На него набрасывают платок, потом составляют около него круг, пляшут и поют:

Сиди, сиди, ящер, В ореховом кусте; Грызи, грызи, ящер. Каленые ядра. Дам тебе, ящер, Красную девку, Алую ленту [54].

Одна из девушек выходит из хоровода и спрашивает:

— Кто сидит? — Ящер. — Что грызет? — Ядра. — Кого хочет? — Девку. — Которую?

Ящер называет имя девушки, участвующей в хороводе; вызванная бросает ему платок и садится возле него. Такое действие продолжается дотоле, пока все девушки не перейдут к ящеру. Потом все девушки встают, снова становятся в хоровод и пляшут:

Насиделся, ящер, В ореховом кусте; Насмотрелся, ящер, На красных девок. Отдай же, ящер, Алую ленту, Алую ленту, Девки Надёжи.

Ящер раздает по принадлежности платки, хор пляшет и поет, пока он всем не раздаст.

Разыгрывают еще ящера иначе. Избрав парня или девушку, ставят в середину круга вместо ящера. Играющие образуют круг и, взявшись за руки, ходят в одну сторону, припевая:

Сиди, сиди, ящер, В ореховом кусте; Гложи, гложи, ящер, Ореховы ядра; Лови, лови, ящер, Девку чернобровку.

По окончании припева весь хоровод начинает скоро вертеться в одну сторону. Ящер старается поймать кого-либо из кружащихся; пойманная целует его и становится разыгрывать ящера. Таким образом продолжается игра.

Воложанин и ящер выражают волокитство.

СЕЛЕЗЕНЬ.

Забавляются не одни взрослые, но и дети, для которых селезень составляет гимнастическое занятие, потому что здесь бегают и вертятся. По обыкновению делается хороводный круг, в середине его бегают селезень и утка: селезень гонится за уткою, старается словить ее; она уходит от него и ныряет. Селезень кричит, утка выплывает, и это продолжается дотоле, пока парень не словит девушку. Часто хороводные не допускают до этого: они кричат и машут руками.

Селезень, селезень, Сиз голубчик селезень! Селезень, догоняй утку; Молодой, лови утку. Хохлатый селезень, Селезень, догоняй утку. Поди, утушка, домой, Поди, серенькая, домой. Где утушка твоя? Где семеро твоих детей? Селезень, селезень, Сиз голубчик селезень! Утушка ныряет, По полям летает. Кинг-киг — догоняй! Кры-кра, утушка, домой! У селезня семеро детей, А сам осьмой без ног.

Рассерженный селезень нападает на утку: ее защищают. Эта оборона ведет к ссоре, потому что долгое беганье приводит его в усталость и лишает охоты ловить более. Отсюда произошла поговорка: «Подзадоривай задор». Вынырнувшая утка насмехается над селезнем; он принимается за задор: укоряет и ссорится.

Есть еще другая хороводная игра селезень, обращенная в насмешку над теми неопытными мужьями, которые доверяют своих жен молодым своим знакомым. Селезня играет молодой парень; он, идучи по кругу, поет с прочими:

Уж как по реке широкой, Как по реке раздольной. Ой, люли, селезень! По той реке, да по широкой, Бежит добрый молодец, Ой, люли, селезень! Ты постой, постой, Хохлатый селезень! Ой, люди, селезень! Плывет, не ворохнется. Плывет-то удалой, Ой, люли, селезень! Он к молодушке плывет, Сам весельцем гребет. Ой, люли, селезень! Под сердцем зазнобушка: В дому сударушка одна, Ой, лгали, селезень! Ты постой, постой! Я сударушка не твоя. Ой, люли, селезень!

Хороводные обращаются к предстоящим и произносят с язвительной насмешкою:

Во тебя ли, во дому, Сочинилася беда? Изменила молода! Ой, люли, селезень!

Язвительный оборот производит иногда неудовольствие, особенно, если обратят глаза на виновниц-молодушек. Мужья, нахмурив брови, как случается везде, уходят с ними домой для расчета [55].

Следующая песня выражает любовь девушки к своему милому. Первые три стиха поет играющая селезня, а прочие оканчивают стоящие в хороводе.

И я селезня любила, Я касатого хвалила, Я кафтан ему купила. Люли, люли, селезень, Люли, люли, молодой! Чернобровый селезень, Черноглазый селезень, В кафтане селезень. И я селезня любила, Я касатого хвалила, Я камзол ему купила. Люли, люли, селезень, Люли, люли, молодой! Чернобровый селезень, Черноглазый селезень, В кафтане селезень, В камзоле селезень. И я селезня любила, Я касатого хвалила, Черны бархатны штаны купила. Люли, люли, селезень, Люли, люли, молодой! Чернобровый селезень, Черноглазый селезень, В кафтане селезень, В камзоле селезень, В черных бархатных штанах. И я селезня любила, Я касатого хвалила, Я чулки ему купила. Люли, люли, селезень, Люли, люли, молодой! Чернобровый селезень, Черноглазый селезень, В кафтане селезень, В камзоле селезень, В черных бархатных штанах, В белых шелковых чулках. И я селезня любила, Я касатого хвалила, Башмачки ему купила. Люди, люли, селезень, Люди, люли, молодой! Чернобровый селезень, Черноглазый селезень, В черных бархатных штанах, В белых шелковых чулках, В сафьянных башмачках. И я селезня любила, Я касатого хвалила, Пряжечки ему купила. Люли, люли, селезень, Люли, люли, молодой! Чернобровый селезень, Черноглазый селезень. В кафтане селезень, В камзоле селезень, В черных бархатных штанах, В белых шелковых чулках, Б сафьянных башмаках. И я селезня любила, Я касатого хвалила, Ему сердце отдала. Люли, люли, селезень, Люли, люли, молодой! Чернобровый селезень, Черноглазый селезень, Ему сердце отдала.

Отдавшая свое сердце подает руку любимому ею парню, который выводит ее из круга. Если желают еще играть селезня, то вновь начинают в прежнем порядке. Часто принимают участие в этой забаве молодые парни. Тогда невольно обнаруживается скрытная любовь парня к своей девице; тогда распространяется повсюду слух: парень полюбил, парень женится, ведь недаром он играл с нею!

ПИВО ВАРИТЬ.

Неподдельно русское веселье, когда варят пиво. Тогда бывает радость не только в семейном кругу, но и в целом околотке. Везде говорят: «Там варят пиво, там и веселье». Русское радушье: угощать и веселиться, причиною сочинения этой хороводной игры.

Кому не радостно позабавиться! И кто, как не русский, веселится от полноты души! Разгул сельской жизни открывается любимой забавою — пиво варить, и это бывает не одной осенней порою, но во всякое время, когда вздумается хороводу. В старое время велось обыкновение варить пиво осенью, перед бабьим летом. Молодые, наполнив кувшины брагою, выходили к воротам и потчевали старых, а потом молодых людей, и когда немножко все подгуляют или, как говорят, хмель разум зашибет, тогда принимались за хороводы, и плясал всяк, кто был крепок на ногах. Теперь осталась в воспоминании одна игра с песнею. Девушки и молодцы избирают из своей средины хороводицу, которая и зачинает:

Аи, на горе мы пиво варили, Ладо, мое ладо, пиво варили! Мы с этого пива все вокруг соберемся. Ладо, мое ладо, все соберемся! Хоровод, повторив пропетое, продолжает: Мы с этого пива, все разойдемся… Расходятся в разные стороны. Ладо, мое ладо, все разойдемся! Мы с этого пива все присядем, Приседают: Ладо, мое ладо, все присядем! Мы с этого пива спать ляжем (ложатся), Ладо, мое ладо, спать ляжем! Мы с этого пива опять встанем (встают). Ладо, мое ладо, опять встанем! Мы с этого пива в ладоши ударим (бьют в ладоши), Мы с этого пива все перепьемся. Ладо, мое ладо, все перепьемся! Мы с этого пива все передеремся, Ладо, мое ладо, все передеремся! Мы с этого пива домой уберемся И до завтра не проснемся, Ладо, мое ладо, не проснемся!

В других местах выносят к хороводу пиво и брагу. Случается, что от нее перепиваются и что назавтра встают с головной болью сами девушки, которые сначала отказывались от пива и браги. Обыкновенно их просят немножко откушать пива: они пьют сначала немножко, будто бы из вежливости, потом прихлебывают. Когда же порасчувствуются, тогда расстраивают свой хоровод и начинают плясать. На другой день собирается уже хоровод из насмешливых молодых людей, которые поют: «У воробушки головушка болела» и проч. Пусть говорят после этого, что у поселян нет своих язвительных выходок.

МАК РАСТИТЬ.

Забава детская и взрослых обоего пола. В этой игре не видно ни одной черты семейного быта: одно веселие и удовольствие управляет хороводом. Мак растить играют по всей России и в некоторых славянских землях. О происхождении этого хоровода не известно. Должно думать, что он вошел в игру у греков, с познанием усыпляющего свойства мака, коему еще в древние времена воспевали гимны и изображали его божеством сна под именем Морфея. Ему строили храмы, потому что усыпительное действие считали сверхъестественным, а что почиталось сверхъестественным, то производило всеобщее поклонение.

Язычество усиливало суеверное поклонение маку, а знаменитые афинские мудрецы терпели гонения от черни, когда они силились истолковать мнения ложные. У славян хотя было божество, нечто похожее на Морфея — Кикимора, но она не выражает бога сна, и мы не знаем даже, какие совершали ей жертвоприношения. Из веселых воспеваний в честь мака составилась забава.

Взявшись рука за руку, становятся в кружок, который нередко составляется из двухсот пар обоего пола. Сначала движутся едва заметно, и в то время одна из девушек, называемая зачинщицей, начинает запевать мак. Но прежде всего сажают в середине кого-либо расшить мак, и когда все запоют, тогда начинают ходить кругом и поют громко:

Ой, на горе мак, мак, Под горою так, так. Маковки, маковички! Станем в ряд, Спросим про мак [56].

Хоровод останавливается, спрашивает: «Посеян ли мак?» Сидящий в средине отвечает: «Только вспахана земля». Тогда хоровод снова ходит вокруг сидящего и поет первый куплет; потом останавливается и опять спрашивает: «Посеян ли мак?» Сидящий отвечает: «Посеян». Хоровод продолжает ходить и петь прежний куплет, пока не удовлетворит их вопроса, что мак уже поспел. Вопросы делаются иногда произвольные, но обыкновенно после вопроса: «Посеян ли мак?» — повсюду спрашивают: «Всходит ли мак?» Растить мак отвечает: «Всходит». — «Зацвел ли мак?» — «Зацвел». — «Поспевает ли мак?» — «Поспевает». — «Отцвел ли мак?» — «Отцвел». — «Поспел ли мак?» — «Поспел». Тогда кричат: «Собирайтесь срывать!» или: «Собирайтесь отряхать мак!» При последнем слове рас/пить мак спешит убежать из круга; хоровод его удерживает, хватает за голову и начинает трясти и бывает, что трясут так крепко, что у бедного глаза навыкате: отчего не всяк соглашается растить мак. Тогда уговаривают, просят, обещают подарочек или задаривают вперед пряничками, орехами и пр., и потому вошло в обычай называть согласившихся растить мак маковым дурачком, или делают ему насмешливые причитания: «Сиди, сиди, мак расти, на сладенький пирожок, маковый дурачок» и т. п.

Некоторые писатели замечают [57], что часто для этой игры выбирают дурачка или послушного и безответного до последней возможности, чтобы он терпеливо переносил побои: напротив, для этой игры выбирают смелых и ловких, которые бы могли увернуться от трясения мака.

Вот еще небольшие изменения этой игры. Избрав мужчину растить мак, сажают его на землю. Хоровод, взявшись за руки, становится вокруг растить мак и движется, вроде пляски, то в ту, то в другую сторону с припевом:

А на горе мак, мак, Под горою так, так. Мак, мак, маковочка, Золотая головочка, Серебряный мак! А на горе мак, мак, Под горою так, так.

Хоровод спрашивает: «Поспел ли мак?» Ему отвечают, что только вскопаны гряды. Хоровод снова пляшет, поет и, пропев прежнее, спрашивает: «Поспел ли мак?» — «Еще только посеян». Потом растить мак отвечает им: всходит, потом — цветет, а там — созревает. После каждого ответа пляшут и поют; но когда услышат, что мак созрел, тогда поют:

Станемте трясть мак, Золотой наш мак!

При последнем слове, что мак созрел, хоровод бросается срывать его: поднимает с земли сеявшего мак и трясет его голову.

При местном изменении игры иные ходя поют около сеющего мак:

В полугорье мак, В косогорье мак, Маки, маковочки, Золотые головочки! Станем мы в ряд, Спросим про мак: Созрел ли наш мак?

Потом продолжают спрашивать прежним порядком и оканчивают единообразно. Пение моха изменяется иногда до совершенного переиначивания [58]. Представляем здесь образчик:

При горе мак, мак, Презеленый мак. Маки, маки, маковочки, Золотые головочки! Там был мак, Всяк был мак. Красны девушки, Станьте в ряд, Спросим все про мак. У воды стали девушки в хоровод, А мы, молодые, основушку сновали. Перемотушки клали. Тай, тай, да, думаю! Как вечер-то в торгу кликали, кликали. Тай, тай, ла, думаю! Да что у нас в торгу дорого? У нас дороги во торгу красные девушки. Тай, тай, ла, думаю! Как одна-то девушка — сто рублей, Как другая-то девушка — тысячу, А третьей девушке цены нет. Тай, тай, ла, думаю! Да что у нас во торгу дешево? У нас во торгу дешевы добрые молодцы, Тай, тай, ла, думаю! По шести молодцев на овсяный блин, А седьмой-то молодец На придачу пошел, Тай, тай, ла, думаю! А седьмой молодец На придачу пошел, Он с конем и седлом, И с булатным копьем. Тай, тай, ла, думаю!

ПРОСО СЕЯТЬ.

Славяне узнали употребление проса гораздо прежде ржи, и оно у дунайских славян долгое время заменяло хлебное зерно. Когда же именно просо вошло во всеобщее употребление? Трудно сказать. Вероятно, со времени оседлости славян (в VI в.), когда земледельчество привязало их к земле. Но певали ли просо сеять в глубокой древности? Мы не можем отвечать на это утвердительно, по крайней мере думаем, что песня вошла во всеобщее употребление не прежде распространения проса. Мы не знаем доселе песни, древнее «О полку Игоревом», но судя по слогу песни «Просо сеять», то она должна быть не старее XVII века. Окончания «ой, дид, ладо» составляют произвольный припев, но припев приятный, музыкальный, подобно словам ой, люли или калина, малина моя [59].

Нет места в Росстт, где бы не певали просо сеять, и по большей части поют в теплые весенние дни. Замечательно, что этой игрой встречается самая весна. Едва зазеленеют луга, уже выходят девушки и молодцы повеселиться на просторе. Сначала идут отдельно, потом сходятся на лугу. Кто посмелее, тот собирает хоровод. Но хоровод еще не начался. Пожилая женщина берет на себя хлопоты, чтобы составить дружеский хоровод. В иных местах называют эту женщину кумушкой, в других бабушкой, в иных хороводницею. Как бы ни было, только она зачинает; к ней приступают, и она поет с ними:

Как на улице досчик накрапывает, Хоровод красных девок прибывает. Ох, вы, девушки, поиграйте! Уж как вы, холостые, не глядите, Вам гляденьицем девушек не взять. Уж как взять ли, не взять ли по любви, Что по батюшкиному повеленью. Что по матушкиному благословенью.

После этого разделяются на две половины и становятся друг против друга. Хороводница остается при одной какой-либо половине и поет:

А мы просо сеяли, сеяли, Ой, дид-ладо, сеяли, сеяли! Стоящие напротив отвечают: А мы просо вытопчем, вытопчем, Ой, дид-ладо, вытопчем, вытопчем!

И продолжают перепеваться до слова прибыло.

А чем же вам вытоптать, вытоптать? Ой, дид-ладо, вытоптать, вытоптать! А мы коней выпустим, выпустим, Ой, дид-ладо, выпустим, выпустим! А мы коней переймем, переймем, Ой, дид-ладо, переймем, переймем! А чем же вам перенять, перенять? Ой, дид-ладо, перенять, перенять! Шелковым поводом, поводом, Ой, дид-ладо, поводом, поводом! А мы коней выкупим, выкупим, Ой, дид-ладо, выкупим, выкупим! А чем же вам выкупить, выкупить? Ой, дид-ладо, выкупить, выкупить! А мы дадим сто рублей, сто рублей, Ой, дид-ладо, сто рублей, сто рублей! Не надо нам тысячи, тысячи, Ой, дид-ладо, тысячи, тысячи! А нам надо девицу, девицу, Ой, дид-ладо, девицу, девицу!

Одна из девиц переходит на другую сторону.

А нашего полку убыло, убыло, Ой, дид-ладо, убыло, убыло! А нашего полку прибыло, прибыло, Ой, дид-ладо, прибыло, прибыло!

Продолжают петь, пока не перейдут на одну сторону все девушки. В Малороссии это одна из любимейших забав девушек, которые не всегда допускают в свой круг мужчин.

Просо сеять играется в Смоленской губернии с небольшими изменениями. Там мужчины и девушки, взявшись за руки, становятся в два ряда, образующие две половины. Одна из них, взмахнув руками, будто бросает зерна, начинает петь:

1. А мы просо сеяли, сеяли, Ой, дид-лада, сеяли, сеяли! 2. А мы просо вытопчем, вытопчем, Ой, дид-лада, вытопчем, вытопчем! 1. Да чем-то вам вытоптать, вытоптать? Ой, дид и лада, вытоптать, вытоптать! 2. А мы коней выпустим, выпустим, Ой, дид и лада, выпустим, выпустим! 1. А мы коней переймем, переймем, Ой, дид и лада, переймем, переймем! 2. Да чем-то вам перенять, перенять? Ой, дид и лада, перенять, перенять!

Первая половина, растянувшись цепью, продолжает:

1. А шелковым неводом, неводом, Ой, дид и лада, неводом, неводом! 2. А мы коней выкупим, выкупим, Ой, дид и лада, выкупим, выкупим! 1. Да чем-то вам выкупить, выкупить? Ой, дид и лада, выкупить, выкупить! 2. А мы дадим сто рублей, сто рублей, Ой, дид и лада, сто рублей, сто рублей! 1. Не надо нам тысячи, тысячи, Ой, дид и лада, тысячи, тысячи! 2. А мы дадим молодца, молодца, Ой, дид и лада, молодца, молодца! 1. Не надо нам молодца, молодца, Ой, дид и лада, молодца, молодца! 2. А мы дадим девицу, девицу, Ой, дид и лада, девицу, девицу! 1. Вот то-то нам надобно, надобно, 2. Ой, дид и лада, надобно, надобно!

После этого двое мужчин первой половины поднимают руки вверх и образуют из них подобие ворот, а третий, т. е. тот, который отдал девицу, бежит в ворота со всем хороводом; но тут опускают руки, чтобы разлучить его со своим хороводом, и если успеют, тогда поет первая половина:

1. Нашего полку прибыло, прибыло, Ой, дид и лада, прибыло, прибыло! 2. А нашего убыло, убыло, Ой, дид и лада, убыло, убыло!

Это продолжает убывать до тех пор, пока останется во второй половине один только человек, и этим оканчивается игра.

Поют еще иначе:

Красны девушки чащу чистили, Молодушки пашню пахали. А мы просо сеяли, А мы коней пущали. Диди, ла, ой, пущали. А мы коней ловили, А мы коней выручали. Диди, ла, ой, выручали. За выручку сто рублей! За сто рублей славы нет, Диди, ла, ой, славы нет! А мы возьмем тысячу. За тысячу слова нет, Диди, ла, ой, слова нет! У нас у полку прибыло. У нас у полку убыло, Диди, ла, ой, убыло! Красных девок прибыло, Молодушек убыло.

Просо сеять поют в Галиции почти одинаково, как у нас на Руси.

А мы просо сеяли, ой, дид и ладо! А мы просо вытопчем, ой, дид и ладо! Да чем же вам вытоптать? Ой, дид и ладо! А мы коней выпустим, ой, дид и ладо! А мы коней переймем, ой, дид и ладо! Да чем же перенять? Ой, дид и ладо! А шелковым неводом, ой, дид и ладо! А мы коней выкупим, ой, дид и ладо! Да чем же вам выкупить? Ой, дид и ладо! А мы дадим девицу, ой, дид ладо! [60]

БРАНЬЕ ЛЬНА.

Этот хоровод разыгрывают по большей части после собиранья льна, в конце лета. В некоторых местах играют его в бабье лето, а в других когда зазеленеет лес. Образовав круг, ставят в середине девушку, которая, представляя берущую лен, поет вместе с хороводом:

Я посею белый лен И тонок и волокнистый. Уродился белый лен И тонок и волокнистый. Стал лен зеленети, Стал лен созревати. А я, молодешенька, Начала горевати: С кем-то лен мне браги? А свекор тут отозвался.

Одна из девушек отвечает вместо него:

Берущая лен:

Я с моей снохой, Я с моей с молодой! Черт возьми его! Это не бранье, Одно гореванье!

Продолжают петь:

Я посею белый лен И тонок и волокнистый. Уродился белый лен И тонок и волокнистый. А я, молодешенька, Зачала горевать: С кем-то мне лен брать? А свекровь тут сказала:

Другая девушка откликается вместо свекрови:

Я с моей снохой, Я с моей с молодою!

Берущая лен отвечает:

Черт возьми ее! Это не бранье, Одно гореванье! Продолжают петь: Я посею белый лен И тонок и волокнистый. Уродился белый лен И тонок и волокнистый. А я, молодешенька, Зачала горевать: С кем-то лен мне брать? А милый тут.

Выходит третья девушка:

Я с тобою, С моею дорогою! Берущая лен отвечает: Вот-то уж бранье! Все лишь целованье!

За нею повторяет то же самое весь хоровод. Бранье льна выражает простосердечие девушки, думающей, что вся жизнь ее одно только целование.

ПЛЕТЕНЬ.

Веселая, живая и увеселительная девическая забава — это плетень. Какой же она заключает в себе смысл? Посмотрим на само образование. Становятся девушки в один ряд и все переплетаются руками в виде плетня. Не знамение ли это чистой дружбы? Но сама песня выражает совсем другое. Пропев первые три стиха, первая пара поднимает дугообразно вверх руки, через их дугу проходят попарно все прочие в хороводе и потом расплетаются. Не означает ли это расстройство дружбы? Откуда же плетень перешел к нам? — Греки любили эту забаву. Греческие девушки, певшие хором при богослужении, стояли у жертвенника, переплетясь руками, представляя этим дружбу добрых и чувствительных сердец: злые не могут даже стоять вместе. Нет доказательств, чтобы плетень перешел к нам из Греции. В Европе его нет, и там никогда не знали его. Некоторые русские обряды сходны с греческими, из этого можно бы заключить, что мы, русские, позаимствовали от них и плетень — нет, русские сами изобрели плетень: веселый их дух и расположение к удовольствию изобрели эту забаву. В какое время появился у нас плетень? По слогу песни она не ранее середины XVI века, ибо само слово сахарный, встречаемое здесь, показывает, что она не могла быть ранее, потому что сахар вошел у нас во всеобщее употребление около этого времени, хотя он был известен нам в XI веке. Вот сама песня:

Заплетися, плетень, заплетися! Ты завейся, труба золотая, Завернися, камка кружчатая. Из-за гор девица утей выгоняла: Тиги! Утушка, домой, Тиги! Серая, домой. Я сама гуськом, Я сама сереньким. Ой, свет, сера утица! Потопила малых детушек Во меду, во патоке, И в ястве сахарном. Я дам старикам Киселя с молоком; Красным молодкам Шелковую плетку; А нашим девицам Белил и румян. Расплетайся, плетень, расплетайся!

В это время хоровод расплетается. Первая пара делает дугу, через которую все проходят, расплетаясь постепенно, как бы нехотя, и поют все:

Ты развейся, труба золотая, Ты развернися, камка кружчатая! Из-за гор девица утек выгоняла: Тиги! Утушка, домой. Тиги! Серая, домой! Я сама гуськом, Сама сереньким. Ой, свет, сера утица! Вынимала малых детушек Из меду, из патоки, Из яств сахарных.

По расплетении расходятся в разные стороны и оканчивают припевом:

Тиги! Наша молодость, Тиги! Девичья краса.

Последний припев есть намек на девическую скоро пролетающую молодость и на ее быстро увядающую прелесть. И что такое краса девушек? Одно мечтательное достоинство [61].

В плетень не везде играют единообразно. В Смоленской губернии мужчины и девушки, взявшись за руки, составляют сначала кружок и поют:

Заплетися, плетень, заплетися, Ты завейся, труба золотая, Завернися, камка парчовая. Как сера утица Потопила детушек: Да в меду и в патоке, Да и в яствах сахарных.

Потом, при повторении снова этой песни, начинают заплетать плетень: первая пара левой стороны поднимает руки вверх в виде дуги, сквозь которую ведет хоровод избранная мать; потом вторая особа поворачивается спиною к первой, и заплетают плетень: левая рука первой особы идет через левое плечо и грудь второй и соединяется с правой ее рукою, а левую свою руку поднимает вторая особа вместе с третьею в виде дуги, через которую проходит хоровод, и когда он дойдет до пары, поднявшей руки вверх, тогда третья особа поворачивается спиною ко второй, и левая рука второй особы идет через левое плечо и грудь и соединяется с правою рукою третьей и т. д. Таким образом заплетается весь плетень. Песня поется безумолчно. По заплетении плетня мать пробует, крепок ли он, потому шатает его во все стороны и, запев:

Расплетися, плетень, расплетися, Ты развейся, труба золотая, Развернися, камка парчовая. Кабы сера утица Потопила девушек Ни в меду, ни в патоке, Да ни в яствах сахарных,

Идет уже в противоположную сторону и расплетает плетень. В Саратовской губернии играют в плетень иногда зимою. В вечерние часы собираются парни, девушки и молодушки и на улице составляют хоровод, переплетясь рука с рукою. После слов:

Заплетися, плетень, заплетися, Ты завейся, труба золотая, Ты завейся, камка кружчатая,

Хоровод выпрямляется. Первая с конца пара поднимает вверх переплетенные свои руки, под коими проходят все играющие, не расплетаясь, и вторая из первой прошедшей пары, сделав оборот за дугою, становится спиной к первой своей подруге и, положив свою руку на ее плечо, передает другую следующей, за коею все следующие переплетаются в этом порядке и поют в то же самое время. Когда все заплетутся, тогда после слов:

Расплетайся, плетень, расплетайся,

Первая пара, проходя под руками последней, начинает расплетаться, и это продолжается дотоле, пока все не расплетутся.

ГАЛКА.

Становятся девушки в один ряд, который чем длиннее, тем красивее. Две девушки, стоящие на одном каком-либо конце, водят хоровод: это значит, когда одной из них пропоют <ее> имя, тогда она со своей подругою переходит со своего конца на другой, поднимает там с нею свои руки вверх дугообразно, и через эту дугу проходят все девушки, одна за другой. Первая, проходящая через дугу, водит танец, т. е. за нею идут все девушки игривой вереницею, вроде танца. Когда все пройдут, тогда державшие руки вверх, не опуская их, делают полуоборот и потом останавливаются уже в последнем ряду. Водившая же танец становится с первой своею соседкою на месте водивших хоровод, и таким образом продолжают играть поочередно, пока всех не переберут.

При пении песни все машут руками единообразно, доколе не наступит очередь водить танец.

Ой, галко, галка, Золотая клюшница! Стань же нам на помочи: 3 молодыми молодыцями, 3 красными дивчатами. Ой, галко чорна, Чим не моторна, Чому не ночуешь дома? Галочка литае, Парочки шукае. А ты, Настусю, скочь на кинец, А ты, Ганусю, веди танец.

Поименованная Настуся (Анастасия) переходит со своей подругою на другой конец и поднимает с нею руки дугообразно, а поименованная Гануся (Аннушка) ведет танец, и когда он идет, тогда все поют, за исключением держащих руки вверх.

Ой, галочка чорна, Чим не моторна, Чому не ночуешь дома? Галочка литае, Парочки шукае.

Галка одинокая летает невесело, потому что ищет себе дружка, так и каждая девушка, томясь одиночеством, ищет себе друга вековечного.

ЩИТКА.

Девушки и мужчины, взявшись за руки, ходят вокруг одной девушки, которая в то время, бегая по кругу, бьет в ладоши и припевает с другими:

Щитка маленька, Повидай, де твоя ненька? На маковци сидила, Дрибен мачок дзюбала: Дзюб, дзюб, дзюбанец, Ходит дивка у танец, А за нею молодец. Не ходы, дивко, у танец, Лихо буде пид кинец.

Выходит из круга молодец и, подходя к каждой девушке, говорит:

<Молодец>. Горю, горю, пень! Девушка. Чего ты горишь? Молодец. Щитки, гребинки, красной пани. Девушка. Якой? (какой) Молодец. Тебе молодой.

При этом слове девушка выбегает из круга, а молодец бросается ловить ее. Если он словит ее, то она становится в круг, а если нет, то он сам вместо бегавшей по кругу. Молодость всегда горит любовью.

ГОРОШЕК.

Девушки и парни, взявшись за руки, ходят медленным кругом и поют, притопывая:

Посияв я горошек на зеленый нивцы, Купив же я черевички своий чернобривци; Щей горошек не взийшов, тилько лободочки. Витоптала ж черевички, тилько за пяточки. Ой, дивчина, чия ты? Чи выйдешь ты на улицу гуляты? Не пытайся, чия я, коли выйдешь, выйду и я; Коли ходишь, то ходы; колы любишь, то любы. Не зводь мене з ума, колы думки нема.

Этим пением оканчивается хоровод, который, однако, возобновляется по желанию.

Когда мужчине по сердцу девушка, тогда он не должен коварствовать перед нею, ибо сама песня говорит: «Если любишь меня, то люби; но не своди меня с ума, когда на мысли нет любви» [62].

БАРСКОЕ УГОЩЕНИЕ.

В день Успения Пресвятой Богородицы разыгрывают поселяне перед барским домом хоровод, называемый барским угощением. Этот хоровод ныне в редком употреблении. Мне случилось однажды видеть, что поселяне разыгрывали его в праздник после первого сенокоса. Придя толпою к дому своего господина и не спросясь его дозволения, они начали петь и танцевать; помещик угощал их потом вином и ужином. Прилагаемая песня списана со слов поселян Смоленского уезда.

Близ города Смоленска Протекал быстрый Днепр, По той по реке быстрой Плыл осетр рыба, Осетр рыба свежая. Ой вы, ребята молодые! Закиньте невода, Ловите осетра. Как бы его словить! Хозяину на стол, На скатерти тканые, На блюда серебряные. Близ города Смоленска Протекал быстрый Днепр, По той по реке быстрой Разыгрались черны соболи. Завидели молодцы во чистом поле. — Ой вы, ребята-молодцы, Раскиньте путы На черных соболей. Ах, как бы их изловить! Хозяюшке на шубку, А дочкам на белы плечи.

ВЬЮН И КРУГ.

Совершение хороводов изменено в некоторых местах, именно в Олонецкой губернии. Там они превращены во вьюн и круг, при коих часто поются плясовые песни; разыгрываются весною и летом, потому помещены здесь между летними хороводами. Вьюн есть пляска; он похож на польскую, с тем различием, что в польском мужчина выбирает даму и проходит с нею все комнаты, а во вьюне выбирает девушка мужчину и ходит с ним по комнате. В круге становятся девушки парами; одна из них запевает песню, другие подхватывают общим хором, ходя вокруг тихой пляскою и продолжая беспрерывное пение, которое часто сопровождается хлопанием в ладоши[63]. Иногда круг останавливается, тогда одна какая-нибудь пара выходит на середину и начинает русскую. Танцовщицы помахивают белыми платками и изъясняются движениями. Вот несколько образцов хороводно-плясовых игр.

Все мужья до жен добры, Покупили женам бобры; Мой муж не ласков до меня, Не купил мне черна бобра. Он корову купил, Мне заботу снарядил; Лучше б масла и муки купил, Я б стряпейку [64] наняла. Стряпеюшка б постряпивала, А я, млада, похаживала, Каблуками приколачивала. Вы белильца, румянца мои, Дорогие, новокупленые, В зелено вино возложение, На бело лицо положенные! Скатись с белого лица долой! Едет добрый муж домой. Любимые подарочки везет: Щелкову плеть не свистанную [65] На младу жену избалованную. Девушка в горенке сидела, Сквозь оконушко глядела, Сквозь хрустальное стекло. Не работушку работала, Гребенем голову чесала, Русу косу плела, В гости милого ждала. Не дождавши своего милого, Постелюшку постлала И заплакала пошла. Почастехонько в окошко поглядывала. Что нейдет ли, не летит ли С поля миленький дружок? Не ясен сокол летит, С поля миленький идет, Своими резвыми ногами Мил постукивает; Своими белыми руками Мил помахивает; Своими желтыми кудрями Мил потряхивает. Прямо, прямо, мой милый, Ко мне в высокий терем! Ко мне в высокий терем! На тесовую кровать, На правую ручку спать. Начал парень красну девку целовать, миловать; Целовавши, миловавши приговаривать Над моей русой косой, Над девичьей красотой: — Уж ты, косынька-коса! Не ты ль меня, косынька, повысушила? Не ты ль меня с ног сронила? Уж ты, Ванюша, Иван, Ваня, братец мой! Прилюбился разум твой, Весь обычай дорогой. Перестань, Ваня, пить, Будут девушки любить, Станут молодушки хвалить. Уж как я, молода, Одинокая была, в одиночестве жила: Затопила, млада, печку, Сама по воду пошла. На водушке, на воде, Гуси, лебеди сидят, Свежу водушку мутят. Почерпнула я, пошла, До полугоры дошла, До царева кабака. У царева кабака сочинилася беда — Загорелась слобода. Как на этот на пожар, Съезжались господа Со уездного суда. Ах, что этот за пожар! Он не жарко горит, Он не жарко горит, Только смахивает. Ах, что это за муж, Молоду жену не бьет! Бей жену к обеду, К ужину снова, да опять, Чтобы щи были горячи, Каша масляная… Удалая голова! Удалая голова! Не ходи мимо сада. В нем тропинки не топчи И дорожки не тори. Ты дорожки не тори, Худой славы не клади. Худа славушка пройдет, Никто замуж не возьмет: Ни подьячий, ни купец, Ни удалый молодец. Отцу, матери бесчестье. Роду племени укор, Роду племени укор. С плеч головушка долой! [66] Мне нельзя идти домой! Скажу так, скажу сяк, Скажу изнова опять: Я во садику была, во зеленом гуляла; Сладки яблочки щипала, наливчатые, Я наливчатые, сами рассыпчатые, Я на блюдечко клала, на серебряный поднос, В высок терем пошла И милому поднесла. Милый яблок не принял, Ничего не говорит: Ни отказывает, ни приказывает. Только и знает мой миленький, Что сердит на меня. Рассержусь же я, молодёшенька, Я сама ль на него, Еще ль покрепче ль того. Не огонь горит, не смола кипит, А кипит, горит ретиво сердце, Не по батюшке, не по матушке, А кипит, горит по красной девушке. Что от девушки пришла весточка, Пришла весточка, скора грамотка: Красна девица есть трудна, больна, Во постелюшке, во могилушке. Я пойду с горя на почтовый двор, Я найму пару вороных коней; Я поеду ли ко могилушке. Ко могилушке, ко красной девушке: — Ты встань-ка, красна девица! Ты отдай-ка, отдай мой тальянский плат, Ты бери, возьми свой злачен перстень. Уж мне тем перстнем обручатися. Тебе тем платком жениха дарить.

Эта старинная песня, сочиненная в Петербурге в начале XVII стол., переиначена олонецкими жителями, и она певалась так:

Как в городе, во Санктпитере, Что на матушке, на Неве реке, На Васильевском славном острове; Как на пристани корабельной Молодой матрос корабли снастил, О двенадцати тонких парусах, Тонких, белых, полотняных. Что из высока нова терема, Из косящетова окошечка, Из хрустальные из оконечки, Усмотрела тут красна девица, Красна девица, дочь отецкая, Усмотрев, выходила на берег, На Неву реку воды черпати; Почерпнувши, ведра поставила, Что поставивши, слово молвила: — Ах ты, душечка! Молодой матрос! Ты зачем рано корабли снастишь? О двенадцати тонких парусах? Тонких, белыих, полотняныих! Как ответ держит добрый молодец. Добрый молодец, молодой матрос: — Ах ты, гой еси, красна девица, Красна девица, дочь отецкая! Не своей волей корабли снащу: По указу ли Государеву, По приказу адмиральскому. Подняла ведра красна девица, Поднявши, сама ко двору пошла. Из камня, из-под белого, Из-под кустика из-под ракитова, Не огонь горит, не смола кипит, Что кипит сердце молодецкое, Не по батюшке, не по матушке, Не по братце, не по родной сестре, Но по душечке красной девице. Перепала ли ему весточка, Красна девица неможна лежит… После весточки скоро грамотка: Красна девица переставилась! Я пойду теперь на конюшний двор, Я возьму коня, что не лучшего, Что не лучшего, самодоброго. Я поеду ли к Божьей церкви, Привяжу коня к колоколинке, Сам ударюсь о сыру землю! Расступися ты, мать сыра земля! И раскройся ты, гробова доска, Развернися ты, золота парча, Пробудися ты, красна девица. Ты простись со мной, с добрым молодцем, С добрым молодцем, другом милыим, С твоим верным полюбовником [67]. Ты отеческая дочь! Не ходи гулять в полночь, Не ходи гулять в полночь; Мимо моего двора Не прокладывай следа. У моего ли у двора Приукатана, углажена гора: Водою улита, Водою улита, Каблуками убита, Лишь я скок на ледок, Окаянный башмачок! Окаянный башмачок! Поскользнулся каблучок, Я упала на бочок! Не слыхала, как упала, Погляжу, млада, лежу, Я на правом на боку. Я туда и сюда глядь, Меня некому поднять. Шел детина молодой, Неженатый, холостой. Я не знала, как назвать, Поучилася солгать, Его душенькой назвать. Душа моя, душенька! — Уж я рад бы поднять: Со стороны люди глядят, Со стороны люди глядят, Поймать меня хотят: Руки, ножки связать, Во солдатушки отдать, Во солдатушки отдать. Отцу, матери не ждать. За морем далече, Меж гор высоко. Там моя милая Под окошечком сидит, Слезно плачет, говорит: — Из-за той стороны Воздух приятный несет, Где моя любезная Сашенька живет. Скажи, скажи, милая! Любишь ли меня? Если ты любишь, Возьму за себя; Если же не любишь, Убью сам себя. Напишу я надпись Над гробом своим. Увидишь, узнаешь, Что верен я был; На ней прочитаешь: Одну ее любил. Старые люди, нерассудливые! Словно молоды не бывали, Словно про любовь не слыхали. Эту песню поют протяжно и заунывным голосом. Во поле березонька стояла, Во поле кудрявая стояла, Люли, люли, стояла! Некому березы заломати, Некому березы заломати, Люли, люли, заломати! Я пойду, березу заломаю, Я пойду, березу заломаю, Люли, люли, заломаю! Вырежу я три пруточка, Вырежу я три пруточка, Люли, люли, три пруточка! Сделаю я три гудочка, Сделаю я три гудочка, Люли, люли, три гудочка! Четвертую балалайку, Четвертую балалайку, Люли, люли, балалайку! Пойду я на новые на сени, Пойду я на новые на сени, Люли, люли, на новые на сени! Стану в балалаечку играти, Стану в балалаечку играти, Люли, люли, играти! Стану я старого пробуждати, Стану я старого пробуждати, Люли, люли, пробуждати! Встань ты, старый черт, проснися! Встань ты, старый черт, проснися! Люли, люли, проснися! Борода седая, пробудися, Борода седая, пробудися, Люли, люли, пробудися! Вот тебе помои, умойся, Вот тебе помои, умойся, Люли, люли, умойся! Вот тебе рогожа, оботрися, Вот тебе рогожа, оботрися, Люли, люли, оботрися! Вот тебе заслонка, помолися, Вот тебе заслонка, помолися, Люли, люли, помолися! Вот тебе баран, расчешися, Вот тебе баран, расчешися, Люли, люли, расчешися! Вот тебе осметки, обуйся. Вот тебе осметки, обуйся, Люли, люли, обуйся! Вот тебе шубенька, оденься, Вот тебе шубенька, оденься, Люли, люли, оденься! Во поле березонька стояла, В поле кудрявая стояла, Люли, люли, стояла! Некому березы заломати. Некому кудрявой заломати, Люли, люли, заломати! Я пойду, березу заломаю, Я пойду, березу заломаю, Люли, люли, заломаю! Вырежу я три пруточка, Вырежу я три пруточка, Люли, люли, три пруточка! Сделаю я три гудочка, Сделаю я три гудочка, Люли, люли, три гудочка! Четвертую балалайку, Четвертую балалайку, Люли, люли, балалайку! Пойду я на новые на сени, Пойду я на новые на сени, Люли, люли, на новые на сени! Стану в балалаечку играти, Стану в балалаечку играти, Люли, люли, играти! Стану я милого пробуждати, Стану я милого пробуждати, Люли, люли, пробуждати! Встань ты, душа, пробудися! Встань ты, душа, пробудися! Люли, люли, пробудися! Вот тебе водица, умойся, Вот тебе водица, умойся, Люли, люли, умойся! от тебе полотенце, оботрися, Вот тебе полотенце, оботрися, Люли, люли, оботрися! Вот тебе икона, помолися, Вот тебе икона, помолися, Люли, люли, помолися! Вот тебе гребешочек, причешися, Вот тебе гребешочек, причешися, Люли, люли, причешися, Вот тебе башмачки, обуйся, Вот тебе башмачки, обуйся, Люли, люли, обуйся! Вот тебе кафтанчик, нарядися, Вот тебе кафтанчик, нарядися, Люли, люли, нарядися! Эту песню поют еще и так: Я пойду, рябину заломаю, Выломаю три пруточка! Стану я старого будити: Встань, мой сударь, пробудися! Вот тебе помои, умойся! Вот тебе рогожа, оботрися! Стану я малого будити: Встань, мой мал, пробудися! Вот тебе грязна вода, умойся! Вот тебе тряпица, оботрися! Стану я ровнюшку будити: Встань, мой ровнюшка, пробудися! Вот ключевая вода, умойся, Вот тебе платочек, оботрися, Вот тебе икона, помолися! Старый муж на руку ложится, Как колода валится; Ровнюша-муж на руку ложится, Легче пера лебединого. Старый муж к устам припадает, Как смолой поливает; Ровнюшка муж к устам припадает, Словно медом поливает. Как вила серая утка В шелковой траве гнездо! Она вила неделю, Она вила другую; А на третью неделю поднялась, полетела! Как навстречу той утке Государевы ловцы. Эй вы, ловцы, вы, ловцы, Удалые молодцы! Не видали ли вы селезёнка? Уж как твой селезёнок Во государевом во доме, На дубовом на столе, На серебряном блюде Белым сахаром осыпан И шафраном посыпан. За твоим ли селезенкой Сидел Царь со Царицей, Молодец со девицей. Как девица-то скажет: — Я насмерть ненавижу Столь богатого скупого; Я еще ненавижу, Кто вдову изобидит, Красну девку осудит, Молодца обесчестит. Ты построй, милый, терем, Противу терема терем, Из дверей во двери, Из окошка в окошко. Не березонька с березкой свивалася, Не девушка с молодцом совыкалася; Совыканьице было с дружком тайное, Расставанье же с дружком было явное. Отъезжает мой любезный Во путь во дороженьку; Хоть не в дальнюю, любезный! Жаль мне и тошненько. Он запел, мой дружочек, Запел с горя песенку: — Ты прощай-ка, прощай, Прощай, моя любушка! Ты прощай-ка, моя Сизенька голубушка! Наживай-ка ты себе дружка иного — Буде лучше наживешь, меня позабудешь; Буде хуже наживешь, меня вспомянешь. Приезжай-ка, мой любезный, жить-то мне тошненько. Надорвется живот, живот и сердце плачут, Все тебя, мой друг, дожидают! Со восточные, мой милой, со сторонушки, Со любезные пути-дороженьки.

СЛОВАРЬ РЕДКИХ И СТАРИННЫХ СЛОВ.

Баять (баитъ) — говорить, беседовать, рассказывать.

Бердо — род гребня для ткацкого станка.

Беседа — здесь: собеседник.

Бочи — бока.

Вервица — ременные четки, по которым молились; ими же стегали ослушных.

Глазет — парча с шелковой основой и гладкой серебристой или золотистой лицевой стороной.

Гудка — струнный музыкальный инструмент.

Гуж — петля, кольцо, глухая привязь.

Донце — нижняя часть какого-либо сосуда.

Ендова — широкий сосуд с носиком.

Епитрахиль — одно из облачений священника, надеваемое под ризою.

Задворица — задний, скотный двор, хлева под общим навесом; место за двором.

Зазнобушка — тот или та, в кого влюблен.

Залавица — глухая лавка с подъемной крышкой.

Залавочье — место под лавками в избе.

Запаска — крестьянская одежда из грубого сукна.

Исполать — хвала, слава.

Камка — шелковая китайская ткань с разводами.

Кика, кичка — женский головной убор, род повойника.

Коло — круг.

Косящетый — сделанный из деревянных косяков.

Кросно — крестьянский холст, новина, целый кусок.

Кружчаный — узорчатый.

Крупичатый — мелкозернистый.

Кулиш (кулеш) — каша-размазня.

Лития — молитвенное священнодействие, совершаемое вне храма или в его притворе; краткая молитва об упокоении душ усопших.

Мыкальник — лукошко для початков, веретен.

Насовка — рабочий сарафан, холщовый или крашеный; холщовая куртка для стряпни с рукавами; род фартука.

Намисто (монисто) — монеты на шнурке, бусы, ожерелье.

Онучи — портянки.

Орать — пахать.

Понева — юбка; плат, полотнище, покрывало.

Посконь — конопля.

Прядеюшка — пряха.

Рудо-желтый — оранжевый.

Рыдван — колымага, большая карета.

Скляница — бутылка, полуштоф.

Сопель — дудка, свирель.

Страва — пища, яство; жидкая похлебка.

Талан — счастье, удача.

Тенета — нить, жилка.

Тризна — поминовение усопших.

Убрус, убрусец — плат, платок; фата; почетная ширинка, подносимая новобрачной на поклон.

Фертик — франт, щеголек.

Чело — лоб.

Чёботы — мужская и женская обувь, высокий башмак.

Чуплюк — женский головной убор, кокошник.

Швец — крестьянский портной.

Ширинка — здесь: полотенце, отрезок цельной ткани во всю ее ширину, полотенце, подвязной передник без лифа.

Яхонт — рубин.

Примечания.

1.

[У венгерских словаков наша сорока известна под именем детской каши. Мамка или нянька, взяв ручку дитяти, бьет указательным пальцем по его ладони или крутит пальцем по ладони, представляя этим, что она мешает кашу, и приговаривает каждый раз:

Наварила мамичка кашички, Подьте сем, подьте сем, мои деточки! Тому-то дала на мищтичку, Тому-то на панвичку, Тому-то на танерик, Тому-то на лыжечку, Тому-то на видличку. А тому-то наименьшему нич не дала, Але му прасятко закляла: Кик! кик! кик! Kollar. «Narodn. zpiew.», ч, 1, с. 315.]

2.

Черепенники пекутся в черепнях из крутого гречневого теста.

3.

Саламата. Ее делают не только из муки гречневой, но и из гороховой, хотя редко.

4.

Круглый высокий пирог, начиненный куриными потрохами и яйцами.

5.

Малинками называют небольшие шарики из сдобного теста, приплюснутые сверху.

6.

В других местах большая ямка называется котлом.

7.

Turbeville «Certaine letters in verse, ets.», пом. в собран. Гакл., Т. 1, с. 436, ed. 1807.

8.

Писцовые книги: да с зерновые игры у чердыньцев у Сеньки Зеленого с товарищи, оброку два рубли.

9.

Игры в зерна и вообще все азартные игры, свойственные необразованным народам, были во всеобщем употреблении между американцами. — Robertson «Hist. of America», кн. 4, с. 128, изд. 1828 г.

10.

Его остатки находятся на левом берегу реки Ахтубы, ныне на этом месте уездный город Царев Саратовской губернии.

11.

«In commessationibus non tantum rubri chartaeca symbola regis lubenter tractant sed et ludo tesserario gaudent. Summa autem solertia praelia latronum ludunt. Ut gemini inter se reges albusquo nigerque pro laudi oppositi certent bicoloribus armis красного царя, но и забавляются игрой в кости. Высшее мастерство <проявляют> в пешечных битвах. Словно близнецы, короли белый и черный, друг против друга поставленные, сражаются в этой игре с помощью двуцветных армий>.

Melet. «De Russor relig. et ritib.», ed. 1581 г., in 4.

12.

Herb. «Rer. Moscov. com.»; Turbev. «Certaine let. in verse, written by Turbeville aut of Moskovia to friends of his», пом. в собр. Гакл., т. 1, с. 436, ed. 1809 г.

13.

" Иные прибавляют еще: «В стыдливое место», — это означает румянец на щеках.

14.

Говорят еще: «Камешки класть». — «На что камешки?» — «Твоих детей шуркать, буркать».

15.

В других местах, именно в Саратове, когда коршун ловит детей, тогда кричит: «Икры хочу!» Наседка отвечает: «Икра на базаре».

16.

Guthr. «Sur les antiq., des usages, etc.».

17.

Goleb. «Cry i zabaw. etc.», ч. З, с. 75.

18.

Упираться на костыль.

19.

Гизель «Синопсис о начале русск. народа», с. 146.

20.

«Diction, des origin.», ed. 1777 г., in 8.

21.

«История о Ваньке Каине», изд. 1788. Москва, с. 100–101. Здесь помещ. еще истор. Француз. мошенника Картуша.

22.

Многими постановлениями запрещалась картежная азартная игра, а злонамеренных игроков велено предавать уголовному суду.

«Улож.», гл. XXI, п. 15: «А которые воры на Москве и в городах воруют, карты и зернью играют, и проигрався воруют, и таких всяких чинов людям имая, приводить в приказ, и тем ворам чинить указ тот же, как писано выше сего о татех», — т. е. судить уголовным судом.

Указ 1696 г. февр. 18, п. 26: «Тем людям, у кого карты и зернь вынут, велеть их бить кнутом». УК. 1717 г. дек. 11: «Чтоб никто не играл в деньги, под тройным штрафом имеющихся денег в игре». УК. 1733 г. янв. 23: «за первое преступление по вышеозначенному 1717 г. указу, тройным взятием имеющихся денег и остального в игре, и из них давать объявителю об игре третью часть, а две доли на госпиталь. Будеже кто в оном преступлении явится вторично, таковых сверх оного взятья, сажать в тюрьму на месяц, а подлых (простого сословия) бить батогами нещадно, а за третий преступление, сверх взятия денежного, оное наказание умножить вдвое, а кто уже затем пойман будет, с таковым поступать жесточае, смотря по важности дела». Вслед за этим идет ряд указов, подтверждающих запрещение азартной игры, как то: 1747 г. мар. 11, 1761 г. июн. 16, 1763 г. июл. 21, 1766 г. янв. 30, 1782 г. апр. 8, 1787 г. мая 28, 1801 г. июл. 11, 1819 г. июн. 19, 1832 г. марта 12, и Устав благоч., ст. 257, пункт 1–6.

23.

Гнедич «Илиада Гомера», песнь XVIII, стих. 494–496, 569–572, 593–600 и 601–605. Изд. 1839 г.

24.

В Малороссии хороводы известны под именем веснянок, в коих, однако, заключаются весенние песни.

25.

Пташка на кусту и При дуброве во краях, помещенные здесь в числе хороводов, собственно суть плясовые, но <так> как их разыгрывают вместо хороводов (в Волжском уезде Саратовской губ.), то потому они внесены сюда.

26.

От — сокращенное вот.

27.

Когда парню по сердцу девушка, тогда он обходится с нею свободнее, чтобы все видели, что он любит ее; ходит с нею вместе, дозволяет себе вольность: обнимать и целовать, забывая, что посторонние это видят. Но любовь везде слепая; часто парень, прижимая свою милую, прикрывает ее полой своей одежды, чтобы защитить стыдливость от укоризненных взглядов, потому сказано здесь: «Он полою одевал, при народе целовал».

28.

Мурманки — старинные шапки высотою более поларшина; они опушивались дорогим мехом; их носили великие князья и бояре. В торжественных выходах не снимали их со своих голов.

29.

По употреблению здесь слов: пан, панья, гаркал и мурманка должно полагать, что этот хоровод принадлежит к старинным.

30.

Имя города Царева — применение к местности. Эта песнь взята из г. Царева Саратовской губ. Должно заметить, что при этой песне всякий раз вставляется имя того города, в котором разыгрывают этот хоровод.

31.

Вирила — есть сокращение пастушьего крика: «Вир, вири, ля, ля!».

32.

В уральской степи не водятся львы, и эта песнь применена уральскими жителями к своей местности.

33.

Этот стих поется еще так: «Шла, шла утеня». Утки плавают, а не ходят по морю; но этот стих более сообразен с тоническим складом русских стихов.

34.

Сахар. «Сказания русск. народа», между хороводными песня № 38, изд. СПб., 1841 г.

35.

«Песн.», изд. СПб., 1819 г., ч. 4, № 86.

36.

Эта песня почти та же самая, что напечатана в записках о Сибири, с. 114 и у Сахар. «Сказан. русск. нар.», издан. 1841 г., между хороводн. песнями № 39.

37.

Сахар. «Сказания русского народа», между хороводн. песн. № 40, и Снегир. «Русск. простонар. праздники», ч. 2, с. 92.

38.

Сахар. «Сказ. русск. нар.», между хоровод. песнями № 47; отсюда ока позаимствована по причине полноты.

39.

См.: «Стат. опис. Сар. губ.», ч. 1, с. 72–73, изд. 1839 г.

40.

Русая коса поется различно, но эта песня помещена здесь потому, что она мне кажется плавнее.

41.

Прач. «Собр. песн.», ч. 1, с. 58.

42.

Лада означает в этой песне жену. В «Слове о полку Игореве» принято в таком же значении, наприм, «Уже нам своих милых лад ни мыслию смыслити, ни думаю сдумати, ни очима сглядати». Наречие ладно, прилагательное ладный означают хорошо, хороший, а отнюдь не милый, как объясняет И. В. Савельев-Ростиславич (см. «Славянский сборник», с. 246, изд. 1845 г.) слово ладый. Сама лада не везде употребляется в песнях в смысле жены, и часто ладо, лада, как дид и ладо, заменяют окончательный песенный припев, подобно: лелю, ой, люли, люшеньки, вею, вью, вью и т. д. В таком смысле поставлен здесь <в> припеве дид. В Саратовской губернии девушки, собираясь играть хоровод или петь песни, говорят: «Давайте дидикать», т. е. петь дид и ладо, потому здесь почти каждая песня разыгрывается с припевом: «ой, дид, ой, ладо». Некоторые думают, что Ладе, вероятно, был посвящен весенний праздник Красной горки (Снегир. «Русск. простонар. праздники», вып. III, с. 27), и что Лада была богиня между русскими славянами. Эту богиню выдумал польский летописец Стрыйковский, и она никогда не была чествуема между нашими предками. И. В. Савельев-Ростиславич утверждает (см. «Славянский сборник», с. 245), что божество Ладо было известное всем племенам славянским, ссылаясь на надпись, найденную недалеко от Зальцбурга, в монастыре св. Павла. В той надписи находится: «Latobio sac (rum) pro salute Nam. Sabiniani el luliae Babillae Vindonia mater v(olo) s(olvit) l(oco) l(egitimo) m(onumentum). «<Святилище Латобию. Виндония, мать Сабиниана и Юлии Бабиллы, согласно обету, возводит памятник в подобающем месте>п. Но Латобия не есть Лада. Он говорит еще, что славяне задунайские много поют свадебных песен в честь богини Лады. Очень жаль, что не указано место из задунайских песен., Я никогда не читывал, чтобы при их свадьбах пели в честь богини Лады. Потом, желая подтвердить свое мнение, что в богемском словаре «Mater verb.» слово Лада — однозначащее с Венерою: «Venus, dea libidinic, Cytherea», — говорит, что в густинской летописи (с. 256–257) Лада названа «богом женитвы, веселия, утешения и всякого благополучия». Разве все равно, что Лада и богиня Венера, Лада и бог со многими свойствами, как то: бог женитвы (женитьбы?), веселия, утешения и всякого благополучия. После всех своих выводов он заключает, что в русском языке лада, ладушка — значит муж, следовательно, Лада уже не есть ни богиня, ни бог, а просто муж.

Ищущим Ладу в созвучиях, недоставало указать на Ладан, которая у греков именовалась иногда драконом, оберегавшим гесперидские сады с золотыми яблоками или на ту Ладон, которая в Аркадии была река, чья дочь Метопия находилась, по баснословным рассказам, в замужестве за Азопом, речкою фивскою.

Draco, qui poma ipsa servabat, Typhonis et Echidniae filius, Ladon vocabatur. Errantesque locum sacrum venere, ubi Ladon Aurea servabat flaventia mala decora Anguis terrigena, hie ubi coelo attolitur Atlas. Ilium curabant nymphae praedulce canentes, Hesperides truncum amplexus sed ab Hercule caesus Is fuit.

Cum esset etiam Ladon fluvius Arcadiae, cujus filia fuit Metope uxor Asopi Thebant fluminis, fc qua Thebe nympha urbi nomen dedit. Hunc serpente a terra natu fuisse, terstatur Pausan, at поп е Typhone et Echidna, ut ait Apollon, enarrator.

<Дракон, который <те> плоды охранял, сын Тифона и Эхидны, назывался Ладон. Странствуя, место святое почти, где Ладон Охранял прелестные золотые яблоки, Змей земнородный; здесь, где Атлант поддерживает небо. Его лечили нежно поющие нимфы — Геспериды Изувеченного, когда Геркулес, схвативши, избил его.

<Хотя и> была в Аркадии река Ладон, которой дочь была Метбпе (Метопия), супруга реки Азопа Фивского, чья нимфа Тэба (Фива) дала имя городу. Согласно Павсанию, та змея была рождена землей, а не Тифоном и Эхидною, как сказал Аполлоний рассказчик. — Мифологический справочник>. «Natalis Comitis Mythologiae», с. 734–735, кн. VII, издан. Франкф. 1596 года.

В заключение можно сказать словами Ювенала: «Nes pueri credunt, nisi qui nondum aere lavantur <И не верят дети, пока не искупаются>».

43.

«Песенник», изд. СПб., 1819 г., ч., 4, с. 57.

44.

Сахар. «Сказ. русск. нар.», ч. 2, с. 103. У него эта песня полнее, нежели помещенная в других песенниках.

45.

«Сын отеч.», 1837 г., с. 401.

46.

Помещено между весенними хороводами. Нельзя не заметить, что ревнивая жена гораздо лучше выражает недоверчивую свою любовь в этих словах: «Да, жена моя, женушка, ревнивое сердечко».

47.

Сахар. «Ск. русск. нар.», ч. 2, с. 85.

48.

«Нов. и полн. Собран. русск. песн.», ч. 2, № 178, изд. в Москве <в> 1780 г.

49.

Снегир. «Русск. простонар. праздн.», ч. 2, с. 97.

50.

Сахар. «Сказ. русск. нар.», ч. 2, с. 77. Дон Иванович списан с его сказаний по причине полноты.

51.

Чулков. «Собр. песн.», ч. 1, с. 223.

52.

Сахар. «Сказ. русск. нар.», ч. 2, с. 83.

53.

Чулк. «Собр. песн.», с. 232; «Собр. песн.», изд. СПб., 1819 г., ч. 2, с. 92 и издан Моск., 1822 г., ч. 3, № 269. Говорят, что синичка сочинена в царствование Иоанна Грозного и что в то же время она запрещена, потому что она заключала в себе намек на жизнь какого-то боярина и что потом песня эта сделалась любимою при застольных пиршествах одного великого монарха, как думают, Петра I. Сочинитель «Сказ. русск. народа» г. Сахаров (кн. 3, с. 60, изд. 1841 г.) не верит этому преданию: он требует на это исторических актов. Да разве все исторические события вполне основаны на актах? Многие, и очень многие, подтверждаются одними народными преданиями. Почему же не верить, что эта песня имеет свое предание? У сочинителя «Сказаний русск. народа» почти все события взяты из устных преданий, поэтому и ему надлежало бы не верить; от него также надобно требовать исторических фактов.

54.

В песенниках издания СПб., 1819 г., ч. 4, № 80 и москов., 1822 г., № 329, так написано:

Сиди, ящер, в ореховом кусте, Щипли, ящер, зрелые орехи, Грызи, ящер, ореховы ядра. Лови девку за русую косу, Лови красную за алую ленту.

55.

Эта песня напечатана с большими изменениями, в сравнении с издан, г. Сахар. «Сказ. русск. нар.», 1841 г., ч. 3, с. 37, № 33 и с. 61; с. 42, № 48 и с. 67, варианты N 48. Из этого можно видеть, что наши хороводные песни подвержены местным приноровлениям, по пословице: «Что город, то норов; что деревня, то обычай».

56.

Поют в разных местах различно, но везде один и тот же смысл:

Ах на горе мак, Под горою так, так. Ох, свет, мои маковочки, Золотые маковочки! Станемте в ряд, Будет у нас мак.

57.

Сахар. «Сказ. русск. нар.», ч. 2, с. 71, изд. 1837 г.

58.

В Волжском уезде Саратовской губ.

59.

В Подольской губернии около Межибожья поселяне поют на играх во время Пасхи о царевне Ладе, а под Брест-Литовском — о королевне Ладе. Один из почтенных наших писателей выводит из этого (Снег. «Русск. простонар. празд.», вып. III, с. 27), что Ладе, вероятно, был посвящен весенний праздник Красной горки. Мы уже имели случай говорить, что Лада никогда не существовала между русскими славянами и что это вымышленное божество Стрыйковского, а посему никакого не могло быть праздника в честь мнимой у нас богини Лады.

60.

Kollar. «Narod. Zpiew.», ч. 1, с. 400.

61.

В песенник Прача, изд. 1790 года и в песенниках изд. СПб., 1819 г. и изд. Московск., 1822 г. плетень сокращен и переиначен. См. там эти хороводные песни.

62.

Три эти хоровода суть малороссийские; они пропущены в оглавлении хороводов, равно пропущены в оглавлении игр следующие три малороссийские игры, а именно: /толо, украв рипки и дробушки, которые поэтому помещаются здесь, в примечании.

Толо.

Несколько девушек и парней садятся на земле в тесный кружок, а один кто-либо из играющих садится посредине них, нагнувшись головою к самой земле. Все играющие кладут на спину нагнувшегося свои руки, и потом один из парней или одна из девушек, взяв чей-либо перстень, поет:

Ой, толо, голо, золотое перо, Да було соби толо с квитками, Ступаючи на перину с дивками, Да думай же, толо, да гадай, толо: На чиий руци, на мережанци, Перстень упав?

При этом слове кладет кому-либо на руку перстень, а нагнувшаяся, положим девушка, должна отгадать: на чью руку он положен? Если не отгадает, то прежняя девушка поет:

Не вгадала Анна панна, Пресличная Анна панна, На чиий руци, на мережанци, Перстень упав.

Потом снова начинает петь прежнее: «ой, толо, толо» и т. д.; после опять кладет перстень, и это продолжается дотоле, пока нагнувшаяся не отгадает. Когда же отгадает: на чью руку был положен перстень, тогда она встает, а ее место занимает отгадавшая, и таким образом играют, пока не наскучит.

Эта игра составляет просто одну резвую забаву, но в ней часто проглядывается желание девушек, угадает ли ее руку, кто дорог ее сердцу? По отгадыванию судят об исполнении своих желаний.

Украв рипки.

Две девушки, подняв свои руки вверх, образуют дугообразные ворота. Прочие девушки, и чем их больше, тем лучше, взявшись за руки и составив круг, идут попарно одна к другой спиною и, не разрывая круга, проходят попарно же через ворота. Пройдя ворота, они растягивают свой круг как можно больше, и, держась крепко за руки, кружатся быстро в какую-либо сторону и поют:

А вкрав рипки, Полетили к черту дитки. Кто оторвется, Тому не минетця.

Кто вырывается из круга и падает, тот уже не принимается в игре, и еще насмехаются над упавшим. Так и в свете.

В других местах эта самая забава носит название игры в дурное колесо. Такое название, конечно, произошло от того, что круг вертится колесом, и так скоро, как можно, а от этого верчения происходят головокружения и ушибы.

Дробушки.

В нее играют только вдвоем. Встав друг против друга и взявшись за руки, вытягивают их как можно длиннее, и в то же самое время протягивают свои ноги, коими упираются взаимно, потом начинают кружиться, припевая:

Дробу, дробу, дробушечки, Наившися петрушечки. Гиля, гиля, до воды, Наившися лободы.

При быстром кружении опускает кто-либо руки с намерением или иногда сами опускаются руки от головокружения, тогда один из них летит на землю, а часто падают вместе. Зрители этой забавы издеваются и хохочут над упавшими. Дробушечки доставляют очень хорошее телесное упражнение, но в этой игре выказывается замысел падающих.

63.

Должно заметить, что все песни в Олонецкой губерн. называются плачем.

64.

Стряпейка — стряпуха, повариха.

65.

Под этим словом разумеют такую плеть, которою еще никого не били.

66.

Эта песня поется точно так же и в Смоленской губернии, и она также напечатана в старинном песеннике.

67.

«Новое и полн. Собран. песен», ч. 1, № 177, издан. Моск. 1780 года. Эта песнь перепечатана в «Новейшем и полном общенародн. песеннике», № 144, издан. Моск. 1810 г.; в «Новейш. и полн. песен.», ч. 2, издан. СПб. 1819 г., и ч. 2, издан. Моск. 1822 г., № 232, но везде с изменениями.

Часть 5. Простонародные обряды.

I. ПЕРВОЕ МАРТА.

Месяц март был посвящен римлянами Марсу, богу войны, который считался отцом Ромула, основателя Рима (755 л. до Р. X.). Там же в Риме существовало обыкновение в мартовские дни, чтобы отправлять поминовение по усопшим.

У многих немецких и славянских племен остались следы праздников в честь мертвых. В Богемии, Польше, Силезии, Лузации и Саксонии народ ходил с рассветом дня на кладбища с зажженными факелами и приносил жертву усопшим. В России начинают с первого марта посещать могилы родных и продолжают это с обрядным поминовением за упокой до честного семика. Это первые весенние поминки, осенними же заключается народное прощание со всеми умершими, родными и знакомыми. Есть места в России, где самые радостные дни в жизни сопровождаются прощаниями над могилой. В Смоленской, Олонецкой, Вологодской, Тверской, Костромской и в других губерниях невеста и жених за несколько времени до венчания ходят на могилу поклониться праху родителей, испрашивая у них благословения на вступление в брак. Если невеста сирота, то она в сопровождении своих подруг отправляется ночью на могилу за день до венчания, чтобы проститься с родителями. Стоя на коленях, она спрашивает у них благословения на свой брак, говоря: «Родимые батюшка и матушка, не надо мне ни злата, ни серебра, надо мне родительского благословения — благословения, родимые! — и потом, помолившись, лобзает их надгробный крест и отправляется с утешением.

II. ВСТРЕЧА ВЕСНЫ.

ВСТРЕЧА ВЕСНЫ.

С весною наступает отрадная жизнь, с весною все оживает и радуется, все веселится и услаждает себя: и согбенные старостью лет чувствуют тогда свое перерождение. Они забывают даже, что отжили свой век, умерли для удовольствий. А вечно беспечная и игривая молодость, не размышляя, что ждет ее, предается всем упоениям безотчетной веселости: оживляет летучие свои наслаждения восторженными порывами и уносится в нескончаемую даль цветущей жизни, забывая невольно, что радость иссякнет в свое время; что ее восторги также замрут в свою очередь. Молодость не рассуждает, не верит и забывает даже свое настоящее, а это забвение утешительно для жизни.

Во все века и у всех народов, как древних, так и новых, всегда приветствовали весну особыми обрядами. У греков и римлян учреждены были особые празднества, сопровождавшиеся играми и песнями. Там в честь Флоры, богини весны и цветов, воспевали торжественные гимны и пировали по несколько дней сряду. У них начиналась весна 3 марта, потому игры их назывались цветными [1]. Женский пол, увенчанный цветочными и древесными венками, веселился в продолжение пяти дней до исступления: обнимался и целовался с мужчинами при обоюдно сладострастном пении, которое редко оканчивалось одними скрытными поцелуями: игры цветные тревожили строгую нравственность Катона. Он многократно покушался запретить беснование, как он выражался, но все его усилия оказались тщетными. Уже в его время порча нравственности сделалась повсеместною.

По разрушении Римской империи многие забавы и увеселения перемешались с обрядами разнородных племен, и встреча весны отправлялась ими уже по своему обыкновению: пировали и пели радостные песни под пляску. Почти такое же отправление встречаем между некоторыми славянскими племенами.

Словаки и венгры поныне приветствуют весну летней песнею:

Лето, наше лето, Кдесь так длуго боло? Сидело си на ловици, Немогло си к нам прийци [2]

ВЕСНЯНКИ.

Едва начинает смеркаться, девушки оставляют работу и выходят на улицу; каждая садится, подле своей хаты, и кто вышел прежде, тот заводит весеннюю песню. Голос ее далеко разносится. Подруга, услышав знакомый напев, отвечает ей другим куплетом той же самой песни. Наконец все девушки начинают перекликаться, потом собираются и вместе запевают веснянку.

В Малороссии встречают весну особыми играми и песнями, известными под именем веснянок. Они поются во время хороводных игр и при встрече весны и лета [3]:

Розлылися воды На четыре броды: У первому броду Соловейко щебетав. Зелены сады розвывав. У другому броду Зозулька ковала, Литечко казала. У третьему броду Коничек заржав, Вин дороженьку почув. А в четвертом броду Та дивчина плаче: За не любого идучи, Соби лихо чуючи. Свити, зорю, на все поле, Покиль мисяц зыйде; Покиль до мене милинький Вечеряты прийде. Ой, чи прийде, чи ни прийде На вечерю тую; А я ему ранесенько Снидаты зготую. Цвили лозы при дороэи Синесиньким цвитом. Ишов коэак з улицы Билесиньким свитом: Не жаль тому козаченьку Поснидаты даты. Що вин иде з улицы, Як стане свитаты. Нема лёду, нема лёду, Нема и перейду. Коли тоби люба мила, Бреди и чрез воду. Перебрела дви риченьки И половину ставу. Не вводь мене, коэачиньку, В великую славу. Ой, самаж ты, дивчиненько, Себе в славу вводишь, Що пизненько, не раненько, 3 улицы ходишь. Ой, як мини, коэаченьку, Та раньше ходыти? Як возмеш ты за рученьку, Немусишь пуститы.

МАРЕНА ИЛИ МАРА.

В Польше веснянки почти забыты, а в России мало известны. В малороссийских краях, кроме пения веснянок, носят еще чучело по деревням и полям, одетое в женское платье, которое называется марена или мара (призрак). Эту мару провожает толпа детей, парней, девушек и молодиц при громком пении. В Украине носят сделанную из дерева ласточку и поют песни в честь весны.

В некоторых местах России веснянки известны только в явлениях духов, которых представляют в женском виде и думают, что они появляются весною, как зимнянки зимою, осянки или оснянки осенью.

КЛИЧКА ВЕСНЫ.

Весну встречают еще окликанием. В Смоленской губернии дети, девицы и пожилые женщины влезают на крыши домов, скотных сараев или сходят на гору и кличут весну.

Красная весна, Что нам несешь?

Другие им отвечают:

Красное лето, Теплое лето.

Кличка весны изменяется по местностям. В XVI веке существовал обычай, как видно из «Стоглава»: поутру рано жгли солому и кликали мертвых. Во многих местах Польши окликают весну рано поутру, в Великий Четверг, и в этот день купаются до солнечного восхода, чтобы здоровым быть весь год. Такое поверье существует и в Малороссии: кто успел выкупаться до солнечного восхода, тот оставался в полном убеждении, что к нему не пристанет никакая зловредная болезнь. В деревне Сосновке (Чистопольского уезда Казанской губер.), когда запоют первые петухи, тогда девушки и парни бегут зачерпнуть воды из речки Вахты, пока ворон не обмакнул в нее крыла, и умываются этой водою. В уездах Буйске и Сольгаличе (Костромской губ.) поселяне погружаются три раза в воду и, кувыркнувшись на земле столько же раз, влезают потом на угол избы и поют песни в честь весны или скачут через плетень огорода, лазают на деревья, вертятся около стогов сена, кувыркаются, катаются по зеленой траве и поют:

Весна, весна красная! Приди, весна, с радостью. С радостью, радостью, С великою милостью: Уроди лен высокий, Рожь, овес хороший.

В Буйске, когда не вскрылись еще реки, девушки, схватясь за руки, вертятся около проруби и приговаривают: «Весна, красная весна! Приди, весна, с милостью, с милостью, с великой благостью»; или входят в воду по пояс, плещут водою и, взявшись за руки, говорят: «Вода весенняя, здоровая! Дай и нам здоровья». Многих больных нарочно приносят в Великий Четверг к ручью, и их омывают вешней водою, полагая, что она излечит их. В Олонецкой губернии весна начинается довольно поздно, первого мая. В это время там встречают весну с соломенным чучелом, утвержденным на шесте, и ставят его на возвышенном месте. Тут приготовлены пироги, разные кушанья и водка; садятся около чучела и пируют; потом зажигают его и пляшут вокруг, пока он не сгорит. В Калужской губернии зазывают весну, собираясь на холмах или полянах, и в честь ее поют песни. В Тульской губернии закликают весну с фоминой недели. Перед заходом солнца собираются поселяне обоего пола на ближний холм или пригорок, оборачиваются лицом к востоку, читают про себя молитву и потом становятся в хоровод. Избранная запевалыцица, держащая в одной руке хлеб, а в другой красное яйцо, распоряжается хороводом.

Весна-красна! На чем пришла? На чем приехала? На сошечке, На бороночке.

Потом все начинают петь хороводную песню:

Как и все девки на улице, И все красные на широкой; Одной девки нет: Сидит она во тереме, Ширинку шьет золотом, Узду вяжет тесьменную. Ах, горе великое! Кому-то достанется? Достанется моему суженому, Моему ряженому.

ВСТРЕЧА ПЕРВОГО ДОЖДЯ.

В некоторых местах встречают первый весенний дождик с особою радостью. Многие нарочно выходят из домов, чтобы им ороситься, думая, что в это время сила его так животворна, что мгновенно укрепляет тело и предохраняет его от многих недугов. В Малороссии причитают на этот случай:

Дощику, дощику! Милый дощику. Кропи жутко, Шоб було чутко; Вовик здорову, Без позору: Як та осина, Що гнется та стоит. Падай, дощику, На дидову рижь, Дивчачий лин, Батькив овес И на все добро, Поливай ведром. Гони хмару И всяку мару, А очи молодицы, Як чаровницы, Не хай от тебе Ще краше буде. Лице биле, Косу довгу; Шию и нижку, Нехай умые.

Подобного почти содержания припев сохранен в Нерехотском уезде Костромской губернии.

Дождь, дождь! На бабину рожь, На дедову пшеницу, На девкин лен Поливай ведром.

В Шуе (Владимирской губернии) существует причитание к дождю: «Мать Божая! Подавай дождя на наш ячмень, на барской хмель», а когда дождь пойдет большой: «Уж ты, дождь, дождем поливай ковшом на наш ячмень, на барской хмель». Там же к заре, после первого весеннего дождя: «Зоря-зоряница, красная девица! Ты по лесу ходила, ключи потеряла; месяц видел, солнце скрал».

В Сербии и Валахии приносили жертвы богу Папалугу, чтобы он посылал дождь на хлебный посев [4].

Венгерские словаки, обращаясь к солнцу с испрошением у него животворной силы на посев хлеба, говорят причитание:

Дай Боже слнца, До нового грнца. Веть ти го ми даше, Кедь са наиграше…. [5]

ПЕРВЫЙ ГРОМ.

Существует поверье, что при первом громе надобно выбежать из избы и подпирать спиною плетень, дом, дерево или другое что-либо в том предубеждении, что этот гром дает телу крепость и оживляет растения, до того времени еще безжизненные. В последнем случае предрассудок имеет в своем основании физическую справедливость.

Электрическая сила грома, действуя благотворно на природу, оживляет зелень полей и крепит все растущее; но с тем вместе она и опасна: действуя большею частью сокрушительно, она убивает человека и часто зажигает здания.

Когда падает при громе дождь, тогда спешат умыться им или собирают его в чаши, моют больных и дают его пить.

III. КРАСНАЯ ГОРКА.

КРАСНАЯ ГОРКА.

Наступила весна, а с нею повсюдная радость. Поселяне собираются на горку и с нее приветствуют наступающие весенние забавы. Юная природа оживляет тогда еще более молодость, и веселые девушки, одушевленные новой жизнью, не довольствуются воспеванием животворной весны: они встречают ее хороводными играми, поздравляют ее непритворной радостью, как дорогую гостью, возвращающуюся к ним с небольшого зеленого холма, который посему называется Красною горкою. Это обыкновение во всеобщем употреблении. Оно начинается с Фомина воскресенья, которое в восточной церкве именовалось Новым, а в западной — Белым воскресеньем.

У славян, литовцев, немцев, одним словом, у всех народов, были священные горы, горки и крутицы. Там стояли истуканы, горели огни для жертвоприношений и совершались разные священные обряды и моления. У киевских славян были Поклонные и Лысые горы, у прочих, как-то: польских, богемских, моравских и силезских — Священные, Красные, Русые, Черные, Червонные и гремучие. На Красные собирались духи мужского, а на Лысые — женского пола.

ОБРЯДНОЕ ПРИВЕТСТВИЕ КРАСНОЙ ГОРКИ.

По всей России встречается большое множество названий Красных гор и урочищ, но для игр избираются преимущественно Красные горки по своему приятному местоположению. Толпа поселян обоего пола, сделав приветствие весне, идет с горы с пением и потом начинает хоровод или другого рода забавы и игры, но эти забавы не везде сопровождаются единообразно. В слободах Переславля-Залесского {Владимирской губер.) поселяне собирались в Фомино воскресенье после обеда с поздравлениями к тем, у кого в прошедшем году были совершены свадьбы, и приговаривали им: «Вьюн, вьюница! Отдай наши яйца». Молодые их дарили яйцами, куличами, поили пивом и вином. В Костромской губер. подходят к окну домохозяев и поют: «Вьюн да вьюница, давай яйцо, а не дашь яйца, придет ветрица». Если поздравление происходит под окнами новобрачных, то они угощают их пирогами, яйцами и пивом. Такое поздравление известно там под именем вьюнит-ства.

Что значит вьюн, вьюница и вьюнитство? Должно думать, что это испорченное в простонародии слово юный, молодой; вьюнство — молодость, вьюнитствовапгь — поздравлять молодость, особенно молодых супругов. Последнее заключение вывожу из того, что в Галиче (Костромской губер.) во время радонац (Фоминой недели) поселяне распевают песни под окнами молодых: «Юница, молодица! Подай яйцо в перепечу». Или поют:

Ой, лелю, молодая, о, лелю! Ты вьюная, о, лелю! Ты по горнице пройди, о, лелю! Покажи свое лице, о, лелю! Да в окошечко, о, лелю! Покажи нам молодца, о, лелю! Своего-то вьюнца, о, лелю! Да пожалуй-ко яичко, о, лелю! Еще красненькое, о, лелю! Что на красном блюде, о, лелю! И при добрых людях, о, лелю!

Молодые угощают ребят перепечью, калачами, казанками, ладышками, пивом и вином, а девиц красными яйцами и пряниками.

ЗАБАВЫ И ПОМИНОВЕНИЕ РОДНЫХ.

В некоторых местах Рязанской губернии девушки и женщины одеваются в черное и белое платье и после обедни идут на кладбище с запасом разного кушанья и питья; плачут над могилами своих родных и близких, сердечно их вспоминая, и поднимают такой страшный вой, что мертвым не дают покою. Понаплакавшись вдоволь, садятся пить и есть на могилах; остатки бросают нечистым духам, чтобы они не тревожили усопших, а оставшееся вино льют на могилы из предубеждения, что оно предохраняет гробы от зловредных духов. По окончании этого обряда возвращаются домой: там переодеваются в праздничные одежды и выходят на Красную горку. Здесь начинают уже разные хороводные забавы. В Смоленской губер. празднество, которое совершается на Красной горке, называется толпищем. <Оно> соответствует древнему славянскому обряду стадо, сопровождается пением песен и играми.

РАЗНОЕ ДЕЙСТВИЕ ОБРЯДОВ ВО ВРЕМЯ КРАСНОЙ ГОРКИ.

В иных местах Горка составляет гулянье на Св. неделе, в других в Фомин понедельник, а в иных в Юрьев день, в который выгон скота в поле сопровождается служением молебнов для предохранения его от всех недугов, а потом радостными песнями и ночным хождением около стад, <думая>, что этим действием прогоняется нечистая сила, которая в то время бывает самая злая и чрезмерно портит скот. В других местах время Красной горки почитается благоприятнейшим для свадеб. Вообще Красная горка есть первый весенний праздник, и она, смотря по местности, начинается то детской игрою, то хороводами Есть еще обыкновение, что с окончанием весны один из мужчин наряжается кобылою и пугает ребятишек. Это делается для того, чтобы они боялись своих отцов и матерей, и когда они заплачут или не слушаются их, тогда стращают: «Bom npugrem кобыла, вот идет кобыла», — и ребенок смиряется. Пугают еще для того, чтобы ребятишки не просили скоромного в постные дни.

Нельзя определить, даже указать на игры и хороводы, какие именно совершаются в это время. Все зависит от образа жизни и наклонности поселян к забавам.

Вот образец встречи Красной горки в Пензенской губернии. В этой встрече перемешаны игры и забавы, принадлежащие или собственно одной игре, или одному хороводу.

Во восьмой день праздника после Светлого воскресенья, называемого Фоминым воскресеньем, начинается у девушек первое весеннее гулянье, известное под именем Красной горки. Вечером собираются девицы и составляют хоровод; к ним присоединяются молодайки (молодые женщины). Разделяются на две половины и становятся друг против друга в два ряда на несколько саженей в длину. Первая половина, подходя к другой, поет:

А мы сечу чистили, Чистили; Ой, диди — ладу, чистили, Чистили!

И, дошедши до другой, она возвращается назад и становится на свое место. Потом другая половина также, подходя к первой, поет:

А мы просо сеяли, Сеяли; Ой, диди — ладу, сеяли, Сеяли!

И таким образом продолжают петь попеременно и потом отходить на свое место.

Перв. А мы просо пололи, Пололи; Ой, диди — ладу, пололи, Пололи! Втор. — А мы просо вытопчем, Вытопчем; Ой, диди — ладу, вытопчем! 2. Перв. А мы коней выловим, 2. Ой, диди — ладу выловим. 2. Втор. А мы коней выкупим, 2. Ой, диди — ладу, выкупим. 2. Перв. А чем же вы выкупите? 2. Ой, диди — ладу, выкупите? 2. Втор. А мы дадим сто рублей. Сто рублей. Ой, диди — ладу, сто рублей! 2 Перв. Не надо нам тысячи, Тысячи; Ой, диди — ладу, тысячи! 2. Втор. А мы дадим девицу, 2. Он, диди — ладу, девицу! 2. Перв. За девицу слова нет, Слова нет, Ой, диди — ладу, слова нет! 2. Втор. У нас в полку убыло, 2. Ой, диди — ладу, убыло! 2. Перв. У нас в полку прибыло, 2. Ой, диди — ладу, прибыло! 2.

В продолжение этой песни девицы приближаются радостно друг к другу и потом отступают.

По окончании этой забавы набирают несколько девочек и мальчиков, рассаживают их на небольшое друг от друга расстояние, окружают их, сцепившись рука с рукой, и, идучи вокруг них, поют:

Маки, маки, маковочки, Золотые головочки! На горе был мак, Под горою так, Так был мак, Сяк был мак.

Пропевши это, спрашивают у сидящих: «Поспел ли мак?» Те отвечают: «Еще только посеян». Потом опять поют то же и после опять спрашивают: «Поспел ли мак?» Те отвечают: «Цветет». Еще раз спевши то же самое, спрашивают: «Поспел ли?» И когда будет ответ: «Поспел», — тогда начинают сидящих мять, коверкать и трясти. Если та игра наскучит девицам и им захочется поплясать, то все они становятся в большой круг, а две из них побойчее выходят на середину, начинают первые петь и плясать, а за ними поет и пляшет весь круг:

Во лузях, лузях, Зеленых лузях! Вырастала трава шелковая, Расцветали цветы лазоревые — Понеслись духи малиновые. Уж я в той траве выкормлю коня, Выкормлю, уж я выкормлю и выглажу его. Поведу я коня к батюшке: — Батюшка уж ты, батюшка, родимый мой! Ты прими слово ласковое, Ты прими слово приветливое. Не давай меня за старого замуж: Старый муж не ровня мне, Со старым гулять я не пойду!

Пляшущие, притопывая ногами, приговаривают еще: «Гоц! Гоц! Гоц!».

Устав от пляски и песен, девицы заводят другую игру — дергать редьку. Она совершается так: здоровая из девушек садится на лугу; на ее коленях садится другая, которую она обхватывает и держит под руки; на коленях другой — третья, и так далее, пока из них образуется довольно длинный ряд. Одна подходит к сидящей в корне и говорит: «Кума! Продай редечку». Та отвечает: «Поди, выдерни на том конце». Покупательница идет на другой конец, берется выдергивать последнюю из сидящих и начинает тащить ее. Если вытащит — хорошо, а нет — так опять идет к первой и жалуется ей, что редька слишком туга: не велит ли она выдернуть из середки? Та отвечает ей, что она не хочет портить грядки, а хочешь, так дергай с конца. Последняя опять подходит к концу и уже здесь непременно вытаскивает одну, за ней другую и так далее до последней, которая, будучи всех сильнее, тащит всех за собою.

У крестьянских молодушек есть положение: проиграть первый вечер до белого света. Надобно или поплясать, или песенки попеть. Одна, поопытнее из них, начинает:

Заинька, где ты был, побывал? Серенький, где ты был, побывал? Был я, был я, парень мой, Был я, был я, сердце мое, У трех девушек в гостях. Заинька, ты не знаешь, как зовут? Серенький, ты не знаешь, как зовут? Знаю, знаю, парень мой, Знаю, знаю, сердце мое: Как Катюха, да Марюха, И третья, Дуня удала. Заинька, там встречали ли тебя? Серенький, там встречали ли тебя? Встречали, парень мой, Встречали, сердце мое: Как Катюха у дверей, А Марюха у сеней, И третья, Дуня удала, Во гореньку провела… Заинька, там сажали ли тебя? Серенький, там сажали ли тебя? Сажали, парень мой, Сажали, сердце мое: Как Катюха на лавку, За стол меня провела. Заинька, там кормили ли тебя? Серенький, там кормили ли тебя? Кормили, парень мой. Кормили, сердце мое: Как Катким пирогом, А Марюха калачом, И третья, Дуня удала, Каши с маслицем дала. Заинька, там дарили ли тебя? Серенький, там дарили ли тебя? Дарили, парень мой, Дарили, сердце мое: Как Катюха полотном, А Марюха платком; И третья, Дуня удала, С рук перчаточки дала. Заинька, провожали ли тебя? Серенький, провожали ли тебя? Провожали, парень мой, Провожали, сердце мое: Как Катюха из дверей, А Марюха из сеней; И третья, Дуня удала, Вдоль улицы провела.

Вообще думают, что с наступлением Красной горки впервые начинают горелки и запевают хороводную песню просо сеяли.

ВЬЮНИШНИК.

Некоторые из наших писателей составили особый праздник под именем вьюнишника потому только, что он совершается в Семеновском уезде (Нижегородской губернии) на Святой неделе в субботу, и там поют песни молодым супругам, бракосочетавшимся в прошедшем году. Я не считаю это за отдельный праздник, ибо вьюнишник поется в одно время с Красною горкою, и песни его одного почти содержания, наприм.:

Ты вставай-ка, молодец, Ты вставай-ка, наш вьюнец! Ты расчесывай кудри, Костяным гребешком. Уж ты взгляни в окошко косящатое! Табе песню поем, Тебе честь воздаем. Награди-ка нас подарком, Сладким пряником, Белым сахарным.

Вьюнишник употребляется еще для молодых, вместо застольной песни.

Как в деревне во Ильинской У Ефима молодца, Что стоял тут терем Со крутым верхом, Со косячатым окном. Против красного крыльца Вырастало деревцо треугодливое. Что в том ли терему Дубовы столы стоят, Дубовы столы стоят, Бранные скатерти лежат. На тех ли на столах Медвяны яства стоят; За теми ли столами Князья, бояре сидят, Сахарные питья пьют. Катайтеся, бояре, Со высока терема; Не сшибите деревца Треугодливого. Еще первая угода Под корень деревца; А другая угода Посередь деревца; А третья-то угода Под вершину деревца. Под вершину деревца Соловей гнездо вьет, Он и яйца несет, Молодых деток ведет. Посередь деревца Пчелы ярые шумят, Много меду наносят, Под корень деревца Кровать нова тесова, Перинушка пухова. На той ли кроватушке Ефимушка лежит С молодой своей женой, С Оксиньюшкой-душой. А у них в головах Звончаты гусли лежат. И кому в гусли играть? Кому тешиться? Играть в эти гусли Ефиму-молодцу: Ему тешить, утешать Молоду свою жену, Оксиньюшку-душу. Чем вас, молодцев, Станут жаловати? Пивом, ендовой или скляницей вина? Или золотой казной? Ничего нам не подашь, Мы со двора пойдем, Мы осердимся. Три беды мы сотворим: Первую беду — Ворота мы растворим, Коней пару уведем. А другую-то беду — Избы двери растворим. Мы гостей ознобим. Третью-то беду — Во терем зайдем, Мы заслон унесем, Печи остудим. Гостей охолодим, И вас, молодых, На стыд наведем.

Молодые потчуют их вином, закусками или дарят чем-нибудь. Они благодарят:

Еще здравствуй, молодой, С молодой своей женой, И спасибо тебе, хозяин, На жалованьи… Отходя от них: Вьюнец, молодец, молодая (4 раза).

Потом молодежь обходит прочих новобрачных с вьюнишником или поздравлением. К вечеру собираются в питейный дом, пьют на собранные деньги и закусывают полученным от молодых [6].

IV. РАДУНИЦА.

ЗНАЧЕНИЕ РАДУНИЦЫ.

В разных местах называется радуница различно, как то: Радовницею, Радуницем, Радоницею и Навий день. Все это воспоминание за упокой и во многом сходствует с тризною и стравою. Радуница не везде приходится в одно время: большею частью бывает в фомино воскресенье, Фомин понедельник или в десятый день от Пасхи, во вторник — последнее чаще всего празднуется в северо-восточной России. В Малороссии она называется проводами, гробками и могилками, потому что там в Фомин понедельник совершают поминовение по умершим. Радуница превратилась впоследствии в Родительскую субботу. Радуница происходит от слова радоваться, а навий от древнего славянского слова наве, означающее покойника, мертвеца. Народ, поминая в это время родителей, думает, что они радуются с ними. Не без основания историограф Карамзин заметил, что радуницею назывался какой-нибудь языческий праздник у славян и бывал в начале апреля, потому что Пасха приходилась в то время марта 28 [7].

Из поминальных дней особенно замечательна Родительская суббота. Поминовение родителей так важно, что считают за грех заниматься работою во время поминок, и тогда не должно поминать их блинами. Поэтому приносят на могилы пироги, калачи, кашу, кутью, яйца и разные жареные и вареные кушанья. Суеверие заставляло часто священника снимать с себя ризы, или епитрахиль, и постилать на могиле при совершении литии; по совершении литии священник с причетом и поминавшие съедали все принесенное. В прежние времена народ поминал умершим с языческими обрядами: совершив над могилами усопших поминовение, оставлял сродников плакать и рыдать. Женщины и мужчины, вспоминая добрые качества покойника, наполняли воздух плачевным воем: потом садились на могилу, угощали друг друга пивом, вином, пирогами, блинами, яйцами и проч.; остатки бросали злым духам. При питии вина отливали часть на могилу, а последнее сами выпивали.

Радуницкие поминки всегда сопровождались чрезмерным упоением, от того вошло в поговорку: «Выпили пиво об маслянице, а с похмелья ломало после радуницы».

ОТПРАВЛЕНИЕ РАДУНИЦКИХ ПОМИНОВЕНИЙ.

В Фомин вторник толпы народа с узелками идут поутру на могилы своих родителей совершать по них поминовение и там, оплакивая их смерть, пируют целый день. Тогда считается за великий грех, если кто не служит панихиды. Многие думают, что души умерших встают во время поминовений из темниц (из гробов), радуются и слушают поминальную обедню в церкви, за алтарем, Те же родители, коих дети не пришли поминать, плачут тогда весь день. Самая поминальная пища, которая должна состоять преимущественно из кутьи, 'пирогов, сырников и яиц, разделяется будто бы мертвыми, выходящими невидимо из темниц, и присутствующими с живыми до солнечного захода. Такое мнение господствует даже между простолюдинами в Петербурге. Тут одинаково совершают обрядные действия в Фомин вторник, называющийся Радуницею, а само действие поминовения христосованием с родными; потому непременно берут окрашенные яйца и кладут их на могилу. Некоторые зарывают окрашенные яйца в нарочно выкопанные над могилой ямочки. Верят еще, что если в Радуницу случится представление света, то вышедшие из темниц предстанут прямо в рай с поминающими их.

В Пермской губернии, во вторник на Фоминой неделе, ходят поутру на кладбище поминать усопших, запасаясь крашеными яйцами, блинами и разными кушаньями, остатки раздают нищим; весь день проводят в гулянье и прогулках.

В других местах после пиршества оставляют на могилах, подобно грекам и римлянам, крашеные яйца, которые у них изображали умилостивительные жертвы по умершим. Водится исстари обычай, что женихи и невесты ходят на могилы своих родителей просить у них благословения на брачный союз и в знак их согласия оставляют яйца на могилах.

Стоглав осуждал оклички на Радуницы и вьюницы, но обычай удерживает их доныне.

Нигде родительские поминки не производились и не производятся с такою веселостью, как в Малороссии и в Белоруссии. В Киеве сходились и теперь сходится на гору Щековицу не только простой народ, но и почетнейшие граждане. Там сначала отправляют панихиды над умершими, а потом каждое семейство, сев в кружок близ родственной могилы, поминает родителей, родственников, друзей, знакомых и все, что дорого для их сердца. Едят и пьют за упокой, желают усопшим Царствия небесного за их добрые дела; прощают нанесенные им обиды, не желая препятствовать им идти прямо в рай, и просят их не препятствовать им. Когда немножко поразгуляются, тогда заставляют семинаристов или учеников бурсы петь духовного содержания стихи, но печальным и погребальным напевом. Это так трогает настроенную их чувствительность, что они для удержания своих слез запивают горе вином, произнеся: «О, як оце жалостливо! Сховав риднего и ридненьку, хтож мене приголубе? Чи чуете вы, мий батеньку и моя мату-сенька? Чи вам там лучте, чи нам тутечки?» После многих возгласов старший из поминальщиков обращается к плачущим и говорит: «Давайте ж скорий чарку горилки — утолым горе!» Когда и это не помогает, тогда обращаются к скрипачам и говорят: «Музыка! Нутеж заиграйте, да так, щоб плакало усе навзрыд». Скрипачи играют заунывные или похоронные песни, и все плачут. «Годи! Чи перестанете ж играты? Не бачете, як вси взрыдалы, мов с изнова риднего хоронют». Скрипачи начинают играть веселые, и все, забыв горе, бросаются вприсядку. Поминки обращаются в безотчетный разгул, который иногда продолжается всю ночь. На другой день говорят только: «Ой, болит моя головонька». Чтобы прогнать головную боль, похмеляются; похмелье иногда длится несколько дней сряду. Почти то же самое происходит в Полтавской, Черниговской и Харьковской губерниях.

В Белоруссии также собираются на кладбище. Там на могилах родных катают красные яйца, которые отдают нищим. На могиле, политой медом и водою, раскладывают кушанье и приветствуют покойников: «Святые радзицили! Хадзице к нам хлеба и соли кушац». Потом старые и малые рассаживаются по местам. Кушанья должны быть нечетные: пять, семь, девять и т. д. и без подливки (соуса). Необходимо, чтобы тут находились мед, творог, блины, гречаники, колбаса и свинина. Кто бедный, тот просит у зажиточного, который всем наделяет его. Остатки отдают нищим. По окончании угощения обращаются к покойникам: «Мои радзицили! Выбачаице, недзивице; чим хата богата, тим и рада». После отправляются в корчму и там поют и танцуют. Радуницу отправляют здесь еще весною, когда растает земля, и думают, что тогда родителям тепло, потому, разговаривая с ними, желают им: «Дай вам Бог легко в земле лежати и Христа в очи видати» [8]. Обычай посещать могилы родительские есть языческий: он был известен всем народам на востоке, оттуда перешел в Европу. Поговорка у римлян: «De mortuis aut bene aut nihil» (об умершем или хорошо, или ничего), конечно, произошла из благоговейного воспоминания об умершем; но места вечного жилища постоянно напоминают живым утрату сердечную и потому служат предметом посещений, слез и священных поминовений.

V. ЗАПАШКА.

НАБОЖНОЕ СОДЕЙСТВИЕ ЗЕМЛЕДЕЛЬЦА.

При посеве хлеба и начале жатвы поселяне соблюдают особые свои обряды. Не начинают ни орать, ни сеять, ни косить, ни жать, не помолившись сначала Богу и не спросив у Него благословения на свой труд. Земледелец обращается в ту сторону, в коей, по его приметам, благоприятны предзнаменования; чистое небо и тихий ветерок. Набожно он кланяется на все четыре стороны. Потом, постояв несколько времени на своей полосе, он осматривается вокруг себя, поднимает глаза на небо и замечает на нем движение облаков; наблюдает полет и крик птиц, следит <за> первой поступью лошади и быка, когда впрягает под плуг, и потом, перекрестясь, говорит: «Благослови, Господи Иисусе Христе! И помилуй нас». Сколько предчувствий волнуют в то время его душу! Предзнаменования устрашают его, он не верит и в самые счастливые приметы, которые часто обманывали его. Он берет плуг, закидывает его на свою ниву и со словами: «Помоги, Боже!» — начинает пахать.

ЗАПАШКА.

Запашка его пошла удачно и скоро. Во время работы погода стояла хорошая, небо было чистое и светлое, зелень повсюду пробивалась, и из этих примет он выводит предзнаменование о богатом урожае. Его работа приходит к концу, и он радуется вдвойне. Все предвестия благоприятные, ускоряют его труд и, наконец, настает последний день запашки, уборка. Он и ее счастливо окончил — вот его радостный праздник.

ПОМОЧИ.

Издавна существует обычай помогать друг другу во вспахивании поля, и это называется помочи — от слова помочь, пособить. Это обыкновение есть общее между крестьянами и помещиками. Каждый житель деревни, имея большие поля и не успевая убрать их, извещает околоток о подании ему помочи. Это делается в праздничный день. Нива покрывается поселянами; труд их облегчается песнями, и в один день оканчивают то, что хозяину пришлось бы сделать в месяц, В продолжение помочей хозяин угощает обедом и несколькими ведрами пива; потом, с наступлением вечера, все тянутся гужом в дом хозяина, который благодарит их ужином. Тут выпивают прощальный ковш пива домашнего и расходятся по избам весело.

ОПАШКА.

Не везде вспахивание полей известно под одним именем запашки. Местами она называется опашкою. Недостаточные хлебопашцы вспахивают поля по очереди: одному мужику помогают другие на одной неделе, а тот им в свое время, так что у трудолюбивых мужиков полевые работы идут рука об руку. В деревне варят тогда брагу и пиво и по окончании работ угощают взаимно. При засевании ярового хлеба женщины готовят яичницу и пирушку; по обычаю они пируют сами [9]. В праздничный день сходятся поселяне в церковь отслушать благодарственный молебен; другие приносят в церковь на освящение часть баранины или что-нибудь из птицы, особенно черного петуха и хлебы. После молебна берут с собою мясное, оставив хлебы священнику; варят и жарят и приглашают на общий пир священника, своих родственников и всех своих соседей, чтобы отпраздновать опашку или запашку. Не повсюду в употреблении эти празднования; часто совершают запашку без угощений.

ПОСЕВ.

Засев полей производится более или менее со священными обрядами. В юго-западной части России священники окропляют водою поля и благословляют земледельца на посев. Мужик, повесив на шею котомку или торбу с зерном, берет горстью зерно и сеет в одну сторону, сначала преимущественно тем зерном, которое сохранилось от первого января, когда дети ходили по домам поздравлять хозяев с Новым годом и посыпали зерном. Малороссиянин говорит при посеве: «Роды, Боже, овес, ячмень и гречку, хоть всего по тришечку; роды, Боже, лен и коноплю на весь христианский мир».

В некоторых местах России мужик засевает первоначально ржаной просвирою, той самой, которую он получил в день Благовещения.

Посев называется в Литве, Белоруссии и Малороссии засивками; в северой-западной России — засевками и посевками; в восточной части — засев. Последний день сеяния называется досевки; в Малороссии — досивки. Везде окончание посева есть радостный день для хлебопашца, и потому в иных местах бывают угощения. Нарочно варят пиво и закалывают свинью, если это бывает яровой посев, или пекут калачи и пироги, если озимый.

Во многих местах северо-восточной России существуют посевные предрассудки. По отслужении молебна под открытым небом приходский священник читает заклинательные молитвы, изгоняет нечистых духов и потом благословляет поселян. Между тем одна здоровая и крепкая баба, и непременно должна быть баба, поцеловав крест, хватает священника поперек во всем его облачении и перебрасывает через себя три раза; потом простолюдины принимаются катать его по ниве, несмотря ни на грязь, ни на кочки. Если священник противился такому обряду, то мужики замечают ему с неудовольствием, говоря: «Ты, батюшка, верно не желаешь нам добра; не хочешь, чтобы у нас был хлеб; а ты же, наш отец, кормишься нашим хлебом». Священник невольно должен покориться невежественному предрассудку. Хорошо, если нива сухая. По совершении обряда толпой отправляются домой, угощают священника со всем его причетом и всех своих соседей. Если пир проходит без всяких раздоров, то предзнаменование благоприятное.

В некоторых местах совершают еще так: когда довольно взойдет хлеб, тогда народ просит священника отслужить молебен в поле. Потом угощают его обедом; после обеда женщины катают священника с причетом по зеленому хлебу.

VI. КУКУШКА.

ДРЕВНЕЕ ВЕРОВАНИЕ В ГОЛОСА ЖИВОТНЫХ.

Верование в таинственные голоса животных, из коих выводили предзнаменования для жизни. настоящей и будущей, существовало на, востоке с незапамятных времен, и нет сомнения, что отсюда оно распространилось по Греции, особенно оно господствовало в высшей степени у римлян среди их жрецов и птицегадателей, которые нередко останавливали важные государственные дела, если священная птица во время гаданий кричала голосом неблагоприятным. В числе таковых известна была римлянам кукушка (cuculus). Ее название сходно со многими иностранными словами: у индейцев она называлась кокила, у греков кукос, у англичан и французов куку, у немцев кукук, у литовцев кукулка и зезула, у поляков кукулка, у чехов кукачка, жежгулька, у малороссиян зозуля, в России кукушка.

В древней части света и во всех странах Европы кукушке приписывалось предвещательное свойство. Если она прокричала куку над домом, то думали и теперь думают, что кукушка предсказывает смерть кому-либо из домашних. Вещий голос ее наводил страшное уныние на весь дом [10].

Если кто услышит ее в первый раз, имея при себе деньги, тому быть богатым. Услышит ли девушка, имея при себе деньги, быть ей замужем за богатым. Поселянин, начинающий в первый раз свою работу при куковании, уверен, что его труд не останется без вознаграждения. Доныне господствует мнение не только в России, но и в Европе, что когда кукует кукушка, надобно предлагать ей вопросы о долголетии своей жизни, и сколько раз она прокричит, столько лет жить на свете. Случалось слышать, что старики, стоящие одной ногою во гробе, спрашивали у кукушки: «Кукушка, кукушка! Скажи: сколько лет мне жить на свете?» Она, бывало, прокричит раз сорок; старики радуются и рассказывают об этом встречному и поперечному. И кто не хочет жить! Но оказывалось, и весьма часто, что пророчество кукушки как ворожеев было недельное: старики не переживали полгода. Молодые девушки, и все неопытные, любят спрашивать у кукушек. Случалось, что на вопрос о их долголетии кукушка прокричит раз пять или два раза. Сколько тогда горестей от ее зловещего голоса! Но молодые, наперекор вещанию, живали до глубокой старости. В Малороссии девушки, услышав кукушку, останавливаются с трепетным волнением и спрашивают: «Зозуля, зозуля! Скажи: чи багацько осталось мени житы?» Зозуля молчит; они вновь повторяют вопрос, зозуля не отвечает; они сердятся, но спрашивают, и вдруг она, как нарочно, прокукует один раз, тогда рассерженные бросают в нее землю, сгоняют с дерева, говоря: «Бреше, зозуля!» Когда льстят нам, тогда мы верим и самой лжи. В народе осталась песня о кукушке:

Прилитила зозуленька 3 темного лисочку: Сила, пала, заковала У зеленым садочку. Ой, як выйшла Дунячка, В ней запытала: — Скажи мени, зозуленько, Чи довго буду в батька? — Будешь, мила Дунячко, Весь день до вечера. — Бодай же ты, зозуленько, Сим лит не ковала, Що ты мени, молоденькой. Правды не сказала [11]

Во многих малороссийских думах и песнях отразился пророческий голос кукушки, например, в думе о гетмане Наливайко о восстании его против Польши (в 1596 г.) [12].

Буде и нашим лихо, як зозуля кувала. Шо вона кувала, про меж святых чувала, Що вона кувала, тому и бути статы.

В думе «Поход на поляков за смерть Павлюка», (1639 г.);

Закряче ворон, степом летючи; Заплаче зозуля, лугом скачучи; Закуркуют кречеты сизы, Да вее усе по своих братах; Загадаются орлики сизы, Да все усе по своих братах, По буйных товарищах козаках!

МАНДРИКИ И ЗАВИВАНИЕ ВЕНКОВ.

В Малороссии существует поверье, что если кричит кукушка после дней Петра и Павла, то это значит, что не будет изобилия в хлебе. В день св. апост. Петра и Павла пекут из творога на масле и яйцах круглые небольшие сырники, которые называются мандриксши, и едят их, веря, что кукушка не будет кричать более. Если после этого времени кукушка кричит, то она кукует уже так, как будто бы чем-нибудь подавилась, почему и говорят: «Зозуля подавилась мандрикою». У немцев также есть поверье, что если кукушка перестала кричать после Иванова дня (июня 24); то наверно будет голод в том году [13].

В Орловской губернии на праздник Петра и Павла девицы и молодые мужчины ходят в лес завивать венки. С собою берут яйца вареные, пироги и караваи, печеные на яйцах, масле и молоке, угощают друг друга. При плетении венков поют хороводные песни. Боятся заходить далеко в лес, веря, что русалки скрытно качаются на зеленых ветвях, нападают на людей и щекотят их до смерти.

КРЕЩЕНИЕ КУКУШЕК И КУМОВАНЬЕ.

Во многих местах совершается поселянами крещение кукушек в третье, иногда в пятое, шестое или седьмое воскресенье по Пасхе, а более в день Жен-мироносиц. Женщины идут в лес, выбирают там две молодые кудрявые березки и, нагнув их, переплетают ветвями; потом связывают платками и полотенцами, образуя из них венок, к которому привешивают два креста. Две женщины, желающие жить в дружбе, или, как они говорят, покумиться, ходят вокруг венка в разных направлениях и целуются крестообразно три раза сквозь венок. Прочие женщины поют между тем:

Ты, кукушка ряба, Ты кому же кума? Покумимся, кумушка, Покумимся, голубушка: Чтоб нам с тобою не бранитися.

Затем они меняются крестами, именуются с того времени кумушками и живут между собою в дружбе. После готовят женщины яишницу, пируют и пляшут под плясовые песни. В Орловской губ. кумятся и мужчины. Кумы, надев крестик на траву кукушку, кладут ее на разостланный платок, садятся вокруг, меняются крестами и вступают в кумовство. Потом едят яишницу [14].

В Литве на третий день Светлого Воскресения собираются деревенские молодые девушки и мужчины в один дом. Там поют сначала разные песни, а потом пляшут танец гиагузи. Девица особой красоты управляет этим танцем и называется зозулею (giegiely). Она садится на стул с завязанными глазами, прочие делают около нее коло и пляшут. После каждого круга подходят мужчины к сидящей и, взяв за руку, поют:

Она отвечает: Царица, кукушка, куку, куку! Я твоя, братец, куку, куку!

Царица, узнав голос, милый для ее сердца, развязывает свои глаза, избирает трех молодцев и танцует с ними, но преимущественно с тем, кто ей ближе к <душе>. При расставании с ними она дарит каждому по пестрому кушаку своей работы; молодцы одаривают ее со своей стороны. С этих пор девушка называет их братьями, а они ее сестрой. Эта забава, вероятно, произошла из народного предания о сестре и трех братьях, которые, под начальством неустрашимого литовского князя Кейстута, пали на поле битвы против рыцарей-меченосцев. Сестра не могла перенести горести: она оставила родительский дом, скиталась по лесу и рыдала. Верховный литовский бог, сжалившись над нею, превратил ее в кукушку.

В России вдова и сирота называются простолюдинами горемычной кукушкою, горькою кукушкою. Есть даже трава кукушкины слезы (orchis latifolia) [15].

В народной сказке «Девица-красавица» говорится, что она превращена чародейкою в кукушку по собственному ее желанию, чтобы жить неразлучно с тремя убитыми на войне ее братьями, которые всякую ночь являлись к ней и просили не расставаться с ними. [16].

Превращение Днепра, Волга и Двины (Западной).

Днепр, Волга и Двина были прежде людьми: Днепр — брат, а Волга и Двина — сестры. Еще в детстве остались они круглыми сиротами и, не имея куска хлеба, должны были сыскивать пропитание дневной работою не по их силам. Когда это было? Очень давно, говорят старые люди, и прадеды наши не помнят. Выросли братья и сестры, а счастья им все нет как нет. Каждый день, с утра до вечера, все работа да работа, и все <для> дневного пропитания. Одежда у них была, какую Бог послал! Найдут лоскут в сору и тем прикроют свое тело. Натерпелись, бедные, холоду и голоду; надоело им житье, хуже горькой редьки. Один раз после трудной работы в поле сели они под куст доедать последний хлеба кус; съевши его, поплакали, потужили, думали и придумывали, как бы им прожить свой век и иметь свой хлеб; как бы иметь одежду и, ничего не работая, кормить и поить других. Вот придумали отправиться по белу свету искать талану, а от людей привету; искать и отыскивать лучшие места, где бы им можно течь большими реками, а это была тогда вещь возможная. Ходили они, ходили не год, не два, а без малого три и выбрали они места и сговорились, кому где начать свое течение. Все трое приостановились ночевать в болоте, но сестры были хитрее брата. Едва Днепр уснул, они встали потихоньку, заняли самые лучшие и отлогие места и потекли. Проснулся поутру брат, смотрит — и след простыл сестер! Рассердился он и побежал догонять их; но на дороге одумался, рассудив, что человек не может бежать быстрее реки, ударился об землю и полился догонять рекою по рвам, по буеракам, и чем бежал дальше, тем злился больше. Не добежав за несколько верст до моря, гнев его утих и потом скрылся в море, а две его сестры, бежавшие от него во время его погони, разбежались по разным странам и ушли на дно моря. Когда Днепр бежал сердито, тогда он изрыл крутые берега: оттого он в течении быстрее, чем Волга и Двина; оттого он имеет много рукавов и порогов.

Происхождение гор.

В начале света благоволил Бог выдвинуть землю. Он позвал черта, велел ему нырнуть в бездну водяную, чтобы достать оттуда горсть земли и принести Ему. Известно, что черт всегда идет против Бога. Ладно, думает себе сатана, я сам сделаю такую же землю! Он нырнул, достал в руку земли и набил ею свой рот. Он принес Богу и отдает, а сам не произносит ни слова, потому что рот его был набит землею. Господь куда ни бросит землю, то она вдруг является — такая ровная-ровная! — что на одном конце станешь, <а> на другом все видно, что делается на земле. Сатана все смотрит и смотрит; хотел что-то сказать и поперхнулся. Бог спросил его: чего он хочет? Черт закашлялся и побежал от испуга. Тогда гром и молния поражали бегущего сатану, и он где приляжет, там выдвинутся пригорки и горки; где кашлянет, там вырастет гора, где привскочит, там высунется поднебесная гора. И так, бегая по всей земле, он изрыл ее: наделал пригорков, горок, гор и превысоких гор.

Происхождение рака.

Рак — насекомое гадкое и прегадкое, во-первых, потому, что он есть создание черта, а во-вторых, что он есть пагуба для земноводных и водяных существ. По создании животных черту стало завидно, что он ничего не создал. Стал думать. Он долго думал и выдумал прехитрую вещь, преуродливую штуку; правда, он сделал ее, да не знал, <как> назвать. Вот пошел он к Богу и говорит: «Сделал я штуку, да не знаю, как назвать». — «Отдай мне, — сказал Господь, — я скажу, как назвать эту штуку». Черт стал думать: «Что ж из того, что я сделал? Я сделал, да не умею назвать, вот штука-то! Так все равно эта штука будет скитаться по всему свету; там люди узнают и скажут: «Эта штука — прехитрая штука, <не иначе> как черта!» Подумал сатана и отдал на волю Господа Всемогущего. Бог сказал: «Пусть эта штука будет рак», — и бросил его в воду в омут. Черт бросился туда и кричал от радости: «Рак! Рак!» Оттого говорять доселе: где раки зимуют, там черти в омуте, означая этим, что такой человек знает все места, что такой человек пройдоха. Хитрец хоть ничком да ползком, но доберется <до> своего — раком.

Все старообрядцы ни за что на свете не станут есть раков, почитая их созданием дьявольским.

Черемуха, дятлина и медуница, запрещенные для пчел.

Когда Бог создал свет и человек не грешил еще, тогда Господь удостаивал своего лицезрения и разговора каждое творение рук своих. Изо всех созданий он любил пчелу. Испытав ее неутомимое трудолюбие, Он хотел испытать верность ее, поэтому послал ее перечесть все цветы, которые рассыпал Господь по земле, и хотел знать: которые из цветов годны для меда, а которые для воска? Пчела полетела по всей земле и перечла цветы, и очень обрадовалась, когда увидела в первый раз черемуху, дятлину и медуницу. Коварная мысль скрыть их от Бога в ту же минуту бросилась в ее голову. «Про эти три цветка, — думала она, — я не скажу Богу, потому что если Он захочет отнять у меня все другие цветы, то будет довольно с меня и моих товарищей, этих трех; у них больше всех меда и воска». Вздумано и сделано. Она возвратилась, перед Богом стала пересчитывать все цветы, а о черемухе, дятлине и медунице не сказала ни слова. Но Бог спросил: «Все ли ты пересчитала цветы?» — «Все, Господи», — отвечала она. «Если все, то питайся ими и снабжай людей медом, но до тех, которые ты утаила, не смей дотрагиваться. Если возьмешь мед с черемухи, то просидишь 12 дней слепою; если возьмешь с дятлины, то ни сама не наешься, ни в улей не принесешь ни меда, ни воска; если возьмешь с медуницы, то сей же час умрешь». От этого пчелы не берут меду ни с черемухи, ни с дятлины, ни с медуницы.

Смерть пчелы за ее злость.

Когда человек потревожил еще в первый раз жилище пчел, отняв у них мед и соты, тогда пчелы так рассердились на человека что полетели к Богу. «Господи! — сказали они, человек обижает нас: он отнимает у нас в один час все то, что мы собираем целое лето с великим трудом. Ты, Господи, дал нам жало, а мы до сих пор не знаем, на что употребить его! Позволь нам жалить людей». Господь позволил им только защищаться от людей своим жалом. В наступившее лето человек снова обобрал пчел, несмотря на то, что они и кусали, и жалили его. Пчелы опять полетели к Богу с просьбою. «Мы кусали человека, — говорили пчелы, — но он вытащил весь наш мед. Правда, тело его распухло от нашего ужаливания, поэтому мы думаем, что жало наше, стало быть, ядовитое: позволь нам так жалить, чтобы человек умирал от жала нашего». «Вы очень злые, — сказал им Господь, — ив наказание за нашу злость умирайте сами, когда ужалите человека или другое какое-либо животное». С тех пор пчела, ужалив человека, умирает сама.

Птичка, вечно просящая пить.

Есть птичка, которая, летая в сухое время повсюду, жалко чирикает и кричит: «Пипи, пить», — и вымаливает, чтобы дали ей пить. Люди рассказывают о ней с соболезнованием. Когда Бог создал землю и вздумал наполнить ее морями, озерами и реками, тогда Он повелел идти сильному дождю; после дождя собрал всех птиц и приказал им помогать Ему в трудах: чтобы они носили воду в назначенные им места. Все птицы повиновались Богу, а эта несчастная — нет; она сказала Богу: «Мне не нужны ни озера, ни реки; я и на камушке напьюсь». Господь разгневался на нее и запретил ей и ее потомству даже приближаться к озеру, реке и ручейку, а позволил утолять жажду только той водою, которая после дождя остается на неровных местах и между камнями. С тех пор бедная птичка беспрестанно надоедает людям, жалобно просит пить, пить! Колос прежний и тот, что нынешний.

В старину, а как давно, никто не помнит, рожь была не такая, как в наши годы: с корня одна солома, а на самой макушке колосок, а тогда от корня до самого верху был колос, да наливной колос, что твое яблочко наливное! Отчего рожь так изменилась? Оттого, что у баб волос долог, да ум короток; оттого, что народ стал грешить с каждым днем более и более. Один раз бабы, собравшись толпою, пошли жать рожь после дождя, а она еще не просохла после Божьего дождя: она была полна воды и зерен, частых зерен, как часты звезды. Бабам тяжело показалось жать; они, чтобы помочь своему горю, стали бранить рожь наперебой. Одна говорила: «Чтоб ты пропала, окаянная!», другая: «Чтоб тебе ни всходу, ни умолоту!», третья: «Чтоб тебя, проклятую, сдернуло снизу доверху!» Последняя брань понравилась всем бабам, и они в один голос закричали: «Чтоб тебя, проклятую, сдернуло снизу доверху!». А Господь Бог вездесущий, разгневанный их ропотом, забрал колосья и начал истреблять по одному. Бабы стоят да смотрят. Когда осталось Богу выдернуть последний колос, наш колос — сухощавый и щедушный, тогда собаки стали просить, чтобы Господь оставил на их долю сколько-нибудь колоса. Господь сжалился над ними и оставил им колос, какой видим ныне.

Происхождение одежды.

До согрешения Адама и Евы они ходили нагими; не чувствовали ни зноя, ни холода и не знали стыда, потому что были праведные; тело их вместо одежды было покрыто белою, как эмаль, и мягкою, как пух, кожицею, называемой чешуею. Но когда они согрешили, тогда Господь покрыл их стыдом, обнажил их, и в напоминание того, чем тело было покрыто, оставил на пальцах рук и ног по маленькому значку, называемому нами ногтем, и с тех пор людям стала одежда необходима.

В каком виде они являлись к ней, об этом ничего не говорит сказка, которая, без сомнения, переделана из литовского поверья. Самогитские девицы доныне поют:

Сестрица дорогая, Кукушка пестрая, Ты кормишь Братних коней, Ты мотаешь Нити шелковые. Скажи, кукушка, Скоро ль мне замуж?

Сколько прокукует кукушка, через столько времени должно исполниться желание девушки [17]. Изо всех этих преданий видно, что кукушка иным представлялась предвещательницею, а другим несчастною девушкой или горемычной сиротою.

В Норвегии празднуется кукушкин день, но у нас на Руси не было кукушкина праздника. Без сомнения, верование в голос кукушки господствовало у нас с весьма давнего времени, однако оно никогда не было предметом поклонения.

В народе есть поверье, что у кукушки нет самца, но его заменяет ястреб, что она кладет яйца в чужие гнезда. Жалобный голос ее возвещает ее страдание. Будто бы во время Воскресения Спасителя, когда все птицы пробудились и прославляли восставшего из мертвых, одна кукушка опоздала, и теперь в наказание должна страдать и влачить жизнь одинокую. Думают, что кукушку можно словить без всяких хитростей, стоит только, когда она кукует на дереве, опоясать его поясом, и тогда она никуда не улетит.

VII. КУПАЛО.

ПОЧИТАНИЕ ОГНЯ И ВОДЫ.

Поклонение огню и воде, очищение огнем и водою, возжигание огней и перескакивание через них — все это употреблялось в глубокой древности на востоке у всех народов.

Индейцы поклонялись огню и воде, но персы особенно чествовали огонь. Гвебры, доселе следующие учению Зороастра, видят в огне бога или духа повсюдного. Греки и римляне держали в храмах очистительные огни. Во храме богини Весты беспрестанно горел перед ее истуканом неугасимый огонь, который был столь священ, что если он нечаянно гас, то Весталку погребали живою в землю. На праздниках Цереры, Палесы или Весты и Палилии скакали через зажженные огни для очищения себя от грехов. Овидий говорит, что не только поселяне, но и скот перепрыгивал через огонь три раза и окроплялся омоченною в воде лавровой ветвью. Татары переводили свои стада через огонь. Представлявшиеся хану обязаны были прежде пройти через огонь и потом поклониться кумирам. Подарки, какие приносились ему, очищались огнем. Князь черниговский Михаил, когда прибыл в стан к монголам (1246 г.), не хотел вступить в шатер Батыев через разложенные огни. Тогда волхвы и блюстители суеверных обычаев требовали, чтобы он шел через разложенный перед ставкою огонь и поклонился священному кусту, огню и кумирам. Он отринул их требование, сказав: «Христианин не служит ни огню, ни глухим идолам». Ему объявили гнев Батыя: что он должен повиноваться или умереть. «Да будет так, — отвечал князь. — Возьмите славу мира, хочу небесной». Убийцы бросились на него по данному знаку и мучили; наконец, один из них отсек ему голову. [18].

ОБЩЕЕ УПОТРЕБЛЕНИЕ ОГНЯ.

У немцев долгое время существовал древний обычай переходить через ивановский огонь и переводить через него свои стада. Оставшиеся угли клали в хлев и стойла для предохранения скота от всякой заразы; золу бросали на поля и огороды для истребления вредных насекомых.

Ивановские огни в употреблении почти во всей Германии, России, Польше, Богемии, Моравии, Далмации и других славянских странах. Это остаток древнего языческого обыкновения, но наверное нельзя сказать, кто из них от кого позаимствовал.

Скакание имеет свое особое знаменование. У иных оно означает освобождение от колдовства и болезней; у других, когда высоко скачут, предзнаменовывает изобилие льна и долгую жизнь. Скакали еще через огонь на лошади или бросали в пылавший костер лошадиную голову, чтобы воспретить появлению колдунов.

Варрон пишет, что поселяне, натаскав кучу сена и соломы, зажигали и скакали для очищения себя. Квин-тиллиан Цицерон в письмах к своему брату, знаменитому Марку Туллию Цицерону, говорит, что бритты праздновали летнее солнцестояние под именем Гранин, бога солнца. Накануне солнцестояния они раскладывали огни по горам и холмам. Женщины, дети и стада животных перепрыгивали через огонь в честь божества. Толпа народа хранила таинственно-глубокое молчание, пока не показывалось солнце на небосклоне. И едва оно появлялось, тотчас приветствовали его радостными восклицаниями.

Многие идолопоклоннические обряды, смешавшись в Европе с христианскими, отражали долгое время суеверные празднования. Надобно было великих усилий, чтобы изменить их, но это не могло последовать прежде смягчения нравов. Не ранее XVI в., когда просвещение восторжествовало над грубостью нравов, начали приметно отставать от языческих праздников, но все они остались в воспоминании.

Почти во всей Европе празднуется Иван Купало, и он совпадает с летним солнцестоянием. В средней Германии это время называется переходом солнца (Sungihte), Ивановым днем (Hannftag), Ивановым огнем (Fobaniffeuer), в Саксонии поворотом солнца (Sonen-wende), в Дании и Англии — полулетнею ночью (midsummersnat, midsummerseve и mid-summersniht) и праздник св. Ивана (Sanct Hans Aften), в[19] Италии — Сабатина (sabatina). В Силезии, Богемии и Польше — соботки и собутка. Некоторые производят это слово от собиц, пособлять, а другие от бога Сабот. В Силезии был идол Сабит, который стоял на горе Сабтен. У венгерских словаков — святоянский огонь, ваянво, ваяно, ваянок и субатка. Ваянво, ваянуо у словаков значит ныне большой огонь. Если словак видит большой огонь в кухне, то он обыкновенно говорит со klades takuo wajanuo? (К чему разводишь такой большой огонь?) Некоторые из немецких писателей выводили ивановский огонь от сожжения Иоанна Гусса, знаменитого богемского обличителя папских злоупотреблений, и что будто бы чехи и моравы, <а> вслед за ними все прочие славяне, установили годичное торжественное поминовение по его смерти. У сербов и иллирийцев — Иванье. У сербов господствует мнение, что в Иванов день солнце останавливается три раза на своем течении. Тут зажигают еще факелы и бересту и обходят с ними хлева и пастбища; потом идут на горы и сжигают при плясках факелы и бересту. Истрийские славяне кормят чурбан хлебом, потом бросают его в огонь. Сербы в Иванов день вешают еще венки на кровлях, домах и хлевах для удаления злых духов. У кроатов и краинцев называется Иванов огонь крес, от слова кресать (доставать огонь через кремень); в Ускоке у далматов — коледа.

У наших предков совершалось большое празднество в честь Ивана Купалы, как бы в воспоминание неугасимого огня. Остатки этого древнего обычая доныне соблюдаются у простого народа по всей России, особенно в Малороссии; <он> всегда приходится <на> июня 23, перед Рождеством Иоанна Предтечи (24 июня). В юго-западной России он называется Иваном, а в северо-восточной, перед днем мученицы Агриппины (23 июня), — Аграфены купальницы.

Откуда же перешел Купало в Россию? На это нельзя отвечать утвердительно, но можно сказать, что это празднование восточных народов, измененное веками в разные названия и обряды. Нам известно, что еще с VII в. по Р. X. строго воспрещалось раскладывать огни, скакать через них и отправлять разные забавы, которые совершались всякий раз при нарождении нового месяца. Но в России никогда[20] не было бога Купала, как некоторые считают его богом земных плодов. В песнях XVII в. мы встречаем имя Купала. У карпато-россов и литовцев поют в Иванов день песни в честь Ладо, украшают свои ручьи цветами и древесными ветвями, собирают травы, почитаемые предохранительными от всяких болезней. Старопруссы, или борусы, и старолитовцы зажигали перед Ивановым днем огни под липами в честь Лиго, бога весны и веселья. Всю ночь пели и плясали с припевом: «Лиго, лиго!».

Купало всего кажется правильнее производить можно от глагола купаться, потому что в это время повсюду купаются в реках, и сами песни, например, малороссийские: «Купався Иван, та в воду упав», или венгерских славян:

Яна, Яна, на сватего Яна, Купала се свата Ана и пр.

Эти выражения подтверждают значение Купалы. Некоторые противопоставляют этому слову — купа, копание,[21] от копания кореньев и кладов, и, наконец, некоторые ищут сходства купы в индейском купоне'.

ОЧИСТИТЕЛЬНЫЙ ОГОНЬ.

Огонь, через который перескакивают, знаменует очистительный. Очистительные, или священные, огни назывались у англосаксов nodtyr, у датчан midsommerstaal, у древних немцев ansfyr, nedfeuer и notfeuer, кои, по их мнению, предохраняли от заразы и болезней и возжигались для умилостивления усопших теней. У финнов называли коко, т. е. костер, зажигаемый ночью среди леса, по большой части на горе. В Эстляндии и Лифляндии сохранилось имя ивановского огня. Там поселяне поют песни хором, прибавляя к каждой строке касике, канике. В VIII ст. господствовал между турингискими славянами Янов огонь. На острове Мальте рыцари мальтийского ордена Иоанниты ходили вокруг зажженного огня.

ОБРЯД ПРАЗДНОВАНИЯ КУПАЛЫ, ОБЩИЙ МЕЖДУ СЛАВЯНАМИ.

С древних еще времен многие юго-западные славянские племена праздновали день Купалы, как ныне. Девицы плели венки из цветов, возлагали их на головы и, взявшись за руки, скакали около огня. У сербов ведется доныне ежегодное празднество — Иванье. Там пастухи накануне Иванова дня жгут около хлевов березовые и черешневые лыки. В сумерки зажигают уже огни и веселятся. Сербские девушки плетут венки из ивановской травы, кладут их на крыши домов и в стойла, чтобы предохранить скот от злых духов и всякого чародейства. Некогда купали истукана в воде и обливали его водою. При плетении венков поют:

Иванено цвете, Иван я бере, те бере, Майцы я бере у крило, А майка скрила на землю.

В Польше с давних времен употреблялись собутки. Польский ботаник Мартин, который описывает собутки в конце XVI в., говорит, что девушки в его время не оставляли этот языческий обычай: приносили травы в жертву, делали венки и ими украшали себя. В этот дьявольский день, как[22] он выражается, разводили огонь, который доставали через трение досок, чтобы празднество было точно дьявольское, в коем принимали участие сами демоны. Пели сатанинские песни, скакали, и с ними скакал от радости дьявол, которому они молились и его восхваляли, а Бога забывали. В день св. Иоанна никого не бывало в церкви, потому что все проводило собутки с бесами, со всяким бесчинством. Женский пол до разведения огня ходил в поле искать разных трав, и, собранные в этот день травы имели чудесную силу. Примечательнеишие из них были: Иванов цвет, лопух, богородицкая трава и медвежье ухо. Девушки вили из них венки, пускали их на воду и гадали по их плаванию. Чей тонул, той не выйти замуж. Другие, свив венки из бого-родицкой травы, святили их в церкви и хранили у себя круглый год. Во время людских болезней и падежа скота поили настоем из тех же венков. Такой обычай господствовал и в червонной России.

В XVI ст. мужчины и женщины, холостые и женатые, выходили из селения с радостными песнями, разводили огонь на горе или в роще при реке, плясали вокруг и скакали через него. Девушки часто пели гадательные песни и замечали по разным приметам, исполнятся ли их сердечные желания?

Нынешние поселяне удержали в Польше и Галиции почти те же самые обычаи: там доныне еще верят, что тот, у кого болит голова, находясь при огне собутки, <исцелит> немедленно головную боль. Богородицкою травой запасаются для того, чтобы во время жатвы не болел спинной хребет. В других местах в день св. Иоанна Крестителя выходят поселянки до солнечного восхода на луг и расстилают по росяной траве полотняные передники. Принесши их домой, намоченные свято-ивановской росою, выжимают ее и хранят для употребления. Думают, что умывание этой росой придает лицу свежесть, красоту и прелесть. Ищут еще рано поутру два сросшихся во ржи колоса…

Чехи, раскладывали ивановские огни в собутки, которые называются в некоторых местах купадлом (куполом). Они раскладывали не только по полям, но и в городе, и нередко приносили в жертву детей. Девицы собираются теперь, накануне дня Иоанна Крестителя, на Богушову гору; раскладывают там солому, зажигают ее лучинами и потом бегают по горе: резвятся, скачут, поют и едят свои лакомства. Приношение детей Купале у богемцев подтверждается еще старинной песнею:

Палиц суды к тому свице, Около огне танцуйце, Панны младенцум купадда давай, А соседе добро вули мавай.

Такой же обычай скакания и в славянской Венгрии. Песни, употребляемые там при этом случае, сходны во многом с прочими славянскими. В Шариске (Saariske stolici) поют:

Яна, Яна, на сватего Яна, Купала се свата Анна! — Як она се выкупала, Так на Яна заволала: Яне, Яне, дай ми ручку, Неб загинем при поточку. Яне, Яне, святы Яне, Осветиш ты висецко зеле: И майрам и фиялку, Ийралтовску красну дивку. Кто на тоту соботку не придзе, До рочка го глава болец будзе. Я на тоту соботечку пришла, До рочка я бубу фришна (здоровая). Кладземе мы соботечку, За розмарию щопочку. Кто на нашу соботку не прийдзе, До рока го глава болец будзе. Наша соботечка ясна, При ней челадочка красна: А Генцовска така тмавй, А при ней челадь плуява.

Иногда девушки и парни поют попеременно:

Девушки:

Червенны по гар гори, С червенными ягодами: А кто же го гасиц будзе, Кедь там парубки не будзё?

Парни:

Красна девочка го гасна, У веночках воду ноша; Кело в тым веночку воды, Тело в девочце цноты.

Девушки:

Червенны по гар гори, С червенными ягодами: А кто же го гасиц будзе, Кедь там девочек не будзе?

Парни:

Красны парубци го гасна, У покретках воду ноша; Кело в тей покретце воды, Тело в паробках свободы. Яне, Яне, святы Яне! Маш ты гыру на колене, Кебы се ти розпучила, Соботку би загасила. На разтаце, на потоце, Два голубки воду пию, Так се они догвараю: Кого они случиц (соединить) маю? Есть у суседа красна девка, Треба бы то в едно случиць. Буде то се верне лубиць, Берне, верне, потаемне, О рок, о два, недаремне.

При собирании ивановской росы:

Тварь (липе) моя, тварь моя квитни ми ружицкой (розами). Будем тя имывать ту житной росичкой: Ту житной росичкой, сбераной зарана, Кым слнце не выйде на святего Ивана

(Пока не взойдет солнце на святого Ивана).

При резании травы в день св. Ивана:

Жала сом травичку, на Яна маличку, Порезала сом са на мою ручинку: Порезала сом са на малички пршток (палец). Хцела сом одрезать на пумпаве вршток.

В Зволенске, горней Леготе, поют:

Свата Яна паля, Черти мнихов хваля.

Там думают, что когда жгут огонь, тогда черти восхваляют своих доброжелателей-монахов. У многих южных славянских племен владычествует поверье, что никто столько не дружит из людей с чертями, как монахи. Это поверье родилось во время насильственного крещения славян католическим монашеством. Доминиканцы и иезуиты, везде не терпимые за низкие их действия, в великом презрении у славян. В той же стране поют еще;

О, Яна, Яна ваяна! На простред зволена Есть липка зелена! О, Яна, Яна ваяна! Дай добры час почать, А лепше докончать. О, Яна, Яна ваяна! О, Яно, Янечко, Зобудь ма ранечко. О, Яна, Яна ваяна! Рано пред зорами, Трома годинами. О, Яна, Яна ваяна! Кравы подойти; На пасу выгнати. О, Яна, Яна ваяна! На пасу зелену, На росу студену. О, Яна, Яна ваяна! Сватго Яна паля, Плна дечков яма. О, Яна, Яна ваяна! Акы е тек месяц Пекне огродены. — О, Яна, Яна ваяна! Пекныша вдовами. Крайшима паннами.

В славянской Турции и Липтове:

Яно, Яно, ваянуо! Прилетела голубка в час рано; Прилетела другая, 3 червенего круга; Прилетела третья, Зо заграды з кветя Яно, Яно, ваянуо! Ваянуо, ваянуо!

Или:

Яно, милы Яно! Зобудзай в час рано, В час рано раничко, Кед выйде слнецко.

В одном Липтове:

Эй, Яне наш, Яне! Кде тя палить маме? На бобровекой стране, Та тя палить маме. Кого ожениме? Дура Штефинове, Кого же му даме? Мару Калинове.

В Новоградске:

Кабы я видела, кебы буде Яна, Вербы сом накладда, на три страны огна; Едон бы накладла од солнца восходу, Другы бы накладла моему милему, Моему милему, шугайку шварнему, (Пригожему молодцу). На сватего Яна, Кажди е пияна: Кед ми таке будеме, Аи ми пиять будеме. А я мою жену, Заженем на войну, На Святего Яна, Кед буде ожрана (пьяна). Тен тыдень, тен тыдень, по сватем Яне, Лежими, лежими, ма мила в яме: Смилуй са, смилуй са, над ей душецкой, Ако са смилуе, коцур над мышкой.

Ивановский день в Ускоках (в Далмации) начинается за десять дней до праздника Иоанна Крестителя. В это время толпа поселян складывает можжевельник в кучу, которая называется коледо, и зажигает его, сопровождая танцами и песнями. Дети смотрят за огнем, чтобы он не погас и чтобы дымился можжевельный запах. Это продолжается постоянно до Иванова дня. Накануне этого праздника, который особенно отличается множеством огней, девушки и молодые женщины отправляются в сады собирать цветы и травы, из коих плетут венки и украшают ими свои головы, в том мнении, что во год не будет болеть у них голова и самые опасные болезни не пристанут к ним.

В Силезии в день соботы, или соботки, празднуют ивановский огонь, который называют еще огненным поворотом солнца. Перед днем св. Иоанна женщины жгут огни, танцуют, поют и совершают молитвы и почести дьяволу. Приносимая ему в жертву богородицкая трава развешивается в домах и хранится как предотвратительное средство от несчастий. Огонь добывают трением досок…

…Обычай жжения огня перешел сюда от других славян. Люнебургские венды совершали языческие жертвоприношения долгое время по принятии христианской веры. При священном дереве с обрядным возлиянием и окроплением они закалывали петуха, потом предавались пляскам и песням.

У дравских вендов (между Луковом, Доннебергом и Вельценом) в высоком почитании деревья: венечное (березовое) и петушиное (Hahnbaum). Венечное употребляется женщинами в Иванов день. Они одни только могут его рубить, возить и ставить в землю. Всякая женщина, как бы она ни была дряхла, едва могущая ходить на костыле, отправляется смотреть, где будут ставить дерево. Его рубят накануне праздника, снимают с него все ветви, оставив одну только верхушку, наподобие венка. В Иванов день берут женщины телегу, сами в нее впрягаются вместо лошадей или волов и отправляются в рощу. Ни непогода, ни дурная дорога им не <является> препятствием: они идут через болота и в воде по уши. Молодые и здоровые женщины идут возле телеги, поют и веселятся, а их матери везут. Как скоро появятся с деревом в селе, там поднимают радостный крик и спешат к тому месту, где стояло еще прошлогоднее дерево, и рубят его. Хозяин, перед домом которого оно стояло, покупает у них и дает им деньги на водку. Новое дерево ставится при торжественном восклицании: оно увешивается венками и цветами; потом выкатывают несколько бочек пива и освящают празднество. Обычай ставить дерево совершается ежегодно с особым почитанием. Люнебургские венды праздновали Иванов день в ознаменование наступления жатвы. В огонь бросали петуха и лили пиво; потом плясали вокруг дерева и окропляли скот жертвенной водою.

ПОКЛОННИКИ НЕБЕСНЫХ СВЕТИЛ И ОГНЯ.

В России, по введении христианской веры, упорствовали многие племена в уничтожении старых обычаев. В Ижоре, около Иван-города, Яма, Копорья, Ладоги, Невы до Каянии и Лапландии, на пространстве более тысячи верст, еще были в XVI в. обожатели солнца, луны, звезд, озер, вод, камней и гор. Исповедуя христианскую веру, они имели своих жрецов, ардуев, и не хотели отстать от кумиров. Митрополит Макарий посылал сюда (1534 г.) умного монаха Илию с наставительною грамотою. Жители, уверяя его в своей ревности к христианству, говорили, что не смеют коснуться идолов, оберегаемых ужасными духами. Илия зажег священные их леса, бросил в воду кумиров, удивил народ и проповедью довершил торжество веры. Пятилетние мальчики помогали ему сокрушать молельни. Сами русские усердно следовали в XVI в. многим языческим обрядам. Жители Псковской области праздновали день Купалы (июня 24) с неменьшим заблуждением: они собирали травы в пустынях и дубравах с суеверными обрядами; ночью веселились, били в бубны, играли на сопелях и гудках; молодые жены и девицы плясали и обнимались с юношами, забывая стыд и целомудрие. Памфил, игумен Елиазаровскои обители, с укоризною писал наместнику и сановникам Пскова (1505 г.): «Егда приходит день Рождества Предотечева, и прежде того, исходят огавницы, мужие и жены чаровницы, по лугам и по болотам, и в пустыни и в дубровы, ищущи смертные травы и приветочрева, от травного зелия, на пагубу человеком и скотом; туже и дивия корения коплют, на повторения мужим своим. — Сия вся творят действом дьяволим, в день Предотечева, с приговоры сатанинскими. Егда бо прийдет праздник во святую нощ, мало не весь град возмятется и в селех возбесятся: в бубни и в сопели и гудением струнным, плесканием и плясанием; женам же и девам и главами киванием, и устами их неприязнен клик, вся скверные песни, и хребтом их вихляния, и ногам их скакание и топание, туже есть мужем и отроком великое падение; туже и женское и девичье шептание, блудное им возрение, и женам мужатым осквернение, и девам растления»[23]. В «Стоглаве» находится известие (1551 г.), что мужчины, женщины и дети перед праздником и на сам праздник Иоанна Крестителя ходили ночью по домам, улицам и водам; забавлялись бесстыдными играми, пели сатанинские песни и плясали под гусли. По прошествии ночи шли в рощу с великим криком и омывались в реке, как бешеные".

КУПАНЬЕ И ХОРОВОДНЫЕ КРУГИ.

Доныне близ Антониево-Дымского монастыря, недалеко от Тихвина (Новгород, губ.), простой народ купается в Дымском озере, и в нем купают больных лошадей, почитая эту воду целебною. Препод. Антоний, основавший этот монастырь в XIII ст., совершил на этом озере чудеса, почему бывает ежегодно июн. 24 Крестный ход. В том монастыре хранится железная шляпа этого угодника, найденная в Дымском озере. Около старой Ладоги производится купанье при огне, раскладываемом на горе Победнице. В Новгородской губер. этот огонь называется живым, лесным, царь-огонь и лекарственным. В озере Клещинском (Владим. губер., уез. Переславля-Залесского), доныне купаются и водят по его берегам хороводные круги с песнями.

Карпатские славяне моются росою до восхождения солнца и потом скачут через разложенные огни. Некоторые же карпатские и судетские девушки опоясываются цветными перевязями, головы убирают венками, сплетенными из душистых трав и цветов, и потом поют около огня хороводные песни. В Литве ходят за город мыться росою, а праздник Купалы, называемый там роса, сопровождается зажиганием огней.

АГРАФЕНА-КУПАЛЬНИЦА.

В северо-восточных местах России праздновали вместо Купалы Агриппину-купальницу. Перед собиранием хлеба приносили ей жертвы и с того же времени начинали купаться в реках, потому она прозвана купальницею. Молодые люди украшались венками, раскладывали ввечеру огонь, плясали и пели в честь купальницы. В Архангельской губ. топят бани в день св. Агриппины, настилают пол травою купальницею (лютик),[24] а потом купаются в реке. В окрестностях Москвы девушки парятся в банях свежими вениками, связанными из целебных трав, и готовят кашу. В Петербурге встречалось мне видеть, что старые люди накануне Агриппины-купальницы парятся свежими березовыми вениками со смесью разных жгучих и целебных трав: крапивы, лютика, папоротника, богородицкой травы, ивана-да-марьи, ромашки, мяты и полыни.

В некоторых уездах Новгород, губ. (около Старой и Новой Ладоги и Тихвина) топят на Иванов день бани и парятся травою иван-да-марья. В Нерехотском уезде (Костромской губ.) девушки собираются накануне Аграфены-купальницы к одной из своих подруг толокчи в ступе ячмень, и это толчение сопровождается веселыми песнями. На другой день варят из него кашу, которая называется кутьею, и едят ее вечером с коровьим маслом; потом берут передние колеса телеги с осью и оглоблями, возят сидящих на оси по селению и полям, распевая до утренней росы, и, в заключение, умываются росою, думая, что она приносит здоровье.

В других местах России производили иначе празднество Купальницы и Купалы. В день св. Агриппины собирали крапиву, шиповник и другие колючие растения, клали в кучу и скакали через них не только люди, но и рогатый скот, чтобы воспретить русалкам, лешим, ведьмам и злым духам доить молоко, которое, по мнению народа, засыхает у коров после их доения. Ночью возобновляли зажженные огни, чтобы предохранить свои стада от порчи леших.

Более ста лет тому назад ижоряне праздновали в окрестностях Петербурга ивановский огонь с особым отличием от других. По рижской дороге, в 10 верстах от Петербурга, находилась липа, ветви которой сплетались с ветвями других деревьев так, что они образовывали природную беседку. Петр В. не раз отдыхал в ней. Тут собирались ижорки в Аграфенин день и проводили всю ночь при разложенном огне, с пением и воплем. Напоследок сжигали белого петуха, сопровождая жертвоприношение скачками и плясками.

В других местах приносили славяне жертву с 24 по 29 июня Куполе, которого боготворили под видом бога земных плодов. Юноши, девицы, мужчины и женщины, украшенные венками и опоясанные травяными и цветными поясами, раскладывали огонь, плясали около него, взявшись за руки, и пели песни при перепрыгивании[25]. В день Петра и Павла с теми же обрядами ставили качели; качались, пели, плясали и скакали на досках. В Москве издревле празднуется на трех горах Иванов день. Несколько лет тому назад разводили здесь огни и пировали.

МЕСТНОЕ СОВЕРШЕНИЕ КУПАЛЬСКИХ ОГНЕЙ.

Купальские огни разводятся по всей России с некоторыми местными изменениями. На Подоле и Волыни девицы сходятся в то место, где поставлена убранная венками и цветами верба, называемая Купайло, и, идучи вокруг нее, поют печальные песни. Мужчины и женщины стекаются на это зрелище в праздничных одеждах; молодые парни бросают полевые цветы на то место, где ходят девушки, и потом бросаются на вербу, отнимают ее у девушек и обрывают венки и цветы.

Простой народ в Литве верит, что в ночь пред Ивановым днем ведьмы высасывают молоко у коров, но чтобы воспрепятствовать им, втыкают по углам хлевов ветви ласточьего зелья, над дверями вешают убитую сороку и приколачивают крест-накрест кусочки сретенской восковой свечи. Другие ходят в полночь искать в лесу папоротник. Желающий достать папоротник отправляется один в глубину леса, чтобы не было слышно пения петуха, и, пришедши на то место, где он растет, очерчивает около себя круг рябиновой палкою и садится в нем. Едва покажется цвет, он должен немедленно сорвать его, но тотчас вылетят из ада черти, будут его упрашивать, чтобы он отдал; если это не склонит его, то начнут пугать, грозить, скрежетать зубами, выть пронзительно и страшно. Но он не должен выходить из своей черты и спокойно ожидать зари. Если он выйдет за черту круга, то у него вырвут папоротник, производящий чудесное действие: владеющий им делается колдуном, знает прошедшее и будущее. В Иванов день солнце, по мнению людей, выезжает из своего чертога на трех конях: серебряном, золотом и бриллиантовом к своему супругу месяцу; в проезд свой пляшет солнце и рассыпает по небу огненные искры, которые могут видеть только при его восходе.

Накануне субботки или Ивана Купалы не выпускают земледельцы в поле своих коней <для того>, чтобы ведьмы не ездили на них в Киев, на Лысую гору, где в то время бывает их сборище[26].

В день Купалы складывают костер из поношенных лаптей, онуч и лубяных вещей и зажигают их; потом скачут и поют, пока не сгорит весь костер. Когда сгорит более половины, тогда перескакивают через него парни, девицы, вдовы и женатые. Женщины приносят с собою вареники и водку и угощают веселящихся. Вареники готовят из грешневой муки и начиняют их толченым конопляным семенем и луком. После начинают танцевать около костра, бросая в него березу и конопель.

В Белоруссии вбивают накануне Ивана, по солнечном заходе, кол в землю; обкладывают его соломою и коноплей, а на самый верх кладут пук соломы, называемый Купало. Когда смеркнется, зажигают его, а вокруг бегают поселяне и поселянки, бросая в него березовые сучья и приговаривая:

Коб мой лен Так великий був, Як етая фарасина! —

Т. е. если б мой лен был так велик, как эта хворостина. Девушки, парни и молодые женщины поют потом:

Купала на Ивана! Где, купала, начавала? Купала на Ивана! Купала на Ивана, Начевала у Ивана. Купала на Ивана! Купала на Ивана, Шо у Ивана уживала. Купала на Ивана! Купала на Ивана Уживала варенище у алейте. Купала на Ивана! Купала на Ивана, Рыбку з перцем, Чеснок с клейцем. Купала на Ивана! Купала на Ивана.

В других местах собирают ночью девушки и молодые женщины лечебные травы: лопань, былицу, яскер, полынь, руту и расходник. Не участвовавшая в забавах <из-за> домашних занятий предается грусти, и это очень хорошо выражено в песне:

Молодая, молодица, Выйди до нас на улицу, Разложи купальницу. Николы мени выходиты, Бо дитя малое, Свекровь лежит, не колыше, А свекруха сидыт, не дримае[27]. Малая ночка, Купальночка! Не выспалася Гануся — Змочила хустоньку Слезы утираючи; Шукала шнуры едвабны, Путала кони вороны. Малая ночка, Купальночка! Не выспалася Парася — Погнала волы хлипаючи, Змочила огонь котячи, Слезы утираючи; Шукала шнуры валовы, Путала щуры половы.

В местечке Гомеле, близ города Белиц (Могилевской губ.) поют:

У пана Ивана посередь двора Стояла верба, На верби горили свичи. С той вербы капля упала, Озеро стало. В озере сам Бог купався С дитками, судитками.

В Витебской губер. накануне Иванова дня, называемого Яни день, собираются по домам поселянки до солнечного восхода и убираются в самые нарядные платья. Молодые девушки надевают на голову вайник (род повойника из голубой материи, унизанный бисером и вышитый узорами), поверх вайника — венок из трав и цветов. В косу, развевающуюся позади, вплетают ленты, а шею повязывают цветным платком, и все так прекрасны, что каждая из них красавица. Несколько десятков пар сходится на луг и забавляется танцами или отправляется попарно при пении песен к дому помещика. В честь его и семейства поют поздравительные песни. Помещик всем своим домом должен встретить их и угостить. От него они идут с поздравлениями к другим, и весь вечер проводят в пении и играх, в коих принимают участие и парни. Иногда замужние и молодые обоего пола ожидают солнечного восхода близ зажженных смоляных бочек и пылающих костров, распевая:

Иван да Марья На горе купалыся. Гдзе Иван купався, Берег колыхався; Гдзе Марья купалась, Трава расцилалась.[28]

Песни раздаются дотоле, пока солнце не заиграет на небе. Часто при разгуле поют под дудку:

Калиж тая серида прашла, Як няиевши на пригон пашла, Весь день жала, нялянилася, Злому войту пакланилася. А цяпержа ни о чем тужиць, А войт пьяный у карчме ляжиц.

Ночь Купалы исполнена, по мнению простолюдинов, чародейных явлений. Рыбаки уверяют, что поверхность рек бывает тогда подернута серебристым блеском, деревья переходят с места на место и шумом своих ветвей разговаривают между собою. Утверждают еще, что кто имеет при себе папоротник, тот может понимать язык каждого творения; может видеть, как расходятся дубы и составляют свою беседу: может слышать их разговоры про богатырские свои подвиги. Кто сорвет в эту ночь перелет траву, тот будет во всем счастлив.

В Малороссии, Полтавской, Черниговской, Харьковской, Киевской и в смежных с ними губерниях, где употребляется малороссийское наречие и малороссийские обычаи, собираются накануне Ивана Купалы молодые девушки в праздничном наряде к дереву марене, черноклену или другому какому-либо срубленному; головы девушек тогда увиты венками из кануфера, любистка, зирока, божьего дерева, се-кирок, барвиночек, василька, мяты, руты, резеды и других душистых трав; шапки молодцов, надетые набекрень, украшаются ими любимою душистой травою. Когда сойдутся для празднования, в коем принимают иногда участие и молодые женщины, тогда девушки после взаимных приветствий берутся за руки, ходят вокруг дерева и поют:

Ой, мала ничка, Петривочка, Не выспалась наша дивочка! Не выспалась, не наигралась С козаченьком не настоялась. К чреди шла, задремала, На пеньки ноги позбывала, На шпички очи повыймала. Авже коровы у дубровы, Авже телята пасут хлопьята, Авже вивцы на крутой гирцы.

За этим расходятся в разные стороны, и одна из девушек берет соломенную, одетую в женское пестрое платье, куклу, ставит ее под дерево; другие девушки убирают ее голову лентами, очипком и украшают шею намистом. Это чучело называется Купалою. В других местах ставят просто соломенное чучело с деревянными руками, на кои вешают венки и женские украшения. Куполу обкладывают кучей соломы с крапивою и зажигают; потом, друг после друга, перескакивают через огонь и поют:

Ходыли дивочки около мареночки, Коло мое водыла Купала; Гратыми сонечко на Ивана. Накупався Иван, та в воду впав. Купала пид Ивана!

В Махновском уезде (Киевской губер.) ставят девушки вечером дерево в землю, которое украшают цветочными венками и при пении зажигают вокруг него огонь. В Полтавской губ. делают вечером под Иванов день чучело из соломы, называемое мара (призрак), носимое и при начале весны. Его несут к воде при пении или, наложив груду жгучей крапивы, перескакивают через нее босыми ногами, а после раскладывают огонь и прыгают через него. Где есть поближе река, туда бросают чучело вместе с венками или развешивают венки на дереве. Иные несут домой свои венки, вешают их в комнатах и хлевах для охранения себя и домашних животных от нечистой силы. При перескакивании через огонь поют:

Купала на Ивана! Купався Иван, Та в воду упав. Купала на Ивана!

Иные скачут через огонь в венках. Домохозяева с ночи на Ивана Купала оставляют телят ночевать вместе с коровами, чтобы ведьмы не портили дойных коров, а в хатах кладут на окошках жгучую крапиву, которая будто бы не пускает нечистый дух в избы. Когда несут или убирают Купало, тогда поют:

Та йшли дивочки и тояго дочки, С тии вода чорна хмара на долини пала. На улицы Купала на Ивана! А в перипилочки нижки ни велички, Й на гору не зойде, на долини не стане, Купала на Ивана! Сего дня Купала, а завтра Ивана — Чим мени, моя мати, торговать!? Повезу я свекорка продаваты, Риднего батынька куповаты. Здешевыла свекорка, здешевыла, Риднего батынька не купыла! Сего дня Купала, а завтра Ивана, Чим мени, моя маты, торговаты? Повезу я свекруху продаваты, Ридну матыньку куповаты. Здешевыла свекруха, здешевыла, Ридней матыньки не купыла! Сего дня Купала, а завтра Ивана, Чим мени, моя маты, торговаты? Повезу я диверка продавати, Риднего братынька куповаты! Здешевыла диверка, здешевыла. Риднего братынька не купыла! Сего дня Купала, а завтра Ивана, Чим мени, моя маты, торговаты? Повезу я зовыцю (золовку) продаваты, Ридную сестричку куповаты. Здешевыла зовыця, здешевыла, Ридней сестрицы не купыла!

В некоторых местах Малороссии сажают под срубленным деревом марены вместо чучела дитя, которое убирают цветами и венками. Девушки, убрав его, развешивают свои венки на дереве и потом, взявшись за руки, ходят хороводом и поют.

Стояла ту поля, в край чистаго поля, Стий ту полинько, стий, не розвивайся! Войному витроньку не поддавайся. На нашей ту поли чотыре сокола: Первый соколко, молодый Иванко, А другий соколко, молодый Николко, А третий соколко, молодый Михайло, Четвертый соколко, молодый Василько. Ой! Купалочка купалася, Та на бережку сушилася, Тай тому люди дивовались. Ой, не дивуйтесь сему люди. Бо я бачила дивнийше: Щука-рыба красно ткала, А рак на буйрак цивки сучит, А муха-горюха дижу мисит, Комар пищит, водицу несет.

Пропев купалочные песни, бросают марену в воду. Когда же сами купаются, тогда топят марену в реке. После купанья угощают друг друга приготовленными закусками и, наконец, возвращаются домой с веселыми песнями. В иных местах молодые обоего пола купаются в реках перед закатом солнца. Вечером раскладывают огонь на полях и на горах. Девушки и мужчины, взявшись за руки, прыгают попарно через огонь. Если при <прыжке> не разойдется пара, то это явная примета, что она соединится браком. Веселые рукоплескания сопровождают скачущих и, непременно, до последней пары. Потом поливают огонь водою и после идут домой толковать о своих венках, не забывая петь дорогою:

Ой, не стий, вербо, над водою, Та не пускай зилье по Дунаю. Ой, Дунай, море розливае И день и ночь прибувае, В вербо корень подмывав, А сверхи вершок усыпае, Коло верби листья опадае, Стань соби, вербо, на рыночку, У крищатому барвиночку, У запашном васильку. Наши подоляне церковь збудовали, Не так збудовали, як намалевали. Та намалевали три мисяцы ясных: Ой, первый мисяц, молодый Иванко, А другий мисяц, молодый Василько, А третий мисяц, молодый Михайло. Наши доляне церковь збудовали, Не так взбудовали, як намалевали Та намалевали три зирочки ясных, Три дивочки красных — О, перва зирочка, млада Маричка, А другая зирочка, млада Ганочка, А третья зирочка, млада Варичка. Сонце сходе, играе, Иванко коника сидлае, На стрименочки ступае, На сиделечко злегае. Тяжинко, важинко вздыхае, А его батинько пытае: — Що ты се, сыночек, гадаешь? На що ты, коника, сидлаешь? — Що тоби, батинько, до сего, Сидлаю коника не твоего — Пойду до тестя до своего. Пущу я коника по двору, Своему тестиви на хвору. Ой, у моего тестя новый двир, И барвиночком сшили двирь, И василечком мели двирь, Щоб мене тещинка хвалила, Щоб мене дивчина любила. Ой, чие жито под горой стояло? Иванкове жито под горой стояло, Пид горой зелененько, по мисяцу видненько, Молода Маричка ходы жыто жаты. Як я тебе возьму, жыты жаты научу. Пид горой зелененько, по мисяцу видненько, серденько. Ой, вербо, вербо, вербиця! Час тоби, вербиця, розцвитця. Ой, ище ни час, ни пора. Час тоби, Иванку, женицься. Ой, ище ни час, ни пора, Еще ж моя дивчина молода. Та нехай до лита, до Ивана, Щоб моя дивчина погуляла; Та нехай до лита, до Петра, Щоб моя дивчина пидросла. Иване, Ивашеньку, Не переходь дороженьку[29]. Иване, Ивашеньку! Як перейдешь, виноват будешь. Иване, Ивашеньку! Зроблю тоби у трех зильях, Иване, Ивашеньку! Прийшлось дивкам за Дунай плысти. Иване, Ивашеньку! Вси дивочки переплыли. Иване, Ивашеньку! А сироточка утонула, Иване, Ивашеньку! Дошли слухи до мачихи, Иване, Ивашеньку! Та не жаль же мени дочки, Иване, Ивашеньку! Та не дочки, падчерицы, Иване, Ивашеньку! Жаль плахточки крещаточки, Иване, Ивашеньку! И запасочки синяточки. Торох, торох, по дорози! Що за гомон по дуброви? Ой, брат сестру вбивать хоче! Сестра в брата прохалалася: — Мий братечку, голубчику, Не вбивай мене в лисочку; Убий мене в чистом поли. Ой, як убьешь, поховай мене; Обсады мене тремя зильями: Першим зильем гвоздичками, Другим зильем васильками, Третьим зильем, стрилочками. Дивочки идут, гвоздички рвут, И мене зпомянут; Молодицы идут, василечки рвут, И мене зпомянут; Паробочки идут, стрилочку рвут, И мене зпомянут. А в борку на клинку, Чий же то лен, да не полотый? То Марусин лен та не полотый. Чомуж вона та не выполола? То за сим, то за тым, То за сном товстым. Ой, чия ж то синожат та не кошаная? То Грыцькова синожат та не кошаная. То за сим, то за тым, То за сном товстым.

ИВАНОВСКАЯ НОЧЬ.

Ивановская ночь считается в Малороссии[30] страшной ночью. Там думают, что в это время хаты и скотные загоны посещаются ведьмами и вукулами (оборотнями). Для отвращения их посещения раскладывают по окнам, порогам и стойлам жгучую крапиву или папоротник. Одни Яги-бабы, колдуны и киевские ведьмы, которые собираются тогда во множестве, летают на помеле на Лысую гору или чертово берепище, находящееся под Киевом, где они советуются на пагубу людей и домашних животных. В Иванов день не выпускают коня в поле, думая, что чародейка заездит его.

СВОЙСТВО КУПАЛЬСКИХ И ЧАРОДЕЙНЫХ ТРАВ.

С совершением купальских обрядов неразлучны некоторые травы как предохранительные средства от болезней и злых духов или как имеющие особую силу заколдовывать и открывать тайну. К таковым принадлежат: колюка, папоротник, или кочедыжник, тирлич, плакун, дурман, адамова голова, болотный голубец, ревенька, одолень, земляника, перенос, на-сон, разрыв, перелет, иван-да-марья, будяг-чер-тополох, подорожник, лопушок, купаленка, медвежье ушко, богатенька, чернобыльник, лютик, архилин, муравьиное масло, медяница, или курячья слепота и петров крест.

Колюка собирается в Петров пост в продолжение вечерней росы, с великим рачением не одними поселянами, но и чародеями. Она засушивается и хранится в коровьих пузырях. Дается за великую тайну стрельцам, которые думают, что окуренное колюкою ружье стреляет всегда впопад и сама чародейская сила не может заговорить его.

Папоротник, или кочедыжник. Его срывают в канун Иванова дня, ночью, с особенными обрядами и заговорами. Думают, что он только в это время цветет, однажды в год, и огненным цветом. Я не слыхал, чтобы кто похвалился, что ему удавалось отыскать этот чудесный, всемощный цветок, потому что он охраняется адскою силой. Это поверье основано на том, что папоротник образует невидимое цветение. Кто отыщет расцветший кочедыжник, тот величайший счастливец. Он может повелевать всем без исключения: перед ним бессильны цари и мощные правители, и сами нечистые духи в его распоряжении. Он может знать, где скрываются клады, входит беспрепятственно в сокровищницы, лишь стоит ему приложить цветок к железным запорам и замкам — все рассыплется перед ним! Он может открыть себе свободный вход к всем красавицам, принимая на себя[31] образ невидимки или какой захочет, словом, нет ничего для него, что бы не было ему недоступным или невозможным. Как цветет папоротник и какие принимаются средства для получения его, об этом так рассказывают знахари. Из широколистного папоротника является цветочная почка и поднимается постепенно: она то движется, то останавливается, и вдруг зашатается, перевернется и запрыгает, как живое. Иные даже слышат голос и щебетанье, и все это делает адская власть, чтобы, пугая людей, не допустить их до цветочка. Когда созреет почка, тогда наступает ровно 12 часов ночи: она разрывается с треском, вся покрывается огненным цветом; глаза не могут вынесть — так пышет от него жаром! Вокруг и вдали разливается яркий свет, и только невидимая рука срывает его. Ищущий цветок очерчивает около папоротника круг, становится в нем и, произнося заговор, ожидает полночи. Надо, чтобы решившийся на такой поступок был неустрашимым и переносил безбоязненно все привидения. Если он отзовется на голос или поворотится к призраку, то лишится жизни. Злой дух сорвет с него голову вместо папоротника и пошлет его душу в ад на мучение за то, что дерзнул похитить цветок, составляющий украшение ада.

Тирлич срывается одними ведьмами и чародеями на Лысой горе (под Киевом) только накануне Иванова дня. Из тирлича ведьмы выжимают сок и употребляют его для своих чар, особенно против гнева властей.

Плакун достается в Иванов день при утренней заре. Тот может наводить страх на всех, кто владеет им. Его обыкновенно имеют только чародеи. Особенная сила его состоит в корне, который гонит нечистых духов и смиряет их. В некоторых местах суеверие к плакуну доходит до сумасбродства. Чародей, войдя в церковь с корнем и став у алтаря лицом к востоку, произносит заговорные слова: «Плакун! Плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чисту полю, не разносись твой вой по синю морю. Будь ты страшен злым бесам, полубесам, старым ведьмам киевским. А не дадут тебе покорища, утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища, замкни в ямы преисподние. Будь мое слово при тебе крепко и твердо век веком». Почитая корень за чудесную силу,[32] суеверы носят его при себе на кресте. Тогда человек, по их мнению, не попадется ни в какие искушения дьявола и ни в какие недуги. Повесив же сделанный из плакуна крест на бесноватого, верят, что этим способом можно изгнать поселившегося беса. Утверждают еще, что беснующиеся, увидев корень, вскрикивают, мечутся во все стороны и страшно ревут, когда надевают на них крест из плакуна. Дурман. Если кто, срывая дурман, сделает какое-нибудь странное движение, например перекувырнется, и потом бросит его на каменку в баню, то все находящиеся в ней станут кувыркаться.

Адамова голова. Растет кустом около болот, вышиною в 1/2 арш. Цвет этой травы синий, багровый и темно-желтый, листья в ладонь и шершавые. При срывании крестятся и читают молитвы: «отче наш, помилуй мя, Боже, и Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй меня». Все это читается, пока не сорвется трава, которая, по мнению суеверов, исцеляет испорченных и разрешает роды. По освящении корня адамовой головы надобно носить его с собою, и тогда будут видимы дьяволы и колдуны. Кто будет его носить на голове, тот будет получать подарки. Для разрешения от бесплодия варят корень в козьем молоке и дают пить.

Болотный голубец. Он похож на крапиву, имеет пушистый белый цвет. Кто хочет ходить на медведей, <тому надо пить> взвар из голубца натощак с уксусом и медом, тогда ни один медведь не избежит охотника, а сам охотник не будет бояться зверя.

Ревенька. Она стонет и ревет по зорям, отчего получила свое название. Растет подле воды и часто в самой воде, вышиною от 1/2 до 3/4 арш. Цвет ревеньки красноватый. Кто хочет хорошо плавать и никогда не утонуть, тот <должен> держать при себе корень ревеньки.

Одолень. Он растет по каменным местам, близ воды и рек; вышина его в 3/4 арш., цветок темно-желтый с белыми листочками. Отвар одоленя дают пить отравленным и от зубной боли. С корнем одоленя пастухи обходят свое стадо три раза, и тогда стадо не разбегается. Дают еще пить отвар тем, кого хотят заставить полюбить или привлечь кого-либо к себе.

Земляника. Кто хочет занимать деньги в долг, тот <должен> положить в карман травы земляники и идти смело к первому ростовщику или к кому хочь — отказа не будет. Чтобы сделаться отличным охотником и стрелком, надобно носить при себе эту траву.

Перенос. Чтобы быть честным, носи с собою эту траву. Перенос растет близ рек, болот и пара. Века протекли, и никто не знал чудесной травы, могущей делать людей честными.

На-сон. Корень травы, называемой на-сон, нужно сварить в воде и пить с медом: от дурного глаза, сонной грезы и всякой скорби. Трава на-сон имеет листки узенькие, вверху стручки, корень белый; растет на ровных местах.

Разрыв, известный у немцев под именем корня прыгуна (Springwurzel), называется у нас прыгун, спрыг и скакун. Его отыскивают в Иванов день одни чернокнижники, и всякий может достать его, у кого есть плакун и папоротник. Свойство разрыва: разрывать железные запоры, ломать сталь, серебро, золото и медь на мелкие куски одним прикосновением к ним. Искатели кладов покупают разрыв у чернокнижников за великие деньги, чтобы открыть сокровища, но проданный разрыв не помогает покупщикам, и они никак не хотят думать, что их обманули, и приписывают бессилие вмешательству дьяволов. Повсюду носятся рассказы, что в ямах зарыты великие сокровища, хранимые под железными запорами, и что нечистая сила закрывает к ним вход своей спиною, усаженной иголками. Для уничтожения этих преград недостаточно человеческой силы: надобно прибегнуть к разрыву. Рассказывают еще, что воры особенно употребляют эту траву: они подрезают тело под ногтем пальца и кладут туда разрыв и думают, <что> когда прикоснутся пальцем до запоров или замков, тогда непременно падут запоры и отомкнутся замки. Сохранилось поверие о нахождении разрыва. Отыскав гнездо дятла, следует летом вколотить гвоздь под деревом, потом разостлать внизу дерева полотно. Поутру будет принесен сюда разрыв самим дятлом и положен на полотно. Но бывает, что мужики подкашивают разрыв. Это узнается тем, что коса, попав на траву, переламывается. Чтобы распознать чудесную траву, они собирают все скошенное и бросают в воду: какая трава выплывет наверх, то разрыв.

Перелет-трава, или летающая трава, имеет силу переноситься с места на место, и кто успеет сорвать цветок, тот будет счастлив всю жизнь. Цвет перелета состоит из радужных красок и ночной порою блестит, как звездочка.

Иван-да-марья. Кто хочет ускакать от погони или лететь молодецки на кляче, тот носи при себе цветок ивана-да-марьи. Иные дают пить сок, выжатый из этого цветка, чтобы возвратить слух или потерянный ум.

Будяг-чертополох. Из стебля какой-нибудь травы делают вилочки и пришпиливают ими чертополох к земле, говоря: если сгонишь червей с моей скотины, то отпущу тебя.

Подорожник (plantago latifolia, Lin.) Натри ноги подорожником и никогда не устанешь, ходя пешком.

Лопушок. Кто хочет воровать ночью, чтобы даже и собаки не лаяли, надобно носить лопушок с собою.

Купаленку (trollius europaeus), медвежье ушко fverbascum) и богатенку (erigeron acre) ищут новгородские поселяне в лесу и ими украшают внутреннее <убранство> своих изб (стены и образа) и загадывают, кому как долго жить на свете. Чей цветок в избе завянет прежде, тому умереть в тот год или быть хворым.

Чернобыльник отрывают простолюдины с особыми заговорами. Корень его стараются найти под земляным углем. Корень и уголь, по мнению народа, исцеляют падучие болезни и черную немочь.

Лютик, в простонародье купальница, собираемая перед днем Аграфены и употребляемая в банях для изгнания нечистот, известна еще под именем лютого корня и лютой травы; их собирают накануне Купалы, и слывут целебными.

Архилин растет при большой реке и был известен только нашим предкам. О нем они оставили следующее известие: кто рвет его в день Иоанна Крестителя через золотую или серебряную гривну и носит при себе, тот не будет бояться ни злого человека, ни еретика, ни дьявола.

Муравьиное масло. Оно вынимается из муравьев и сливается в стеклянную посуду; употребляется как целебное средство от многих недугов. Муравейники и его сок предписываются самими врачами как лучшее средство от ревматических болезней.

Медяница, или куриная слепота. По мнению народа, она срывается невидимой рукою и знахарями; наводит мертвый сон на того, кто держит ее при себе, потому мстительные суеверы дают пить из нее отвар. Думают еще, что она лишает зрения, кто ее положит себе под голову. Некоторые утверждают, что медяница вырастает из гниения зловредных гадов, что она растет слепою, получает зрение только в Иванов день и, когда увидит человека или другое животное, тогда бросается на него стрелою и пробивает его насквозь.

В одной сербской песне объяснены семь чародейских трав, которые производят чудесное действие, но примеча-тельнейшие из них суть трава колопер (канупер) и любисток (заря).

Первая испытывает верность женщин, а вторая внушает им постоянную любовь. Вот исчисление свойств трав:

Милолица, да ее милуемо, Колоперо, да ме не атера; Любицице, да ме свагда люби; Каранфила, да ее не каралю;[33] Чубра цветя, да ме добро чува; Боснока, да м'не смете ока; А невена, да му срце вене. Самдокаса и околочена'.

Петров крест, который так назван потому, что корень его имеет вид креста и собирают его под Петров день. Он употребляется для отыскивания кладов, и тот человек, который носит его при себе, бывает счастлив всю жизнь.

Растет еще какая-то безыменная трава, которую знают одни только чародеи и ведьмы, но они скрывают ее от людей. Свойство этой травы: кто носит ее при себе, тот знает мысли каждого, где бы он ни находился, даже предугадывает, кто что замышляет.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Из собранных сведений о Купале видно, что празднество его сопровождалось зажиганием огней, перескакиванием через огонь, купанием и собиранием целебных и предохранительных трав.

Когда в. к. Владимир I хотел окрестить в один день славяно-русский мир, тогда предки наши не могли покинуть вдруг своих поверий и к понятиям христианским присоединили свои суеверные, еще сильно тогда господствовавшие. Это есть одна их главнейших причин, почему во всей Европе и во всех тех местах, где силой вводили евангельское слово, противоставляли силе силу и охотно оставались при старых верованиях, как бы они ни были ложны, потому единственно, что так чтили их отцы и праотцы. «Неужели наши деды были столь глупы, — говорили проповедникам упорствовавшие в идолопоклонстве, — что они не знали, во что верили? Не хотим нововведений, не хотим новой веры! Наши боги хранили нас от всех бедствий, а вашего Бога мы еще не знаем». Таинственная природа увеличивала их рвение к поклонению небесным светилам и обыкновенным физическим явлениям, для них непостижимым. Сильный жар солнца в течение июня и июля, переход его через черту летнего равноденствия, созревание плодов, цветов и трав, особенно тех, которые собирались для врачевания; речные и здоровые воды, в коих купались расслабленные; утренняя и вечерняя росы, коею умывались для придания свежести лицу и облегчения головных болей, все это, приходилось в такое время, когда природа действовала целебно на все живущее. Посему немудрено, что наши[34] предки невольно изобрели особый праздник Купало, который впоследствии изменился значительно.

В иных местах Купало выходит из употребления, а в других едва уже известен как темная память по усопшим. В Малороссии, Белоруссии, Литве доселе в употреблении зажигание и скакание через огни, со свойственным им пением. В прежние времена самая Ивановская ночь была страшная и таинственная; с нею соединялись гадания венками, решавшими судьбу девиц, а теперь они служат для одной забавы; прежде оказывали Купале чествование, а теперь сжигают его как чучело.

VIII. ЯРИЛО.

ТЕМНЫЕ СВЕДЕНИЯ О ЯРИЛЕ.

Остатки языческих празднеств так затемнены местными изменениями, что трудно добраться до их начала — к числу таковых принадлежит Ярило. В какое время он появился у нас? Какие оказывались ему почести? На это нельзя отвечать положительно. Известно только, что он сопровождался буйными веселостями в Костромской, Тверской, Нижегородской, Рязанской, Тамбовской и Воронежской губ., быть может, и во многих других местах. Во Всесвятское заговенье или во Всесвятское воскресенье его увеселение составляли кулачные забавы, игры и ярмарочные сходбища.

Слово Ярило созвучно по окончанию со многими иноземными словами: с санскритским ари, греческим арис, означающими враждебность. В песне «О полку Игоря» встречается название яр тур. Между иллирийскими и венедскими божествами находятся яр и Яровид. Тур у греков, скандинавов, финнов и славян был идеалом крепости и ярости. Если Ярило или Ерило производить от собственного его слова, то он выражает ярого, буйного. Некоторые думают, что Ярило — греческий Эрос, бог любви и страсти. Ярило, выражающий время ярости животных известен был у словаков, чехов и поляков под именем яр, который означает также зеленый и ранние посевы хлебов: яровой и ярина и соответствует животворной весне. Когда все растущее приходит в яр, т. е. покроется зеленью, тогда животные ярятся. Посему неудивительно, что Ярило праздновался в иных местах как животворная сила природы в Славонии, Богемии и Польше, а в других как предмет неукротимой страсти. Из всего этого заключить можно, что он соединял в себе свойства плодотворной силы. Откуда же он перешел в Россию и в какое время? Это вовсе неизвестно. Некоторые думают, что Ярило есть идол Ярун. Но из всех указаний на славянские божества мы не находим в их числе Яруна.[35].

ЧЕСТВОВАНИЕ ЯРИЛЫ.

Одно только местное чествование могло считать его своим божеством, и это подтверждается тем, что доселе в Костроме Всесвятское заговенье и гулянье называют яри-ловым. Из местных воспоминаний о нем удерживались там некоторые суеверные и языческие забавы, совершавшиеся в честь Ярилы. В Костроме отправляли еще погребение в честь Ярилы на Всесвятское заговенье. Там старик, одетый в изорванное платье, нес во гробе куклу Ярилы, которая изображала мужчину со всеми естественными его частями. Пьяные женщины провожали ее с рыданиями и потом зарывали в землю.

Я видел в Малороссии обряд, еще в юношеские мои годы, который обращал на себя особое внимание. После Всесвятского заговенья сходились пополудни женщины и казаки, чтобы погулять у шинка. Там они пели и плясали до вечерней поры, потом по захождении солнца выносили на улицу мужское соломенное чучело со всеми его естественными частями и клали во гроб. Развеселившиеся от спиртуозных паров женщины подходили к нему и рыдали: «Помер он! Помер!» Мужчины сходились на этот вопль, поднимали чучело, трясли и произносили: «Эге, баба не бреше! Бона знае, що ий солодче меду». Женщины продолжали вопить: «Який же вин був хороший, да який услужливый». Смотрели на него любострастно и говорили: «Не встане вин билыие! О, як же нам расставатися с тобою! И що за жизнь, коли нема тебе. Приподнимись хоть на часочек! Но вин не встае и не встане». После продолжительных и многообразных поговорок уносили чучело и хоронили. Погребение заключалось закускою и попойкою.

В Галиче и Кинешме (Костромской губ.) молодые девушки и парни забавлялись некогда над упоенным стариком, представлявшим Ярилу, и в то время хороводные игры сопровождали их забавы; но каждая девушка не прежде вступала в хороводный круг, пока не отвесила поясного поклона старику Яриле. В Рязанской и Тамбовской губ. празднество Ярилы приходилось тоже в день всех святых или на другой день Петрова дня, во Владимире на Клязьме — в Троицын день, в Нижегородской губ. — июня 24, в день ярмарки".[36] В Твери оно начиналось в первое воскресенье после Петрова дня в Тресвятском саду на речке Лазуре. Молодые женщины, девушки и парни собирались сюда плясать бланжу под балалайку или торбан. Бланжа — особый танец, похожий на кадриль, и тут было раздолье влюбленным. Матери охотно отпускали своих дочерей на ярилино гулянье, как они говорили, поневеститься". Женихи высматривали невест, а невесты женихов, но, однако, происходили дурные последствия от поневестивания. Во время ярилиного разгула дозволялись обнимания, целования, совершавшиеся под ветвистыми деревьями, которые прикрывали таинственные ощущения. Против этого сильно восставали архиепископы Мефодий и Амвросий, и только их ревностию прекращены ярилины веселости. В Воронеже существовало долгое время народное игрище — Ярило (до 1763 г.). Оно совершалось перед заговеньем Петрова поста.

Там накануне ярилина игрища готовились закуски и праздничные одежды, и потом, с рассветом, двигались толпы за город на большую площадь, расположенную вне московской заставы. Молодые девушки наряжались одна другой лучше: красные чоботы (сапоги), разноцветная запаска с широкими рукавами, белая рубашка и пук разноцветных лент, вплетенных в косу, возвещали годовое и торжественное празднество. Молодцы также не упускали случая, чтобы выказать свои щегольские одежды. Пожилые и старые равно принимали участие в предстоявшем веселии. Торговцы заблаговременно разбивали на выгоне палатки и раскладывали на столах лакомства, игрушки и мелочные товары. Это веселие составляло смесь ярмарочного с шумным праздничным гуляньем. Песни, пляска и музыка сопровождали общее разгулье. Среди этих забав наряжали одного мужчину в пестрое платье, убирая его цветами и навешивая на него ленты и бубенчики; на голову его накладывали высокий бумажный, с петушиным султаном, колпак, который раскрашивался фантастическими изображениями; лицо его чернили или наводили румянами, в руки давали побрякушки и колотушку. Дети с барабанным боем возвещали Ярилово шествие. Толпа гулявших стекалась к этому зрелищу. Он преважно расхаживал на площади и плясал; к нему присоединялись другие плясуны, которые угощали его пряниками, маковиками, пирогами, одним словом, всем тем, что приносили для своего разгула. Когда все увлекалось веселием, тогда составляли произвольные игры; от них переходили к молодеческим[37] — к кулачным боям, которые весьма часто оканчивались смертоубийством. Епископ Тихон, называя эти забавы бесовскими, говорил, что был некогда древний истукан Ярило, что праздник в его еще время назывался игрищем, которое велось издавна, и что люди ожидали этого празднества, как годового торжества. Оно начиналось в середу или в пятницу по сошествии св. Духа и оканчивалось в первый понедельник. Тихон, епископ воронежский, искоренил этот обычай.

Во многих местах России совершаются поныне в день Всесвятского заговенья некоторые суеверные обряды и увеселения, и это подало многим повод думать, что эти игры, вероятно, суть остатки Ярилова игрища, называвшегося бесовским. В «Стоглаве» суеверные игры названы бесовскими потехами, но из них нельзя заключить, чтобы они относились к Яриле. Церковь называла все то бесовским, беззаконным, скаредным, что было противно христианским постановлениям и чистоте нравственной.[38].

IX. ОБЖИНКИ.

ПРИНОШЕНИЕ ПЕРВЫХ ПЛОДОВ В ХРАМ.

Обыкновение совершать празднество при созревании хлеба было во всех странах света, древнего и нового. Наши предки славяне, когда сделались земледельческим народом, соблюдали долгое время жатвенные обряды и даже отправляли их с торжественными угощениями, особенно во время уборки хлеба. Доселе остались следы этих обычаев, и это доказывается тем, что поныне во многих местах во время и после жатвы приносят в церковь для освящения первые снопы и печеный хлеб от первого умолота, первые соты меда и первые созрелые плоды. В Малороссии делают при этом случае кутью из риса, которую украшают цветами и благоухающими травами и приносят ее в церковь для освящения с плодами и медом. Во всех тех местах, где занимаются разведением пчел, вменяется обычаем в обязанность, чтобы каждому хозяину приносить в церковь первые медовые соты. То время, в которое собирают там мед, называется пасычным и пасиковым.

Арконские славяне по уборке хлеба приносили жертвы в честь Святовида. В день его праздника народ толпился у ворот и вокруг ограды храма Святовида. Верховный жрец закалывал одного из домашних животных и преподавал наставление народу. На другой день отворялись двери храма, и народу показывали рог Святовидов. Если меда убыло в нем в течение года, то предсказывали будущий неурожай и собирали запасы на следующий год. Затем жрец выливал остаток меда к ногам истукана и снова наполнял рог. После приносили испеченный пирог в рост человеческий.[39] Жрец, став за пирог, спрашивал у народа: «Видит ли его? Если народ отвечал, что его не видит, то жрец изъявлял желание, чтобы и в будущем году он мог укрыться за пирогом — это значило пожелание лучшего урожая. Жрец снова поучал народ; потом наступало пиршество и всякого рода забавы, в коих умеренность и воздержание почитались стыдом.

ЗАЖИНКИ В БЕЛОРУССИИ.

В Белоруссии освящались после жнива хлевы, гумно и поля. Еще в конце XVI в. (1581 г.) совершались там многие языческие обряды. Один современный писатель, бывший свидетель зажнивных обыкновений, передал нам известие. В день Георгия осеннего (ноября 26) обитатели в Поруссии (нынешней Пруссии), Самогиции, Литве, Белоруссии и Лиф-, ляндии приносили жертвы богу Пергрубию (Pergrubium), коего считали покровителем цветов, растений и хлебородия. Жрец, называемый Вуршайтен (Vurschayten), держа в правой руке чашу, наполненную вином, обращался к божеству от имени благодетельных духов, возносил его похвалами и говорил: «Ты изгоняешь зиму и возвращаешь нам радостную весну. Поля и сады, рощи и леса зеленеют по твоей воле». По окончании хвалебного пения, брал зубами чашу, выпивал из нее вино и бросал сосуд через свою голову на землю. Потом он поднимал его с земли, наполнял вновь вином, давал всем присутствующим пить по порядку, и тогда все пели хвалебные песни в честь Пергрубия. В заключение пировали целый день и забавлялись хороводами. По созревании на полях хлеба земледельцы собирались приносить жертву тому же Пергрубию, и это время называлось у белоруссов зажинками, т. е. началом жатвы. По совершении жертвоприношения всякий осматривал жертву и приглашал к себе на помощь соседей или кого-либо другого. С окончанием жатвы отправляли торжественное благодарение в честь ожинок, состоявшее в жертвоприношении хлебных колосьев. У поруссов приносили козла и жгли еще на жертвенниках янтарь. Там народ, приведя в житницу козла, убивал его. Вуршайтен возлагал обе руки на жертву[40] и взывал к покровительствующим богам, как бы присутствующим в житнице. По воззвании поднимали козла вверх и в таком положении держали его в продолжение пения; потом опускали его на землю. Тогда жрец произносил народу поучение и советовал старшинам соблюдать этот обычай впредь с должным благочестием и потом кровью убитой жертвы окроплял собрание. Мясо отдавалось женщинам, которые варили в той же житнице. В это время мужчины готовили из крупичатой муки лепешки, которые не сажали в печь, но, став вокруг очага, перебрасывали их через огонь, пока они не иссушивались. К приготовленному пиру собирались все, день и ночь проводили в забавах и пении. На другой день рано утром выходили за город, на то место, где пировали, и остатки загребали осторожно, чтобы ни птицы, ни звери не пожирали их. По возвращении домой каждый снова повторял свой праздник.

ЖАТВЕННОЕ УГОЩЕНИЕ В РУССКИХ И ЛИТОВСКИХ ЗАЖИНКАХ.

И в наше время, когда поспевает жатва, зажиточный хозяин дает пир своим соседям: угощает водкою и пирогами и просит их помочь ему в собирании хлеба. Многие служат молебны и потом окропляют поля и жнецов святою водой. Хозяин или священник берет серп и делает начаток; первые снятые колосья называются зажинками. Их хранят до будущего года.

Поселяне еще до начала жатвы делают свои замечания о дороговизне и дешевизне хлеба по наливающимся колосьям. Если рожь цветет снизу колоса, то утверждают, что будет низкая цена на хлеб; если с середины, то средняя; сверху колоса высокая или дорогая.

В некоторых местах в обыкновении, что свекровь зажинает молодую сноху, поступившую в ее семейство только в первый год жатвы. Свекровь накрывает сноп полотенцем и дает своей снохе вязать его, тогда сноха будет работящая. Если явятся во ржи заломы, т. е. заломленные колосья[41] на ниве, то они производят большой страх между жнецами, которые далеко обходят их и боятся прикоснуться к ним. Залому этому виной колдун, который, не зная, как отвязаться от нечистой силы, вечно просящей у него работы, дает ей заламывать колосья ржи, потом усаживает каждого черта в заломанный или перегнутый им колос, с тем, однако, условием, чтобы всякий из них вошел в душу человека, как скоро кто дотронется до него. Эти заломы, по мнению народа, страшны еще потому, что они наводят беснование на всех, особенно на женщин, которые без заломов подвержены беснованию. Кричат в церкви, корежатся, сумасшествуют и ругаются над святынею. Чтобы изгнать злой дух из перегнутых колосьев, приглашают на ниву священника, который, окружив ее народом, служит молебен, и потом зажигают ниву. Колдун никак не может вынести этого: он подходит к заломам и вынимает оттуда чертей, иначе они замучат его.

Литовские зажинки (papiumene) были известны там с самых древних времен. Хозяин, нажав сноп ржи, приносил его домой и ставил в углу; на другой день начиналась жатва. Ныне там изменилось: одна из жниц, захватив серпом пучок ржи, связывает и откладывает <его> в сторону; за нею начинают потом жать все прочие. По окончании работы первая жница украшается полевыми цветами, и она впереди всех несет сноп с торжеством на хозяйский или господский двор. Там их угощают всех. В последний день жатвы, называемый дожинки (dapiumene), плетут из последнего сжатого хлеба венок, перевивают его травами и цветами. Среди жниц выбирают молодую и на ее голову кладут венок: толпа поет песни, и все при громком пении отправляются на хозяйский двор. Хозяин встречает их с радостным приветствием. Жницу с венком принимают в избе с хлебом и стаканом пива на блюде. После снимают с ее головы венок и подают хозяину, который хранит его в своей избе до следующей жатвы как Божие благословение.

ПРИЧИТАНИЯ СЛОВАКОВ НА ПОСЕВ, СОЗРЕВАНИЕ И СНИМАНИЕ ХЛЕБА С ПОЛЕЙ.

Жатва сопровождается обыкновенно пением радостных песен и дружной работою. У дунайских славян находится великое множество причитаний на созревание, жатву и уборку хлеба. В то время там угощают жнецов пирогами и пивом. Словаки и венгерские славяне такое же соблюдают обыкновение. В их устах еще сохранились причитания[42] на засевание поля, работу жнецов и снятие хлеба. Богатое и обширное поле жатвы требует многих жнецов, потому у них говорится при этом случае:

Пан Патер са дива, чи са дожне нива? Дожне, ак да женцом пирогов и пива; Дожне, аи повяже, аи сноси до крижов. Ак слуби вязаном, винечка а слижов. Винецко са уроби, кым не падне роса, Ак да работником днесь вечер ядома. На широкую и засеянную хлебом полосу: Ланы мои, ланы, вы широкё ланы: Пре чо тя шугайко кажды чловек гани? Требась теба гани целы широкы свет, Я тя рада, видом, шукай го белы квет.

Или:

Требась ты машь диовча пышне целы лан, А я лен ту за градечку яко длань: Не будешь ма, Нени можна, Тыс девечка, тыс девечка фалесна! Песня влюбленного при жатве хлеба: Эй, лука, лука, зелена лука! Радбых са женить, немам клобука. Эй, лазы, лазы, зелене лазы, Радбых са женить, немам пенязи. Эй, житко, житко, зелене житко! Под ме мила, зожнеме вшетко. Эй, граштек, граштек, зелены граштек Подьме ма мила, там на тен врштек. Эй, вика, вика, пекна ярина, Залюбу сом тя шварна девчина. Эй, ячмень, ячмень, зелены ячмень! За тобой мила шелиться зачнем. Эй, овес, овес, зелены овес! Верь милы недбам, требась са обес.

Другая песня влюбленного, проникнутая чувством простосердечия и любви:

Кедь моя миленька в поли житко жала, Я сам ишел около ней, на мня заволала. Пытал сом са милей: чо хце се мной жати? Поведала же хце в ласце сталей се мной жити. Саднул чом си с милой подла на ходничек, Слибовал сем же ей будем верны миловничек. Кедь сме находничку, се дети застали, Дали сме си пар губичек, аи руки подали. Як жив сем си же ве свете ветши радость нени. Кдыжь сем ад миленкы уж домов поспихал, Так то сем си целау често к мему Богу здыхал: Помож, Боже, помож з милой се себрати, Абы сме мы могли в ласце вечне сетрвати. Чо сем си виншовал, чо сем собе жадал, Достал сем то шварне девче, ктере сам миловал.

Воспоминание влюбленной девушки:

Влаком слуняшко, влаком, Пойдемо домо мраком. Я се мраком не боим, Лен си с милым, постоим. Мраку сом се небала, Лен сом с милым постала. При заходе солнца: За гор слунечко, за гор, За тен зелены явор За тен найзеленейши, Кде е муй наймилейши.

Воспоминание девушки об отсутствии своего милого:

Кобы я мала миляго дома: Та домо, та домо! Але я не мам миляго дома: Не домо, не домо! Але си пошлем коня враняго, Оседланяго, пре мойго миляго. Грусть о милом: Соколе белы птак! Ты высоко летаеш, Чи мойго милего там даде не видашь? — Видам го я, видам в том широком полу, Там смутны седава при черном тополу! Песнь жатвенная: Чие же то ярне житко, Под горами, Под горами, Под горами? Выбили то вранне коне, Подковами, Подковами. Зелена е поганочка (гречиха) Зелена е, Зелена е, Зелена е. Трайже ю душа моя, Вонява е (пахучая). Вонява е. Скочила сом до заградки (в сад) Скочила сом, Скочила сом, Скочила сом. Отерла сом три ружичка (розы), Воняла сом (была пахучая), Воняла сом. Около мня шугаичко. Около мня, Около мня, Около мня. Ако птачик ярабачик. Около пня, Около пня. При созревании гречихи и проса: Една жала татаречку, друга жала просо, Една бола в жлтых чижмах, друга бола босо. Една мала годбав одев, друга мала платно. Една боло цифравано, друга девчя шварно.

Гречиха:

В зеленей паганце седем паров волов: Оставай ма мила с милым паном Богом.

Просо:

Вылетела припеличка з проса, А я за ней бежала сом боса. Идем са я моей мамки зпытать, Чи я мам ту препеличку хытати. — Хытай же ю, диовка моя, хытай; Лен же са ей хвостика не тыкай.

Мак:

А коже то, ако сею мак! А то так Сею мак.

Когда цветет рожь:

Зелено житко до колена, Везми ма милы на колена. Зелено житко заквитава, Уж ма муй милы занехава.

То же:

Насяй сом житко, не будем го жать; Миловай сом девча, не будем го брать. «Лен са ты шугай житко зожны, Лен си ты шугай девча везми: Лен си ты шугай житко вымлаты, Лен же мне шугай сярпа на враты».

Рожь и обет:

Поведай си же ма везмеш, Кедь на поли житко дожнем? Уж си зожав и повязав, Еще си ма предка не взяв.

В честь серпа:

Грай, српик, грай, Уж ти не далеко конец край, Эй, ад крае аж до крае, Грай же ми, српик, грай!

При заходе солнца поют жнецы:

Уж нам пан Бог помогу, помогу, Иным людам не могу, не могу. А вы речте: «О, Боже! О, Боже!» И вам пан Бог поможе, поможе. Уж мы домов идеме, идеме, Чо вечерать будеме, будеме? Печёнёю качера, качера (утка). Toe наша вечера, вечера.

Окончивши работу, жнецы делают воззвание к прочим, еще работающим:

Домов лудя з поля, уж ваш час приходи, Раняйша зорничка за гору заходи, Домов лудя з пола, кому добра вула, А кому не к вули, нех ноцуе в поли.

При возвращении жнецов домой:

В нашего Панове дворе, Стой руже на столе; Наш пан се в ней пребера, Же вон пекну пану ма. Готуй, пане, вечеру, Дванац фунто пешену, Готуй к тому лыжице, Иду ти домо жнице. Готуй, пане таньяре, Иду домо вазаре, Еден вазар нам зостал, Главкы болен достал.

По окончании жатвы:

Будь похвален, пан Бог наш! Же помогай в тенто час: Житко зожать, повязать; До стодолы позважать.

По уборке хлеба жнецы возвращаются домой торжественным шествием. Мальчик несет впереди их из шелковой материи знамя; верхушка его украшается разными лоскутками, пуками полевых цветов и хлебными колосьями. Подле него или за ним идет девушка с венком на голове, который обыкновенно плетется из стебельков и колосьев наподобие короны; за нею идут поющие жнецы. Они приходят или прямо домой, или на хозяйский двор. Венец вешают посередине гумна или перед его воротами и оставляют там до новой жатвы. Потом поют на две половины:

Кторей же днес, кторей, увиеме венец? Тей, ктору выбде найкрайши младенец. Кому же днес, кому даме нест заставу? Тому, чо ей пода свою ручку праву. Тен Ондриш Славике, та Анна Благее: Тобы боу пекны пар, кебы им пан Бог дав! Пани наши, пани, отворайте браны, Несем вам дарик, женцов пекны парин. Иду женцы з роли, престеройте столы, Столы яворё, обрусы кментове.

Другая песня:

Нашего пана жниво Скоро се докончило, А суседово жниво На полы в полу сгнило. Нашего пана жниво Тераз се докончило, А суседово стой, Бо се го челад бои. Жниво сме доконали, Пальце сме порезали. Треба бы нам рентечкы. Позавияц палечки. Наша пани не пышна, На врата ку нам вышла, Богу се помодлила, Же жниво докончила. Несеме пану венок, А пани подарунок. Панови до стодолы, А пани до коморы.

ЖАТВЕННЫЕ ПЕСНИ У СЕРБОВ.

У сербов также имеются жатвенные песни; вот некоторые:

Надожньева се момак и девона: Момак нажне двадсет и три снопа, А девона двадсет и четири. Кад у вече овечери било, Момак пиjе двадест и три чаше, A девоjка двадест и четири. Кад у jутру бео дан освяну, Момак лежы, ни главе не движе, A девоjка штан везак везе.

По окончании жатвы жнец берет пук колосьев, перехватывает его по середине и становится в хороводный кружок. Девушки ходят вокруг него с пением, и в то время каждая старается выдернуть соломинку. Кто выдернет, той быть замужем.

Да с'ватамо танке сламке, танке, танане, Да гледамо, ко he с кыме да се любимо. ВатаJте се танке сламке, танке, танане, Да гдадемо, ко he кому у среhи пасти. Коме старо, коме младо ком што cpeha да. Било старо, било младо любиhу га ja, Косе не he полюбити, убио га Бог! Убила га света Петка Параскевща! ПуштаJте се, беле руке не держите се, Косе с кисме уватко, да се любимо.

Задунайские славяне, весьма богатые в излиянии простосердечных чувств, обнаруживают их во всей своей жизни, своих занятиях и работах. У них существуют поговорки, причитания и песни даже на самое кушанье. В России равно существуют свои причитания и песни, но они известны[43] одному народу. Мне случалось много раз слышать причитания на многие вещи, но время изгладило из моей памяти, а обстоятельства не дозволили собирать их. В Малороссии зажнивные причитания в большом употреблении, и они во многом сходны со славянскими.

ЗАЖИНКИ И ОБЖИНКИ В МАЛОРОССИИ.

Малороссийский хозяин отправляется прежде осмотреть свое поле: не пора ли жать? Если хлеб созрел, то он, нарвав пучок колосьев, приносит их домой, закладывает за образа и там оставляет их до следующего урожая. При принесении им колосьев происходит в доме общее веселие: все радуются и ждут с нетерпением начала жатвы. Хозяин, если сам не может управиться, то он отправляется к соседям и их просит помочь ему. Когда он появится с жнецами в поле, тогда он прежде всего делает крестное знамение, обратясь к востоку лицом, и говорит: «Поможи, Боже, сожать жито, пшеницю и всяку пашницю», — и первый захватывает серпом рожь; за ним начинают жать и все прочие. Начало жатвы называется зажинками. Иногда вместо хозяина зачинает жница, известная своим благочестием.

Собирание хлеба сопровождается пением, исполненным душевной радости. По полям раздаются безотчетно игривые песни; сама природа, кажется, веселится с жнецами: все им благоухает и все живет упоительной веселостию. Смотря на них, сердце невольно завидует их счастию. Душа свободы — доверчивая откровенность и простосердечное самодовольство — ставят их выше всех счастливцев в мире. Ряды жнецов работают дружно. Малые и большие с серпами в руках, с граблями на спине — все трудятся и все поют. Песни зажнивные поются без разбора, но чаще всего шуточные и веселые:

Казала нам пивка, Що е у пана горилка, В комори, на полици, В кресталевый скляници. В комори пид лавою, Приросла муравою. На гори крыниця, Коло ней пшениця. Жали in жницы, Та сами молодыци; Хлопцы вусатыи, И дивки косатыи. Добра нивонька була, Сто коп уродыла. Що копа, то колода, Панови нагрода. Запрягайте волы, Идите по подпоры: Скирдтоньки подпираты, Вязальников прошаты. У нашего пана, Золотая брама, Золотая приспа, Сило вязяльников з триста. Не добру долиньку мае, Рано з поля сьизжае, Тилько тужаночка, Що жинки не мае. Ой, у чужого господаря обидаты пора, А у нашого господаря ще и думки не ма. Ой, паноньку наш! Обидаты час! У чожого господаря горилочку пьют, А у нашого господаря воды не дают. Ой, паноньку наш! Обидаты час! У чожого господаря полудноваты пора, А у нашого господаря щей на думки не ма. Ой, паноньку наш! Полудноваты час! У чожого господаря пополудновалы, А у нашого богатого ще й не думалы. Ой, паноньку наш! Полудноваты час! Закатылось сонечко За виноградный сад. Цилуйтеся, милуйтеся, Хто кому рад. Ой, Маруся з Ивашком Циловалась, миловалась И ручиньку дала: От се тоби, Ивашеньку, Рученька моя! Ой, як пождем до осени, Буду я твоя. Выйди, паноньку, до нас, Выкупь винец у нас. Положи червоного, Вид винца полового. Бо як не выйдешь до нас, Не выкупишь винца у нас. До корчмы понесемо, От до того жида; Горилки напымось, И не будымь до обида.

Эту песню поют еще, когда жницы, возвращаясь на господский двор, встретят дочь хозяйки и требуют, чтобы она выкупила у них венок. Девушка выкупает, поднося им по чарке водки.

Ой, чие ж то поле, Зажовтило, стоя? Иванове поле, Зажовтило, стоя. Женцы молодыи, Серпы золотым! Ой, чие ж то поле Задремало, стоя? Грицкове поле Задремало, стоя. Женцы все старый, Серпы все изломаны. А мы своему пану Изробыли славу: Житечко пожалы, В снопы повязалы, У копы склали. А мы своему пану Изробыли славу. Ой, паноньку наш, Обжиночки час! Благослови ж Боже! Обжиночки час. Ой, упала нивка в кинцы матырынка, Там дивчына жито жала, сама чернобрывка. Идет козак дорогою: помогай Биг, жинцы! Бона стала, отгадала, сердыньком назвала. Сия ж слава на все село пала, Що дивчина козаченька сердыньком назвала. А щож, моя маты, неженатый хожу, Калыночку ломлю? Оженыся, сынку, оженысь, Максимку: Возьми соби панянку, у шинкарки дочку. Шинкарчина дочка мени ни ривная: Ходыт вона по рыночку, як королева. Мени з нею не статы, тай не говорыты, Тилько статы, шапку зняты. Ой, за гаем, гаем, гаем зелененьким Там орала дывчиненка Большом черненьким — Орала, орала, ни вмила гукаты, Тай наняла москалика у скрыпку граты. Москалик играе, бровамы моргае. Чорты батька его знае, чего вин моргае! Чи на мои волы, чи на мои коровы? Чи на мое биле личко, чи на мои черны бровы? Волы и коровы уси поздыхают, Биле личко з румянцем ни злиняе. Ой, покинув сизый голубь на поли живицця, Ой, поихав москалик у Польшу женыцця! Шумыт, шумыт дубровонька, шумыт зелененька, Плаче, плаче дивчыненька, плаче молоденька. Ой, ждала я, ждала, нема мого пана. Ой, пийду я до домочку, та зайду в комору. В моий комори тай всего довольно, Тилько того не довольно, що я одна в комори. Стану билу постель слаты: Била постель мени не мила, ни с ким размовляты. Ой, прильнув сизый голубь з поля, ни наившись. Ой, приихав москалик[44] з Польши, ни женывшись. Ой, не шуми дубровынька, та ты зелененька; Не плачь, не плачь дивчыненька, та ты молоденька. Кошу я, та кошу, посередь покосу, А такую панянку николы не брошу. Пийду я на ричку, та пиймаю щуку, Возьму я паняночку за билую ручку. Ой, горе, горе, несчастная доля! Изорала Марусенька бровеньками поле, Карыми очима тай заволочыла, Дрибненькими слизоньками все поле змочыла. Ой, по горам, горам, пшениченьки яры, А по долинонькам шелковый травы. Ой, на тий же на тровоци, козаки стоялы, Марусю пытали: — Марусенька, панья, чи пан твий дома? — Нема мого пана, поихав на ловы. — Колы нема пана, вийды до нас сама. Марусенька вийшла, в черевичках вийшла, Середь двора стала, коней вспизнала: — Ой, ни есть же вы, козаченьки, Вы бурлакы-разбойникы! Мого пана убили и коней забралы. — Неправду говоришь и нас, козачинькив, В безславоньку вводышь. Бо сии кони в степи покупилы, На зеленый отавьци за гроши получили. Булы ж у нас сваты — зелении дубкы, Була у нас шинкарочка — билая березочка. Могорычы запывалы — водицей в крыници. Послала мене маты Зеленого жыта жаты. Ой, нуте, косары, Що не рано почалы! Хоть не рано почалы, Да богацько утяли. А я жита не нажала В борозденьци пролежала. Ой, нуте, косары, и т. д. Наихали чумеземцы, Нашли мене в борозденьцы. Ой, нуте, косары, и пр. Осердылася Марына, Що не кошана долыня, Ой, нуте, косары, и пр. Отозвався чорнобровый: — Не сердысь, моя Марыно! Ой, нуте, косары, и пр. Мы покосим, погребем И в копеньцы складем. Ой, нуте, косары, и пр. Через твои билы ручки Нема еще жита в кучки. Ой, нуте, косары, и пр. За твои чорны брови Мы накосим перелогы. Ой, нуте, косары, и пр. За твою ласку Готовь выдлать коня кублачку Ой, нуте, косары, и пр. Пийшла маты до Кыева, Мене в доми покинула. Ой, нуте, косары, и пр. Мени маты наказала, Робыты дома приказала. Ой, нуте, косары, и пр. Робы, донько моя, робы, За всим сама ходы. Ой, нуте, косары, и пр. Хто робыты полиницця, Тому лихо приключицця. Ой, нуте, косары, и пр. Пришла маты, засвитыла, Мене дома не зустрила. Ой, нуте, косары, и пр. Продай, маты, дви коровы, Купы мени чорны брови. Ой, нуте, косары, и пр. Продай, маты, дви телици, Купы мени дви сподницы. Ой, нуте, косары, и пр. Продай, маты, муки мирку, Сведы мене к тому жолнирку. Ой, нуте, косары, Що не рано почалы! Хоть не рано почалы, Да богацько утяли. Звелила мени маты Ячминю жаты. Жны, жны, моя доненько! Жны, жны, мое серденько! Ячминю не жала, На межы лежала. Лежи, лежи, моя доненько! Лежи, лежи, мое серденько! Снопочик нажала, К сердечку прижала. Жми, жми, моя доненько! Жми, жми, мое серденько! Ячминее зернячко Укололо сердячко. Терпи, терпи, моя доненько! Терпи, терпи, мое серденько! Ой, яж терпила, Да вже зомлила. Млий, млий, моя доненько! Млий, млий, мое серденько! Щоб сердце зличиты — Треба козака любити. Люби, люби, моя доненько! Люби, люби, мое серденько! Щоб моя маты, 3 козаком мени гуляты. Гуляй, гуляй, моя доненько! Гуляй, гуляй, мое серденько! Еще ж, моя маты, И волю ему давати. Давай, давай, моя доненько! Давай, давай, мое серденько!

По окончании работы девушки плетут ржаной венок, который перевивают цветами и травами. Мужчины связывают особый сноп и перевязывают его рожью, а иногда цветами. Венок надевают на голову одной из красавиц, перед коею мальчик несет сноп. Прочие девушки окружают свою подругу также с венками на голове, но плетенными из васильков, незабудочек, колокольчиков и других полевых цветов. Все идут к хозяину на двор: там они дарят его снопом и венком и желают ему дождаться еще изобильнейшей жатвы. Хозяин выслушивает их с трогательною признательностью, благодарит и всех просит отвечеряти (отужинать); венок и сноп вносят в избу и хранят за образами до будущей жатвы. На дворе под открытым небом угощаются все ужином хлебосольным и радушным.

В последний день жатвы, называемой обжинками, жнецы идут с равным торжеством на господский или хозяйский двор. Там давно стоят для них столы накрытые. Грешневые галушки с салом (клёцки) ставят на стол, и тут уже подносят по чарке водки. Хозяйка находится безотлучно при сельском, но гостеприимном ужине и просит всех вечеряти, как у себя дома. В других местах по уборке хлеба с полей угощают жнецов в один из дней, свободных от работ, или в праздник, особым обедом, причем подают горячие пироги из мяса, творога и паляницы со сметаной, потом борщ, молочную-кашу или лапшу, жаркое из говядины или баранины. В продолжение обеда чарка с водкой постоянно ходит по рукам. Сам хозяин с хозяйкою разделяют общий стол, и они строго смотрят, чтобы все были сыты и довольны. В заключение подают варенуху, и день неприметно обращается в праздник обжинок. После стола гостеприимные хозяева наделяют жнецов пирогами и паляницами или чем другим. В некоторых местах приносят в церковь первинки для освящения, которые состоят из новопеченого хлеба, и если в то время созрели плоды, то яблоки и груши. На особой деревянной тарелке ставят медовые соты, а на прочих — первинки. Священник, отслужив благодарственный молебен, окропляет первинки священной водою и потом они с благоговением раздаются домашним; некоторую часть из них оставляют и хранят дома как предохранительные средства от многих болезней.

ОБЖИНКИ В ЧЕРВОНОЙ РОССИИ.

Здесь, по окончании жатвы, выбирают женщины из девушек одну прелестнейшую и украшают ее голову плетеным венком из ржи и васильков. Хор девушек, окружив ее, отправляется с нею к господскому дому при пении радостных песен.[45] Помещик встречает их на крыльце и потом подходит к увенчанной: снимает с нее венок и благодарит жнецов за успешное и благополучное окончание работы. Затем он угощает их водкою и ужином или дает им на водку. Между тем в его комнате появляются на стене венки с пуком колосьев.

В Подлесий (Червоной России) постадница (старшая из жниц) начинает всякий раз жатву обрядным действием. Связав сноп хлеба, она поднимает его в гору и произносит громко:

Ото, наша веселка, Од полудня до вечерка: Щоб жалось веселенко И здоровенько, И Богу миленько, И людям, и нам, И нашим панам. А жните, пожинайте, Колос побирайте. Не стоит пан о колос, Оно о солому, Поживаты стодолу и обору. Мий сноп воевода, Ходит коло города; Мий сноп осталец, Поведе постадницу в танец. Що поведе, поцилуе, Медом, винцом почастуе.

С окончанием причитания она бросает из-за своей головы сноп в ознаменование тяжких работ жнецов.

ПОЖИНКИ И ИМЕНИННИК.

В других местах (Пензенской и Симбирской губерниях) существуют пожинки. Там по окончании жатвы собирается народ в поле дожинать последние загоны, и когда уже свяжут последний сноп, называемый именинник, тогда наряжают его в сарафан и кокошник и с песнями несут его на господский дом, где жнецов угощают пивом и вином. В некоторых местах Малороссии последний сноп также называется именинником. Ему приделывают руки, убирают в пестрое женское платье и несут его на хозяйский двор, где ожидает их богатое угощение. Хозяин печет тогда каравай из нового хлеба и разделяет его между своими гостями. В северо-восточной России также пекут каравай, но его подносят жнецы хозяину в подарок. В Смоленской губернии приделывают к снопу руки, надевают на него белую насовку, а на вершину снопа кичку, или наматывают женский убор, называемый накидка, и две женщины несут на господский двор. Хозяин выходит им навстречу, жнецы поздравляют его со счастливым окончанием жатвы и бьют сноп веником березовым с особыми приговорками в том предубеждении, что животные[46], истребляющие поля, истребляются после этого таинственного обряда. Потом угощают всех; песни и пляски заключают всеобщее веселье.

В Вологодской губернии снятый последний сноп с поля называется кумушка. Там собирается овес после всех хлебов. Остаток его срезается дружно с корня всеми жнеями; верх этого снопа повязывается платком. Головная жнея — первая, начинающая жать первый загон, берет кумушку и несет его в дом своего помещика в сопровождении песен своих подруг, которые поздравляют своего барина с двумя полями, сжатыми, а с третьим — засеянным. Поблагодарив их за усердие, он принимает кумушку и ставит его в передний угол под образами; тут он остается целую неделю; потом снимается и хранится до Покрова. В этот день кормят кумушкой рогатый скот, закармливаемый на зиму.

В Саратовской губернии по<сле> уборки хлеба наряжают соломенную куклу в кумачный сарафан; на голову надевают чуплюк, на шею ожерелье и, украсив цветами, носят чучело по селению с песнями и плясками.

В некоторых местах Литвы и Белоруссии дожинки и пожинки называются госпожками.

ГОСПОЖИН ДЕНЬ, ОСЕНИНЫ, ОВСЯНИЦА, ДЕЖЕНЬ И СПАСОВ ДЕНЬ.

В других местах России окончание жатвы известно под именем спожинок, оспожинок, госпожинок и опожиниц, а в летописях госпожин день. По местному положению они совершаются не в одно время, но всегда после уборки хлеба. Название госпожин день произошло от древнего простонародного слова спожинать, доканчивать жатву. В Белоруссии Госпожа, значит Богоматерь, а сам Успенский пост называется госпожинками, и в это время довершается жатва. В Витебской губернии обжинки совершают единообразно, как почти во всей Белоруссии. Жнецы обоего пола, особенно девушки и молодки, наряжаются в праздничные одежды и идут при пении песен с самого поля к дому помещика. Девушки украшают свои головы венками, и одна из них, славящаяся красотою, идет впереди; за нею все прочие. Мужчины несут на плечах грабли и косы, а женщины держат в руках серпы: все идет попарно, с торжественной радостью. Помещик, услыхав издалека голос поселян, выходит со всем своим семейством к ним навстречу. Толпы жнецов входят во двор, поздравляют барийа со окончанием жатвы и желают ему дождаться следующей еще <более> изобильнейшей. Красавица снимает со своей головы венок и надевает его на голову барышни; если ее нет, то на голову молодой барыни. Тогда все стоящие попарно жнецы кланяются ей, приветствуют и желают, если это девушка, доброго и богатого жениха, а барыне — дождаться счастия своей дочери. Помещик угощает всех ужином, водкою и пивом. После ужина они предаются забавам и играм и потом расходятся по домам.

Достойно замечания, что в этой губернии поселяне во время жатвы всегда надевают на себя чистое платье и особенно щеголяют белыми рубашками. При жатве хлеба девушки становятся друг против друга и поют попеременно песни, и своими телодвижениями выражают радость и печаль, любовь и безнадежность.

В Белоруссии Госпожа имеет два названия: Малая Пречистая и Большая Пречистая. Первая означает рождение Божией Матери, а вторая — Ее смерть или Успение.

В Большую Пречистую не только в Белоруссии, но и в Литве, Малороссии и во всех прочих местах России совершают освящение созревших плодов, хлебных колосьев и медовых сот. В России Большая Пречистая известна под именем Успенщины, а в Малороссии — Успения. С Успением почти оканчиваются все работы жнецов и начинается повсеместная уборка и возка зернового хлеба.

В литовских местах уборка хлеба известна под именем малых осенин. Само название осенин показывает, что они произошли от осени, потому что в эту пору оканчиваются полевые работы. В других местах отправляются лом инки по мертвым в осенины, как в Дмитриевскую субботу или в поминальные дни.

В Костромской губернии поселяне перед началом жатвы молятся на три стороны, кроме северной. По окончании жатвы оставляют на поле небольшой клок хлеба, называемый волотка на бородку (волотка — значит хлебный колос); обвивают оставшеюся соломой свои серпы и кладут их в дом пред св. иконами. Другие катаются по ниве, приговаривая: «Жнивка, жнивка! Отдай мою силку на пест, на мешок, на колотило, да на молотило и на криво веретено». С окончанием жатвы угощают жнецов.

В северо-восточной России совершают овсяницу в день св. Андриана и Наталии (августа 26). Жнецы несут домой сноп овса и ставят его под образами в угол, называемый сутки. Хозяин приглашает их садиться за стол и угощает толокном, называемым здесь дежень, а потом пирогами и овсяным киселем или кашею. Во время кушанья сравнивают урожай овса нынешнего года с прошедшим и считают суслонами (количество снопов). Если нынешний урожай[47] богаче прошлогоднего, то жнецы получают от хозяина понемногу всякой муки, в противном случае остаются довольными угощением и благодарят хозяина и хозяйку за сладкий дежень и, выходя из избы, кланяются на четыре стороны. В Рязанской губернии празднуют аспосов или способ день, и нет сомнения, что это Спасов день, в который приносят в церковь для освящения первые зеленые плоды.

ДОЖИНКИ И ОБЖИНКИ В РОССИИ.

В великой России такое же происходит радушие при собирании хлеба и также сопровождается пением веселых песен. Жатва повсюду есть предмет радости. Богатая награждает земледельца, скудная никого не веселит. Перед окончанием жатвы жнецы угощаются хозяином водкою и пирогами, и это угощение называется дожинками. Они употребительнее в юго-западных частях России: в Литве, Белоруссии и в сопредельных с этими местами губерниях. Там вешают венки из полевых цветов в поле на шесте; головы девушек украшаются цветами, а женщины и мужчины принимают участие в забавах молодых людей. Иногда девушки составляют хоровод около жита: ходят вокруг него, взявшись за руки, и поют приличные своим забавам сельские песни. Вечер заключают плясками под гудок и возвращаются домой с пением и радостию.

После жатвы наступают для жнецов обжинки, получившие свое название от слова обжинать, оканчивать жатву. Хозяин приглашает к обжинкам не только жнецов, но часто соседей и посторонних людей; угощает их сначала водкой и пирогами, печенными из умолота хлеба; потом щами, кашею и печеным — обыкновенным деревенским столом, который, однако, не везде одинаков: смотря по зажиточности хозяина, он изменяется. Остальное время дня проводится в плясках, хороводах и народном пении.

СТРАДА, ИЛИ СТРАДНАЯ ПОРА.

Рабочая пора у земледельца соединена с замечаниями и обрядами, а время трудной работы называется страдою или страдною порою. И это справедливо, потому что тогда земледелец более всего терпит и страдает от своих тяжких трудов. Он не жалеет ни рук, ни сил: он работает до изнеможения. О, как часто, истощив свои силы, он никаких не пожинает плодов! Поэтому приступает ли к посеву или жатве, он наперед совершает крестные ходы с св. образами, молит Бога увенчать его труды и спешит принести во храм Божий первые плоды от своего хозяйства.

ПОМОЧЬ И ДРУГИЕ ЕЕ НАЗВАНИЯ.

В разных полосах Великороссии происходит в августе сельское пиршество, называемое помочи. Многие хозяева, когда остается на их полях хлеб, не дожатый почему-нибудь, созывают соседей, чтобы помочь собирать его. На дворе уже заготовлены столы с хлебом-солью, пирогами и пшеничными калачами. Вдовы, нуждающиеся в помочах и не имеющие способов угостить своих добрых соседей, получают от зажиточных все нужное для этого пиршества. Угощенные соседи отправляются в поле, там снимают хлеб, возят сено, а хозяева за то снабжают их на зиму дровами и лучинами. Поселяне, считающие за великий грех работать в воскресенье, идут охотно после обедни работать на вдовьей земле. Народная поговорка «За вдовою и Бог с сумою», без сомнения, произошла отсюда.

В Малороссии, Сибири, Пермской, Вятской, Оренбургской и смежных с ними губерниях выпалывание и совершение полевых работ известно под именем помочей, но они, по роду занятий, носят разные названия. Выпалывание огородов называется полотушка, трепание льна и конопля — потре-пушка, пряжа — супрялки, унавоживание — назьми и толоко, собирание репы, редьки, моркови, картофели и проч. называется копанием порепицы, оборкою и снимкою земляницы; снимание лука и чеснока — луковым днем; рубка капусты — капустницею. В Сибири рубка капусты называется еще вечером капустки. В Чебоксарском уезде (Казанской губернии) праздник капустки, принадлежащий, собственно, этому уезду, издавна есть народный. Капустку ожидают точно с таким удовольствием и нетерпением, как рождественские святки. По наступлении времени рубить капусту собираются сначала одни девушки, рубят ее весело и радостно и спешат как можно скорее окончить свою работу. После рубки угощают их ужином; потом собираются сюда в нарядных своих одеждах мужчины; они не смеют войти прямо в избу, но подходят сначала к окошку просить позволения у хозяина и, получив его соизволение, входят в комнату с начальным приветствием к хозяйке: «Поздравляю милость вашу с капусткой». «Покорно благодарим, — отвечает хозяйка, — прошу беседовать с нами». Каждый молодец приносит с собою лакомства. Когда парней соберется довольно, тогда начинают разные святочные игры, и забавы продолжаются до рассвета. В продолжение игр женихи стараются изведать нрав и сердце молодых девушек, шутят с ними, резвятся, поют песни и ходят попарно, перешептываясь, однако украдкой, без нарушения приличия: в противном случае за несоблюдение должной скромности молодцы не допускаются к играм, и они должны немедленно оставить вечернее собрание.

Родителям весьма не нравятся капустки, потому что женихи часто приходят высматривать невест не тех, которые им нравились, а тех, которые им понравятся, и случается, что женятся на других, против ожидания родителей, предполагавших в них будущих своих зятей. Такое празднество совершается в Малороссии и в большей части России. Там капустницы, собирающиеся для сечения капусты, ходят первоначально по соседям, чтобы приглашать молодиц и молодцев рубить капусту. Молодые люди, занимаясь сечкою капусты, проводят вечер в дружеском пении и шуточных рассказах. После рубки угощают их пирогом из капусты, который называется хлебальным пирогом, потому что его едят со щами. В других местах специально варят пиво; угощение вообще заключается пляскою. В приволжских губерниях девицы ходят в праздничных нарядах по домам поздравлять хозяинов с праздником капустки и в их честь поют песни. Песенниц угощают пирогами. В Малороссии было в обыкновении, что молодые девушки, нарядившись в праздничные одежды, ходили по домам поздравлять хозяек с капусткою. Но это не было празднество, а приготовление к капустке, для которой созывали обыкновенно одних молодых, чтобы работа шла веселее. Преимущественно молодые обоего пола спешили воспользоваться этим временем; им тогда представлялся удобный случай пошутить и порезвиться между собою. Тогда уже вечера капустки обращались в вечерницы, т. е. в вечерние забавы для молодых: всех их угощали паляницами и пирогами с капустою. Молодежь созывали не только для сечки капусты, но для квашения бураков (свеклы), мочения конопли, льна и для окончания другой легкой домашней работы.

В других частях России (Вятской и Пермской губерниях) помочами называют удобрение полей, так же называется в северной полосе России, в Смоленской губернии и некоторых литовских местах[48], но такое название не везде сохраняет прямое свое значение, ибо косить сено называют уже там толоком. В других местах говорят вместо помочь — назьмы рыть, т. е. унавоживать поля наземом. Помочи и толоко[49] — суть однозначащие. Лифляндский летописец Кель-хен говорить; <что> владеющие обширными полями созывают во время жатвы своих соседей для подания им помощи в собрании хлеба и вечером угощают их, и такое угощение называется толоком.

В Смоленской губернии толоко обратилось собственно в значение унавоживать землю, где ее удобрение совершается не иначе, как через навоз. Там толоко занимает всех домохозяев и начинается обыкновенно с Петрова дня, иногда и ранее, и продолжается до поздней осени. Хозяин сзывает соседей на ржаной пирог и пиво и, угостив их, просит помочь ему возить толоко. Большие, и малые, и дети обоего возраста возят на поле навоз и там разбрасывают его кучками. По окончании работы их угощают вновь. Однажды я был свидетелем сельского угощения после толока. Рабочие сидели кружком, лица их были бледные и высохшие — тягостен труд земледельца! Они сидели в молчании: перед ними лежали ломти хлеба, но когда подали кушанья: жидкую похлебку из гороха и зелени, тогда принесли на деревянном блюде ржаной хлебальный пирог, начиненный капустою и горохом. Хозяин подносил по чарке вина, и потом каждый брал свою долю пирога и закусывал; наконец, стали хлебать похлебку из общей деревянной миски, а там, после похлебки, подавали крошиво — рубленное на куски мясо, печеное и гречневую кашу с маслом. Во время обеда подносили кружками черное пиво, нарочно варенное для этого дня. За несколько дней до толоконного угощения всегда варят здесь пиво; его пьют вдоволь. О, как было бы хорошо, если бы русский, от природы умный, добрый, честный и трудолюбивый, заменил водку пивом. Водка, губительница нравственности, ведет ко всем порокам и несчастиям. Водка — яд, тихий, но верный.

УБОРКА.

За собиранием сжатого хлеба следует обыкновенно снятие его с полей, и это называется уборкою. Уборка хлеба не сопровождается особым каким-либо угощением или празднеством; хозяин благодарит только помогавших ему в работе и обещает помочь им в свою очередь, и если он зажиточный, то угощает их. В некоторых местах уборка и оборка означают последний день орания.

Не везде свозка хлеба с полей известна под именем уборки. По местности она называется различно, а именно: свозка, увозок, перевозка, но везде они образуют народное веселье и, можно сказать, празднество. Земледелец радуется, что благополучно снял с поля хлеб и уложил его вовремя в свои скирды.

ОВИН И ОВИННЫЕ ИМЕНИНЫ.

В Костромской губернии празднуют овин (сентября 24) в день мученицы Феклы, именуемой в простонародии Феклою заревницею. Овин собственно значит гумно: хозяин собирает молотильщиков в овин, который в тот день называется именинником; там варят кашу в честь именинника и угощают ею всех работников. Это не есть особое празднество, но обряд гостеприимный: угостить новой кашею. Когда поспеет каша, тогда молотильщики садятся в кружок, и непременно в самом овине. Хозяин первый отведывает кашу, а молотильщики говорят: «Хозяину хлеба ворошок, а молотильщикам каши горшок», — и потом едят ее с маслом. В других местах северо-восточной России это действие слывет под именем овинных именин и там варят кашу, но она называется уже домолотною, т. е. сваренною из окончательного умолота.

X. БАБЬЕ ЛЕТО.

БАБЬЕ ЛЕТО.

Изменение времен года праздновалось в языческом мире с религиозными.

Обрядами, коих следы остались в христианстве. У всех народов весна и осень совпадали с полевыми работами. В эту пору совершались повсюду торговые сделки, годичные сроки и мирские совещания. У нас весенний Юрьев день и осенний Семен день были срочными условиями для поселян и владельцев земель, и потом Семен день превращен простолюдинами в бабье лето. Некоторые думают, что сентябрь месяц прослыл в простонародии бабьим летом со времен Петра I, изменившего летосчисление, которое велось прежде с сентября 1, со дня преподобного Симеона, первого столпника. Эта догадка ни на чем не основана. Бабье лето существовало до времен Петра I, и оно теряется в глубокой древности. Германцы знали его в самое отдаленное время под именем мариининской пряжи (Mariengarn), мариининских нитей (Marienfaden) и старого бабьего лета (Alten Weiber-Sommer). В это время видно на небе созвездие Бабы, расположенное из семи соединенных вместе звезд, как бы утиное гнездо, называемое в астрономии Плеяды, посему некоторые стали производить бабье лето от созвездия Бабы, но и это неправильно. Нам известно, что до перемены у нас летосчисления называлось это время Симеоном лето-проводцем. Славянские племена, искони любя полевые работы, оканчивали их в эту пору; женщины дружно принимались за собственные свои работы: они мочили конопель и лен, сушили, трепали, ткали, сучили нитки, веревки и проч. Эти занятия, свойственные женскому полу, всегда именовались бабьими работами и бабьими трудами, а само время, которое бывало как нарочно теплое и как бы возвращало еще лето, совпадало с бабскими трудами, и потому обратилось в название бабьего лета.

Бабье лето продолжается одну неделю: оно начинается в иных местах с 1 сентября, а в других с 8 сентября, с Рождества Богородицы, как у чехов, где оно называется Семенна панна Мария, у карпатских славян бабьин мороз. Там носится предание, что мороз заморозил на полоныне (на Альпах) бабу-чародейку. Это намек на статуи тех каменных баб, которые ставились долгое время и в христианство на карпатских дорогах.

В Польше под именем бабьего лета разумеют продолжительную теплую погоду — то же самое, что бабье лето, в Малороссии и Литве оно называется бабыно лито.

СЕМЕНОВ ДЕНЬ.

В простонародии и в отечественных летописях первое сентября известно под именем Семенова дня, Семен день и дни Семена. В церковных праздниках называется еще этот день Семен летопроводец, по случаю празднества преподобного отца Симеона, первого столпника, и по прежнему исчислению года, коим оканчивалось тогда лето и начинался новый год. Праздник Симеона, первого столпника, установлен на первом Никейском соборе (в 325 г.).

Время от 1 до 8 сентября называется семинскою неделью. Если погода стоит теплая в продолжение семи дней, то говорят обыкновенно в насмешку: «Вот и бабье лето!» Это лето часто долго сопровождается зеленью лугов, и сами листья деревьев, цветов и прочих растений не скоро вянут и, кажется, зеленеют. Простолюдины тогда замечают, что если пауки снуют паутину и запутываются, то предвещают тихую осень и зиму непостоянную. Или, если домашние птицы щиплют траву на полях, а перелетные не улетают, то верный знак теплой зимы. Примечания поселян изменяются по местному расположению страны. На севере, где природа суровая и само лето скоропреходящее, — бабье лето непродолжительное. Однако бывает, что оно при всем непостоянстве, например, петербургского климата продолжается около трех недель. Холода сентябрьские, пасмурная погода и частые дожди, имея влияние на расположение духа людей, изменяют их веселость и здоровье. Каждый смотрит на умирающую природу с душевным волнением, потому что все вокруг него сохнет и погибает. Ненастный и безжизненный сентябрь делает почти каждого угрюмым и задумчивым, сердитым и печальным, потому вошло говорить в обычай: «Он смотрит сентябрем, на него нашла сентябрьская хандра; он угрюм, как сентябрь; у него сентябрьские думы».

Есть обычай, что под Семен день в деревнях гасят вечером огонь в избах и не держат его в эту ночь. Наутро раздувают новый огонь знахари и знахарки, с особыми приговорами. Со времени Семена дня повсеместные сельские работы называются бабьими. Этому названию способствовало само время: ни холодное, ни теплое, которое как нарочно выгоняет женщин из изб, чтобы работать на открытом воздухе. Там они мнут и треплют пеньку, мочат и сушат лен, прядут и снуют холст. Если девушка затыкает кросна в Семен день, то она замечает, как ложатся нитки: если прямо, то у нее будет хороший муж: если не ровно, то негодный. На женские работы стекаются молодые люди, чтобы им помочь, и помогают преимущественно молодкам и красным девушкам. Ввечеру начинаются посиделки, и тут просиживают за работами до первых петухов. В первые посиделочные дни угощают разными кушаньями и пивом; в Малороссии гречаниками и кулишом с салом.

ПИВО ВАРИТЬ.

В некоторых местах доныне сохранилась осенняя игра с хороводом под именем пиво варить. Эта игра взята из обыкновения варить пиво к бабьему лету. Молодые женщины выходят с брагою к воротам, за коими давно теснится толпа праздных поселян, и угощают их: наперед старых, потом молодых, а после девушки начинают хоровод пиво варить. Составив круг, девушки ходят и поют с насмешливыми движениями. Действиями рук, плеч и всего тела они намеренно обнаруживают состояние пьяного, которое явно указывает на разгульную жизнь мужика, обращающего каждый случай в бражничество. Пояснение этого находится в самой песне:

Аи, на горе мы пиво варили, Ладо мое, ладо, пиво варили! Мы с этого пива все вкруг соберемся, Ладо мое, ладо, все вкруг соберемся! Мы с этого пива все разойдемся, Ладо мое, ладо, все разойдемся! Мы с этого пива все присядем, Ладо мое, ладо, все присядем! Мы с этого пива спать ляжем, Ладо мое, ладо, спать ляжем! Мы с этого пива опять встанем, Ладо мое, ладо, опять встанем! Мы с этого пива все в ладоши ударим! Ладо мое, ладо, в ладоши ударим! Мы с этого пива все перепьемся, Ладо мое, ладо, все перепьемся! Теперь с этого пива все передеремся, Ладо мое, ладо, все передеремся!

По окончании хоровода женщины приносят кувшины браги и угощают девушек.

В Малороссии существуют подобные этому обычаи: там равно варят брагу, девушки гуляют на зеленом лугу, играют в хороводы и поют песни сообразно игре. Песня поется та же самая.

ПОХОРОНЫ МУХ И ИЗГНАНИЕ ТАРАКАНОВ.

В юго-западной и северо-восточной полосе России существуют похороны мух. С Семена дня, или Семена летопроводца, насекомые начинают исчезать. Увеличивающееся холодное время производит тогда мор на блох, прусаков, тараканов и мух. Простой народ, зная, что с этого времени насекомые и многие животные замирают на зиму, погребают заранее мух с шуточными обрядами. Нарядные девушки делают гробы из кавунов или тыкв, огурцов, редьки и репы, укладывают сюда мух с притворным воплем и несут к выкопанной могиле. Другой обычай, не менее странный, есть изгнание тараканов[50] во время заговен, перед Филипповым постом. Все находящиеся в избе должны, взявшись за руки и зажав рот, тянуть за ногу из избы привязанного к ниточке таракана через весь двор на улицу. Между тем одна из женщин, стоящая с растрепанными волосами под окном, стучит и спрашивает: «Чем вы заговляетесь?» — «Говядиною». — «А таракан чем?» — «Таракан тараканами): Это уж произносят тогда, как вытащат его из избы. Этим оканчивается изгнание, и тогда думают, что тараканы не появляются более.

В это заговенье девушки загадывают о суженых. Во время ужина они оставляют кусок говядины, чтобы никто не видел и не знал их намерения; потом, ложась спать, кладут его себе под изголовье, приговаривая: «Суженый, ряженый, приди ко мне заговеться». Это повторяется три раза. На другой день хвалится каждая подруга, что видела будущего своего — такого хорошенького! «Точно он мой жених!».

Семен день, превращенный в бабье лето, не есть народный праздник, а местный обычай угощения по окончании полевых работ, которые, как известно, не везде оканчиваются в одно время, потому что все это зависит от обычаев и положения страны. За всем тем бабье лето известно по всей Европе.

XI. БРАТЧИНЫ.

ЗНАЧЕНИЕ БРАТЧИН.

Мирские сходки в древнее время были в большом обыкновении. На них решались семейные и частные дела, и весьма часто одним сходом, по-братски. После примирений предлагались взаимные угощения, обратившиеся впоследствии как бы в особое празднество, известное под именем братчин, братовщины и братовщинок. Тут прекращались навсегда сельские раздоры, водворялись дружба, миролюбие и братство. Время, однако, изменило значение братчин, преобразовав его в народное празднество, и эта перемена произошла после введения повсеместных судов и сельской расправы. Тогда сельские старшины, головы и старосты, созывали свой мир из одной обязанности, но по окончании дел старые люди не покидали старинного обычая гостеприимства: приглашали друг друга на хлеб-соль и чарку вина. Таким образом, братчины сами по себе мало-помалу изменялись, и народ стал сходиться только в известные праздники для одних пирушек, кои составлялись из дружелюбной складчины. В других местах тогда варили пиво на собранные деньги и готовили кушанье.

МИХАЙЛОВСКАЯ И НИКОЛЬСКАЯ БРАТЧИНЫ.

Главных братчин суть две: Михайловская и Никольская: первая в честь архистратига Михаила (сентября 6), а вторая в честь св. Николы зимнего (декабря 6). В эти два дня поселяне ставят общим миром в церкви большую свечу и служат молебен о ниспослании на них всяких благ. После угощают на свой счет поселян из своего околотка; остатки от стола раздают нищим; хлебные крохи бросают на воздух, чтобы нечистые духи не портили ни деревьев, ни полей. По многим городам, деревням и селам зажиточные люди делают складчину из благовения к празднику какого-нибудь святого или такого угодника, который почитается покровителем целой деревни, или во имя того праведника, в честь коего выстроена церковь по какому-нибудь чудесному событию. Таковой обычай общеупотребителен и в римско-католической церкви. Там, как и у нас, отправляют молебны и взаимно угощают. В юго-западной России и в большей части северо-восточной празднуют еще братчину по случаю заложения или окончания церкви. Тогда прихожане отправляют братчину с особой веселостью; со всех окружных мест съезжаются к ним на праздник: тут проводят время в забавах и играх. Летом празднуют обыкновенно под открытым небом, близ церкви, а зимою в доме священника или церковнослужителя.

Домашнее или семейное празднество, называемое новоселье, по случаю перехода на жилье в новый дом[51], также доставляет соседям случай попраздновать. Соседи сходятся к хозяину, поздравляют его с новосельем и приносят хлеб-соль. Ни один из русских не переходит в новый дом, не освятив его. Тут соблюдаются некоторые действия: по углам комнаты вбиваются бумажки с написанным заклинанием; читают молитвы на изгнание нечистых духов и потом окропляют комнаты освященной водою.

В старые годы было даже обязанностью ездить на братчины: это происходило из уважения к храмовому празднику. Пиры были тогда столь частые и столь разорительные, что особыми грамотами запрещалось ездить на пиры, братчины и свадьбы всем незваным.

КОНОН.

В некоторых местах Малороссии такое разгулье называется кононом. В это время там было разливное море для веселья: варенуха, брага, пиво и крепкие меды не сходили со столов — я присутствовал при одном кононе. После совершения службы, это было летом, прихожане чинно уселись за приготовленными столами под деревьями благоухающими; священник[52], благословив кушанье, поздравлял гостей с праздником и потом пил чарку водки, которую поднес ему староста, распоряжавшийся общим пиром, и та же чарка обходила всех кругом. Подали пироги и паляницы со сметаной, затем горячее кушанье. Священнику подавали прежде всех, за ним по старшинству остальным. Угощение состояло из разных сытных блюд; во время кушанья пили, кто что хотел. После обеда молодые женщины, девушки и парни занялись играми и хороводами. Прочие веселились плясками и пением.

ССЫПЧИНЫ, ЮРОВЫЙ <ЮРЬЕВ> ДЕНЬ, НИКОЛЫЦИНА И ХОЛКИ.

С братчинами имеют больше сходства ссыпчины, Юровый <Юрьев> день, Никольщина и холки. Все они служат предметом для народных увеселений: сельские сходбища и забавы, составляемые по предварительному соглашению зажиточных семейств, происходят по случаю какого-нибудь деревенского праздника. Пиво и вино, пироги с яйцами и кашею — суть главное кушанье. Не один мужеский, но и женский пол принимает участие в веселии, которое продолжается заполночь.

Во время ссыпчин являются часто скоморохи, а гости, развеселенные чаркою вина, прощают друг другу убытки, нанесенные им в продолжение летних работ, как-то: потравы хлеба и травы, закос в чужих лугах и т. п. Молодки, девушки и парни пускаются вприсядку и поют песни, какие вздумают, как, например:

Во пиру была, во беседушке, Я не мед пила, я не полпивце; А пила, пила сладку водочку. Я не чарочкой, не стаканчиком; Я пила, пила с полна ведра. Я домой пошла, не шаталася, Ко двору пришла, пошатнулася, За вереюшку схватилася. Верея моя, ты дубовая! Поддержи меня, бабу пьяную, Бабу пьяную, шельму хмельную.

В это время развеселившиеся гости поднимают чарки и провозглашают:

За здоровье того, Кто любит кого; На погибель тому, Кто завидует кому! Или, взяв чарку, припевают: Чарочка моя, серебряная! Да кому ж чару пить? Да кому ж наливать? Наливать чару, да Иванушке, Выпивать чару, да Зиновьичу[53].

Пирующие, разгорячаясь, вином более и более, употребляют часто выражения довольно нескромные, от коих, как говорится, уши вянут. Конец пированья ссыпщины или братчины иногда бывает причиною ссор и новых попоек на мировую. Юровый < Юрьев > день, получивший свое название от праздника св. Георгия, празднуется сибирскими рыболовами после счастливого улова рыбы. Никольщина же есть общий веселый русский праздник, совершается в день Св. Николая (мая 9). Люди собираются к храмовому празднику Николая, если в деревне есть церковь во имя Св. Николы, и после службы пируют. Где нет церкви во имя Св. Николая, там отпевают молебен в обыкновенной приходской заступнику Николаю и потом предаются общему радостному разгулу. Никольщина была в прежние годы срочным днем для сделок, платежей и повинностей. По хорошему и безоблачному дню Св. Николая судят о благоприятной осени. Холки, забавы одних девушек составляют в некоторых местах сельские угощения. Холки, конечно, происходят от холить — нежить, ласкать, потому что девушки, резвясь в своих холках, высматривают женихов, коих не перестают с тех пор ласкать, и стараются нравиться им. В Казанской губернии холки составляют увеселение; они начинаются с половины сентября и продолжаются до самой сырной недели. Первые холки бывают по снятии шерсти с овец. Бедные, нуждающиеся в шерсти, варят пиво и созывают соседей на холку; каждый приглашенный должен непременно принести с собою сколько-нибудь шерсти. Потом, через несколько времени, созывают мять и трепать лен и пеньку, потом прясть, и всякий раз приглашаемые приносят с собою лен и конопель. Многие бедные созывают единственно гостей для того, чтобы они помогли им от своего избытка; богатые охотно принимают приглашение, имея здесь случай повеселиться. Сюда сходятся молодые обоего пола, и нередко на самих холках происходят любовные изъяснения, которые на посиделках оканчиваются между молодыми тайным сговором.

ПОСИДЕЛКИ.

Нет уголка на всем мире, где бы не происходили по вечерам собирания молодых людей, состоящие в приятной беседе с любимыми особами, и эти собирания известны у нашего народа под именем посиделок, бесед и досвиток. По окончании полевых работ наступают темные и продолжительные вечера. Тогда сходятся молодые девушки и женщины, чтобы поговорить между собою кое о чем или идут друг к другу с шитьем, пряжею и вязаньем, чтобы работать охотнее. В прежние годы это было в обычае даже между боярынями и боярышнями. Незнатные и небогатые, купеческое сословье и простые, собирались на посиделки по зову своих приятелей, но и тут соблюдалось некоторое обрядное приличие: женщина позыватка ходила скликать молодых девушек, чтобы посидеть вечером, отсюда произошло название посиделок. Однако молодых людей обоего пола не стесняли приходить на вечер по одному приглашению; неприглашаемые также проводили весело, как и те, которые были приглашаемы особо. Девушки не долго занимались своей работою, ибо они увлекались рассказами, близкими их сердцу, потом незаметно переходили к играм, пению и пляске.

Молодые люди пользовались на посиделках приятным случаем — свободно сидеть подле своей милой, говорить с нею и перешептываться о своей любви; жали друг другу руки и давали обещание видется почаще. Их свидания большей частью оканчивались свадьбою, которые на Руси всего более совершаются после осени. Посиделки у зажиточных сопровождались закусками и пивом. Иногда они происходили в особо нанятом доме, где угощение делалось на счет складчины. Строгие родители не всегда позволяли своим дочерям посещать такие собрания, потому что о них распространялась худая молва и бесславие о девической добродетели. Посиделки не продолжались далее полуночи. Мужчины провожали своих девушек домой и расставались с ними до первого радостного свидания.

Нынешние посиделки совершаются так же, как и в старину. Девушки собираются в назначенную ими избу и там сидят за работою: они прядут лен, посконь, конопель и шерсть.

Пряхи, сидя за мочкою, рассказывают про домашние дела, толкуют про своих парней и смеются и тут же запевают:

Пряди, моя пряха, Пряди, не ленися. Я рада бы пряла, Меня во гости звали К соседу во беседу, На пир пировати: Пива, меду пити, Вина зеленого. А я, молоденька, Не пью никакого, Окроме простого[54]. Зеленая роща Всю ночь прошумела; А я, бедная Дуняша, Всю ночь просидела, К себе мила друга ждала. Приехали трое На вороных конях; Шапка со углами, Головка с кудрями.

С начала вечера до ужина все занимаются усердно, чтобы в ужин показать своей матушке, как много наработали. Но часа <через> два после ужина пропадает вся охота к работе:

Сядешь прясть, Донце хрясть, Мочки хлопками летят!

Тут все бросают работу и начинают между собой игры. Мало-помалу появляются к ним парни с дудками камышовыми, скрипками и балалайками. Они любезничают с девушками, например: «А ты, Дунька, тонко прядешь!» Или «Эх ты, Машка, как исхудала!» Хотя Машка — чуть не треснет от жира. Любезности продолжаются недолго: появляются наряженные, и тут прощай, гребни, вертена, мы-кольники и донца! Все летит под лавки. Наряженные ходят по всем углам и ищут спрятавшихся от них девушек. После начинаются пляски под свист дудки, скрипки и балалайки или под одни песни. Часто до начала плясок и игр поют одни песни без всякого разбора, какие придут в голову: унывные и шуточные, плясовые и протяжные; вот для примера:

— Вспомни, вспомни, мой любезный! Мою прежнюю любовь: Как мы с тобой, мой любезный, погуливали, Осенние темны ночи просиживали, Забавные тайны речи говаривали: Тебе, мой дружочек, не жениться, Мне замуж, девке, не идти. — Скоро, скоро, моя любезная передумала. — Женись, женись, мой миленький! Я замуж пойду… В чистом поле, поле, при долине Стоял нов высок терем; В том новом теремочке девушки песенки поют: Знать то, знать то мою любезную замуж отдают. Среди двора крыльцо стоит раскрашенное, С того крыльца ведут к венцу. Красну девицу-душу. Один ведет за рученьку, а другому жаль, Третий стоит, слезы ронит: любил, да не взял! — Постой, постой, красавица! Простимся со мной. — Я бы рада проститися, жених не велит. Скучно, матушка! Голова болит! Аи, люли, люли, голова болит. Худо можется, не здоровится; Аи, люли, люли, не здоровится! Не здоровится, гулять хочется; Аи, люли, люли, гулять хочется! Я украдуся, нагуляюся; Аи, люли, люли, нагуляюся, Со милым дружком повидаюся. Аи, люли, люли, повидаюся! Ах ты, милый мой, мил сердечный друг! Аи, люли, люли, мил сердечный друг! Научи меня, как домой придти! Аи, люли, люли, как домой придти! Ах, глупая, неразумная, Аи, люли, люли, неразумная! Поди улицей серой утицей. Аи, люли, люли, серой утицей. Широким двором белой лебедью. Аи, люли, люли, белой лебедью. Во высок терем ясным соколом. Аи, люли, люли, ясным соколом! Твой высок терем растворен стоит, Аи, люли, люли, растворен стоит! Твой ревнивый муж за столом сидит, Аи, люли, люли, за столом сидит! За столом сидит, сам ломается. Аи, люли, люли, сам ломается, Надо мной, младой, надругается! Аи, люли, люли, надругается! За шелкову плеть принимается; Аи, люли, люли, принимается! Плетка свистнула, а я вскрикнула! Аи, люли, люли, а я вскрикнула! Свекору-батюшке возмолилася, Аи, люли, люли, возмолилася! Свекор-батюшка, отыми меня, Аи, люли, люли, отыми меня! От своего сына, от моего мужа, Аи, люли, люли, от моего мужа! Свекор-батюшка велит больше бить; Аи, люли, люли, велит больше бить! Велит больше бить, кожу до пят спустить, Аи, люли, люли, кожу до пят спустить! Кожа волочится, гулять хочется, Аи, люли, люли, гулять хочется! Ты, дуброва моя, добровушка, Ты, дуброва моя, зеленая! Ты к чему рано зашумела? Приклонила ты свои ветви? Из тебя ли, из дубровушки, Мелки пташечки вон вылетали? Одна пташечка оставалася, Горемычная кукушечка. Что кукует она и день и ночь, Ни на малый час ей умолку нет! Жалобу творит кукушечка, На залетного, ясного сокола: Разорил он ее теплое гнездо, Разогнал ее малых детушек, Малых детушек, кукунятушек, Что во тереме сидит девица, Что во высоком сидит красная, Под косящетым под окошечком. Она плачет, как река льется; Возрыдает, что ключи кипят. Жалобу творит красна девица На заезжего молодца: Что сманил он красну девицу! Что от батюшки, что от матушки; И завез он красну девицу На чужу дальну сторону, На чужу дальну незнакомую: Что завезши, хочет покинути.

Среди песен грустных вдруг затевают пляску. Плясуньи, стоя одна против другой, топают ногами в такт музыке, потом кружатся в противоположные стороны, меняются, и снова топают, и снова кружатся. Пляска в Смоленской губернии почти всегда начинается припевом:

Заиграйте музыки, Мои лапти велики; Мне татунька сплел На святой Покров.

Или:

Вот так чини, Как я чиню! Люби, девка, по обычаю: И попов, и дьяков, И хороших мужиков. Вот так! Раз, Вот так! Два.

Или одна плясунья, гордясь тем, что она богаче своей подруги, припевает:

Пять пол на переди (2 р.)

Другая, хотя беднее ее, но желая сказать, что и она бывает там, где и богатые, отвечает вприсядку:

А в три штуки, туда ж таки'.

Когда пляшут под песни, тогда женщины и девушки, став в кружок, поют; из круга между тем отделяется одна пара, иногда и две: они вместе поют и пляшут, под такт пения. Вот плясовая:

Ах, вы, сени мои, сени, сени новые мои! Сени новые, кленовые, решетчатые. Ах! Как мне по вас, по сенюшкам, не хаживати, Мне мила друга за рученьку не важивати! Выводила молода за новые ворота, Выпускала сокола из правого рукава[55]: Ты лети, лети, сокол, высоко и далеко, И высоко, и далеко, на родиму сторону. На родимой на сторонке Грозен батюшка живет; Он грозен сударь, грозен он, немилостивый, Не пускает молоду поздно вечером одну. Я не слушала отца, потешила молодца, Я за то его потешу, что один сын у отца: Зовут Ванюшкою, пивоварушкою. Пивовар пиво варил, Зелено вино курил: Вы пожалуйте, девицы! на пиварню, на мою, На моей ли, на пиварне, пиво пьяно на ходу, Пиво пьяно на ходу и на сладком меду. Как у наших у ворот, (2) Люли, люли, у ворот! (2) Стоял девок хоровод, (2) Люли, люли, хоровод! (2) Молодушек табунок, (2) Люли, люли, табунок! (2) Меня девки кликали, (2) Люли, люли, кликали! (2) Молодушки манили, (2) Люли, люли, манили! (2) На улицу погулять, (2) Люли, люли, погулять! (2) С ребятами поиграть, (2) Люли, люли, поиграть! (2) Меня свекор не пустил, (2) Люли, люли, не пустил! (2) Хоть и пустил, пригрозил, (2) Люли, люли, пригрозил! (2) Гуляй, сноха, да не долго, (2) Люли, люли, да не долго! (2) До первых петухов, (2) Люли, люли, петухов! (2) А я, млада, до поры, (2) Люли, люли, до поры! (2) До утренней, до зари, (2) Люли, люли, до зари! (2) Лишь зорюшка занялась, (2) Люли, люли, занялась! (2) А я, млада, поднялась, (2) Люли, люли, поднялась! (2) Навстречу мне деверек, (2) Люли, люли, деверек! (2) Деверюшка, батюшка, (2) Люли, люли, батюшка! (2) Проводи меня домой, (2) Люли, люли, домой! (2) До моего двора, (2) Люли, люли, до двора! (2) До высока терема, (2) Люли, люли, терема! (2) Подхожу я ко двору, (2) Люли, люли, ко двору! (2) Свекор ходит по двору, (2) Люли, люли, по двору! (2) Повесивши голову, (2) Люли, люли, голову! (2)

Переходя от резвостей к новым резвостям, начинают игровую:

Солнце на закате, Время на утрате. Сели девки на лужок, Где муравка, где цветок, Где мы с вечера резвились, В хороводе веселились На приятной тишине Под березкою одне. Только слышно, голосок Раздавался во лесок: Где красавица милая, Светик, радость дорогая? Где ты? Где ты? Ах! Ау! Без тебя я здесь умру! Твой глазик меня не видит, Знать, он меня ненавидит! Все девушки спохватились, И домой поторопились. Светик Машенька, дружок, Тут присела на лужок. Со травы цветы рвала, К себе милого ждала. Не успела скласть в пучечки, Идет милый из-за речки, Парень милый, красавчик. Светик Машенька, дружок, Тут присела на лужок. Со травы цветы рвала, К себе милого ждала. Не успела скласть в пучечки, Идет милый из-за речки. Парень милый, красавчик, Светик Машенькин дружочек. Подошедши ручки жмет, У Машеньки сердце бьет! Сердце сердцу покорилось, Щечки розою покрылись. Уж любовь как одна Нам природою дана! У дородного доброго молодца В три ряда кудри завивалися, Во четвертый ряд по плечам лежат: Не сами кудри завивалися, Завивала красна девица По единому русому волосу. Завивши кудри, сама призадумалась: Как бы я знала, млада, ведала, Про свое горе, про несчастье, Про замужье про бездельное; Я бы сидела век в девушках, У родимого своего батюшки, У родимой своей матушки, Я бы чесала буйну голову, Я бы плела трубчату косу. И вплетала б я ленту алую, Ленту алую, шелку красного, Шелку красного шемаханского. Как бы я знала, млада, ведала, Что просватал меня сударь-батюшка Не в любимую, во сторонушку, Не за прежнего полюбовника, Не за лапушку, да за милого; А что отдал меня батюшка В семью не согласную, Во хоромину не покрытую. Ах! на горе елочка стоит, Ах, мой Божинька! Зелена стоит. А под тою елочкой желнерик лежит, Ах, мой Божинька! Желнерик лежит. Над тем над желнериком ворон конь стоит, Ах, мой Божинька! Ворон конь стоит. Правым копыточком земельку сечет, Ах, мой Божинька! Земельку сечет. Для своего желнерика воды достает, Ах, мой Божинька! Воды достает. Знать же тебе, конечек, воды не достать, Ах, мой Божинька! Воды не достать. Знать мне желнерику от земли не встать; Ах, мой Божинька! От земли не встать. Беги, беги, коничек, лужком, бережком. Ах, мой Божинька! Лужком, бережком. Лужком, бережком ко моему двору. Ах, мой Божинька! Ко моему двору. Выйдет к тебе, коничек, старая паня, Ах, мой Божинька! Старая паня. Старая паня, то мати моя. Ах, мой Божинька! То мати моя. Выйдет к тебе, коничек, младая паня, Ах, мой Божинька! Младая паня. Младая паня, то жена моя. Ах, мой Божинька! То жена моя. Выйдут к тебе, коничек, млады паненята, Ах, мой Божинька! Млады паненята. Млады паненята, то дети мои. Ах, мой Божинька! То дети мои. Станут тебя, коничек, оглаживати, Ах, мой Божинька! Оглаживати. Станут у тебя, коничек, выспрашивати, Ах, мой Божинька! Выспрашивати. Не сказывай, коничек, что избит лежу, Ах, мой Божинька! Что избит лежу. А скажи, воронинький, что в полку служу. Ах, мой Божинька! В полку служу. Что в полку служу, чину заслужу, Ах, мой Божинька! Чину заслужу. Заслужил желнеричик под елочкой смерть. Ах, мой Божинька! Под елочкой смерть.

Между богатыми дворянами и боярами были свои обряды. Мать семейства, рассылая бабушек и нянюшек по знакомым домам, просила девушек посидеть вечером, преимущественно таких, которые славились богатством и красотою. И чтобы не уронить чести своего дома и придать более блеску своей знатности, созывали столько, сколько можно было поместить их в своих хоромах. Позыватки с делом высматривали хороших женихов: молодых, богатых, белокурых, с голубыми глазами, с пушком на бороде и курчавыми волосами. Такой молодец был идолом вечерних бесед: на него засматривались и самые скромные красавицы. Матери несколько дней сряду снаряжали их в путь: запрягали рыдван в шесть лошадей и, навьючив его бельем, платьем, гостинцами из сухих плодов, пряников, волошских орехов и варений на меду, отправлялись на посиделки. Хозяйка принимала гостей на крыльце и вводила в покои с честию и поклонами. После обычных расспросов о здоровье, погоде усаживались чинно и долго ничего не говорили, пока хозяин не оживлял их крепким медом. Девушек и молодых мужчин угощали навезенными гостинцами, отчего часто обижалась хозяйка, но ее успокаивали тем, что так уж водится исстари, приговаривая: «Не мы, мать родная, завели, не нами кончится».

Званые оставались гости несколько дней. Это время было пыткою для молодых сердец: тут ласкали, выведывали друг друга и расставались с взаимной уверенностию в любви. Шуточные рассказы, игры затейливые, страстные забавы и скрытные перешептывания облегчали продолжительно мучительные испытания. Матушки, высмотрев женихов, а женихи невест, благодарили хозяйку за хлеб-соль и веселое довольство; потом разъезжались по домам, прося пожаловать к ним откушать хлеба-соли и отведать сладкого меда. По приезде домой мать с отцом советовались тайно о выборе женихов и, не спросив о согласии дочери, посылали свах с предложениями.

Заведенные Петром I ассамблеи (собрания), были, собственно, придворные, но нынешние вечера, сопровождаемые танцами и музыкою, вошли в употребление в царствование императрицы Елизаветы, любительницы вкуса и изящности. Они вытеснили навсегда старинные беседы и открыли широкий путь к порче нравов. Еще наши деды любили вспоминать про свои посиделки не из предубеждения к ним, но из простоты жизни и строгой скромности молодых людей. Сохранившиеся посиделочные песни могут служить тому доказательством. Нельзя не заметить, что некоторые из этих песен отзываются сердечною тоской и безнадежной любовью:

Как бы знала я, как бы ведала Неприятство друга милого, Нелюбовь друга сердечного. Не сидела бы поздно вечером, Я не жгла бы свечу воску ярого, Не ждала бы я друга милого, Не топила бы красна золота, Не лила бы золота кольца И не тратила бы золотой казны. Я слила бы себе крылушки, Полетела б на иной город, Чтоб искать себе друга милого. И я села бы среди площади, И я стала бы клич кликати. Кто бы стал со мной советовать, Как бы мне забыть друга милого! Проклинала бы я разлучника, Что разлучил меня с милым дружком, С милым дружком, со сердечным.

Или:

Туманно красно солнышко, туманно, Что красного солнышка не видно! Кручинна красна девица, печальна, Никто ее кручинушки не знает! Ни батюшка, ни матушка, ни родные, Ни белая голубушка сестрица. Печальна красна девица, печальна! Не может мила друга позабыть. Ни денною порою, ни ночною, Ни утренней зарею, ни вечерней. В тоске своей возговорит девица: — Я в те поры милого друга забуду, Когда подломятся мои скоры ноги, Когда опустятся мои белы руки, Засыплются глаза мои песками, Закроются белы груди досками.

Посиделочные вечера, заронив искру любви в молодые и неопытные сердца, были отравой для жизни. Семейная гордость, разряды и происхождения знатных родов были весьма часто, как и ныне, могилою для любящих.

СУПРЕТКИ И ДОЖИНКИ.

В Белоруссии вечерние собрания, начинающиеся с Покрова дня и продолжающиеся до Пасхи, называются суп-ретками. Девушки собираются в наемную избу, чтобы прясть, шить, веселиться и петь. Сюда сходятся парни и высматривают себе невест. Молодые обоего пола проводят время в пении и играх, а парни угощают девушек разными лакомствами.

В дожинки же или весенние вечера собираются также парни и девушки и проводят время уже не в душной избе, но под открытым небом. Тут никакой не занимаются работою, но одними забавами и играми, пением песен и пляскою под музыку. На дожинки нередко собираются пожилые, чтобы полюбоваться юной резвостию; молодые женщины приходят украдкой, чтобы повеселиться и погоревать о своей неволе.

ДОСВИТКИ И ВЕЧЕРНИЦЫ.

С посиделками совершенно сходны малороссийские досвитки, кои потому так названы, что в это время молодые люди проводят всю ночь до свита (до рассвета) в забавах, играх и пении. Сначала сходятся девушки в одну определенную ими хату и в ожидании прихода парубков занимаются пряжею, шитьем, поют песни, которые служат знаком, что они давно собрались и сидят за работою. Хата бывает освещена обыкновенными свечами или каганцами[56]. На до-свитки приносят разные с обеих сторон лакомства, в числе коих любимые суть: насимячко, сушеные семена из гарбузов (тыкв), сонишник (подсолнечник), каленые орехи, маковики, медовые коржи, маслянники, бублики (баранки) и пр. Дивчата сначала ничего не хотят принимать от парубков, так уж, по своей привычке. Когда разговорятся и веселость начнет одушевлять всех, тогда они с удовольствием принимают от них лакомства и знакомятся. Досвитки начинаются с осени и продолжаются до Великого поста.

По наступлении благоухающей весны начинаются вечерницы, которые продолжаются до лета и потом возобновляются в теплые осенние дни. Название вечерниц происходит от вечерних собраний. Девушки и мужчины собираются около хаты и проводят вечера, часто и целую ночь, в играх и забавах: бегают взапуски, играют в жгут, составляют хороводы, танцуют, поют под скрипку или дудку. Все молодые принимают участие в этих увеселениях, а парубки, избирающие себе невест, женихаются с ними (ухаживают за ними). Довольно замечательно, что на вечерницах молодые обоего пола допускают себе вольность целовать друг друга, обниматься, резвиться и спать вместе, и никогда не доходило до бесславия. Преступивший правила чести подвергался изгнанию из общества, но нарушивший священные обеты любви преследовался всеми. Горе и той, которая, отдавшись своему милому, скрывала его преступление. Громада (мирское сходбище) если узнавала о появлении от нее на свет нового существа, то вызывала виновную мать на базар и допрашивала об имени скрытого ею отца, потом принуждала преступного жениться на обольщенной им. Если виновная не открывала своего обольстителя, то ей надевали на голову с шумом и насмешливым криком хомут, очипок (чепец) и обрезали косу, и с того времени она не смела появиться в общество своих подруг, вести с ними прежнюю дружбу — она принадлежала уже к гульливым. Немногие девушки переживали свое бесчестие.

Каждая девушка имела на вечерницах своего милого, и каждая шла сюда для того, чтобы с ним пожартовать (провести время в забавах), понежиться и слышать от него сладостные повторения в любви. Кто любил свою коханую и потом оставлял ее, тот навлекал на себя неукротимый ее гнев. Мстительная ревность изобретала все способы к наказанию неверного. Не довольствуясь его посрамлением, она часто прибегала к самым преступным мерам: готовила из ядовитых растений отраву и опаивала его. Рассказы о таких поступках оправдываются самими песнями. Ни одна из русских песен этого рода не отличается такою силою воли, пламенностью и чувством исступленной ревности, как малороссийские, которые большею частью сочинялись парубками после несчастного события на вечерницах. Напев их грустный, происшествие трогательное и печальное, конец — приготовленная смерть. Вот примеры:

Не ходы, Грыцю, на вечерныцю, Бо на вечерницах дивки чаровницы, Бо на вечерницах дивки чаровницы! Одна дивчина чорнобрывая, То чаровныця справедливая; То чаровныця справедливая! В недилю рано зилля копала, А в понедилок перемывала. А в понедилок перемывала! Прийшов вивторок, зилля зварыла, В середу рано Грыця отруила! В середу рано Грыцу отруила! Прийшов же четверг, Гр'ыценько умер, А в пятныцю Грыця поховали, А в пятныцю Гриця поховали, А в субботу отпоминали! А, отпоминавши, усим заказали: Щоб того Грыця не вспоминали. В недилю рано маты дочку била: Но що ты, суко, Грыця отруила? На що ты, суко, Грыця отруила? Ой, маты, маты! Жалю не мае, Не хай же Грыценько двох не кохае! Не хай же Грыценько двох не кохае! Не хай не буде ни той, ни мени: Не хай достанется сырой земли. От се тоби, Грыцю, я так зробила, Що через тебе мене маты била! То через тебе мене маты била! От се тоби, Грицю, такая заплата: 3 чоторых дощок темная хата! 3 чоторых дощок темная хата! Рано пораненьку ихали козакы, И того Грыця вспоминали, И того Грыця вспоминали! Ой, Грыцю, Грыцю, преславный козаче! За тобою, Грыцю, дивчина плаче! За тобою, Грыцю, дивчина плаче! Тая дивка чорнобрыва, Котора Грыця причаровила.

Тоска девушки по своем милом чернобривом, который не подает никакой о себе весточки. Она плачет, и только ей легче, как поплачет; она полетела бы к нему, но нет у нее крыльев, а он не возвращается. Горюет, сохнет и умирает с каждым часом. Напев песни чрезвычайно жалобный:

Виют витры, виют буйный, Аж деревья гнуця! Ой, як болит мое сердце, Самы слезы льюця. Трачу лита в лютом гори И кинця не бачу. Тилько мени легче стане, Як тришки поплачу! Не поможут слезы счасцью, Сердцю легче буде! Кто счастлив був хоть часочек, Повик не забуде! Есть же люди, що й моей Завидуют доли! Чи счастлива та былинка, Що росте у поли? Ой, у поли на песочку Без росы на сонци! Тяжко жити без милого На чужий сторонци. Без милого доли нема, Стане свит тюрьмою; Без милого счастья нема, Нема и покою! Де ты милый, чернобривый? Де ты? Отзовися! Як без тебе я горюю, Прийды, подывися. До кого я пригорнуся, И кто приголубыт? Коли нема того тута, Який мене любыт. Политила б я до тебе, Да крылиц не маю! Сохну, чахну я без тебе Всякий час умираю! Верность двух любовников. Веселый напев: Дивчино кохана, здорова була! Чи ще ж ты мене не забула? Приихав до тебе — Бог тебе знае! Чи твое серденько мене кохае? Козаче коханый, чого ты пытаешь? Скорий, козаче, в могили буду, Неж тебе серденько позабуду! Спасыбо, дивчино, за добре слово. А може ты любишь кого другого? Коли правдива мовонька твоя, Так будешь, серденько, навик моя! Ты добре те знаешь, що я сырота; Ни маю я срибра, ни маю золота, Опричь той любови, що к тоби я маю. Я всим убога — того ни таю! Не треби мени золота, я сам придбаю, Треба мени дивчины, що я кохаю! Ходымо до церкви, звяжемо рукы, Нехай у нас не буде на сердци муки! Печальные напевы в следующих песнях: Сидыт голубь на березы, Голубка на вишни. Скажи сердце мени правду: Що маешь на мысли? Ой, яж тоби прысягала Любиты, як душу: Теперь мене покидаешь, Я плакаты мусу! Будь счастлив за тою, Которую кохаешь; А над мене вирнийшей На свити не найдешь. Буду Бога я просыты, Щоб ты був щастливый: Чи зо мною, чи з другою, Повик мени, милый! Як не захочешь, сердце мое, Вирным буты; То дай мени таке зилле, Щоб тебе забуты! Есть у мене таке зилле, Близько перелазу; Як дам тоби напитыся, Забудешь вид разу! Буду питы через силу, Ни капли не пущу; Хиба тебе забуду, Як очы заплющу! Ой, ходыв чумак у Карась-базар, Та чорною хусточкою голову звязав. Ой, ходыв же вин сим лит на Дону, Та не було пригодоньки ему на роду. Стала пригода з Дону идучи, У чистым поли при дорози волив пасучи. Ой, пас чумак, пас, да впас и лежит. Ни хтож его не спытае: що у его болит? Болит у его сердце, голова, Сеж у того чумаченька, що роду не ма. Прийшов до его товарищ его, Бере его за рученьку, жалкуе его. Товарищу мий! Жалкуешь мене. Бериж мои волы й возы, поховай мене. Да скидай кожух, надивай жупан. Волыж мои сиринькии, сеж буде вам пан. Ой, у Киеви зазвонили в дзвин, Сеж по тому чумакови, що ходыв на Дин. Ой, у Киеви зазвонили в два, Сеж по тому чумакови, що роду нема. Ой, по горам снигы лежат, По долинам воды стоят, А по шляхам макы цвитут. То не макы цвитут, То не макы, а чумакы: Воны з Крыму идут, Рыбу везут. Маты сына вызнавала, Та не взнала, выкликала: — Иды, мий сынку, до домоньку! Змыю тоби головоньку. — Измый, моя ненько, сама соби, Або моий ридный сестры. Мене змыют дрибни дожчи, Розчешут густы терны, Розчешут густы терны, Розкудрют буйны витры, А рознесут кости, — чорны вороны. Чи се тая крыниченька, Що я воду пыв? Чи се тая дивчинонька, Що люблю и любыв? Ой, жаль мени буде, Возьмут люды, Недоля моя! Чи сеж тая крыниченька, Що голубь купався? Чи се тая дивчинонька, Що я женихався? Ой, сеж тая крыниченька, И ключ и ведро; А вже мене дивчинонька Забула давно! Засыпалась крыниченька Золотым песком; Злюбилась дивчинонька 3 другим козаком. Давжеж мени до той крыниченьки Стежки заросли; Давжеж по мою дивчиноньку Сваты прийшлы. Шумят вербы, Що над той крыницею ростут; Да вжеж мою дивчиноньку, До церкви ведут. Один веде за рученьку, Другий за рукав; Третий стоит, Сердце болит: Любыв, да не взяв!

Жалоба молодого казака на долю, что она доселе не указала ему счастья.

Де ты ходишь, моя доля? Не докличишься тебе! Досиб можно дике поле Пригорнуты до себе! Я тебе ось не вблажаю, До якои то поры? Все шукаю, да пытаю, Що аж серденько знурыв! Чи на мори меж купцами Личишь з крамом барыши? Чи в хоромах з панянками Ты рогочешь у ночи? Чи на неби из викиньця Сучишь дули биднякам? Чи при мысяци, без сонця Чешешь ты кудры зиркам? Чи край моря на долини Дикым маком ты цветешь? Чи у лузи на калыни Ты зозулею куешь? Ой, змилуйся, моя нене! По край мене хоть присядь; Хоть постой ты биля мене, То й тому я буду рад. Безнадежная любовь: Над ричкою, над быстрою, Спизнався я с дивчиною. (2 р.) Лучше б було не знаться, Ниж спизнавшись разстаться; Лучше б було не влюбляця, Ниж влюбившись разлюбицця! Свитыть мисяц, та не грие, До дивчины сердце ние. Шумит, гудеть добровонька, Плачет, тужит дивчинонька; Плачет, тужит, нарекае, Свою долю проклинав. Долеж моя несчастлива! На що ты мене спородыла? (2 р.) Ой, вы люды, вы сусиды, Сжальтесь, сжальтесь моий биды! (2) Що мени з того, що всяк знае, Що мене милый покидае! (2) Абожь пийду, утоплюся, Абож об каминь убьюсь. (2) Нехай будут люды знаты, Як з коханья умираты! (2) На тим боци огонь горыть, На сим боци дымно; Не маж мого мыленького, Комусь буде дывно! На тим боци огонь горыть, На сим боци — жар, жар; Не маж мого миленького, Комусь буде — жаль, жаль. Хылытеся, густы лозы, Видкиль витер вие; Дывытеся, кари очи, Видкиль милый вийде. Хылылыся густы лозы, Та вжей — перестали; Дывылыся кари очи, Тай плакаты сталы. Плыве щука з Кременчука Пробытая з лука, Теперь мени, мое сердце, 3 тобою розлука! Ой! не шумы дуже, зеленый байраче! Не плачь, не журыся, молодой козаче! Ой, як не шумиты, Колы зелененький! Ой, як не любыты, Колы молоденький! Сусиды близкий — вороги тяжкий, Не велят ходыты, дивчыну любыты. Яж дивчину люблю и за себе визьму, За себе я визьму, я за ий умру. Ой, умруж я мыла, а ты будышь жива, Не забувай мыла, де моя могыла: А моя могыла у тыхого моря, Де була миж намы тихая розмова. А моя могыла у синьой рощи, Поляглы де жарти, поляглы любощи. Выйдешь на могылу, та не тужы дуже, Скажут вороженьки — любились мы дуже. Выйдышь на могылу, не кывай рукою, Скажуть вороженьки, що я жыв с тобою. Выйдешь на могылу, та не сып землю, Бо сама ты знаешь, як тяжко пид нею.

Бывали примеры, что на вечерницах совершались убийства. Из соперничества друг к другу заводили между собою ссоры, оканчивавшиеся смертью одного из них. Часто из угождения к своей милой отважный парубок гнал другого. Оскорбление имени чьего-нибудь неминуемо рождало кровавое мщение. Матери и отцы строго воспрещали своим дочерям и сыновьям ходит на вечерние сходбища; но они украдкой выходили из дома и возвращались тихо, когда еще спали домашние. Вечерницы посещали и панычи (дети дворянские), но казаки, считая себя равными, вели с ними постоянные раздоры, и по той причине, что панычи скорее приобретали внимание девушек. Это раздувало между ними пламя взаимной ненависти: составлялись партии соперников, и взаимное преследование оканчивалось смертоубийством, которое до того возросло впоследствии, что редкая неделя проходила, чтобы не находили окровавленных трупов. Полиция принимала свои меры, но ей стоило великого труда достигнуть цели своей. Часто случалось, что разбивали полицейских чиновников. Вечерницы обратились ныне в тихие и дружеские собрания.

На вечерницах молодые обоего пола имели в виду высмотреть для себя будущего друга, а потом посылали свах с предложениями, на которые большею частию отвечали согласием. Те же, коих желания не выполнялись, вступались за свою честь и честь дома, и только одно посредничество посторонних останавливало мстительное преследование. Если посредничество оставалось без действия, то с ним страдало имя девушки и всего дома, и это воспламеняло отчаянное покушение на погибель взаимную. Тогда никто не щадил друг друга.

СЛОВАРЬ РЕДКИХ И СТАРИННЫХ СЛОВ.

Баять (баитъ) — говорить, беседовать, рассказывать.

Бердо — род гребня для ткацкого станка.

Беседа — здесь: собеседник.

Бочи — бока.

Вервица — ременные четки, по которым молились; ими же стегали ослушных.

Глазет — парча с шелковой основой и гладкой серебристой или золотистой лицевой стороной.

Гудка — струнный музыкальный инструмент.

Гуж — петля, кольцо, глухая привязь.

Донце — нижняя часть какого-либо сосуда.

Ендова — широкий сосуд с носиком.

Епитрахиль — одно из облачений священника, надеваемое под ризою.

Задворица — задний, скотный двор, хлева под общим навесом; место за двором.

Зазнобушка — тот или та, в кого влюблен.

Залавица — глухая лавка с подъемной крышкой.

Залавочье — место под лавками в избе.

Запаска — крестьянская одежда из грубого сукна.

Исполать — хвала, слава.

Камка — шелковая китайская ткань с разводами.

Кика, кичка — женский головной убор, род повойника.

Коло — круг.

Косящетый — сделанный из деревянных косяков.

Кросно — крестьянский холст, новина, целый кусок.

Кружчаный — узорчатый.

Крупичатый — мелкозернистый.

Кулиш (кулеш) — каша-размазня.

Лития — молитвенное священнодействие, совершаемое вне храма или в его притворе; краткая молитва об упокоении душ усопших.

Мыкальник — лукошко для початков, веретен.

Насовка — рабочий сарафан, холщовый или крашеный; холщовая куртка для стряпни с рукавами; род фартука.

Намисто (монисто) — монеты на шнурке, бусы, ожерелье.

Онучи — портянки.

Орать — пахать.

Понева — юбка; плат, полотнище, покрывало.

Посконь — конопля.

Прядеюшка — пряха.

Рудо-желтый — оранжевый.

Рыдван — колымага, большая карета.

Скляница — бутылка, полуштоф.

Сопель — дудка, свирель.

Страва — пища, яство; жидкая похлебка.

Талан — счастье, удача.

Тенета — нить, жилка.

Тризна — поминовение усопших.

Убрус, убрусец — плат, платок; фата; почетная ширинка, подносимая новобрачной на поклон.

Фертик — франт, щеголек.

Чело — лоб.

Чёботы — мужская и женская обувь, высокий башмак.

Чуплюк — женский головной убор, кокошник.

Швец — крестьянский портной.

Ширинка — здесь: полотенце, отрезок цельной ткани во всю ее ширину, полотенце, подвязной передник без лифа.

Яхонт — рубин.

Примечания.

1.

Ludi florales (лат.) — игры цветочные.

2.

Kollar. «Narodn. Zpiew.», ч. 1, с. 274.

3.

Веснянок весьма много, но здесь приводятся только несколько для примера.

4.

Gebhard. «Fortfets. der Allgem. Westgeschicht. der neuen Zeit», ч. 33, с. 254, ed. 1789 г.

5.

Kollar. «Narodn. Zpiew.», ч. 1, с. 274.

6.

Снег. «Русск. простои. праздн.», вып. III, с. 211–214; Сах. «Сказ, русск. нар.», т. 1, с. 261. См. «Русск. обрядные песни» под статьею «Песни радуницкие». Он ошибочно причисляет к радуницким следующие три:

1. Ой, лелю, молодая, о, лелю!

2. Ты вставай-ка, молодец.

3. Как у деревни, у Ильинской.

Все они, собственно, поздравительные или, иначе, вьюнишные.

7.

Кар. «И. Г. Р.», т. 5, прим. 26.

8.

Goleb. «Lud polsk. jego zwycz. i zabob.», ч. 2, с. 269.

9.

Зато с окончанием тканья мужчины обливают женщин водою, а иногда купают их в реке, чтобы согнать с них лень.

10.

К числу зловещих птиц принадлежат ворон, грач, сыч, сова, филин, пугач и сорока. Название зловещих они получили за дикий и пронзительный их крик, напр., пугач и лесной филин воют среди глухой ночи голосом отчаянного человека, зовущего к себе на помощь, или кричат ребенком, иногда же хохочут, стонут и ржут. Суеверы носят при себе когти филина, чтобы отвратить от себя зло. Если ворон или другая какая-нибудь из зловещих птиц прокричит на кровле, то быть в доме покойнику.

В Москве сохранилось поверье о сороке, будто бы предавшей боярина Кучку. Известно, что Москва основана на месте убиения Кучки, и когда он, желая избегнуть своих убийц, спрятался под одним кустом; тогда сорока своим сокотаньем указала несчастного Кучку, который, умирая, проклял ее. Отсюда родилось верованье, что сороки изгнаны навсегда из Москвы.

Рассказывают еще, что Марина Мнишек, жена самозванца Дмитрия, была ведьма, и когда убили ее мужа, тогда она перекинулась в сороку и вылетела в окно из своего терема. За это были прокляты все сороки. Охотники до верований утверждают еще, что они прокляты одним набожным старцем за то, что одна сорока унесла последний кусок его сыра.

11.

Сахар. «Сказ, русск. нар.», изд. 1841 г., т. 1, см. малороссийские песни под статьею «Троицкие», с. 272, причислил ее к троицким песням. Ее поют во всякое время, и она сочинена насчет гадающих, особенно когда делают загадки кукушке.

12.

Максим. «Украин. нар. песни», с. 24–28, изд. Моск., 1834 г.

13.

Об этом я слыхал, когда я был в Вене. Прогуливаясь по саду с одним немцем, я услышал кукушку. Немец немедленно заметил мне, что ее крик в это время предвещает неурожай.

14.

Броневск. «Путеш. от Триеста до С.-Петербур.», 1810 г., ч. 1 и 2.

15.

«Сын отеч.», 1836 г., № 16.

16.

В нашем народе сохранились предания о превращении, происхождении и значении некоторых предметов, о коих он толкует по-своему. Представляем здесь несколько образцов.

17.

«Сын отеч.», 1836 г., № 16.

18.

Кар. «И. Г. Р.», т. 4, с. 33–35, прим. 41, изд. 1817 г.

19.

«Uber die alten Slawen», т. 1, с. 86; «Ant. Tkany», Mythol. И, с 43; Kollar. «Nurodn. Zpiew.», ч. 1, с. 426–427, ed. Budn., 1834 r.

Opera Varronis., ed. Bipon, 1788 г., in 8.

Guthrie. «Disserti Sur les antiquites de Russie», с 75, ed. S.-Peterb., 1795 r.

20.

Иоанн Гусе сожжен на Констанском поле <в> 1415 г. июля 6, между тем богемский ученый Гаек говорит в своем сочинении 1383 г. об ивановском огне за несколько лет до смерти Гусса. Он замечает еще, что в его время жгли в Праге святояновские огни.

Kollar «Nurod. Zpiew», ч. 1, с. 425–429; Pauli. «Piesn. ludu polsk. w Galicyi», с 19–25, Lw. 1838 г.; Goleb. «Lud. polsk.».

Maciejow. «Pamietn. о dziejach pism, i prawod.». Slow., ed. 1839, ч. 2, с. 63. Некоторые из писателей видят в Купале индейское божество. — Dubois. «Moeurs constitutions et ceremonies des peuples de l'lnde», t. 1 и 2, Par., ed. 1815 r.

21.

Такое ошибочное мнение ввел Гизель в своем «Синопсисе», ему последовал св. Дмитрий Ростовский (см. его «Четьи минеи») и другие писатели славянской мифологии. В наше время появилось странное мнение о происхождении Купалы, а именно г. Сабинина (см. журн. мин. нар. проев, за 1841 г., ч. XXXI с. 21). Он говорит, что религия в древней России была скандинавская, а не славянская; что Купала есть скандинавский Бальдюр, основываясь на том, <что> саги передают, что Бальдюр, будучи сожжен на корабле, упал в воду, а потом через несколько времени вышел Купалою из моря. Вся статья Сабинина преисполнена невероятными выводами, которые отчетливо разобраны Н. В. Савельевым-Ростиславичем (см. «Славян, сборн», с. CXZIV–CZII).

Снегир. «Русск. прост, празд.» и пр., выпуск IV, стр. 27; v. Rhesa. «Preup" ische Volkslieder», ed. Konigsb., 1809 г. Во многих русских простонародных песнях сохранились припевы «Ой, дид-лада, лели и люли». Некоторые польские писатели, считая Ладо за славянское божество, произвели на свет близнецов Лели и Полели. Нет никаких исторических памятников, которые бы свидетельствовали действительность этих богов-близнецов. Припевы: лели, полели, лелуя, лельо и лело, употребляемые доныне в песнях галицийских, польских и венгерских славян, сербов и проч., не доказывают еще существования богов Ладо, Лели и Полели. Они, как русские припевы: «Ой, дид-ладо, ой, люли, люли» — суть не что иное, как общепринятые для обрядовых и хороводных песен окончания. В Польше с давних времен употребляли в песнях сходное с люли — лелюм, полелюм. Польские летописцы Кромер, Стрыйковский и Гваньин говорят, что в их время подгулявшие на веселой беседе поляки пели с причитанием к каждому стиху: лелюм, полелюм, впоследствии изменилось это на лелуя, эй, лелуя. В Белоруссии этот возглас обратился в конце XVI в. в галеле, леле и употреблялся даже при оплакивании умершего. «Галеле, леле! И проч тий мене умарл. Ий за три немал, что исти, альбо пити? И проч ти умарл! Галеле, леле! Ий за тий немал крас ие млодзице? Ий проч тий умарл! Ой, леле, леле! Ой, леле, леле!» (Для чего ты помер? Недоставало ли тебе чего есть и пить? Для чего же ты помер? Ой, леле, леле! Не имел ли ты прекрасную жену? И ты помер! Ой, леле, леле; ой, леле, леле!) — Paul. «Piesn. lud. polsk.», с. 3; «De Russor. et tartar, religione, ritu», etc. в статье: Meletii. «De relig. et sacrifices veter. Borussorum», с 262, ed. 1582 r.

Купа польское и малороссийское значит куча. Поэтому производят Купалу от кучи хвороста, зажигаемого в то время.

22.

Снегир. «Русск. прост, празд.» и пр., вып. I, с. 59 и вып. IV, с. 19.

Снегир. «Русск. прост, празд.» и пр., вып. IV, с. 26 и 27.

Раич. «Ист. разн. слав, нар.», кн. I, гл. XXI, изд. венское; Pauli «Piesn. lud. polsk. w Galic», с 24, ed. Lw., 1837 r.

23.

Kollar. «Narodn. Zpiew.», ч. I, с. 16–18, изд. Bud., 1834 г.; Paul. «Piesn. lud. polsk.», с. 19–21; Ian Kochanowsk. (см. dziela jego); Gebhard. «Fortfets. der Allgem. Westgeschicht. der neuen Zeit», ч. 33, с. 254, ed. 1789 г.

24.

Кар. «И. Г. Р.», т. VII, примеч. 372.

«Стоглав», гл. 41–44: «О Иване дне и в навечерии Р. X. и Крещения сходятся мужи, жены и девицы на ночное плещование и на безчинный говор и на скакание, и бывает отроком осквернение и девам растление… и егда ночь мимо ходит, отходят к реце с великием кричанием и умываются водою, и егда начнут заутреню звонити, тогда отходят в домы своя и падают аки мертвы, от великого клокотания».

Narb. «Dzieie nar. litewsk.», т. I.

25.

Я спросил у одного старика, для чего это делают?

— Э, барин, ты вишь и не знаешь, — отвечал он, — эти травы изгоняют всю телесную нечистоту, а Аграфена-купальница заповедала то нам.

Кар. «И. Г. Р.», т. 7, с. 187–189, примеч. 371 и 372; т. I, с. 90–91, изд. 1817 г.

Guthrie «Dissert. Sur les antiq. de Russie», с 77.

26.

Чулков «Абевега русск. суев.». (См.: Аграфенин, с. 1 и Купало, с. 228, изд. 1786, Москва.

27.

Golebow. «Gry i zabaw.», ч. 3, с. 299.

28.

Goleb. «Gry i zabaw.», ч. 3, с. 298–301.

Принадлежащем ныне фельдмаршалу графу Паскевичу-Ереванскому, князю Варшавскому.

Paul. «Piesii lud. polsk», с. 24.

29.

Снегир. «Русск. простонар. празд.», вып. IV, с. 47–50. Эти песни были сообщены ему профес. Харьков, универ. г. Артемовским-Гулаком, которому достоверно известно, что они поются на Ивана Купала.

30.

Максимов «Малор. песн.», с. 164–167, изд. 1827 г.

31.

У венгерских славян, находится поговорка о Яге-бабе:

Ензи баба, Стара баба! Ты машь зуб костены, Дай ми за нь зелезны.

Kollar. «Narod. Zpiew.», ч. I, с. 12.

32.

Некоторые солдаты, чтобы отклонить от себя гнев своих отцов-командиров, прибегают к следующему предрассудку. Кладут в сапог пучок соломы и носят его сутки, потом переворачивают пучок и носят еще сутки, наконец, на третий день, вынув пучок из сапога, кладут солому на перекрестке, приговаривая: «Как расходятся эти дороги на четыре стороны, так разойдитесь гневные мысли против меня, моего отца-командира».

33.

Устные рассказы.

34.

«Српске njecMe», изд. Карадж., ч. I, с. 349.

35.

«Труд. общ. любит, рос. слов.», ч. XX.

Кар. «И. Г. Р.», т. I, с. 87 и 88.

Снегир. «Русск. прост, празд.», вып. IV, с. 52.

36.

Макаров. «Русск. праздн.», изд. 1818 г.

Снегир. «Русск. прост, праздн.», в. IV, с. 55 и 56.

37.

«Труд. общ. люб. русск. слов.», ч. I.

«Литерат. приб. к «Русск. инв.», 1838 г., № 35.

38.

Изустные известия. Митрополит Евгений «Опис. жизни и подв. Тихона, еписк. Воронежского и Елецкого»; Описание игрища см. еписк. Тихона проповеди, говоренные им в Воронежской епархии. (СПб., 1784 г. и 1794 г.).

39.

Моисей поставил евреям в священную обязанность, чтобы они приносили первые плоды. — Кн. 3 Моисея, Левит, гл. 23, с. 10–41.

Пасика — южнославянское слово, означает место, в коем пчелы производят мед. На русском языке такое место именуется пчельником, а время собирания — пчельным. Пора созревания зернового хлеба и плодов называется в простонародии жнивною, т. е. жатвенным временем.

40.

Булгар. «Россия», ч. 2, с. 138–139; Кар. «И. Г. Р.», т. 1. — У древних болгар пекли хлеба такой величины, что одного было довольно для накормления десяти человек. Епископ болгарский Феофилакт рассказывает, что один человек был одержим такою прожорливостью, что десять хлебов болгарских не насыщали его. — См.: «Новый источник для болгарской истории IX в.», помещ. в «Славянск. сборн.» г. Савельева-Ростиславича, с. 40–41 и 55. В «Новом источнике для болгарской истории указано на открытие доселе вовсе неизвестного сочинения епископа болгарского Феофилакта, но только не решен спор: к какому веку приписать должно? к IX или XI веку?

41.

А именно: Оккопирну, богу неба и земли, Антримпию, богу морей, Гардстену, могу мореплавателей, Потримпию, богу рек и источников, Пильту, богу богатств, Пергрубию (Pergrubium), богу весны, Паргну (Pargnum), богу громов и погод, Киклию, богу ада и мрака, Покколию, богу воздушных перемен, Путскету, богу священных рощ, Авскету, богу невредимости и печали, Маркопполию, богу вельмож и дворян, Барстукку, богу подземному.

Melletii «De.relig. et sacrificii veterum Borussor. epist.», с 258–259, ed. Spirae, an. 1582, in 4, помещ. в соч. «De Russor. Moscovit. et Tartaror, ritu» — Bergius, в сочинении «De statu ceclesiae et religione Moscovitor.», ed. Lub., an. 1709, in 12, приписывает сочинение «De Russor. Moscov. et Tartar, ritu» Одерборнию, известному жизнеописанием царя Иоанна IV Грозного, коего он был современником.

42.

Narb. «Dzeje staroz. narod. litew.», т. 1, с. 307–311.

43.

Kollar. «Narod. Zpiew.», ч. 1, с. 303–310.

Караджич. «Народне српске njecMe», Лип., 1824 г., кн. 1, с. 42.

44.

Москаль, уменьшительное от него москалик — значат русский. — Иные поют еще: «Тай наняла козаченька» и т. д.

45.

Повсюду в обыкновении, что при кушании в первый раз первинок или при виде на ком-либо обновы дерут за уши, как бы в наказание за вкушение плодов, напоминая этим, что за вкушение запрещенных плодов были изгнаны из рая первые два человека. — Впоследствии это обстоятельство применено к обнове, причем уже люди, не привыкшие драть за уши, поздравляют с обновою. Этот обычай господствовал по всему востоку.

46.

Goleb. «Gry i zabaw.», ч. 12, с. 54 — 155.

Снегир. «Русск. прост, праздн.» и пр., вып. IV, с. 84.

47.

Снегир. «Прос. праздн.», русск. и пр., вып. IV, с. 80–82.

48.

Г-жа Фукс в описании местных обрядов чувашей ошибочно сравнивает вечер капустки с гуляньем 1 мая в Петербурге, говоря, что у нас в Петербурге сходятся 1 мая гулять для того, чтобы высматривать невест. Гулянье 1 мая у нас есть встреча весны, и оно происходит в Екатерингофе, куда сходятся и съезжаются не только со всей столицы жители и государственные люди, министры и дипломатический корпус, но и царская фамилия, сопровождаемая Государем Императором. Может ли это быть смотр невест? — Этнограф, описание Казанск. губ., помещ. в жур. мин. внут. дел, № 3, 1841 г., с. 371.

49.

Должно думать, что толоко происходит от древнепрусского или эстского слова talek, которое означает вознаграждение за труд не деньгами, но угощением. — Kelch. «Iifland. Histor.». В Литве говорят — тлоко.

50.

У староверов и других суеверов считается за грех изгонять тараканов, и размножение их принимают за Божие благословение. Некоторые еще кормят их, сберегая под веником в печурке или под печью.

51.

При заложении дома кладет хозяин по четырем углам основных бревен по куску хлеба и оставляет там на всю ночь. На другой день смотрит: целы ли положенные куски? Если пропадет какой-либо кусок, то полагают, что это место несчастливое, потому передвигают бревна в другую сторону. Поселянин основывает свое благосостояние на куске хлеба, потому пропажа хлеба дает ему повод заключить, что заложение избы на таком месте явное для него несчастие. Он не решается еще строить и на том месте, где пролегала дорога: тут, по его мнению, шатался дьявол. Дерево, сломленное бурей, не употребляет при постройке, веря, что дьявол поднимает бурю.

52.

«Истор. русск. иерархии», т. 1.

53.

Называют по имени того, кому наливать и кому пить.

54.

У простолюдинов есть поговорка «Тонко прясть — долго ждать». Это значит, что работа, производимая с отчетливостью, требует терпения; не много выработать, но хорошо; хотя долго ждать вознаграждает труд; что тонкая пряжа, хотя ее дожидаться долго, несравненно прибыльнее.

55.

Это говорится в три штуки о поневе, которую носят девушки и женщины, обертывая себя полами, и чем более их, тем богаче считается девушка.

56.

Глиняные чашечки с узким носиком; в них наливают конопляное масло и зажигают гноть (светильню). Выгоревший каганец определенной величины показывает время ночи.

Часть 6.

I. ОБРЯДНЫЕ ПРАЗДНИКИ.

ВЕРОВАНИЕ ЛЮДЕЙ В ВЕРХОВНОЕ СУЩЕСТВО.

Первоначальное состояние людей было запечатлено дикостью, суевериями и созданием собственной веры, и ни одного не было гражданского общества, которое бы жило без своего верховного существа. По понятию народов такое существо могло отвращать жестокие удары от людей и хранить их от бедствий, благотворить добрым и карать злодеев. Но когда божественная вера просветила языческие умы, тогда она повсюду сблизила граждан между собою. Между тем разность обрядов вероисповедания создала свои особые понятия, которые соответственно степени образования народа более или менее утверждали крепость политического тела, потому во многих странах света доселе сохранились в простонародии чествования дней угодников, известных под именем благотворителей или карателей, ибо они наказывают не уважающих их святость истреблением хлеба и травы на полях: громом, молниею, дождем и засухою или ниспосылают изобилие на богобоязливого поселянина. Простолюдины воображают, что угодники, обитая на небе, имеют человеческий вид, одеваются и живут там, как люди, но отличаются от них тем, что постоянно находятся в дружбе между ангелами и добрыми людьми и нисходят на землю, чтобы смотреть за поведением и трудолюбием поселян. Такие угодники могут принимать на себя разные виды, являться среди грома и бурь в молниеносных одеждах, или на коне верхом, или парящими на облаках в виде ангелов. Народ, уверенный, что ничего не совершается без предстательства святых, приносит им жертвы и оказывает почести совершенно Божеские. В дни угодников не работает, боясь прогневить их. Крестьянин скорее согласится работать в другой церковный праздник, нежели в день праздника своего святого. Каждая деревня, каждый город или, лучше сказать, каждый приход имеет своего защитника. Простосердечие русских не простиралось, однако, так далеко, как католиков. Священники римские с намерением поддерживали верование до фанатизма и подкрепляли суеверия до безумной невероятности. Чтобы яснее это понять, скажем, что католическое духовенство заставляло народ оказывать чествования гораздо более папам, нежели святым, — чествования, равные Богу, кто бы этому мог поверить? Пусть бы не просвещенные боготворили папу, но это делали просветители и блюстители христиан, как называют себя католические отцы, которые укореняли еще общее мнение, что власть пап выше царей самодержавных, что папы раздают земные и небесные блага, что они могут низводить монархов с престола, возмущать против них граждан, разрешать их от присяги в верности, раздавать земли, государства, и все обитатели мира суть подданные пап. Эти мнения подтвердили во всей силе папы Бонифаций VIII, Григорий VII Гильдебранд и Александр VI. Иезуит Азарио утверждал, что папа непосредственно получает власть от Бога, коего он есть наместник на земле, а все государи принимают престол от пап. Накануне Р. X. папа благословлял меч и посылал государю в ознаменование, что папе дана власть на земле и на небе: карать и миловать. Монах Грациан писал, что папа есть солнце, а император луна. Леон Аллаций говорит в сочинении своем «Dе регреtиа соnсеnsiоnе»: папа ни от кого не зависит, он судит весь мир, а сам не судится никем. Хотя бы он несправедливо управлял, должно ему повиноваться; он издает законы, переменяет их по своей воле и определяет самую веру. Он хотел бы заблудиться, однако никак не может, потому что он не причастен слабостям. Если бы ангел указал ему, то он не сделал бы, потому что он имеет власть Иисуса Христа. Он даже должен предавать смерти противных его мнению и сожигать. Предлагали даже вопросы богословам на решение: может ли папа раздавать повеления ангелам? Кто милостивее: папа или Христос? Богословы не знали, как решить; долго рассуждали, спорили и потом сами впали в сомнение: точно ли папа простой человек или как Иисус Христос? Наконец решили, что папа не есть Бог и не человек, но средина между ними: имеет естество Божеское и человеческое. Другие говорили, что папа совсем не человек, но Божий наместник. Августин Стеур, папский библиотекарь, первый сказал: «Папа есть Бог на земле». Феликс уверял, что папа безгрешен, как Бог, и может все творить, как Бог. Папа есть начало всех начал, почему не должно исследовать его могущества, когда не исследовано начало. Людовик Гомес утверждал: папа может неправедное сделать праведным. Барбарий писал, что папа выше всякого права и что он все может делать против права. Беллармин проповедовал, что если бы папа укреплял пороки, а добродетель изгонял, то церковь должна верить, что пороки суть добро, а добродетель зло.

Таковыми учениями были напоены сердца несчастных католиков, которые почитали святых гораздо менее, нежели пап [1]. Целая Европа томилась в дикой неволе заблуждений до XVI века, и народ католический соделался суевером до исступления, но русский никогда не доходил до такого богопочитания: он любил священников как своих наставников, чтил и чтит угодников Божиих за их святые дела и отнюдь не ставит их не только выше Бога, но выше самих ангелов. Он очень хорошо знает, что все это есть творение рук Божиих, и потому, воздавая почитание угодникам, чествует в них величие Божие.

СМЕШЕНИЕ ПРАЗДНИКОВ С ЯЗЫЧЕСКИМИ ОТПРАВЛЕНИЯМИ.

Многие праздники и забавы смешаны с языческими отправлениями. Греки и римляне ознаменовывали свои празднества радостию через принесение жертв, христиане же запечатлели святостию религии; но все праздники у всех народов отличаются состоянием государства, его образованностью, его жизнью, привычками и страстями, из коих нечувствительно проистекли изменения. Земледельцы и воины, просвещенные люди и дикари имеют разные понятия о своих торжествах, но радость при встрече праздника гораздо продолжительнее в простонародии, нежели в высшем сословии.

Сами дни повсеместного празднества приноровлены к местности и времени. В глубокой древности они совпадали со днями народных судов и торгов, срочными работами и мировыми сделками. Повсюду они, составляя отдохновение от работ, сделались известными под именем праздников [2].

Первые пастыри нашей церкви ревностно истребляли идолов и суеверные верования, между тем языческие заблуждения не отставали от своих привычек. Татарское владычество возобновило суеверные обряды. Паганские обычаи, коби бесовские, игры, радуницы, русалье и кудесничество, запрещенные Стоглавом, не могли быть совершенно искоренены. Что в одном месте выходило из употребления по мерам развития чистоты нравов, то в другом чествовалось.

С упорством. Поныне Волос считается хранителем скотов, канун Иванова дня купалою и производителем земных плодов; Агриппина слывет купальницею. Лешие суть страшилища людей; полевые — жители полей; домовой дедушка есть страж домов; ярило — участник страстей. Пророк Илия превращен в небесную грозу, св. Иеремия в запрягальника, св. Феодосия в колосяницу и проч. — все они носят отпечаток превратных понятий народа.

Отчего народ дал особые названия праздникам? Славяне, издревле земледельческий народ, имели в язычестве своих богов покровителей, которые, по мнению их, споспешествовали их благосостоянию как в поле, так и в семейном быту. Со введением христианской веры они долго уклонялись от чествования церковных праздников. Правительственная власть употребляла усилия, а суеверие и преданность старым обычаям слили с христианскими понятиями языческие чествования, потому именам многих святых придали свои особые значения и прозвания.

Если присоединить к этому закоренелые предрассудки, суеверные толки по разным приметам, вещам и действиям, извлекаемым из явлений природы и действий человека [3], то все это суть следствия того состояния, в каком находился народ наш до образования своего. Но не должно думать, чтобы один наш народ был предан предрассудочным истолкованиям, — это общая черта простого сословия во всех государствах. Взгляните на низшее сословие среди самых просвещеннейших стран, и там найдете тысячи нелепых верований. Но чувству всегда отрадно чествовать празднества обрядными отправлениями, как бы они ни казались не согласными с чистотою истины. Благочестие управляет человеком, а это не только сладостно, но утешительно для него. Встречаемые же многие суеверные отправления при совершении празднеств должно приписать простоте нравов, а отнюдь не упорному и закоренелому народу, который будто бы не желает выйти из невежества. Нет, образование не достигло еще всего народа даже в такой степени, чтобы половина его знала читать и писать.

Излишне было бы утверждать, что искаженные обрядные празднества не останутся навсегда в простонародии: уже изменилось много с того времени, когда появились хорошие пастыри; когда общежитие проникло в избы, а образование начинает действовать повсюду, хотя издалека. Но то, что особенные обрядные празднества много уже изменены, можно видеть из отправлений их: в иных местах они или оставлены, или уже соединены с чистотою Евангелия, или что в одном месте чествуется особенно, то в другом уже совсем неизвестно.

ЦАРЬ-ГОРОХ ИЛИ ЦАРЬ-БОБ.

У католиков существует праздник трех царей (января 6, по нов. исчислен.), который совпадает с нашим Рождеством Христовым. Северо-западная часть Германии и вообще все последователи католицизма долгое время чествовали этот праздник как середину зимы и начало нового года. Это время года доселе называется на скандинавском полуострове Большой новый год и Бобовой праздник [4]. Название первого произошло оттого, что тогда совершали торжественные обряды при наступлении нового года и забавлялись святочными переряживаниями, а название последнего от обычая подавать в этот день первое блюдо с бобами. Кто первый получал его, тот назывался Царь-боб. У нас в России есть обычай подавать на стол в большие праздники жареный горох, разумеется между простолюдинами, печь пироги с горохом или варить кашу пополам с горохом. Последнее более происходит в Малороссии, но это и там не есть всеобщее обыкновение, а одно местное. Жареный, или как называют в Малороссии, смаженый горох и каша с горохом есть очень вкусное кушанье. Употребление же гороха такое древнее, что говоря о каком-либо незапамятном событии, обыкновенно выражаются: «О, это было до царя-гороха» или «во времена царя-гороха». Можно думать, что горох был любимейшим и обыкновеннейшим кушаньем в самое древнее время; что он заменял долгое время зерновой хлеб. Доныне из гороховой муки пекут лепешки и гороховики, делают кисель и пр. Приняв в соображение глубокую давность употребления гороха, можно сказать приблизительно к истине, что самое название царя-гороха произошло от господствовавшего употребления гороха.

Некоторые находят в царе-горохе исторический миф, но это сказка, выдуманная простодушными нянюшками.

ТАТЬЯНА КРЕЩЕНСКАЯ. ЯНВ. 12.

Татьяна названа Крещенскою потому, что в это время стоят большие морозы, и по ее празднику (января 12) замечают об урожае и неурожае: если бывает морозно и небо ясное, то означает урожай; если веет гнилой ветер (южный) или веет теплая метель, то будет засуха и неурожай.

КСЕНИЯ-ПОЛУЗИМНИЦА ИЛИ ПОЛУХЛЕБНИЦА, ЯНВ. 24.

В этот день заключают об урожае и о ценах на хлеб на весь предстоящий год. Если цены поднялись, то хлеб будет дорог; если не поднялись, то хлеб будет дешев.

ЕВДОКИЯ СВИСТИТ. МАРТА 1.

«Евдокия свистит», — говорит простолюдин. Многие животные пробуждаются тогда от зимнего сна и своим свистом.

И криком возвещают о наступлении весны. В России прежде всех возвещает весну сурок, называемый в Малороссии байбак.

ГЕРАСИМ-ГРАЧЕВНИК. МАРТА 4.

В день преподобн. Герасима прилетают грачи из теплых мест, которые возвещают собою наступление осени. В ознаменование этого пекут из теста грачей.

СОРОКИ. МАРТА 9.

В Великий пост наступает день сорока мучеников, называемых в простонародии сороки. Они иногда разделяют пост пополам. Накануне сорока мучеников матери не дают спать детям своим, заставляя их слушать, как переломится пост, и сами утверждают, что слышали, как он треснул пополам. В этом они уверяют детей, просящих скоромной пищи, которую им не дают, говоря им, что уже говеть недолго. Ребятишек покрывают еще решетом и бьют сверху палкой, чтобы они слышали, как переломится пост пополам.

Посреди Великого поста пекут еще кресты и с этими крестами сажают кого-либо на ночь на печь, чтобы он подслушивал, как перейдет половина поста. Когда что-нибудь треснет в переднем углу избы, тогда означает, что пост перешел свою середину. Другие пекут кресты по числу мужского пола в семействе, не исключая малолетних, и один деревянный или медный крест запекают в пшеничной лепешке: кому она достанется, тот должен засевать ею хлеб в следующую весну. Есть обыкновение в некоторых местах, что дети, влезая на кровлю с жаворонками, печенными из пшеничной муки, с криком зовут к себе весну и жаворонков. В самый день праздника пекут из теста жаворонки в напоминание того, что они прилетают к этому времени. Говорят, что в этот день сорока кладет в свое гнездо 40 палочек.

Хлебные изображения делают еще в воспоминание подвигов Иоанна списателя лествицы (марта 30), и потому в честь его пекут пшеничные маленькие лестницы. В некоторых местах (Саратовской губерн. Аткарского уезда, в селе Судачьем) пекут женщины пироги, которые украшаются поперек тестяными перекладинами, и это печение называется лесенками. Их приносят в церковь после обедни; служат над ними молебен с водоосвящением, а народ окропляется св. водою. Часть лесенок остается в пользу священнослужителей, а остальное отдается нищим. Лесенки пекут еще в день Вознесения Иисуса Христа. Значение этого обычая есть милостыня, которая есть лествица духовная для восхода души на небо.

АЛЕКСЕЙ БОЖИЙ ЧЕЛОВЕК. МАРТА 17.

Св. Алексей, сын одного богатого римского вельможи [5], жил в Риме в V столетии. Будучи еще юношею, он проводил дни и ночи в молении, и когда его обручили с дочерью царскою, тогда он, в день самой свадьбы, оставил ее: бежал из родительского дома и отправился через Киликию в Малую Азию. Буря застигла его на море; он был выброшен на берег и в рубище нищего прибыл в свой дом, где его не узнали, но дали приют. Он всю жизнь ходил нищим и постоянно молился Всевышнему. Около 27 лет провел он скрытно у своих родителей, которые только после смерти его узнали, что он был их сыном. Примерное его благочестие, отречение от земных сокровищ и суетной славы и пламенное служение одному Богу увековечили его добродетели названием Божиего человека.

Некоторые смешивают Алексия, митрополита московского, жившего в XIV веке, со св. Алексием. Наш Алексий был сыном богатого черниговского боярина Федора Бяконта и крестник в. к. Иоанна Калиты. Он также прославился святостию и услугами, оказанными им отечеству. Между многими примерами достаточно привести один. Когда Тай-дула, жена хана Чанибека, страдала тяжкою болезнею, тогда хан писал к в. к. Иоанну II: «Мы слышали, что небо ни в чем не отказывает молитве главного попа вашего: да испросит же он здравие моей супруге». Св. Алексий поехал в орду (в 1357 г.) с надеждою на Бога. Тайдула выздоровела от его молитв и прозрела. Это чудо прославило его еще более. При жизни называли его святым, а после смерти это прозвание утвердилось за ним навсегда.

В простонародии говорят, что со дня праздника Алексея Божиего человека разверзаются все подземные потоки. Говорят еще: «Алексея с гор потоки». Это значит, что в день этого святого (марта 17) начинает течь вода с гор. Или: с гор вода, а рыба со стану. В это время рыба трогается с зимовья и трется под берегами [6].

БЛАГОВЕЩЕНИЕ. МАРТА 25.

Праздник Благовещения, совершаемый везде единообразно, соединен с некоторыми особенностями. По хорошему его дню судят о хорошей весне и замечают: каково было Благовещение, таков будет первый день Пасхи. Замечают еще: если в Благовещение мороз, то будет много огурцов. В Орловской и Калужской губерниях священники деревенские пекут на праздник Благовещения просвиры из простой ржаной муки, собранной от поселян. Их раздают после обедни по нескольку; мужик съедает натощак одну или две, а прочие оставляет для засева хлеба. Во время засева он вынимает из-за пазухи Благовещенскую просвиру, крестится и съедает ее; потом начинает засевать поле. Старые люди говорят, что в день Благовещения, как и в первый день Пасхи, играет солнце перед восходом. Матушки и бабушки посылают впросонках детей своих и внучат посмотреть на это удивительное явление, но они никогда не видят его, а между тем рассказывают всем, как солнце вертелось по небу, каталось, раскидывало лучи, собирало их и вновь играло ими.

Ко дню Благовещения, как ко дню Пасхи, обновляют одежду и домашние вещи. Со дня Благовещения считают за грех вздувать огонь, ужинать при огне и спать в избах. Мастеровые перестают засиживать (работать при огне) и делают свой шабаш с заходом солнца. Воры стараются украсть что-нибудь в этот день, чтобы удачно воровать во весь год.

Есть еще поверье, что в этот день, как равно в день Пасхи, никакая птица не вьет гнезда. Один только окаянный воробей не знает этого праздника, потому что воробей есть представитель жидовства, как ласточка представительница христианства. Если курица снесет яйцо и положит его к наседке, то непременно родится урод.

В Литве почти во всяком доме справляют пир, встречая домашнего друга, аиста, который прилетает тогда из-за моря, все радуются ему, ибо он своим появлением возвещает наступление весны. Тогда же поднимается медведь из зимней берлоги и своим ревом возвещает весну. Суеверы во многих местах России утверждают: когда какая-либо птица проспит Благовещенскую заутреню или в этот день завьет гнездо, тогда отнимаются у нее крылья на несколько дней. Этого никто не может видеть, кроме ведьм, которые тогда не летают, а сидят смирно дома.

СВ. АНТИПИЙ, ЦЕЛИТЕЛЬ ЗУБОВ. АПР. 11.

У крестьянина болят зубы, он не вырвет ни одного больного, но только подержит на нем мелкую серебряную монету некоторое время; потом пробивает ее насквозь и вешает на икону св. Антипия [7]. Болят у него глаза или он оглохнет от чего-либо, прибегает с молебном к св. Антипию. Если он не помогает, то молится Божией Матери всех скорбящих или делает какой-либо обет; но если и после этого не проходит болезнь, то уже никаких не принимает пособий и на ваши предложения ответит: «Нет, батюшка, верно, так Богу угодно; да будет Его святая воля» [8].

ИОАНН-ВОИН, КАРАТЕЛЬ ВОРОВ. АПР. 18.

Повсеместное верование в Ивана-воина или Ивана-воинственника столь сильно, что простолюдины прибегают к нему с мольбою и жалобою, чтобы он рассудил: кто прав, а кто виноват. Обворуют ли кого, но вор неизвестен, а только в подозрении, немедленно обращаются служить молебен Иоанну-воину. И это такой ужас наводит на вора, что он тотчас сознается, боясь страшного гнева карателя воров. Обидит ли кто, т. е. разорит, или со злости наведет врагов на дом, сейчас прибегают к Ивану-воину: он наводит на них трепет, и редкий преступник не сознается, когда заставляют его поклясться именем Ивана-воина. Прежде служения молебна обыкновенно обращаются к подозрительным особам и увещевают их признаться; не признаются — приступают к ворожбе. Ворожей или ворожея берет псалтырь, перелистывает и бьет ножом в середину каждого листа, как будто бы ищет указания или обличения. Потом останавливается, смотрит на роковую страницу и указывает: «Вот он! а вот и другой! он не здесь, а спрятался». Если ворожея указала, и после нее станут отрекаться, то в этом случае заставляют их поклясться Иваном-воином в том, что они правы. Если же они виноваты, то воинственник неминуемо ниспосылает кару на клявшихся несправедливо, даже и на тех, коими клялись. Уверяют, что после несправедливой клятвы постигает виновников величайшее несчастие, а невинные, коими клялись, умирают медленно. Смерть невинных вынуждает преступников открыться. Говорят, что не было примера, чтобы открылись обидчики и воры. В день праздника этого святого поселяне отправляют молебны и молят о своем защищении от всех напастей, особенно от воров и обидчиков.

Мне случалось видеть изображение Иоанна-воинственника на старинных иконах половины XVII века. Он представлен скачущим на коне и с мечом в правой руке. Такое изображение нарисовано и на одном знамени конца XVII века. Там написан св. Иоанн золотом и серебром, без шапки, но скачущим вправо на белом коне и с мечом в правой руке; верхняя одежда на нем — развевающаяся епанча, а сподняя наподобие лат. Внизу каймы надпись: «Песнями восхвалим: чудодействуя бо вручает богатодарно скорбящие люди, и молится Господу Богу, от всяких бед спасти правоверныя».

ЖЕНЫ-МИРОНОСИЦЫ.

День жен-мироносиц называется бабьим праздником. В это время женщины отправляются гулять в рощу или на луг. Одна из женщин ходит накануне этого праздника собирать по домам яйца, из коих готовят яишницу. Приносят еще с собою на гулянье разное съестное и вино и гуляют до поздней ночи. Песни и пляски занимают первое место среди пирующих.

Праздник жен-мироносиц происходит всегда на третьей неделе после Пасхи.

ЗНАЧЕНИЕ ГЕОРГИЯ И ЕГО ПОДВИГ.

Празднование Юрьева дня совершается два раза в году: весною, апреля 23, и осенью, ноября 26.

Св. Юрий, соделавшись предметом празднования церкви и граждан, находится в особом уважении между земледельцами.

Св. великомученик Георгий, уроженец каподокийский (живший в конце III века по Р. X.), считается покровителем стад и земледелия. Само греческое слово георгос, гедргиос означает земледельца. Святой Георгий обыкновенно представляется на белом коне, поражающий копьем дракона, потому что ему приписывают спасение девицы от дракона в ливийских степях, которая была принесена ему в жертву; но Георгий поразил его копьем в то время, когда он разинул чудовищную пасть и готовился проглотить ее.

Дракон есть таинственное значение: под ним разумеют сокрушение языческого служения, на развалинах коего возродилась христианская церковь. В старославянской легенде подтверждается это самое значение:

Свати Ири (Юрий) знамена Христа Спасителя, А драк сатана, злего непрителе; Панна цирков святу знамена; Ктера есть крови Христову выкупна [9].

Победоносец Георгий в большом уважении у русских и грузинских земледельцев. Греки, итальянцы, французы, немцы и англичане равно чтут праздник Георгия. В России он украшает еще государственный герб и есть один из важнейших военных орденов; его изображение выбивают с государственным гербом на деньгах. Древние московские деньги выбивались преимущественно сначала с изображением одного Георгия-победоносца, впоследствии присоединили к нему греческий герб: черного двуглавого орла (в конце XV века), и наконец Император Петр I, украсив его знаками андреевского ордена, образовал Императорский герб.

ДРЕВНИЕ НАЗВАНИЯ ГЕОРГИЯ И ОБРЯДНЫЕ ОТПРАВЛЕНИЯ.

Юрий, Гюрги и Гюргий употреблялися издревле у наших предков вместо Георгий, а в Малороссии Юрко, в Червонной России Ирьи.

Греки ознаменовывали Юрьев день пастушеским празднеством. Там земледельческие семейства закалывали для пиршества новорожденного из животных и потом выгоняли скот на пастбище. На поле предавались веселию и простодушно верили, что св. Георгий есть покровитель скота и надежнейший предохранитель от всякой заразы, падежа и похищения от хищных зверей.

В Исландии и Финляндии поселяне празднуют Юрьев день со многими языческими обрядами: мужчины поют песни, а женщины поливают молоком освященные деревья.

В Сербии купаются до восхождения солнца и выгоняют в поле скот освященною вербой. Девицы молят св. Георгия о даровании им женихов.

В Сербии, Иллирии и Черногории поют еще молебны у колодцев, кропят святой водою скот и выгоняют его в поле, как в России, святою вербой. Карпатороссы выгоняют скот на Юрьеву росу в том предубеждении, что после этого ведьмы никакой не будут иметь над ними силы и не будут портить скот [10].

В Булгарии каждое семейство зарезает молодого ягненка и кровью его, которая не должна пасть на землю, помазывают крестообразно лоб, щеки и подбородок детей; потом, когда его сжарят, тогда священник совершает молебен и благословляет есть. Ему отдается лопатка ягненка и шкура. Оставшиеся косточки от съеденного ягненка зарывают в землю. В Боснии, Герцеговине и в некоторых местах турецкой славянщины также жарят ягненка. В красной России пастухи встречают Юрьев день с песнями, варят в поле молочную кашу и молят св. Георгия о предохранении скота от всякого несчастия. В черной России делают земледельцы разные семейные пирушки, а девушки поют песни. После пира ездят мужчины на лошадях, думая, что св. Георгий разделяет с ними это удовольствие как защитник всякого скота и не допустит нечистую силу портить его. Там думают еще, что демон седлает ночью тех лошадей, которые не объезжены в Юрьев день, и ездит на них до полуночи или до пения первых петухов. В Белоруссии доныне говорят: «Св. Юрий пасет коров, а Никола коней». Там рано поутру выгоняют скот на траву, стараясь захватить росу: от нее скот делается здоровым. За свое усердие пастухи получают от хозяев пироги, разное печеное, яйца и молоко. Хозяин уверен, что скот, выгнанный на Юрьеву росу, принимается под защиту св. Георгия.

В Малороссии рано поутру выгоняют пастухи скот освященной вербою. В иных местах собирают хозяева скот в одно место и отправляют молебен; священник окропляет водою и просит благословения Божьего, хозяева дарят пастухов паляницами (гречневым хлебом), печенными с творогом; яйцами и разным жарким и просят их беречь скот, поручая между тем особенному покровительству св. Георгия. В других местах втыкают в коровьих стойлах прутики свяченой вербы и страстные свечи, в том предубеждении, что они отгоняют нечистую силу и ведьм, которые очень портят рогатый скот. Этого еще мало: окропляют сами стойла святой водою и накуривают ладаном, чтобы оборотни, которые боятся ладана, не скрывались в хлевах и загонах. В некоторых местах Малороссии, когда хлеб поднимется довольно высоко на засеянных полях, приписывая это влиянию Юрки, тогда служат на полях молебны и окропляют поля святою водой. Там думают, что знахари и ведьмы, которые на заре Юрьева дня нарочно выходят в поле, расстилают по росе холст и набрасывают его на рогатый скот, отчего он делается недойным и тощим. Еще господствует мнение, что знахари и ведьмы, превращаясь в разные виды животных: телят, собак, кошек и пр., сами высасывают у коров молоко. Юрьев день в таком уважении, что поселяне не смеют выгнать в поле скот, не совершив обычных молений.

Во всей России Юрьев день есть пастушеский и земледельческий праздник, и повсюду совершают молебны, которые заключаются семейным угощением. Водка, пироги и яйца составляют непременное кушанье, кроме других яств, кои приготовляются по произволу и состоянию хозяев. После Юрьева дня поселяне принимаются сеять рожь, ячмень и овес, и вообще это время есть начало, а осенний Юрий конец всем полевым работам.

Во Франции и некоторых местах Германии оканчивается работа в сентябре. Собирание винограда составляет там земледельческий праздник, как наш Юрьев день или как рубка и сечение капусты, сопровождаемое особого рода веселием: девицы ходят тогда в праздничных нарядах по домам и поют песни. Домохозяева угощают пирогами с капустою и яйцами. В Олонецкой губернии мальчики отправляются верхом на палочке и с колокольчиком в руке под окна избы и звенят; позвенев несколько, отправляются к другой избе и т. д., чтобы поздравить с Юрьевым днем. Скот не выгоняют в этот день по причине глубоких снегов в поле.

ИЗМЕНЕНИЕ ЮРЬЕВСКИХ ОБЫЧАЕВ.

Не везде Юрьев день сопровождается сходными между собою обычаями. В Смоленске жители выходят за город и прогуливаются на горе; в Тульской губернии служат молебен у колодцев, окропляют скот св. водою и выгоняют его в поле освященной вербою. В Мурманском уезде (Владимирской губ.) ставили образа и свечи вокруг пашни с пением.

Воскликнемте, братцы! Святую куралесу. Дай же, Боже, нам Ячмень усатый, Пшеничку колосисту.

В других местах Юрьев день известен под именем теплого, двенадцати морозов, с водой, с кормом. Оттого говорят: «Георгий везет корм в тороках, а Николай возом». Вообще замечают, если в день Георгия идет дождь, то весь год пойдет скот хорошо, т. е. не будет на него падежа. В подмосковных губерниях говорят поныне: «Егорий с теплом, а Никола с кормом»; или: «Егорий приходит с двенадцатью морозами, а отходит с теплом». У двинских и волжских жителей: «Егорий с водой, а Никола с травой». Или: «Егорий с мостом, а Никола с гвоздем». Здесь разумеется праздник св. Николая (дек. 6.), а потому говорят еще о зимнем пути: либо неделю не доедешь до Благовещения, либо неделю переедешь. В Рязанской и Тамбовской губерниях: «Егорий с кормом, а Никола с мостом»; в Тульской и Орловской губерниях: «Егорий с полувозом, а Никола с целым возом». В некоторых уездах Костромской губернии: «В поле стадо сгонять и Егорья окликать». Окликанье производится песнею:

Мы вокруг поля ходили, Егорья окликали, Макарья величали. Егорий ты наш храбрый! Макарий преподобный! Ты спаси нашу скотину В поле и за полем, В лесу и за лесом, Под светлым месяцем, Под красным солнышком, От волка хищного, От медведя лютого, От зверя лукавого [11].

Причитания к имени Георгия произошли, без сомнения, от земледельческой поры, к коей приноровлены полевые работы. За несколько недель до Юрьева дня поля зеленеют быстро, трава растет скоро, и к Егорию она уже готова для скота. С Николы трава идет на сенокос, и потом начинается свозка и уборка разного рода трав и хлебного посева.

В Сибири бывает у рыбаков Юровой праздник в конце октября, когда рыбаки отправляются по реке Иртышу для ловли красной рыбы [12].

В австрийской Галиции существуют грегорианки для детей деревенских. В день св. Юрия родители отдадут их в училище, посему они называются грегорианками. Ученики, собравшиеся в день св. Юрия, предаются разным забавам и шуткам. Одного из своих товарищей они делают бакалавром и, опоясав его веревочкой с нанизанными на ней баранками, бегают за ним и рвут на нем баранки.

Старый грегорианка угощает нового, налив пива и накрошив туда баранок. Когда все съедят, тогда он приносит гарнец воды, смешанной с толченым кирпичом, и обливает сидящих, а сам между тем убегает. Они гоняются за ним, крича, что он разлил школьный мед, и поют: «Gre-gre-gre gory pojdzcie dzieci do szkoly».

В прежнее время ученики спускали петухов для драки и из своей среды избирали еще короля, которого, нарядив в шутовское платье, водили по разным местам. Ныне ходят ученики от избы к избе и поют юрьевские песни…[13].

ЮРЬЕВЫ СРОКИ И НЕКОТОРЫЕ ПОВЕРЬЯ.

Св. Георгий в России призывается простолюдинами на помощь во всех работах. Юрьев день, освященный благоговением народа, замечателен еще и тем, что в прежние времена наши предки совершали сроки два раза в год: в весенний и осенний Юрий, на переход поселян от одного владельца к другому, пока Борис Годунов не сделал их крепостными. Переходные поселяне, не думая никогда сделаться крепостными, были чрезмерно изумлены, когда объявили им за несколько времени до Юрьева дня, что они должны оставаться на землях тех владельцев, на коих жили; что впредь они не смеют переходить с места на место и остаются крепостными за помещиками. Они увидели, что Юрьев день уже не существуют для них; что Юрьев день уже не тот для них, что прежде; что Юрьев день истреблен навсегда. Эти чувствования горести невольно родили восклицание: «Вот тебе и Юрьев день!».

Некоторые думают, что в Юрьев день свистит рак, а потому, если хотят выразить что-либо трудное и продолжительное, то говорят: «Дожидайся Юрьева дня, пока рак свистнет». Замечают еще, что если в Юрьев день березовый лист с полушку, то к Успеньеву дню соберут хлеб с кадушку. Некоторые приписывают Георгию Победоносцу такое же карание дьявола, какое пророку Илии, а именно: гроза с молниею бывает оттого, что святой Георгий Победоносец борется с чертом. Разъезжая на своей колеснице, он бьет черта с небесной высоты громом и молниею. Дьявол тогда бегает шибко по земле, так шибко, что пущенная самой сильною рукою стрела из лука не сравняется в быстроте с его беганьем. Он принимает образ человека, иногда четвероногого животного или птицы, и в то время отыскивает повсюду человека, который бы думал о чем-нибудь грешном, поэтому, когда гремит гроза с молниею, надобно кинуть все дурные мысли, думать об одном Боге и Ему молиться, чтобы Он не допустил до греховных помыслов. Кто же подумает об обиде ближнему или о согрешении, в того влетит бес, и Георгий, преследуя его громом, убивает человека, в душе коего поселился нечистый.

В Малороссии употреблялись Юрьевы сроки, торги и разные сделки, посему вошло в поговорку: «От тоби бабо и Юрьев день!» Но эта поговорка обратилась потом к такому предмету, который требовал выполнения к сроку и не был выполнен. В России ныне говорят в таком же самом смысле: «Вот тебе и Юрьев день». У сербов, иллирийцев, босняков, герцеговинцев и булгар дни св. Юрия также были срочными. Австрийская императрица Мария Терезия утвердила переход поселян (в конце XVIII века) от одного владельца к другому.

СВ. ВЛАСИЙ.

Святой Власий почитается простолюдинами за покровителя скота, но он празднуется не везде одинаково: в иных местах в феврале, а в других после выгона скота в поле, потому я поставил этот праздник после св. Георгия.

ВОЛОС, БОЖЕСТВО.

Волос или Белее, божество киевских славян, был признаваем ими за скотья бога, но по принятии св. крещения Владимиром равноапостольным он, в числе прочих кумиров, брошен в реку Почайну.

День св. Власия празднуется церковью февраля 11 [14].

В Ростове (Ярославской губернии) стоял истукан до начала XII века в честь Власа. Он так же почитался там, как в Новгороде: приносили ему в жертву масло, которое поныне в некоторых уездах Новгородской губернии называется волосным и болотным.

СВ. ВЛАСИЙ — ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКИЙ ПРАЗДНИК.

По всей России и Малороссии день Власия есть земледельческий праздник, как св. муч. Фрола и Лавра (августа 18), которые также считаются покровителями домашнего скота; им служат обедни и окропляют скот св. водою. В Орловской губернии поселяне приносят в церковь печеный хлеб, который достается потом священнику, и сгоняют всех своих лошадей к церкви. Священник, отслужив обедню, окропляет всех освященной водою. В Калужской губернии съезжаются крестьяне в престольный праздник этих мучеников верхами к церкви и, отслужив молебен с окроплением, купают лошадей и завивают им гривы.

В день св. Власия хозяева входят в хлевы и окропляют крещенской водою: рогатый скот, овец, лошадей и даже кур; ставят по углам прутики освященной вербы, курят ладаном, думая изгнать нечистую силу и предохранить скот от падежа. Если захворает у крестьянина скот, то он приносит в хлев икону св. Власия и служит молебен, а когда украдут лошадь, тогда заступникам Фролу и Лавру. Богатые хозяева приглашают на дом священника в праздник св. Власия, чтобы отслужить молебен и окропить скот св. водою. Такой точно ведется обычай в Малороссии, только с большею расточительностью. Там думают, что в это время вулколаки (оборотни), обращающиеся в собак и черных кошек, сосут молоко у коров, кобыл и овец; наводят падеж на рогатый скот и душат лошадей. Чтобы избавиться от этого несчастия, пригоняют скот и лошадей к церкви; священник служит молебен и окропляет св. водою. По совершении молебна начинается пир. Подают пироги с маслом, вареное и печеное; пастухи угощаются усерднее пред иными. У других есть верование, что нечистой силе противостоит домовой, который, если любит хозяина, носит его лошадям корм из соседних сеновалов. Если не любит, то ездит на лошадях, мучит и отнимает у них корм. Это делается между орловскими жителями. Иные утверждают, что видели домового, который несколько похож на дьявола, и что порой он бывает добрый и злой. Рассказывают еще друг другу, как домовой таскает корм лошадям, завивает им хвосты и гривы; как щиплет домашних животных и птицу и беспокоит хозяина дома, если он не любим им. В этом случае он стаскивает его с постели, телеги и саней или раскрывает его во время сна. Хозяин, видя, что домовой не любит его, спрашивает: к добру ли это, или к худу? Домовой отвечает ему только ночью, прежним беспокойством. Это значит, что он выживает его из дома. Чтобы прекратить беспорядки домового, прибегают к молебнам, окроплению св. водою по всем углам дома и двора; в иных местах заводят в дом показчика медведя и просят его об изгнании домового. Показчик приступает к делу с заговорами. Сперва он водит медведя по всем углам двора и дома; потом стрижет с него несколько шерсти, зажигает ее и обкуривает весь дом. Наконец, водит медведя по спине того, кого беспокоит домовой [15].

В Малороссии совершалось следующее языческое обыкновение. Когда созревал хлеб, тогда женщины отправлялись с песнями в поле, и одна из них, взяв в горсть колосья, завивала их узлом. Прочие пели хороводную песню на завитье венков, а потом возвращались домой с прежним пением. Это делалось в том предположении, чтобы рука лиходея и колдуна не могла испортить хлеб. В Ракульском приходе (в г. Вельске Вологодской губернии) стоит среди леса церковь во имя св. Власия, построенная по тому случаю, что там явилась икона св. Власия января 19. Поселяне съезжаются сюда праздновать и молиться <ему> как заступнику скотов. Священник, отпев храмовую обедню, служит потом общий молебен, а частные для тех хозяев, которые с поклоном кладут перед образом св. Власия коровьего масла по нескольку фунтов, так что набирается несколько пудов. Часть масла отдается священнику с причтом, а остальная поступает в пользу церкви.

На многих старинных иконах мне случалось видеть св. Власия сидящим на коне; вокруг святого были лошади, а вдали зеленое поле. Он представлен здесь сберегателем лошадей; мученик написан сухощавым и с длинным лицом.

ОПАХИВАНИЕ.

В некоторых местах во время падежа скота прибегают к опахиванию. Оно состоит в том, что знахари шепчут над больным скотом разные заговоры и потом окуривают его сокровенной травою. Если это не помогает, то вбивают заколдованный кол посреди загона; если и это не помогает, то обращаются к Богу и служат молебны. Так все делается у несчастных суеверов. Сначала прибегает человек к ворожеям и знахарям; потом, вспомнив Бога, как бы не зная Его прежде, устремляется к Нему со слезами. Не всегда ли следует обращаться к Нему?

В других местах падеж скота, называемый коровьею смертью, сопровождается изгнанием с особыми действиями. Женщины, собравшись в деревне, дают знать, чтобы в то время никто из мужчин не смел показываться на улице. Тогда одна из молодых девок берет образ св. Власия и начинает ход около деревни; за девкою идут в чинном порядке женщины. В первом ряду идут женщины с вениками, пучками соломы и сена; во втором едет старая женщина на помеле, в одной рубахе, с распущенными волосами: ее окружают бабы и пожилые девки с ухватами и кочергами; в третьем ряду бьют в сковороды с исступленным криком, пляшут и вертятся. Старухи с зажженными лучинами окружают обнаженную вдову, которая в то время <находится> с хомутом на шее, и запряженную в соху старуху, при коей находятся незазорные девки с серпами и косами; обкуривают их разными знахарскими травами и опахивают вокруг деревни три раза с запряженной в сохе старухою. В то время машут на перекрестках серпами и косами, думая этим действием пересечь путь коровьей смерти. Неистовая толпа останавливается перед каждым двором и стучит в ворота при страшном треске и звоне, производимом от удара в заслонки, сковороды и горшки; бешено ревут и кричат: «Аи! аи! секи, руби смерть коровью; аи! аи! секи, руби. Вот она: аи! аи!» Если при их крике выскочит от испуга собака или кошка, то им смерть неизбежная. По совершении опахивания крепко верят, что коровья смерть не воротится.

Другой обряд, похожий на коровью смерть, совершается во время сильных повальных болезней. Женщины и девки выносят в полдень назем за село или за деревню и складывают его в кучу с двух противоположных селению концов, а потом зажигают в полночь. К одной зажженной куче, в белых рубахах и с распущенными волосами, везут девки соху, а одна девка несет за ними образ. К другой куче несут женщины в черных юбках и грязных рубахах черного петуха. Пришедши к месту, они обносят петуха вокруг кучи три раза. Потом одна женщина, схватив петуха, бежит с ним на противоположный конец селения, и в то время забегает она к каждому дому; остальные женщины бегут за нею и кричат: «а, аи! ату! згинь, пропади, черная немочь!»[16] Добежавши до конца селения, она бросает петуха в тлеющий назем. Девки бросают сухие листья и хворост; потом, схватясь за руки, они скачут вокруг огня, приговаривая: «Сгинь! сгинь! пропади, черная немочь!» По сожжении петуха впрягаются женщины в соху, а девки, неся перед ними образ, опахивают им селение три раза. Иные делают еще иначе. Вечером сгоняют внезапно весь скот на один двор и окружают особой стражею. С рассветом сами хозяева должны разбирать свой скот, выпуская осторожно по одной корове со двора. Если останется одна лишняя корова, то это уж ничья: это и есть моровая или коровья смерть. Ее немедленно взваливают на поленницу и сжигают живьем.

Во многих местах верят, что коровья смерть или сама набегает, или ее завозят. Вот рассказ о ней. Мужик ехал с мельницы поздней порою; навстречу ему плетется старуха и говорит: «Подвези меня, дедушка». — «Да куда тебя?» — «Вон до этого селения, родимый, куда и ты, чай, едешь». — «А кто же ты, бабушка?» — «Лечейка, родимый, коров лечу». — «А где же ты лечила?» — «А вот лечила у Истоминой, да там все переколели. Что делать! Недавно привезли меня, и я захватить не успела».

Мужик посадил бабу на воз и поехал, но приехавши к ростаням (перекрестку), забыл свою дорогу — а уж затемнело. Мужик, сотворив молитву, снял шапку и перекрестился. Глядь, а бабы не бывало! Она, оборотясь в черную собаку, бежала к селению, и назавтра в крайнем дворе пали три коровы. Мужик привез коровью смерть.

Чтобы избавиться от коровьей смерти, по мнению крестьян, необходим обряд опахивания. Были примеры самоотвержения: бросали жребий между мужчинами и женщинами, и на кого он падал, того зарывали живьем в яму с петухом и черною кошкою в полном убеждении прекращения морового поветрия.

У простолюдинов доселе есть поговорка: «Власий сшиб рог с зимы». Это напоминает нам другую: «Зима с летом встречается», что бывает в Сретение Господне (февраля 2). Простой народ думает, что зима сражается с летом, и после долгой и упорной битвы зима уступает место лету.

ИЕРЕМИЙ. ЗАПРЯГАЛЬНИК. МАЯ 1.

Пророк Иеремия называется в простонародии запрягальником по той причине, что с этого времени производится большая сельская работа: очистка полей, садов, рассадка растений, копание гряд и засев. Полевые работы совершаются с помощью лошадей, и поселяне полагают: когда они и их лошади приходят в изнурение, тогда пророк Иеремия впрягает невидимо животных и сам доканчивает их работы. В день праздника этого пророка поселяне отправляют молебны и окропляют земледельческие орудия Богоявленскою водой, дабы кощуны и лиходеи не вредили им своими дьявольскими заговорами.

МАВРА-РАССАДНИЦА. МАЯ 3.

В праздник мученицы Мавры начинают сажать рассаду (молодую капусту), отчего она называется Маврою-рассадницею, и засевают гряды огородными растениями. Обрядного празднества не совершают в ее честь. Некоторые старые женщины после рассады и засева огородных растений варят молочную кашу и едят ее на огороде. Св. Мавру иногда называют Маврою молочною. Может быть, это оттого, что тогда бывает самое сочное молоко и в изобилии. Пастухи варят на поле мавринскую кашу на молоке, которая почитается самою лучшею и здоровейшею. Это мнение весьма естественное, потому что тогда поля бывают покрыты мягкою и сочною травой; от нее скот очень скоро тучнеет и <дает> превосходное молоко. В Малороссии никаких не соблюдают обычаев после рассады. Там окропляют святой водою огородные травы, чтобы их не портили черви и всякая гадина. Но это не есть повсюдное обыкновение: оно совершается одними старухами. Нынешние женщины сажают огородные овощи без всяких обрядов, произнося только после работы: «Роды, Боже, или благослови, Боже».

В иных местах св. мученица Ирина (празднуемая мая 5) также называется рассадницею.

СВ. НИКОЛАЙ, ХРАНИТЕЛЬ ОТ БЕД. МАЯ 9 И ДЕК. 6.

Ни один из угодников не находится в таком почитании, как св. Николай. В честь его повсюду находятся храмы и приделы. Нет избы, где бы не находилось его изображение. Ему служат благодарственные молебны и к нему прибегают во всех напастях с теплой мольбою. Чудотворец Николай есть посредник между Богом и людьми, и к нему такое имеют сильное верование, что русский, войдя в церковь, устремляет свое набожное внимание на его образ и молится ему с не меньшим усердием, как самому Богу. Он обставляет его икону свечами и кладет ему поклоны со вздохами и глубоким чувством почитания.

Народ страшится его гнева и потому призывает его на помощь: «Святый Николай-угодник! помоги мне. Снятый чудотворец! покрой меня своим чудом и сохрани от всех несчастий». В Малороссии слепцы, ходя по ярмаркам, выпрашивают себе милостыню:

Ой, хто, хто Миколая любить, Ой, хто, хто Миколаю служить: Тому снятый Миколай На всяк час помогай. Миколай! Те же слепцы поют Лазаря: Як був соби Лазарь, Так я его знав: Була у его сира свита, Так я и тую знав. Як полетив Лазарь, Да пид небесами. Алилуя! алилуя! алилуя!

В весенний день Николая (мая 9) конюхи выгоняют лошадей в поле и служат тут молебен, а священник окропляет их освященной водою. После ездят верхом, чтобы нечистая сила не успела поездить прежде, ибо если начнет она ездить, и обыкновенно ночью, то заездит до смерти. Ввечеру поют песни, и веселятся, и смотрят, чтобы никто не дотрагивался <до> их лошадей. Если замечают, что лошадь вздрагивает, то произносят слова: «Киш, киш, дьявольская сила!» Или: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его».

Между суеверными моряками считается два Николая: морской и мокрый. Первый управляет кораблями, а второй водами; оба невидимо присутствуют между ними. Несколько раз случалось мне слышать от моряков, что они во время кораблекрушений единственно обязаны были спасением заступничеству св. Николая, который такую имеет власть на морях, что если не прибегнуть к нему с обетами, то верная погибель. Обеты состоят в наложении постничества, украшении его образа, чествовании его праздника или в сооружении в его имя церкви. Празднества, отправляемые в честь св. Николая, бывают весенние и зимние: мая 9 и декабря 6. Зимнему Николаю оказывает мордва особое почитание. Стоит указать ей на образ св. Николая, и она устремится ставить свечи наперебой.

Моряки во время бурь на водах устремляются с горячими молениями к св. Николаю об избавлении их от кораблекрушения. Когда застигает матросов кораблекрушение, тогда они выносят чудотворный образ св. Николая на палубу и умоляют его о спасении [17].

Митрополит Ефрем установил в конце XI века, чтобы торжествовать мая 9 по случаю перенесения мощей св. Николая из Ликии в итальянский город Бар. Праздник западной церкви, отвергаемый греками, доказывает, что мы имели тогда дружеское сношение с Римом.

НИКИТА. СТРАЖ ГУСЕЙ. МАЯ 28.

Домашние птицы также охраняются, по мнению простодушных, особыми святыми. Преподобный Никита, празднуемый мая 28, почитается стражем гусей и прочих домашних птиц, но особенно гусей. Простолюдины, поручая маленьких гусей мальчикам, отдают их под покров Никиты, который не допускает к ним хищных птиц: орла, ястреба или других животных.

ФЕОДОСИЯ-КОЛОСЯНИЦА. МАЯ 29.

Преподобная мученица Феодосия, в простонародии колосяница, празднуемая мая 29, составляет повсеместное сельское торжество. В мае месяце хлеб пускает колосья, а с мая 29 он почти повсюду начинает наливаться зернами, по коим судят о богатстве жатвы, а в день св. Иеремии (празднуемого мая 31) говорят: «Повесь сетево, т. е. кончай посев!».

АКИЛИНА-ГРЕЧИШНИЦА. ИЮНЯ 13.

Мученица Акилина, называемая народом гречишницею, указывает время посева гречихи. В южных странах России цветет в это время гречиха: благовонный запах ее беспрестанно привлекает к себе рои пчел, которые высасывают из нее чистейшую сладость и уносят в свои ульи для составления лучших сот.

В некоторых местах Малороссии и Литвы срезают накануне дня Акилины пучки гречихи и приносят домой: их затыкают за образа и оставляют до будущего года. В праздник Акилины зажиточные хозяева собирают соседей, угощают их и просят помочь им в жатве. Там первая жатва начинается гречихою, потому гречишница доставляет земледельцу радость. По снятии гречихи освящают первый ее умолот: одну часть оставляют дома до будущего посева, а из другой пекут гречаники, которыми потчуют своих работников. В России гречишница известна потому, что около этого времени посев выбрасывает свои колосья, по коим судят об урожае хлеба.

БОРИС И ГЛЕБ. ГРОЗНЫЕ. ИЮНЯ 24.

В день этих святых большая часть народа не работает, разве по необходимости, и называет этот праздник грозным. Утверждают, что не раз случалось видеть, как внезапная буря разносила копны сена по полю или по водам; дождь портил совсем уже высохшее сено, а молния сжигала целые стога. В других местах день Бориса и Глеба называется барыш день и потому его празднуют для получения барышей весь год.

ПЕТР-РЫБОЛОВ. ИЮНЯ 29.

Рыбаки, закидывая свои сети, обращаются с мольбою к св. апостолу Петру, который посему называется Петром-рыболовом. Если застигает их буря на реках, то они также прибегают к нему. За избавление от опасности или за успешный улов рыбаки воссылают ему благодарения. В других местах складываются рыбаки на большую восковую свечу и ставят ее во время обедни бывшим ловцам, рыб и людей (первым апостолам). Ходят еще пастухи по домам для собирания подачи, состоящей из яиц, ватрушек, пирогов [18] и т. п.

Некоторые утверждают, что в день св. апостола Петра солнце на восходе играет радугами. Чтобы видеть это, многие восходят на гору и ожидают с нетерпением появления солнца. Едва оно появится, толпа приветствует его хором:

Ой, ладо! ой, ладо! На кургане соловей гнездо завивает, А иволга развивает. Хоть ты вей, не вей, соловей, Не быть твоему гнезду совитому, Не быть твоим детям вывожатым; Не летать им по дубраве, Не клевать им яровой пшеницы. Ой, ладо! ой, ладо!

ВЕЛИКОМУЧЕН. ПРОКОПИЙ-ЖАТВЕННИК. ИЮЛЯ 8.

В день великомуч. Прокопия поселяне празднуют общим миром наступившую жатву. Накануне Прокопия убивают несколько баранов и пекут их, а в день праздника отслуживают молебен за счастливое окончание сельских работ и потом пируют.

ИЛЬЯ ГРОМОНОСНЫЙ. ИЮЛЯ 20.

Св. пророк Илья представляется народом громоносным: он производит гром и молнию. По его воле бывают дожди проливные и наводнения; засухи, бездождия и росы благотворные. Во время бездождия и безведрия молятся Господу, умоляя св. Пророка о ходатайстве. «Илия словом дождь держит на земли и паки словом с небесе низводит, — говорит одна церковная песнь, — тем же молим Тя: Того молитвами щедре после дожди водные земли, с небесе» [19]. Иные ставят в посуде на воротах несколько ржи или овса и просят священника провеличать Илью, дабы он послал дождь, по этому случаю поют тропарь «Илия славный» и пр. Другие величают Илью на Светлой неделе, когда священники ходят по домам с молебнами. В Малороссии думают: когда гром гремит, тогда Илья разъезжает по небу на огненной колеснице и бросает стрелы, а молниею поражает укрывающегося черта. Последнее мнение господствует во всей России. Если гром гремит, то верят, что Илья ездит по небу на огненной колеснице и убивает стрелою дьявола, который повсюду тогда укрывается под разными видами, особенно под видом младенцев, и просит у людей убежища. Если бы злой дух спрятался и за образ Божий, то и он, и образ не будут пощажены. Громовая стрела, поразив черта, уходит в землю и там остается три года. После находят ее на земле в виде кремня. В страданиях колотьем окатывают тот кремень водою, и этой водою обливают больного. Некоторые бегут к реке во время грома, чтобы умыться, но перекрестясь наперед. Староверы утверждают: кто часто или всегда ест гнилой хлеб, тот не будет бояться грома. Услышавшие в первый раз гром должны умываться с серебра, отчего лицо побелеет, зарумянится, и сам <он> поздоровеет. Многие уверяют, что они находили стрелы, которые поражали людей, прогневивших Бога. По этому-то мужик, когда гремит гром, с ужасом крестится и читает молитву, отчего произошла поговорка: «Гром не грянет, мужик не перекрестится». Считают того басурманом, кто не крестится при громе, и думают, что черт, который во время грома бегает повсюду и ищет себе убежища от гнева Божиего, переселяется в неперекрестившегося, и тогда Бог говорит дьяволу: «Человека не пощажу, а тебя достану». Илья считается еще починателем жатвы, и потому говорят: «Св. Илья зажинает жниво», ибо это время есть время всеобщей жатвы. В Малороссии после дня св. Ильи (июля 20) перестают купаться, говоря: «Св. Илья смутыв воду». Вероятно, это потому, что вода нагревается тогда и делается нездоровою. В Белоруссии думают, что осень наступает с Ильина дня, и потому говорят: «На Илью до обеда лето, а после обеда осень». Конечно, это произошло оттого, что солнце, сделав с июня 10 поворот на осень, уменьшает рабочие дни, которые тогда дороги для поселянина.

В некоторых местах России закалывают накануне Ильина дня быков и телят и пируют в честь пророка Ильи. В Орловской губернии поселяне ходят в сам Ильин день на поля служить молебны о ниспослании благословения на успешное снятие жатвы. Замечают: если в день Ильи бывает дождь, то будет мало пожаров. Досужие толкователи прибавляют: если не бывает грома, то непременно убьет кого-нибудь грозою или зажжет дом. Те же толкователи утверждают, что в этот день дана воля всем гадам и лютым зверям, а потому не должно выгонять скот в поле.

Пермяки собираются в день Ильи из двух или трех деревень в одну, приводят сюда быка или теленка, закалывают и готовят общий пир. В день же Прокопия убивают барана и потому едят жареного. Пророк Илья бывает умоляем от них приношением быка, а великомуч. Прокопий приношением барана. В день Ильи не выгоняют скота в поле, веря и уверяя других, что тогда свирепые звери и ядовитые гады, оставляя свои норы, рыскают по полям и лесам, ища себе добычи.

Один из самовидцев рассказывал мне, что он, пришедши однажды к богатому мужику-пчеловоду в селение (Смоленского уезда), увидел, что он расставлял иконы, прилеплял к ним свечи, накрывал стол скатертью и ставил угощения. Мужик был очень рад его посещению, немедленно поставил для него на стол соты меда и свежие огурцы и просил с поклоном поесть чего-нибудь, сам же ставил в то время в передний угол лукошко с рожью и потом положил на стол большую булку. «А это к чему, любезный мой?» — спросил он у него. «Да вот, мой батюшка Хведорович, — отвечал он, — со святыми прийдут водосвятя, видишь её летаж неуговорно Богу. Бог благословил меня райками, дак хочу отслужить молебни св. Илью. Посядитётка да покушайте в доброе здоровье, а вот прийдет в часинку отец Иван, и вам и яму будет вясели». Через несколько минут приехал священник, а вслед за ним пришли со святыми. Крестьянин встретил образа у ворот своего дома, сделал земной поклон и потом иконы перенесли через него: он встал, перекрестился, поцеловал образа и вдруг нахмурился. Постояв несколько минут в смущении, он взял одну икону, внес в избу и поставил на приготовленном в переднем углу лукошке, прочие же иконы поставил рядом. Зажгли свечи, и началось водосвятие; по окончании водоосвящения священник сел за стол, на коем стоял мед, а о молебне ни слова. Очевидец этого действия, думая, что добрый старик забыл свое обещание, напомнил ему: «Что же, старик, ты хотел служить молебен св. Илье?» — «Хотев бы дужа, — отвечал он, — да вишь, батюшка не взяв с собою св. Ильи». — «Помилуй! Да разве отслужить нельзя?» — возразил он. Старик взглянул на священника, тот молчал. Потом мужик сказал: «Уже до иного разу; нету св. Ильи».

ПАНТЕЛЕЙМОН ЗАЖНИВНЫЙ. ИЮЛЯ 27.

День св. Пантелеймона есть зажнивный праздник по всей России. Снятые колосья с полей приносят в церковь для освящения. В других местах кормят ими скот и собирают разные целебные травы, которые сушат и употребляют в домашнем быту. В Малороссии Пантелеймон известен под именем Палия и Паликопы, потому что он палит и сжигает молниею копны сена и скирды хлеба у тех, которые не чтут его память. В этот день поселяне боятся работать [20].

АРХИДИАКОН СТЕФАН. АВГ. 2.

Для укрепления лошадей в силе и придания им большей красоты советуют многие, чтобы в день архидиакона Стефана поить их через серебро. Ему посвящали в прежнее время сено и овес. На одной византийской иконе он представлен верхом; пред ним кони у пруда толпятся и пьют воду. Должно думать, что он был некогда хранителем лошадей. Константинопольские воины во время существования Восточной империи оказывали ему чествование [21].

ФЕКЛА-ЗАРЕВНИЦА. СЕНТ. 24.

Мученица Фекла, называемая заревницею и празднуемая в северо-восточной России, есть окончательная эпоха собирания хлеба с полей. С первого умолота варят кашу, которая называется домолоткою, и потчуют ею работников. В то время овин носит название именнинника, а молотелыцики едят в честь его кашу, приговаривая: «Хозяину хлеба ворошок, а молотелыцикам каши горшок». Название заревницы, вероятно, произошло оттого, что работники выходят в это время на работу с первой утренней зарею. В юго-западных частях России заревница неизвестна.

СЕРГИЙ. ХРАНИТЕЛЬ КУР. СЕНТ. 25.

Из домашних птиц куры доставляют в общежитии многообразную пользу. Из этого произошло в простом народе поверье, что они не противны святым и находятся под покровительством мучен. Сергия, который посему называется хранителем кур.

Его празднество бывает сентября 25. Ему вверяют сбережение их и просят у него благословления на размножение.

БОЖЬЯ МАТЕРЬ И ПОКРОВ. ОКТ. 1.

Суеверные поселяне говорят, что Божия Матерь засевает поля, а Покров собирает плоды. Всем известно, что этот праздник бывает осенью, октября 1. С этого времени начинаются свадьбы между поселянами, почему девушки прибегают к Покрову с молитвою о даровании им жениха. Молодые девушки молятся в этот день с особым усердием и просят Матерь Божию о ниспослании им женихов. Непременно каждая ставит свечу перед Ее образом, и весь день проводят девушки в своем кругу. Если попадает к ним случайно молодец, то замечают его движения и разговоры, по коим судят о будущем. Для этого дня делают складчину и пируют как можно веселее, говоря: «Покров весело проведешь, дружка милого найдешь» [22].

СВ. ПЯТНИЦА. ОКТ. 28.

В прежние годы день пятницы был почти повсеместным I сборным днем для торгов. По городам и деревням съезжались земледельцы и купцы для сбыта произведений и совершения торговых сделок, потому пятница обратилась в один из праздничных дней, а простым народом она олицетворена под именем св. Пятницы: ей приписывали влияние на скот и поля и приносили очистительные жертвы; отправляли божественные службы и хранили по домам образ с изображением мученицы св. Пятницы: женщины худощавой, высокой ростом и с лучезарным венком на голове. Уважение к ней до такой степени простиралось, что считалось за великий грех работать в этот день и предпринимать дальнюю дорогу, не отслужив молебна. Считали равным несчастием отправляться в путь в понедельник. В языческие времена князь и судья балтийских славян производили по понедельникам суд и расправу в священных рощах: тогда виновных наказывали на месте в самый понедельник. По принятии христианской веры наши предки, вероятно, обязаны были являться по воскресеньям в церковь; не исполнявшие же этого подвергались наказанию, и понедельник был днем расплаты. От этого произошел предрассудок, что понедельник несчастный день. Пятница и понедельник составляют поныне между простолюдинами и даже между многими образованными сословиями предмет особых гаданий. В эти оба дня ничего не решаются предпринимать, будучи уверены в неуспехе; замечают и гадают на целую неделю по особым признакам разных домашних животных, и из них выводят особые для себя предзнаменования. Если женщины пряли и шили, то св. Пятница наказывает их неизлечимым ногтеедом и заусеницею или сводит им руки. Люди с предрассудками уверяют, что тогда черти дерут лыко с пальцев. Многие дают обет поститься в понедельник и пятницу за какие-нибудь грехи, тяготящие их совесть, например: если женщина заспит ребенка, то она налагает на себя обещание впредь не делать этого; ставит в церкви перед образом св. Пятницы свечу, молится за свои грехи и обещает вечно понедельничать, т. е. не есть по понедельникам скоромного, класть по нескольку поклонов утром и вечером [23]. Другая из ревности к благочестию воздерживаются от всего мясного, исключая, если пятница приходится в какой-нибудь годовой праздник: Рождество Христово и т. п. Обетный понедельник и обетная пятница суть во всеобщем употреблении.

В обетные пятницы ничего не работают. Иногда целое общество налагало на себя обещание — не приниматься ни за какую работу по случаю постигавшего их бедствия, например: падежа, неурожая, засухи, сильных дождей, появления вредных червей и пр., думая умилостивить этим св. Пятницу, которая, по мнению простолюдинов, карает их за неоказывание ей почитания и за невыполнение обрядов молебных. Прежде даже писались заповедные записи в том, чтобы по воскресеньям и пятницам «работы не работати, дела не делати никакого черного; ни угодья, ни белки, ни лесоважи, ни рыбы ловить; ни ягод, ни губней не носити». Были даже молитвы, сочиненные в честь св. Пятницы, которые носили на шее для предохранения себя от чар и многих недугов; привязывали эти молитвы к больной голове, полагая, что это лучшее средство и надежнейшее лекарство для излечения своей боли [24]. В первую пятницу после Пасхи народ собирался в прежние годы на ярмарку или торг и совершал около часовни молебны св. Пятнице. Сами часовни именовались пятницами, которые украшались иконою св. Параскевии, потому между простолюдинами она именовалась то св. Параскевией — пятницею, то просто св. Пятницею. Во время церковных обрядов выносили образ св. Параскевии, увешанный ленточками, монистами, цветами и душистыми травами. Народ встречал с благоговением и толпой теснился лобызать изображение в на дежде избавления от разных недугов. Цветы и травы, украшавшие образ, хранились в церкви, <их> потом варили и давали пить отвар отчаянным больным как верное средство к исцелению. В праздник св. Параскевии, октября 28, отправляли собором божественную службу, клали под ее образ зеленые плоды для освящения и хранили у себя дома до следующего года [25]. Во многих местах Малороссии существовал обычай еще в мое время, чтобы водить по деревням женщину с распущенными волосами под именем Пятницы. Раскольники стародубские (Черниговской губернии) водили ее даже во время церковных ходов. В духовном регламенте сохранилось предание о праздновании св. Пятницы в Стародубе (Черниговской губернии). Там водили простоволосую женщину под именем Пятницы с крестным ходом и приносили ей дары. Строили ей часовни на перекрестках и во время падежа скота, моровой язвы или другого какого-либо бедствия, прибегали к ней с молитвами [26]. В некоторых местах народ почитал ее покровительницею брачных союзов, а сельские невесты прибегали под ее покров.

По разным местам России пятница именуется различно, а именно временною, потому что праздник св. Параскевии приходится иногда случайно в пятницу; обжорною, бываемою на третьей неделе Великого поста, и обжорною субботою — от поминовения по усопшим. У простого народа считается девять главных пятниц: 1. обжорная, на третьей неделе Великого поста [27], 2. страстная, 3. спасовая, 4. временная, 5. разгульная, 6. молебная, 7. кающаяся, 8. праздничная, в день св. Параскевии и 9. девятая пятница. В уездах: Шенкурском (Архангельской губернии) и Вельском (Вологодской губернии) отправляют ежегодно празднество в честь Пятницы на первой неделе Петрова поста под именем девятой пятницы. В одной старинной часовне в пяти верстах от Верховажья (Вологодской губернии) бывает крестный ход и молебен, потом угощение и игры. Девушки и парни играют в полукрест. Он составляется из двух кругов: пары сначала сходятся, а потом пускаются попарно взапуски. Беспарные бегают за парой и стараются ее разорвать, и тем оканчивается игра. Эта забава напоминает нам запуски древних малоазийских греков, которые употреблялись на Олимпийских играх и были воспеваемы многими поэтами.

Обряды, отправляемые в честь пятниц, суть разнообразные: иные совершают крестный ход около часовни и отпевают молебен, за коим следуют угощение и игры. Другие угощают своих тещ и тестей киселем с маслом: это делают молодые зятья в разгульную пятницу в знак благодарности за получение от них непорочной жены.

На торгах производили миряне суд и расправу, когда еще не было устроено единообразного гражданского судопроизводства и самих преступников выводили преимущественно в то время на площадь для совершения над ними наказания, потому что в торговый день пятницы сам народ собирался. Многие купеческие сделки производились постоянно в этот день, и для таковых оборотов было десять торговых пятниц, на кои съезжались все покупщики и продавцы. В какое же время они бывали? Это неизвестно. Должно думать, что они, по разности места, имели свои определенные в году сборища, облегчавшие сельские съезды, служившие урочным временем для сбыта товаров и заключения новых условий.

СИМЕОН И ИУДА. ОКТ. 28.

В день этих святых католики совершают пир за упокой усопших, именуемый в Белоруссии дзяды.

АНАСТАСИЯ. ХРАНИТЕЛЬНИЦА ОВЕЦ. ОКТ. 29.

Пастухи почитают мученицу Анастасию оберегательницею овец и верят, что она одна в состоянии вырвать из когтей волка беззащитную овцу — посему прибегают с мольбой: о недопущении волка к стаду овец. Образ мучен. Анастасии ставят на дереве в том поле, где пасут овец и полагают, что уже одного этого достаточно. Другие обращаются с мольбою к мученику св. Мамонту, также сберегателю овец.

КУЗЬМА — ДЕМЬЯН, БЕССРЕБРЕНИКИ. НОЯБ. 1.

Косьма и Дамиан почитаются искусными врачами от сильных недугов, и потому прибегают к ним с молитвою в день праздника их, ноября 1 [28]. Некоторые почитают св. Косьму и Дамиана сберегателями кур от всякого похищения. В иных местах Косьма и Дамиан считаются покровителями свадеб, что доказывается песнею:

Там шел сам Козьма-Демьян На свадьбу Агафоныча: Ты, святый ли ты Козьма-Демьянович. Да ты скуй ли-ка нам свадебку Вековечную, неразрывную.

КУЗЬМИНКИ.

Первого ноября бывает девичий праздник, называемый кузьминками или Кузьмой-Демьяном (от имени святых Козьмы и Дамиана). За неделю перед этим праздником девки, которые ходили на посиделки в одну избу, делают между собою ссыпню (складчину). Они выпрашивают у своих родных разной муки, хмеля, солода, дров и варят пиво; потом собирают гречишной муки, а где нет ее, то пшеничной для печения блинов, пирогов, одним словом: снабжаются всеми нужными припасами для своего празднества. Чего не достанут, то уносят ночью из чужих дворов. Тогда многие из домохозяев не досчитываются у себя кур, не находят в погребах молока, сметаны, яиц и пр. Потом приглашают к себе на веселие родных, с коими пируют, не забывая ни песен, ни плясок.

Празднество совершается везде почти однообразно. Вот более простосердечное веселие, бываемое между пензенскими крестьянами.

Приготовивши запасы всякими правдами и неправдами, собираются поклонницы Кузьмы-Демьяна в назначенную ими избу, в кумашниках (красных сарафанах), в китайчатых или просто синих льняных сарафанах с белыми или пестрыми рукавами и кружевами; в шелковых фатах, повязанных сверх ленты [29]; в писаных лаптях, плетенных по верху их маленькими лычками; в белых тонких льняных онучах, называемых праздничными. Богатые бывают в котах, отороченных красным сафьяном, с лапатками [30]; в косниках[31] и с лентами в длинных косах, мелко заплетенных. Перед полуднем они зовут к себе родных женского пола покушать горячих блинков, которые печет посторонняя женщина, а за неимением ее сами очередуются. Потом, наливши бурак пива [32] надевают его на рычаг и отправляются с этим подарком при пении песен к своему старосте или управляющему; поздравляют его с праздником (хотя этот праздник для других ничуть не праздник); просят его принять от них бурак с пивом и пожаловать к ним в гости: откушать мягких блинков и искушать моложавого пивца. Отсюда они идут с песнями в свою хату и после некоторого времени отправляются уже просить к себе родных из мужского пола. Перед вечером, а иногда даже перед обедом, все собираются и садятся по старшинству за стол, на котором навалены горы блинов, щедро намазанных маслом. Догадливые родные приносят с собою вместо подарка штофы вина и тут же распивают сами. Когда подносят гостям пиво, тогда поют девушки:

Полно, полно нам, девушки, Чужо пиво пити! Не пора ли нам, подружки, Свое затевати? Канва (солод) на вине, А хмель на тычине; На тычине, на тычине, На самой вершине. Тычинушка низко гнется, А хмель выше вьется; Тычинушка обломилася, А хмель опустился. Опустился, обвалился На мать сыру землю.

Вечером, когда уйдут все гости, девушки играют в свои игры, пляшут и поют с оставшимися молодыми парнями. Последние наряжаются медведями, домовыми, смертию, кому как вздумается, и стараются, чтобы не узнали их. Узнанных бьют без милосердия, пока не сбросят с себя своего наряда.

Приглашение на праздник повторяется на другой день, но на третий зовут всех родных с прежним обрядом. Если староста или управляющий не был у них в первые два дня, то они считают это не милостию к себе, потому падают ему в ноги и умоляют его. В этот день девушки угощают его с утра до вечера; забавляют его песнями, плясками и переживаниями. Поразгулявшиеся гости, мужчины и женщины, принимают потом участие во всех забавах. Тогда девушки, дав им волю потешаться, отправляются <группами> к своим подругам при пении громких песен. Одна часть встречает песнями другую, забавляет ее плясками, не забывая угощать; после провожает с тем же пением. Иногда собирается на улице несколько частей, тогда от пения стонет небо и земля, по выражению старух, потому что каждая сторона силится перекричать другую, думая этим понравиться женихам. Дружеские прогулки с распевом продолжаются до глубокой ночи.

ЕКАТЕРИНА-ЖЕНОДАВЦА. НОЯБ. 21.

На юго-западе России существует обыкновение, что перед днем великомученицы св. Екатерины холостые постятся и молят ее о даровании им хорошей и доброй жены. Живущие там католики совершают это перед 25 числом, потому что у них праздник св. Екатерины бывает днем позже нашего. В сам праздник молятся усердно: о ее заступничестве. После обеда бывает у них пирушка с песнями и плясками, наподобие свадьбы. Ложась спать, загадывают: приснится ли та, на которой желают жениться? или: какая будет суженая? Сны объясняют не одни их знатоки, но даже сами бабы [33].

ВАСИЛИЙ ВЕЛИКИЙ.

Выгоняя в первый раз в поле скот, ставят свечу перед образом Василия Великого и его особенному надзору поручают охранение свиней, посему пастухи чтут его и боятся прогневить.

ПРОРОК НАУМ. ДЕК. 1.

Пророк Наум почитается помощником умственных и механических занятий. Крестьянин, думающий научить грамоте своего сына, идет сперва к письменному человеку спрашивать, нет ли завтра какого мученика? Если он получит в ответ, что завтра <день памяти > пророка Наума, то служит ему молебен и ведет сына к учителю. В другой праздник он неохотно отдает в учение своего сына, потому что один пророк Наум наводит на ум.

СПИРИДОН, СОЛНЦЕПОВОРОТ. ДЕК. 12.

Преподобный Спиридон, в простонародии солнцеповорот, не есть праздник, а народное замечание, что с этого времени солнце делает поворот на зиму. Поверье носится, что сам Спиридон поворачивает солнце на зиму и наблюдает, чтобы оно не скрывалось от людей.

САВВАТИЙ И ЗОСИМА. ХРАНИТЕЛИ ПЧЕЛ.

Польза от пчел известна каждому. Еще в глубокое время наши предки, когда были язычниками, оказывали почитание пчелам и думали, что их хранят невидимо добрые духи. Каким же образом два соловецкие чудотворца Савватий и Зосима сделались в народе хранителями пчел? Неизвестно. Обитатели северо-восточной России почитают их и приносят в церковь для освящения первые медовые соты. Нам известно, что эти два чудотворца жили в конце XIV до половины XV вв. Преподобный Савватий построил (1429 г.) на острове Соловецком, расположенном на Белом море, мужеский Соловецкий монастырь. Преподобный Зосима устроил монастырь. Отчего же именно этих угодников, а не других, почтили прозванием хранителей пчел? Вероятно, потому, что они первые перенесли сюда пчел и старались об их размножении.

ЦАРЬ ДАВИД, УКРОТИТЕЛЬ ГНЕВА.

Народ весьма уважает царя Давида; почти каждый грамотный знает наизусть его вдохновенные псалмы. Во время напастей, бедствий и горестей всякий утешает себя его священными изречениями; отправляясь в дорогу, испрашивает у него защиты от лютых зверей и разбойников, ибо думает, что Давид пением и игрою на гуслях усыпляет их невидимо, и везде он находится с теми, которые прибегают к нему. Такое верование к Давиду (царствовавшему в 1005–1055 гг. до Р. X.) произошло, нет сомнения, оттого, что он, будучи юношею — оруженосцем у царя Саула, укрощал гнев его сладостной игрою на гуслях; что в одном сражении с филистимлянами он поразил Голиафа камнем из пращи; что он силою своего красноречия поражал ярость врагов и наставлял на путь заблудших. Другие, когда им икается или зевается, крестят рот и говорят: «Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его» [34].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Простой народ, поручая многое из общежития под покров св. угодников и мучеников, прибегает к ним с истинной верою; но, к сожалению, часто произносит молитвы неправильно, например: «Батюшка, Христово Воскресение!» Перед открытием царских врат, когда шаркнет отдернутая занавесь, произносят мужчины: «Шаркни, Боже, по душе, по телу, по женке, по деткам, по моему здоровью». Женщины говорят: «Шаркни, Боже, по батьке, по матке, по братьям, по сестрам, по моим животам, по моем здоровьи». Нередко имена двух святых соединяют в одно: св. мучен. Фрола и Лавра, произносят Фрола Лаврович; Косьма и Дамиан Кузьма Дамыч и т. п. Люди, прозванные полуобразованными, обращаются к мученикам и угодникам с теплым чувством и твердым упованием в получении облегчения в болезнях, горестях, страданиях и несчастиях. Должно радоваться, что эти полуобразованные сохранили веру и упование. Надобно утешаться, что они не забывают почитать угодников и мучеников. Вот перечень тех святых, к коим возносят чистосердечные моления [35]. О сохранении от пожара и молнии — св. Никите новгородскому (праздн. янв. 31). О здоровьи младенцев — преподобн. Симиону Богоприимцу (праздн. февр. 3) и пресвятой Богородице Тихвинской (праздн. июня 26). От внезапной смерти — священномученику Харлампию (праздн. февраля 13), преподобному Онуфрию великому (праздн. июля 12), священномученику Садофу (праздн. октября 19) и великомученице Варваре (праздн. декабря 4). Об укрощении страстей: преподобному Мартимиану (праздн. февраля 14), св. мученице Финаиде (праздн. апреля 14), преподобному Иоанну многострадальному (праздн. июля 26). Об избавлении от тресавичной болезни (лихорадки) — препод. Маре (праздн. февраля 14), мученице Фотимии-самарянке (праздн. марта 20) и преподобному Василию новому (праздн. марта 27). О прогнании лукавых духов от людей и скота св. Марофу (праздн. февраля 16) и преподобному Нифонну (праздн. декабря 23). О найдении украденных вещей и бежавших людей — мученику Феодору Тирину (праздн. февраля 17). О избавлении младенцев от оспы — мученику Конону саврийскому (праздн. марта 5). — О разрешении от неплодия и бесчадия — преподобному Ипатию (праздн. марта 31) и преподобному Роману-чудотворцу (праздн. ноября 27). О прозрении слепых — пресвятой Богородице казанской (праздн. июля 8). Об избавлении от муки умерших без покаяния — преподобному Паисию великому (праздн. июля 19). Об исцелении глазной боли — мученику Лаврентию-архидиякону (праздн. августа 10), мученику Логину сотнику (праздн. октября 16) и мученику Мину египетскому (праздн. ноября 11) [36]. Об освобождении роженицы от трудных родов — пресвятой Богородице феодоровской (праздн. августа 16) и великомученице Екатерине (праздн. ноября 24). Об избавлении от запоя — Моисею Мурину (праздн. августа 24) и мученику Вонифантию (праздн. декабря 19). От головной боли — св. пророку Иоанну Предтече (праздн. августа 29). От пожара и молнии — Пречистой Богородице (праздн. сентября 14). Об избавлении младенцев от родимца — св. великомученику Никите (праздн. сентября 15). Об изучении иконного писания — св. апостолу Иоанну Богослову (праздн. сентября 26). О сохранении от злого очарования — священномученику Киприану и Устинию (праздн. октября 2). Об исцелении от грыжи — великомученику Артемию (праздн. октября 20). О любви мужа к жене — св. мученику Гурию, Роману и Авиву (праздн. ноября 15). Об избавлении от скотского падежа — св. Медосту (праздн. декабря 18). Об истолковании сновидений и прекращении оспы — святым девяти мученикам. О согласии мужа с женою — св. Евангелистам. Об исцелении больного и вообще от всех болезней — образу Всех Скорбящих.

II. НЕДЕЛЯ ВАИЙ.

ВЪЕЗД СПАСИТЕЛЯ В ИЕРУСАЛИМ.

Спаситель, въезжая на осле в Иерусалим для празднования Пасхи, был встречен жителями, пришедшими сюда на праздник, с финиковыми ваями (ветвями) и радостными восклицаниями: «Осанна! (спасение) благословен грядый во имя Господне».

Веровавшие в Него свидетельствовали этим возглашением чудесное воскресение Лазаря, которое сотворил Иисус Христос за несколько дней до своего въезда в город. Многие из иудеев пришли сюда, чтобы видеть не только Иисуса, но и воскресшего Лазаря. Стелили свои одежды и бросали пальмовые ветви, где проезжал Христос. Это торжественное событие освящено христианскою церковью годичным воспоминанием. Восточные христиане постановили праздновать его ежегодно: один из святителей являлся в этот день на осле, и народ кричал: «Осанна!» — бросал во время его шествия пальмовые ветви. Константинопольские патриархи и римские папы ввели потом этот обычай в употребление, и при византийском дворе раздавались подарки и мелкая монета вай, названная от торжественного обряда.

Вай значит собственно ветвь, потому и сама неделя, в которую совершалось это действие, проименована неделею ваий.

По разным местам России эта неделя называется: вербной субботою, вербным воскресеньем и вербною неделею, по той причине, что в то время освящают у нас зеленую вербу.

ДРЕВНИЙ ОБРЯД НА ВЕРБНОЙ НЕДЕЛЕ.

Некоторые духовные писатели свидетельствуют, что Григорий В. учредил в конце VI века пальмовое воскресенье, которое при Карле В. вошло в употребление на всем Западе под тем же самым наименованием (dominica palma). По принятии нами христианской веры от греков нет сомнения, что и обычай празднования вай тогда же введен ими; но мы не ранее XVI века встречаем народное празднование.

Очень многие обычаи остались бы в неизвестности, если бы нам не передали о них сведений современные писатели. Английский посланник Гаклюйт первым описывает (в конце XVI века) шествие митрополита, ехавшего на коне: «В неделю ваий собирался народ перед обеднею в Кремль. Из храма Успения выносили тогда большое дерево, обвешанное разными плодами: яблоками, изюмом, смоквами и финиками; укрепляли его на двух санях и везли тихо. Под деревом стояли пять отроков в белой одежде и пели молитвы. За санями шли юноши с зажженными восковыми свечами и большим фонарем; за ними несли две восковые хоругви, шесть кадильниц и шесть икон; за иконами следовали священники в великолепных ризах, осыпанных жемчугом; за ними бояре и сановники, наконец, Государь и митрополит: последний ехал верхом, сидя боком на коне, на котором были приделаны ослиные уши из полотна; конь был покрыт белым полотном. Митрополит держал левою рукою на коленях св. Евангелие, окованное золотом, а правою благословлял народ. Коня вел боярин; царь Иоанн Грозный держал одной рукою повод узды, а другой нес вербу. Путь устилали сукнами. Многочисленное стечение людей с вербами в руках сопровождало это шествие. Обойдя вокруг главных кремлевских церквей, митрополит входил в храм Успения, служил обедню, потом давал обед царю и вельможам. Почти то же самое говорит Маржерет, служивший в смутные времена России: патриарх ездил в Вербное воскресенье на осле, сидя боком, по обычаю женщин; по недостатку же ослов брали лошадь: покрывали ее белым полотном, так что, кроме глаз, ничего не было видно, и привязывали к ней длинные уши. Царь вел лошадь за повод из Кремля до церкви, именуемой Иерусалим; оттуда в храм Богоматери. Во время шествия расстилали особые люди одежду по дороге, идя впереди святителя. В записках Бера, между описаниями о церковных обычаях в 1627 г., сказано: «На шестой неделе поста бывает ввечеру и на утрени служба в соборе, а перед обеднею патриарх едет на осле к Троице на ров и потом опять отправляется в собор» [37].— Этот обычай, как видно из описания, давно употреблялся у нас, но наши летописи умалчивают о нем.

Святители не ездили на осле, а на коне, которого наряжали ослом. — Обыкновение, что Царь держал повода узды — есть восточное. Патриархи, представляя на востоке главу Церкви, требовали от императоров, чтобы они оказывали им почести, какие были оказаны Спасителю при въезде Его в Иерусалим, потому народ приветствовал их: «Осанна!» — и бросал под ноги травы и пальмовые ветви или покрывал путь дорогими сукнами, и провожал их в церковь с пальмовыми ветвями в руках.

На Западе также императоры водили коня, на коем сидел папа. В римской церкви существовал обычай возить на колеснице резанного из дерева осла с изображением сидящего на нем Иисуса Христа. С распространением реформатского вероисповедания это обыкновение исчезло, и у немцев сохранились одни названия: голубая пасха (der blaue Ostertag) и пальмовое воскресенье (Ра1m-Sonntag). У католиков, живущих в России, празднуют Вербную неделю по нашему обычаю.

По большим городам совершали епископы такое же действие, как патриархи, а воеводы вели лошадь за узду. Патриарх Иоаким, рассмотрев на созванном им соборе в 1678 г. обряд шествия на осляти, признал его нововведением и запретил архиереям производить его по городам, дозволив при шествии носить один образ Христа. Иоаким не хотел знать, что это обыкновение было в царствование Иоанна IV. Запретив шествие на осляти по городам, он сам употреблял его в Москве. Наши первосвятители хотели пользоваться уважением, равным царям. Со смертию патриарха Адриана в 1700 г. прекратился обряд и в самой Москве, ибо впоследствии увидели, что это чествование оказывали не Христу, но одному патриарху. Историк Татищев говорит: «Я помню, как государи Иоанн и Петр вели лошадь патриарха, принимая его за представителя Христа» [38]. Наши государи оказывали глубокое свое уважение к духовной власти еще при следующих случаях: 1) Если государь приобщался Св. Тайне в соборе в присутствии патриарха, то он перевязывался в алтаре оралем и причащался как диякон. 2) По совершении большой панихиды митрополит кушал у государя, а государь стоял у него за столом [39].

Сохранились некоторые примеры шествия на осляти в разные эпохи. В смутное время, когда Москва была в руках поляков, патриарх Гермоген, окруженный пешими и конными поляками и немцами, которые стояли с обнаженными мечами и заряженными пушками, шел с Красной площади в Кремль. Народ боялся сопровождать его; несколько бояр и сановников шли с печальным лицом; лошадь вел вместо царя князь Гондуров [40].— Посланник Олеарий, находясь в Москве в 1636 г., так описывает вербное торжество. «Ход начинался из большого Успенского собора к Лобному на Красной площади месту, с коего патриарх давал благословение народу; потом отправлялся в церковь Василия Блаженного, в коей находился придел вшествия Христа в Иерусалим, и по отслужении там молебна совершал шествие тем же порядком. Впереди везли большую низменную колесницу, на коей стояло дерево, обвешанное множеством яблок, винных ягод и изюмом; подле дерева сидели четыре мальчика в стихарях и пели: «Осанна! благословен». За сим следовало во множестве духовенство во всем его облачении, с крестами, хоругвями и иконами; иные пели, а другие кадили перед народом. Потом шли гости и лучшее купечество; после дьяки, бояре и князья; за ними сам царь в богатом одеянии с короною на голове, и был поддерживаем под руки двумя первейшими боярами: кн. Ив. Борисовичем Черкасским и кн. Алекс. Мих. Львовым. За государем ехал патриарх на лошади, покрытой сукном, которая представляла осла, и ее вел за узду сам царь. На голове патриарха была круглая, из белого атласа, унизанная дорогими жемчугами шапка. В правой руке он держал из драгоценных каменьев крест, коим осенял народ, принимавший благословение с благоговением; по бокам патриарха и позади его шли митрополиты, епископы и другие духовные особы; некоторые из них несли книги, а другие кадильницы. Около 50 юношей, одетых в платье, по большей части красного цвета, снимали с себя верхнее платье и расстилали на пути. Во все шествие продолжался по всем церквам колокольный звон» [41].

Не всегда шествие на осляти происходило одинаковым порядком. Патриарх Иосиф (в 1668 г.), отправившись Не Красную площадь в сопровождении многочисленного духовенства и народа, остановился на Лобном месте и послал протопопа и ключаря за ослом, который стоял в известном месте. Патриарший боярин спрашивал их, а они ему отвечали словами Евангелия. Потом, когда подвели осла, патриарх взял в одну руку Евангелие, а в другую напрестольный крест и, осенив царя, сел на осла, которого вел царь за повод. Шествие направилось к Успенскому собору. Царь и народ несли в руках вербы. По прибытии в собор началась обедня [42].

В малолетство царей Иоанна и Петра шествие это повторялось еще, и патриарх дарил их деньгами по 500 руб., но со смертию последнего патриарха, Адриана, Петров В. уничтожил этот обряд как унизительный для царского звания. Впоследствии это церковное воспоминание заменено приношением зеленой вербы во храм для освящения ее.

Каждый с особым чувством благоговения идет к заутрени в Вербное воскресенье. По совершении приличного празднику богослужебного обряда священник окропляет всех освященною водой и помазывает чело елеем [43].

НЫНЕШНЯЯ ВЕРБНАЯ НЕДЕЛЯ.

Вербная неделя по большим городам составляет ныне не один церковный обряд освящения верб во храме, но некоторым образом гулянье. На улицах и площадях расставляют для продажи распустившиеся вербы и первые весенние цветы. Из живущих в небольших городах и деревнях каждый ломает для себя вербу с особыми приметами и ест распустившийся цвет, который называется кашею, почитая ее здоровою. Вкус вербной каши сладкий, но надобно, чтобы она была самая молодая. В столицах, в Петербурге и Москве, продаются не только настоящие, но искусственные вербы. Нигде не бывает столь пышного и богато-разнообразного приготовления для Вербного воскресения, как в Петербурге. С четверга шестой недели до сумерек субботы весь Гостиный двор, внутри и вне, наполнен искусственными произведениями верб с плодами, игрушками и разными деревьями южных стран: деревья лимонные, абрикосовые, апельсиновые, померанцевые, финиковые и проч., украшенные плодами, так сделаны прекрасно, что неопытный глаз легко обмазывается. Такие деревья продаются до 200 руб. Цветы в горшках: розы, гиацинты, тюльпаны, незабудки, резеда, лилея, гвоздика, восточный мак и другие спорят с природными цветами и только разочаровывают вас тем, что не издают запаха; яблоки, груши, апельсины, дыни, арбузы, хлебы, крендели, сухари удивляют вас искусством. Детские игрушки в блестящих изменениях, духи, помада, курительные душистые свечи покрывают сотни столов. Картины, стеклянные и восковые изображения из разных предметов царства животного, растительного и ископаемого; каменные и кристальные яйца, окрашенные разною краской; резанные из разноцветной бумаги херувимы на вербах, конфетные лакомства, миндальные и шоколадные коврижки, женские мелочные вещи для работ с изысканной отделкою: наперстки, иголки, уборные шкатулки и другие бесчисленные вещи украшают Гостиный двор, который превращается в то время в роскошный базар и пышное гулянье. Тысячи людей толпятся здесь от простого человека до важного сановника. Сотни блестящих экипажей загромождают собою всю часть Невского проспекта со стороны Гостиного двора. Посещающие базар одеваются в богатые одежды, и всякий выказывает свой вкус и всю изысканную роскошь. Прелестный пол затмевает всех своими щегольскими нарядами. Царский дом удостаивает народное гулянье своим посещением. Ввечеру субботы вербная выставка прекращается, и если она продолжается еще на седьмой неделе поста, то кое-где и то для распродажи оставшихся в незначительном количестве вещей.

В Малороссии существовало обыкновение совершать ход из одной церкви в другую с вербами в руках. По духовным заведениям воспитанники, одетые в праздничное платье, также совершали вербное шествие в сопровождении своего начальства. В Литве и смежной с нею Польше происходило то же самое. Ученики носили пуки цветов и вербы, перевязанные разноцветными лентами.

СУЕВЕРНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

Теперь совершают у нас одно освящение вербы, которая бережется в домах с особым почитанием. Ее держат весь год за образами или затыкают углы коровьих сараев и стойла, чтобы ведьмы не портили скот. Иные бьют слегка свой скот освященною вербою, предполагая, что тогда никакая не прикоснется к ним нечистая сила. Такое понятие распространено в большей части России [44]. Когда выгоняют скот в первый раз в поле, тогда выпроваживают его из загонов освященной вербою. Когда болеют люди или скот, тогда некоторые по совету знахарей варят вербу с травами и дают пить отвар. Кто проспит вербную заутреню, того бьют освященной вербою, приговаривая: «Не я бью, верба бьет, на красные яйца, на мягкие перепечи», или: «Верба хлёст, бей до слёз». В Малороссии говорят: «Не я бью, верба бьет: за тыж день, за велик день». — «Будь здоров, як верба!» В других местах есть обыкновение спрыскивать спящих водою, причем произносят те же самые слова, за исключением окончания, которое заменяет словами: «Будь здоров, як вода». Эти приговорки зашли к нам из Литвы, где с давних времен было в обыкновении: «Ne ja biju, werba biju: za tyz den. Chira wles, zdorowie u kosci». На Жмууди, в Литве, простой народ тоже хлещет друг друга вербою, приговаривая:

Ne asz muszu, Не я бью, Werba muzs Верба бьет; Uz nediely Чрез неделю Bus welikos Велик день придет.

Там, выгоняя скот в первый раз на поле, поселянин крестит скот и бьет каждого освященною вербной ветвью, думая, что от этого весь скот будет крепок и здоров.

III. ПАСХА.

ПАСХА В ВЕТХОЗАВЕТНОЙ ЦЕРКВИ.

В ветхозаветной церкви пасха (от еврейского слова пасах) означает обход, потому что ангел-истребитель, поразивший смертию египетских первенцев во всем царстве в одну ночь, миновал дома израильские. Истребление первенцев заставило фараона Рамзеса отпустить евреев в обетованную землю (Палестину) под предводительством Моисея (1570 до Р. X.). Перед исходом из Египта каждый хозяин из евреев должен был заколоть по воле Божией непорочного и без всяких недостатков однолетнего агнца и испечь его целого на огне. Где семейство было малочисленное, что не могло съесть всего агнца, то повелевалось пригласить соседа, чтобы ничего не оставалось от ужина. Евреям сверх того приказано было одеться по-дорожному, взять в руки посохи и ожидать дальнейших распоряжений. Кровию же агнца окропились ворота каждого еврейского дома. Этим действием были означены те дома, которые Бог пощадил.

ПАСХА В НОВОЗАВЕТНОЙ ЦЕРКВИ.

В новозаветной церкви Пасха есть сам Иисус Христос. В праздник Воскресения Христова благовестят в полночь и зажигают повсюду огни и воскуривают фимиам. На торжественный благовест немедленно стекается народ во храм и возжигает свечи. Священнослужители облекаются в светлые ризы, и в этом великолепном виде исходит церковь во сретение жениху своему, Христу; совершается крестный ход вокруг храма и «Христос Воскресе!» возвещается радостно повсюду. Невидимо открываются райские двери, и в этот день примирения неба и земли делаются все друзьями. «Воскресения день и просветимся торжеством, и друг друга обымем», — провозглашается постоянно. Царские врата в продолжение семи дней Светлой недели стоят открытыми. Для празднования Пасхи сначала не было определенного дня, и как она совпадала с еврейскою, то положено совершать ее в первый воскресный день после иудейской или после первого весеннего полнолуния. Такое празднование Пасхи постановлено Никейским собором, бывшим в царствование Константина Великого (325 г.) Пасха никогда не бывает ранее 22 марта и позже 25 апреля.

Приветствие и христосование начинается прежде всего в алтаре между священнослужителями; потом они выходят оттуда с крестом, Евангелием и св. иконами и становятся в один ряд перед царскими вратами, лицом к народу. Тогда предстоящие идут к освященному собору, целуют крест, Евангелие и иконы. Священнослужители приветствуют их: «Христос Воскресе!» Предстоящие отвечают: «Воистину Воскресе!» Целование делается всеобщим, и радостная весть о Воскресении соединяет сердца правоверных узами братства. Взаимное целование соблюдается с точностью патриархальною по губерниям, и не прежде выходят прихожане из церкви, пока все не перецелуются. Суворов, отслушав заутреню и раннюю обедню, становился в ряд со священниками и христосовался со всеми, никого не разбирая. Позади Суворова стояли денщики с корзинами крашеных яиц, и он каждому подавал яйцо, а сам ни от кого не принимал. Всю Святую неделю он угощал всех без разбора пасхою и куличом.

УПОТРЕБЛЕНИЕ КРАШЕНЫХ ЯИЦ В ДРЕВНЕЕ ВРЕМЯ И ЗНАЧЕНИЕ ЯЙЦА МЕЖДУ ЯЗЫЧЕСТВОМ.

Азиатские и еврейские народы имели обыкновение еще в древнее время ставить яйца на стол при начале нового года и одаривать ими своих благодетелей. Для этого раскрашивали яйца разными цветами, особенно красным, который у кельтов почитался самым лучшим. В прежние века новый год начинался с весеннего равноденствия, с того самого времени, когда христиане учредили празднование Пасхи, коей присвоено употребление крашенок. Не должно думать, чтобы это введение было установлено без намерения. В Персии, в праздник нового солнечного года, марта 20, жители приветствовали друг друга окрашенными в разную краску яйцами [45]. Такое обыкновение сохранялось долгое время во Франции, Италии и Испании, и это обыкновение, как некоторые думают, перешло в Европу от жидов. Во время своей Пасхи они ставили на стол круто сваренные яйца, знаменуя сим птицу зиз. Естествоиспытатель Плиний говорит, что римляне употребляли окрашенные яйца при различных игрищах, богослужебных обрядах и очищении грехов. Плутарх изъясняет причину этого обыкновения таким образом: яйцо представляет Творца всей природы, вседействующего и все в себе заключающего. Оно, как солнце, которое все оживляет и рождает, приносилось в честь Бахусу. Учения древних философов об образовании мира объяснялись изображением яйца. Египтяне представляли его под видом вселенной, и в его образе поклонялись благодетельствующему божеству Кнефу. Храм его находился на острове Элифантин; истукан представлялся в образе человека с гермофродитскими частями — в знак его совершенства во всех частях. На голове его сидел ястреб — знак деятельности; во рту держал яйцо — знак оплодотворения и щедрот. Из этого яйца родился фтас, огонь, которого греки превратили в Вулкана или Эфтанета. Это слово на коптском языке, коим говорят нынешние египтяне, значит воспромышляющий. Учение египетское о яйце перенес в Грецию Орфей, живший за 1200 л. до Р. X. Греческие и римские философы выражали яйцом действующую силу природы. Древние персы изъясняли изображением яйца происхождение мира. По их мнению в начале ничего не было, кроме Божества; все существа плавали во тьме. Наконец, родилось яйцо: ночь покрыла его своими крыльями; любовь; старший сын Творца имел попечение о созрении яйца. Когда оно достигло плодотворной силы, тогда раскрылась вселенная: солнце и луна по своей тяжести опустились со всеми творениями. Эту мысль о мироздании перенес к персам с востока Зороастр, коего учение сохранено в Зенда-Весте, священной книге. Персы величали яйцо в своих священных песнях и сохранили память его употреблением окрашенных яиц. Они держали еще особо литые яйца в своих храмах, в изображение всего рождающегося.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ОКРАШЕННОГО ЯЙЦА И ЕГО ЗНАЧЕНИЕ МЕЖДУ ХРИСТИАНАМИ.

Обыкновение приветствовать, целовать и одаривать друг друга красными яйцами есть поучительное воспоминание о первых учениках и ученицах Христовых, которые в первые дни по воскресении Господа Спасителя приветствовали друг друга вестью: «Христос Воскресе!», а верующие отвечали: «Воистину воскресе!» — и потом запечатлевали приветствие лобзанием Святой любви. Говорят, что Мария Магдалина, отправясь в Рим после вознесения Христова для пропове-дания Евангелия, предстала перед императором Тиберием (в 334 г.), поднесла ему красное яйцо и тут же начала перед ним проповедь. Первенствующие христиане, подражая поступку Св. Магдалины, ознаменовали память Воскресения Христа между многими священными обрядами, введением обычая одаривать друг друга красным яйцом. Впоследствии это обыкновение сделалось всеобщим в церкви христианской, и яйцо послужило изображением Воскресения Христова и нашего [46].

Яйцо, родившись от птицы, не остается тем, чем родилось; оно дает птичке жизнь сперва внутри себя, а потом производит ее на свет. Так Иисус Христос, восстав из мертвых, дарует жизнь сперва духу, а по конце времен воскресит и наши тела. Для чего же мы дарим друг другу красное яйцо? В воспоминание крови Христа Спасителя, пролитой Им за нас на кресте.

КОЛОКОЛЬНЫЙ ЗВОН.

Всю Светлую неделю хранится в церкви на налое освященный хлеб, называемый артос. В последний день этой недели торжественно благословляется артос и разделяется между присутствующими.

Всю Светлую неделю звонят до вечерни. В первый день Пасхи читают на разных языках при колокольном звоне из евангелиста Иоанна Богослова: «В начале бе слово».

Россия имеет в году такие торжественные часы, которые наполняют душу благоговейными размышлениями и возносят человека к Творцу вселенной. Это есть воскресная полночь. Из мертвого безмолвия вдруг раздается необъятный мир колокольных звуков, быстро перекатывающихся в поднебесном пространстве, и само небо, кажется, внимает тогда земному празднеству. Безбожные, поражаемые торжественностью колоколов, возносятся мыслию к бесконечному величию Воскресения из мертвых. Тут православная церковь лучше выразила свою мысль, нежели римско-католическая. Возьмем для сравнения Рим и Петербург. Там Воскресение Христово совершается в полдень субботы в церкви св. Петра; стреляют из пушек из крепости св. Ангела; народ стреляет по городу из ружей, пистолетов и превращает величественный праздник в забавную потеху. В воскресенье вечером освещают храм св. Петра, который тогда снизу доверху покрыт огнем. Еще не все — итальянцы ждут чего-то с нетерпением. Раздался троекратно звук колокола, сердца их вздрогнули радостно; в толпе веселой — шум, рукоплескание и «Аvе Maria <Радуйся, Мария>» и «Resurresione <Воскресение>», и «Gloria tibi, Domine <Слава тебе, Господи>» — носятся среди народа, устремившего свои глаза на крест, который весь пылал огнем; купол, фронтон, колонны храма потонули в огненном море освещения. Но это искусственное впечатление, поражающее чувство черни, никак не может сравниться с торжественным благовестом, выражающим первую песнь воскресения: «Христос воскресе из мертвых!» Воскресение наше совершается в полночь в ознаменование, что из мрака смерти восстал вечный свет жизни. Для встретения Господа мы призываемся в церковь — мы еще видим плащаницу, слышим надгробные пения, какие раздавались вчера, и продолжались всю ночь сетования и вопли Апостолов и мироносиц; наконец, отворяются царские врата и священнослужители в сияющих ризах выхолят вестниками всемирной радости, с пением: «Воскресение твое, Христе спасе, ангелы поют на небеси!» Они идут с хоругвями, крестами, а с ними весь народ; обходят храм три раза и останавливаются перед затворенными дверьми гроба, от которого еще не отвален камень. Само начало величественное выражает необыкновенное провозглашение. Все молитвословия и утренние чтения сливаются в одно пение священной радости. «Да празднует весь мир видимый и невидимый. — Светися, светися, Иерусалиме новый, осиянный славою воскресшего Господа. — Ныне Пасха, ныне пробуждение от смерти к жизни. Ныне празднуем истребление смерти, разрушение ада и начало новой, вечной жизни. Воскликните, Господеви, вся земля да поклонится и поет Тебе. Да исповедятся Тебе людие, Боже, да исповедятся людие вси. — Да воскреснет Бог и расточатся врази его. — Христос Воскресе из мертвых!» Эти упоительно сладостные и веселые песнопения оглашают весь храм.

В 11 часов ночи раздается с Петропавловской крепости первый пушечный выстрел, в половине двенадцатого второй, а ровно в 12 третий. Невозможно выразить, какое происходит тогда в душе радостное волнение! Блестит освещением столица, которая, можно сказать, тонет в пожаре огней. Улицы, дотоле пустые, безмолвные и мертвые, покрываются народом; перекатный гул колоколов, шум, грохот от бесчисленных экипажей, одним словом, куда ни обратите свои глаза, все выказывает необыкновенный день праздника.

Несколько раз я прислушивался к торжественному звону, и всякий раз мне слышалась новая музыка и новый хор ликующих голосов. Весь мой слух превращался в бесконечный мир победоносных звуков, которые, действуя не на один слух, но и на душу, напоминают каждому человеку, что все соединилось воспеть Воскресшего из мертвых. «Воскресение твое, Христе спасе, Ангелы поют на небеси», а не только мы, предстоящие.

Первый благовестный звон летит от Казанского собора — от него разносятся благодатные звуки по всем храмам, и вся столица в благоговейном трепете от разнообразно игривых тонов колоколов Александро-Невской Лавры, Смольного монастыря, Спаса на Сенной, Андрея Первозванного, Св. Троицы, в Измайловском полку Спаса Преображения, на Литейной Св. Николая Чудотворца и пр. и пр. Петербург оглушается беспрерывным звоном колоколов. Вообразите себе, какое должны произвести на сердце впечатление московские колокола! В Москве, где их так много.

Празднование Пасхи всегда было всеобщим и продолжительным. Св. Апостолы завещали веселиться первые семь дней, без исключения. Поместным же Карфагенским собором постановлено (488 г.) просить христианских царей о воспрещении позорных представлений в Воскресенье и во все прочие светлые дни. То же самое повторено шестым Вселенским собором (в 691 г.). Древние христиане знаменовали день Пасхи богоугодными делами: отворяли темницы и давали свободу менее важным преступникам [47]. Константин В. простирал свои милости не только на христианские, но на целые языческие области. Законами римских императоров Валентиниана II, Феодосия I, Аркадия (живших с 375–408) и Юстиниана (527–565) определено, чтобы градоначальники освобождали заключенных из темницы и отпускали их на волю, не ожидая высших распоряжений правительства. Прощение, однако ж, не распространялось на тех, которые вторично впадали в преступление, потому что это значило бы давать повод к уничижению самого благодеяния. Не одно правительство, но и владетели рабов оказывали им свои милости: давали им полную свободу, подражая Господу Богу, искупившему нас от греховного рабства. В этот день все наслаждались видимыми благодеяниями. Пособия и благотворения щедро сыпались на убогих, сирых и нищих.[48].

Ничто не освятит столько этот день, как ознаменование его христианскою любовью: радовать благотворениями бедных, беспомощных и несчастных. Русские! Вы так добры и чувствительны к несчастью каждого ближнего, святите и этот день своими возвышенными благотворениями. Много есть таких, которые встречают Пасху со слезами. Придите и утешьте их. Быть может, многие семейства, томимые голодом, истаивают в скорбях, а жертва никогда так не приятна Богу, как в то время, когда она приносится через подаяние помощи ближнему, хотя бы он был наш враг. Мы все дети одного Отца Бога, потому все равны пред Ним. Милость Его осенит вас за исполнение святых его повелений: люби ближнего твоего, как самого себя. А кто наш ближний? Каждый человек.

ПАСХА И КУЛИЧ.

В Петербурге, Москве и других северных местах России делается пасха из творога, на коем вырезают крестные или другие священные изображения. В южной России пасха приготовляется из хлеба со всею изысканностию, и то, что называется здесь пасхою, именуется на севере куличом. По окончании освящения пасху и кулич несут домой и разговляются в кругу своих семейств [49].

ПРИГОТОВЛЕНИЕ К СВЕТЛОМУ ВОСКРЕСЕНИЮ И СУЕВЕРНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

В Малороссии приготовляются к великому дню (Светлому Воскресению) с особым благоговением. Там почти все в продолжение Страстной недели не только не употребляют ничего рыбного, но даже отказываются от самых простых яств и чая. Хлеб с водою составляет единственную их пищу. В Чистый, или Великий, четверг по отслушании чтения 12 евангелий, которое начинается вечером и продолжается до полночи, возвращаются домой с цветными зажженными свечами, нажигают кресты на воротах, дверях, стенах и по всему дому, чтобы диавольская сила, беснующаяся всю Страстную неделю под видом разных животных и злых людей и хватающая их на улицах, не похитила бы кого-либо из семейства или не причинила кому-нибудь вреда. По погребении же Спасителя до Его Воскресения черти распространяют повсюду ужас: они ходят по кладбищам, рыскают вокруг церквей и воют собачьим голосом. Такую собаку немедленно гонят из дома. Черти, шатаясь около Божьих храмов, чтобы пугать молящихся или чтобы их ловить, не смеют входит в дома, которые ограждены тогда крестами на дверях, потолках и стенах. Если ночью встретится с кем-либо бегущая тень или представится что-нибудь страшное, то надобно произнести три раза: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его», и все пропадет. При слушании Евангелия не должно дремать, иначе дьявол унесет в ад. Когда же дождутся Великого дня, тогда ничто не может сравниться с неизъяснимой радостью: все оживает и все радуется новой жизни, даже враги мирятся.

Есть поверье во всей России, что ворон на заре Чистого четверга носит из гнезда своих детей купать в реке. Кто окунется прежде птенцов, тот в продолжение всего года будет здоров. Проспавших заутреню обливают холодной водой.

Страстные свечи хранят не в одной Малороссии, но во всей России для предохранения дома от непредвидимого бедствия. В Малороссии льют свечи весьма толстые и длинные: бывают в два аршина длины и около десяти фунтов весу. При чтении Евангелий делают воском отметки на свечах для означения, сколько прочтено Евангелий и сколько продолжалось стояние в церкви. Страстными свечами благословляют молодых. Также когда есть в доме безнадежный больной, то ставят перед иконою эти же свечи.

На Святой неделе берут огонь из кадильницы и высыпают его в печь, думая, что он непременно выгонит всю нечистую силу из покоев, и считают его за некую святость. В Орловской губернии существует обыкновение, что на Святой неделе ставят образ Божией Матери в маленькую кадку, наполненную каким-нибудь хлебом: рожью, овсом или гречихою и кладут на верх зерна три сырых яйца. Дав им полежать несколько времени, рассыпают одну часть зерен по двору, а другую высыпают в жито.

Простолюдины везде в России верят, что когда воробьи кричат в Чистый четверг, то это значит, что они радуются вместе с жидами о предании Спасителя. Крик их: «Чи, чив», — переводят на слова: «Жив, жив!», т. е. что Иисус Христос не распят, еще жив, и их щебетанье понимают за постоянное возглашение об унесении тела Христова. По этому самому воробья почитают проклятой птицею. Некоторые еще верят и других уверяют, что в то время, когда Христа распинали, воробьи приносили к кресту те гвозди, которые ласточки уносили от распинавших [50]. В наказание воробьи носят на ногах оковы, никем не видимые, почему никогда не могут ходить, а все прыгают.

Осину почитают проклятым деревом, будто бы по предании Спасителя удавился на нем Иуда, почему листья осины, хотя бы никакого не было ветру, вечно шевелятся и переговариваются между собою. Осина имеет чрезвычайную силу против колдунов и встающих ночью из могилы: вбивают кол осиновый между их плечами, и тогда ни один уже не встанет.

Утверждают, что в первый день Св. Воскресенья все черти связаны. Если после утрени пройти с первым яйцом по углам двора, катая по каждому углу, то наверно найдете черта в шапке-невидимке, которую тотчас должны схватить и надеть на себя. Но при катании яйца надобно иметь большую осторожность, чтобы черт не схватил: тогда катающий лишится яйца и продаст Христа. Кто достанет шапку-невидимку, тот, куда бы ни пошел в ней, не будет видим и все может делать, что ему захочется. Кроме чудесной шапки каждому хочется иметь неразменный целковый, коим только можно узнать в церкви колдуна. Чтобы достать неразменный целковый, надобно вынести в полночь в первый день Пасхи черную кошку на перекрестки, на коих собираются черти, и бросить ее им, или вместо кошки бросить нитку с узлами, а самому схватить лежащий здесь целковый и бежать не оглядываясь. Если черти успеют развязать узел или разорвать кошку, за которую дерутся, и потом догонят убегающего, то беда ему! Если не догонят, то целковый останется при нем, и что бы он ни покупал на него, всегда будет иметь его в своем кармане неразмененным. Чтобы узнать колдуна, должно одеться в новое платье с ног до головы и в первый день заутрени на Святой Пасхе стать с первым вынутым из-под курицы яйцом на таком месте, откуда можно было бы видеть весь народ и замечать: не стоит ли человек с рогами? Колдуны не могут стоять в человеческом виде, но в дьявольском, потому что они предались чертям[51].

Уверяют, что на Светлое Воскресенье играет солнце, и это обнаруживается через сотрясение его лучей. Почему многие, чтобы видеть, как оно играет, нарочно влезают на самые высокие здания: на колокольни, башни и дома, и ожидают этого явления с нетерпением. Мордва, почитая солнце за божество Чи-пасом, приносит тогда ему в жертву птиц, пирожное и хмельные напитки.

В Чистый четверг стригут детям волосы в том предубеждении, что они вырастают лучше и не будет болеть голова.

Кто накануне праздника Благовещения окончил какое-либо свое дело, тот будет счастлив в своих делах весь год. На Благовещение раздают ржаные просфоры крестьянам, которые берегут их на засев. В иных местах есть замета между ворами, что если накануне Благовещения удастся им стянуть что-нибудь, то будут иметь успех в течение всего года. В других местах думают воры иначе: чтобы удачно красть, надобно унести что бы то ни было во время первой заутрени на Святой неделе.

После утрени ходят старухи на могилы христосоваться с умершими, особенно с родными. Старухи, стоя у могилы и называя по имени отца, мать и других родных, восклицают, рыдая: «Христос воскресе! батюшка мой Степан Аникиевич». На это восклицание отвечает замогильный голос батюшки: «Воистину воскресе». Произношение слов «Христос воскресе» производит отрадное умиление, потому что верующим они подают несомненную надежду на воскресение. В народе есть суеверное предание о силе этих чудесных слов. Со дня воскресения Господа Он посадил в подземелье под той скалой, где находился гроб Его, главного сатану, Вельзевула, с тем чтобы от одного Светлого Воскресенья до другого грыз бы он двенадцать железных цепей, двенадцать железных дверей и двенадцать железных замков, когда все перегрызет, тогда последует преставление света. Сатана стал грызть: сначала замки, потом двери и, наконец, цепи, и всегда остается ему догрызть немножко последней цепи: только стоит ему стиснуть хорошенько зубами, чтобы совершенно перегрызть; но в то время провозглашают священники: «Христос воскресе!» — замки, двери и цепи сливаются опять, и он снова принимается за вековую свою работу и теперь грызет еще!

В католических землях существовал обычай беснования, в продолжение Чистого четверга и пятницы. Все, почитавшие себя беснующимися, бегали к кресту, который был выставлен всенародно с куском живоначального дерева; корчились, испускали вой, падали на землю, ревели и низвергали пену, чтобы возбудить сострадание людей, кои в то время бросали им деньги. Другие начинали бесноваться в определенную полночь, и тогда им позволялось бегать по городу, реветь и богохулить. Народ смотрел с трепетом, крестился и думал простосердечно: это говорит демон. Бесновавшихся хватали, водили силой три раза около креста, и когда это не излечивало их, тогда оставляли на волю сатаны [52].

В Литве на Чистый четверг прячут пряхи далеко свои веретена и прялки в том предубеждении, что с ними будут встречаться змеи целый год. Другие справляют пир, и по окончании его хозяин берет зажженную свечу, тушит и, бросив ее в угол, произносит: да погаснут очи у наших врагов, как эта свеча.

МЕСТНОЕ СОВЕРШЕНИЕ ПАСХИ.

В Черногории Великий пост соблюдается со всею строгостью: там не едят даже рыбы без разрешения. К Светлому празднику откармливают в каждом доме борова; в Страстную пятницу убивают его, а в субботу пекут целиком. Испеченный боров называется пецыво (жареное). Если он не поместился в печи, то его жарят в лесу. Богатые ставят на стол жареных поросят и разные хлебы, и все вообще в продолжение Светлой недели не употребляют другой пищи.

В Чермной России ставят в праздник Светлого Воскресения, называемого Великая ночь, на нескольких столах священное (куличи), крашеные и облупленные яйца, поросенка с хреном в зубах, барашка из масла, окорок, кружок белого сыра, колбасу, соль, сало, и все убирают цветами. Посреди них красуется баба, называемая еще папушником. Это род каравая, и большею частью на шафране; бывает вышиною около аршина, и чем выше, тем почетнее для дома, честь и слава хозяйке. Около главной бабы стоят небольшие шафранные, сахарные и кружевные бабы. Кружевными названы по своей ноздреватости, похожей на кружева. За ним идут пребольшие лепешки длиною в два локтя, шириною в один, а толщиною в четверть; верхняя сторона обсахаривается и убирается цветами; потом следуют мазурки, небольшие сахарные лепешки с миндалем и конфетами. Почти все это освящается в день Пасхи, а в самый ее праздник хозяин разговляется освященным яйцом со всем своим семейством и прислугою. В этот день все бывают дома и никого к себе не принимают. Простой народ в первые три дня забавляется битьем писанок (разрисованными яйцами) и крашенками (окрашенными). Битье состоит в том, что один держит яйцо вверх носком, а другой бьет носком своего яйца, и если разобьет, то оно достанется ему. Поселяне и крестьяне ходят друг к другу и к своим помещикам христосоваться писанками, за что получают от последних что-нибудь в подарок.

Почти такое же обыкновение в Литве. Там в первый день праздника хозяин разговляется свяченым со всеми домашними, начиная яйцом, которое делит на столько частей, сколько в доме людей: давая каждому по кусочку, желает каждому дожить до будущего Христова воскресенья. Все в этот день сидят дома и весьма недовольны, если кто посетит их. Если бы сосед потребовал у соседа огня, то не дают, и требование считают недобрым предзнаменованием. На другой день обливают друг друга холодною водою, мальчики же ходят по домам и поют орации (стихи), за что получают по яйцу. Такой обряд называется волочебником (\то1ос2еЪпет), ибо он означает хождение по домам с поздравлением, и это соблюдается в Смоленской губернии. Влочебник означает у литовцев воскресную награду. Орации, певаемые при этом случае на жмудском и польском языке, почти все одинакового содержания.

Asz mazas wajkieles, Я, малый мальчик, Panos Marios tamelis, Девы Марии служка; Ejau, ejau kiely Шел, шел дорогою, Nulauziau szakiely, Сорвал я веточку, Lelijos szakiely, Лилии веточку. Weliku rita, В Великий день утром Lelija prazida; Лилия расцвела; Ne diel manis wiena, Не для меня одного, Bat diel swieta. А для целого света. Ja maty zaczek, Я, маленький мальчик, Bozy robaczek, Божий червячок, W szkolie nie bywalem, В школе не бывал, Rozgi nie widzialem. Розги не видал. Rozga zieliona, Розга зеленая Z drzewa lamiona; С дерева сломанная; Nie wielie co umiem Не много чего знаю, I to ich raosciam powiem: И то вам, господа, расскажу: Na wielka noc rano, В Велик день поутру Z grobu z martwych wstano Он из гроба воскрес. Raczke podnosze Подношу я ручку, Wloczebnego prosze. Воскресного прошу. Ia maly rzezniczek, Я маленький мясничок, Mam ostry nozyczek, У меня острый ножичек, Bede rzal cielete, Буду резать телят Dla panow na swieta. На праздник для господ. Przyjdzie siaki, taki, Придет сякой, такой, Dam jemu flaki; Я дам ему требуху; Przyjdzie ubogi, Придет ко мне убогий, Dam glowe i nogi. Я дам ему голову и ноги Nie iniejcie sie mosci panowie, Не смейтесь, господа, надо мною, Bo dostaniecie kiszka po glowie; Не то получите кишкой по голове; Lepiej jajka dajcie, Лучше яичко дайте, Swieta witajcie. Праздник встречайте.[53]

Есть еще обычай, что многие вешают в сараях люльки, и старый и молодой должен покачаться в ней, в воспоминание повесившегося Иуды. В Смоленской губернии ходят крестьяне в первый день Св. воскресенья волочебничать, поздравлять. Парни, собравшись в избу, соглашают первоначально свои голоса и потом отправляются к господским домам под предводительством мехоношего и запевалы. Первый носит на своем плече палку, унизанную кусками сала, а второй, выступая вперед, запевает:

Запев. А июли ж, брели волочебники,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. К тому двору, Елизаветиному,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Лизаветушка, паня добрая,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Пана добрая, неспесивая.— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Это приступ, за этим следует вирша: Запев. В первом часу заутрени,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Белы камни раскатались,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Желты пески рассыпались,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. А неверные попугалися,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Ниц на земельку покидалися,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Устав же Христос из гробика,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Его личика светлошнивка,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Его платвика белешнивка,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Да явился ж Он мироносицам,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. А дыли потым всем апостолам,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Он дверюшкой, да затвореною,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Православные же все спроведали, Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Как мы вам теперь исповедали,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Не томите же вы нас, подарите нас,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Починальнику чарку горелки,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Еще сала кусок, подмазать ус,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Каждому певцу по красному яйцу,— Певц. Христос воскрес, сын Божий! Запев. Мехоношему торбу с грошами — Певц. Христос воскрес, сын Божий!

После этого все волочебники, называя в один голос по имени хозяина и хозяйку, поздравляют с праздником и идут к другому дому.

Роскошное угощение в Светлое Воскресение господствует во всем царстве польском. В бытность мою в Варшаве я был изумлен многочисленностию и многообразностию свяченого, хотя я уже был знаком с малороссийским. На нескольких столах были разные хлебы, мясное, вина и превосходные куличи. Там, в продолжение целой недели, многие не готовят никакого кушанья, одним кормятся пасхальным и им угощают всех.

В Галиции, в первый понедельник Пасхи, ходят мальчики по домам и обливают молодых девушек душистой водою, а по деревням чистою ключевой, и поют причитание…

Хозяин дома одаривает их деньгами и наделяет свяченым (пасхальным кушаньем) [54].

В Малороссии празднуется Пасха радушнее и богаче, нежели на севере. В несколько рядов ставят на столе пасху, приготовленную на разных сладостях и прянных кореньях. С пасхою, в которую воткнута веточка священной вербы и восковая свеча, красуются масляные изображения: агнца с хоругвью или крестом, барашка и проч., блюдо яиц, окрашенных в разную краску: желтую, палевую и красную; начиненный поросенок с торчащим в зубах хреном, а по бокам его зелень и овощи, жареный гусь, индейка, телятина, копченый окорок, колбаса, сало, кусок черного хлеба, сладкие пироги, творог, сметана, соль, графины с водкою, настойкою и наливкою. На другом столе стоит у богатых чай и кофе. Угощение происходит ежедневно до полудня. Гость непременно обязан хоть чего-нибудь поесть, если не захочет обидеть хозяина; но за особое считается к нему внимание, если он всего поотведает. Есть же такие гости, которые, обходив десятки домов, успевают доказывать уважение к хозяину. От тяжести пасхальных яств гнутся столы, и все это не снимается в продолжение Светлой недели. — Там все христосуются попросту, без чинов: дамы и девицы. Прекрасный пол рад этому случаю, а о мужчинах нечего говорить. Нигде не толпится в это время столько молодежи, как в семейных домах. Христосуются писанками и крашенками. Поселяне и все сословия, не исключая дворянства, бывало, не войдут в дом без писанки или крашенки. Было бы великой обидою, если бы после христосования не принял кто-нибудь писанки [55].

Мальчики и даже взрослые люди в продолжение всей Светлой недели забавляются в битки. Твердость носка пробуют о зуб, по звуку узнают крепость. Другие заливают воском носки. Битье в яйца составляет битоманию, и многие до того доходят, что пробивают по сотням. Как ни богаты здесь пасхальные яства, но они никак не могут сравниться с изящностью и вкусом петербургских куличей, коих один вид возбуждает аппетит.

В некоторых местах Малороссии сохранился обычай, что дети и даже парни ходят по домам первые два или три дня Светлого Воскресенья и поздравляют виршами. Одна из таких вирш запорожских казаков, довольно примечательная, которою они поздравляли кн. Г. А. Потемкина в день Воскресения Христова в 1781 г. Она сочинена войсковым судьею Головатым, поэтом и любимцем кн. Потемкина:

Христос воскрес, Бижучи крычала. Рад мыр увесь! Там суцига, Дождалыся Божой ласкы. Теперь бига Теперь уже ксяк, Як маленка, торопленка! Нанеся всмак, Бо Биг крестом, Свяченой пасхи. Чорта с хвостом, Вси гуляют, Прогнав як собаку. Взухваляют Сей чертельный, Воскресшаго Бога. Змий пекельный, Що вже тая, Из смертно полыгався. Всим до рая Во ад зажерты (зажарить), Протерта дорога. Всих заперты,— Злыи духи, Так то измовлявся! Власны мухы, Воны тое, Вси уже послызлы! Вкупы двое, Загнав Иисус, Знюхавшись гопцюють.— В пекло покусь, Хоть стараго, Щоб християн не грызлы. Хоть малаго, А смерть люта, Де попав, глибцюють! Що нам тута, Була воля, Вельми докучала; Хоть и кроля,— По болотам, Та в рай не пускают! Очеретам, На всих трактах, И по болотах, Лизты з неба рачыв. Сторожы стоялы. — Тож чортыще, Середь шляху, Старый псыще, За шияху, Не хоче смырыця! До пекла хваталы! Но лишь тут Биг, Того святцы, Сам на пориг, Попы и чинцы Вин в пекло поточывся! Не миналы шляху. Тут Вельзевул, Хвылозофы, Попустыв мул, Крутопопы, Зляку прихылывся. Набралыся страху. Заривив гризно, Пропав сей страх, Як вивк, ризно, Зарись той шлях Голосом собачьим. Купьем та болотам. Крычит пробу, Де той злый дух Що Христову особу Глытав, як мух, Побачыв! Ненасытным ротом. Не втак хлосты, Теперь скорый Що вси косты, Шлях просторный, Поломав. До раю протертый. И роги пид ноги. Без сторожей, Нагнав труха, Вси на встежи, И самого злого духа Ворота отперты. Пидтоптав, Уже велять Аж очы опустыв. Яблука рвать Крычить на пуп, Из райскаго древа; Що всюды струп, Из якого не велив Бог, Нельзя и доторкнуця! А вкусыла Ева! Надуло брюхо, Давно той уж, Заперло дух, Крычав не дуж, Не дае повернуця! Що спокусыв Еву. А смерть шлюха, Высыть охляв, Стоя слуха, Бо Бог закляв, Що над дядьком, Лазыты на древа: Стала трястысь. За его грих, що вин, Мыслыть спастысь. Так набрехав Ева. От Юда укрыця! Видна Ева! А сей Юда Одну из древа, З того студа Вырвала кыслычку. Звернувсь, як макуха. Збула власты, Так подилом, Треба прясты, Бо тым слидом, На гребни мычку! Бере сокруха! За нею там, Прадид Адам, Бидный Адам И дядько Хам Щось, кажут, спрокудыв! Давно в пекли нудыв! Землю копать, Уже ж теперь, Ципом махать, Пекло отпер, Бог з раю понудыв. Як Христа побачыв! За ту Ева биду, И всяк узнык, Заслужыла сию, Крутый узлык, Честь Адаму, З шыи развязалы; Що из раю И все Хрысту, Выбылы у шыю! Як на лету, Глупа жена, Усе розказалы. Сама вона, Ева згнута, Яблука трощыла: Була тута, За один плод, От презлого шайтана. У весь народ Сей покуса, В пекло потащыла. Змийшый прусса. Биг милостыв, И Крымского хана! Еву простыв, Мучыть дарма, Адаму пробачыв. У них ярма, Для вызволу, З шыи не злызалы! Сам до долу, З ярма в хомут, С узлами кнут, А вона, — куда луча! Дротянии пути! Племиннык Лот З шыи до пят, Вкупи сырот, На спыни знать Як изобрав бидных Кровавые смути! Так ни дверий, Щоб скакала, Ни амаварий, Небрыкала Не остались мидных! Кладут в рот удыла. Мусий пророк Понедилок, Двери и замок, Хоть не милок, И мур пробыв рогами, Так ему заслуга. А сплюндровав, Змыкулывся, Помандровав, Замулывся, Пишыми ногамы. Ледве утик з плуга! Власный бугай, Святый Афет, З коморы в рай, Взяв мушкет, Выперся голодный. Як выстрилыв на гасло! Уже теперь пекло отпер, Пишла з рая, И шлях протер, Радость не малая, До раю свободный. Аж пекло загряхло! Прадид Адам, Свята Сарра, И дядько Хам, Хоть и стара, Из пекла удрав! Та жинка руча: Авраам с Исааком, Вся голота, Ледвы скаком, Ишла в ворота, И соби поплетав.

IV. ГОРЫ. КАЧЕЛИ.

Немногие из народов оказывают вспомоществование всем без исключения в такой степени, как в России, и немногие веселятся в пасхальные дни так радушно и непринужденно, как русские. Великолепная картина живой веселости раскрывается в это время в Петербурге. Кто не был здесь, тому трудно это представить. На одной из лучших площадей, которая находится посередине города и называется Адмиралтейскою, строят деревянные горы, обставленные еловыми деревьями; в стороне от гор красуются увешанные разноцветными флагами качели в виде кресел, возков, люлек, лошадок и пр. и пр.[56]. Там русский гуляет от всей души: катается с гор и поет, как у себя дома. Песельники распевают любимые народные песни. Повсюду непритворное наслаждение. Ряды лавок со сладкими овощами, корзины с красными яйцами, сбитень, пряники, орехи — все здесь к вашим услугам.

IV. РУСАЛЬНАЯ НЕДЕЛЯ.

ВЕРХОВНОЕ СУЩЕСТВО ЯЗЫЧЕСКИХ НАРОДОВ.

Верование в существование высшего бытия господствовало в незапамятные времена язычества; но изображение его не дерзали ни вырезать, ни рисовать, страшась навлечь гнев невидимого Бога, коему молились с трепетом. Жертвы приносили на открытом поле, неприступных скалах и в сокровенных рощах. Руками не смели прикасаться до жертвенника, который охраняли жрецы с длинною бородой, ибо они одни имели право отращивать ее как можно длиннее. Такой властитель вселенной был Громоносец. Они воображали его в рев бурь и ветров; в грозе, освещавшей небо молниеносными лучами, вылетавшими из-за горных сводов, — величественный бог! В глазах смертных эти искры зажигали небо пожаром, сыпались на землю при страшных ударах грома, обхватывали здание, разбивали вековые дубы и убивали людей — ужасный бог! Действие природы оковывало человека безмолвием. Люди думали, что такому божеству непременно подчинены другие боги, которые получили от него в управление частицу света, земли и водяной стихии. Это самое породило множество других богов, богинь, нимф, наяд, похожих на наших русалок, леших, домовых и т. п.

У восточных народов верховные существа отличались от людей своею уродливостью и кровопийством. Верования в них греков заключались в песнях Орфея (жившего за 1250 л, до Р. X.), древнейшего стихотворца. По его мнению, все, что было, есть и будет — содержится в недрах Юпитера, который есть всему начало и конец. Философы Анаксагор и Сократ (живш. во время Перикла, великого правителя Афинского, в полов. V в. до Р. X.), развили идею о единстве божества, но пылкое воображение греков придало каждому предмету божеские свойства. Гомер и Гесиод, почти современники между собою (живш. за 900 л. до Р. X.), назначили пределы божествам и образовали многобожие. Народ приписывал своим богам свойства добрые и злые, а потому старались умолить их возлияниями, жертвами разных животных и растений. Они сотворили богов, похожих на людей. На небе, как на земле, были свои праздники и шумные пирушки. Там Аполлон забавлял богов пением и лирою, а Терпсихора веселила пляскою.

ВОДЯНЫЕ СУЩЕСТВА.

Греки удостаивали отличных людей названиями: полубогов, полубогинь, нимф, которые служили богинями и пр. Ничего подобного не было у славян, но у них были свои священные воды, рощи и водяные очаровательные существа. Русские славяне приписывали озерам и рекам особую святость. В глазной боли они умывались водою целебных источников и бросали в них серебряные монеты [57], молились деревьям, особенно дупловатым, обертывая ветви убрусами; поклонялись березам, липам и дубам. Ничего не было священнее старых дубов. Никакая жертва не была приносима без украшения ее ветвями; никакой таинственный обряд не был столь приятен богам, когда совершали его под дубовыми ветвями [58]. Последний обряд изменен в посыпание травою и ставление березок в домах на зеленую неделю. Народ верит, что душистые деревья, наполняя воздух приятным запахом, изгоняют злых духов и не допускают русалок тешиться людьми. Грубый ум людей, блуждавший во мраке идолопоклонства, творил богов на всяком шагу; представлял их великанами со многими головами и окружал их гнусными изображениями: змеями, жабами, ящерицами и разными гадами, и преклонял с робостию колена перед чудовищными истуканами, из коих иные были такой величины, что несколько пар волов не могли сдвинуть их с места [59].

Но каким образом появились у наших предков русалки, которые доселе служат предметом суеверных толков? Народ, сроднившийся с языческими понятиями, заимствовал их от переходных верований в бытие водяных существ. Греческие Нереяды и Гамадриады, римские Наяды и кверкветуланы, речные богини преобразовались в наши русалки. У всех обитателей Европы они были известны под особыми именами: у немцев под именем дунайских дев, у галлов Сольникские женщины, от обитания в реке Сал, у англичан девы, у французов Ондины или Ундины (водяные), у литовцев и жмуди Дукни и дугни (речные), Гуделки (чужеземки), Упины (речные), Вунданы, Ондыны и Вилии от реки Вилии; Немшшки от реки Немень [60]; в Польше Свитезянки от реки Свитези; в Сербии Вилы, которые живут на горах, скалах и при берегах рек. Они представляются молодыми, в белотонкой одежде, с длинными развевающимися волосами по спине, грудям и плечам; они никакого не делают вреда человеку и еще благодетельствуют ему, если захотят; они невинные и прелестные существа, потому в Сербии обыкновенно сравнивают красавицу с Вилою, говоря: «Она прекрасна, как горная Вила». Вилы собирают облака, готовят молнию и гром; они иногда собираются пировать вечером, и к ним в то время заезжает рыцарь танцевать коло. Всякий другой смертный платит жизнью: стрела поражает его в ногу, руку и сердце. Вилы иногда пророчествуют людям и с ними дружат. Марко Королевич, сербский Ахиллес, ранил саму Вилу за то, что она уязвила стрелой его товарища: он принудил ее помогать ему во всем и вылечить его друга. Пан Секул, разъезжая по горам и лесам, наехал сперва на вертеп разбойников, потом на волчьи берлоги и, наконец, на забавы Вил. Секул схватил одну: напрасно она умоляла его о пощаде, предсказывая ему любовь его дружины, рождение сына от милой жены, поражение турок. «Все это случится само собой», — сказал он, отвел в плен и продал дяде, грозе османов, Иоанну Гунияду. Сербские девушки ищут Вил в лесах, и одна из них, по имени Милица (милая), особенно есть любимая ими: она с длинными бровями, румяными щечками и скромная. Однажды, во время танцевания девушками коло, не было Милицы; все горевали: вдруг нашли облака, молния осветила небо, и они, смотря вверх, говорили: «Вот увидим очи Милицы!» Но они обманулись; она стояла между ними, смотрела на зеленую траву и сказала: «Я не Вила, которая собирает облака; я девица, и стою пред вами» [61]. Вот увлекательный мир воображения славянского, которое творило неземные существа, облекало в высшую силу и жило с ними в дружбе.

НАЗВАНИЕ РУСАЛОК.

Русалки получили свое наименование от русла (источника), потому что они были обитательницами источников, рек и озер [62].

В Европе долгое время верили в существование русалок, почти до конца XVIII в. Барон Волвазор уверяет [63], что он сам видел среди белого дня вышедшую из реки Лайбаха водяную женщину, которая утащила с собою ребенка в воду. В северной Шотландии, по утверждению докт. Туреля и учителя Моиро, они два раза видели в Ренмансе нагую женщину, которая, сидя на морском берегу, расчесывала русые волосы [64].

МНЕНИЕ В МАЛОРОССИИ О РУСАЛКАХ.

В Малороссии говорят, что русалки являются с великого тыждыня (Страстного четверга), как только покроются луга весенней водою, распустятся вербы и зазеленеют деревья и поля, и живут на земле до глубокой осени. Их представляют обнаженными прелестнейшими девушками и молодыми женщинами с полными вздымающимися грудями и страстными глазами, станом гибким и ловким, с руками круглыми, ногами маленькими, лицом не всегда румяным, но по большей части бледным и тоскливым; волосы на голове волнистые, густые и длинные до пядей, но зеленые, как трава. Выходя на берег, они расчесывают и плетут свои косы; при виде незнакомого бросаются в воду. Там плещутся, играют и заманивают их к себе. Кто попадается им в руки, того защекочивают до смерти.

МАЛКИ, МАВКИ И ГРЕЧУХИ.

В Украине и Малороссии господствует еще поверье, что дети, умершие без крещения, превращаются в мавок, малок и гречух, сопутников русалок; что злые духи мучат этих младенцев, которые освобождаются от их власти только на зеленые святки. В течение семи лет души их летают по воздуху и просят жалобно, чтобы их окрестили. Кто услышит плачевный их голос, тот должен произнести: «Крещаю тебя, Иван да Марья, во имя Отца и Сына и Св. Духа». После этих слов они возносятся на небо [65]. Некоторые из суеверов утверждают, что им случалось видеть мавок в воде вместе с русалками.

Олицетворение водяных существ между славянами происходит оттого, что они поклонялись рекам, например Бугу, Днепру, Двине, Дунаю, Дону и т. п. У славян были даже особые названия женских водяных существ, как-то: Девонии, Дзеванны и Даны, и должно думать, что это суть имена рек Дуная, Двины и Дона. Доселе в обрядных песнях звучат окончательные слова дан, дунай, вздунай, дон, Дон Иванович и другие.

Во всех языческих религиях вода была предметом обожания, и ее освящали таинственными молитвами. Последователи учения Зороастра признавали ее после света чистейшей жизненной силой и потому совершали омовения при торжественных обрядах. Индейцы и египтяне почитали воду за начало жизненное и оказывали ей божеские возлияния. Египтяне разумели еще под именем воды саму Изиду, и у них сосуд с холодной водою выражал воскресение Озириса. Греки приписывали воде воскресающую силу и по воде отгадывали будущее. У них родилась из воды Афродита, всеобщая любовь, а сама вода была осуществляема ими женою солнца. Брачное сочетание воды с солнцем есть первообраз любви с всеоживляющей вселенной. Таким образом, вода, всегда живительная и целительная, была часто превращаема то в деву обворожительную, то в жену всеоживляющего солнца. В Богемии и Польше долго почитали воду под именем девонии и дзеванны, а у прибалтийских славян под именем девы, и ее храм находился в Девин-граде, который переименован немцами в Магдебург [66]. В Лужицах сохранилось поверье, что в лунные ночи бегает девона с собаками по лесу и пугает зверей [67], а у нас бегают русалки по лесу, рощам и траве или плещутся в реках и озерах: тогда мавки часто разделяют удовольствия и забавы русалок. В некоторых местах доныне сохранился обычай, что в русальную неделю развешивают по деревьям полотно, которое будто бы мавки и русалки берут себе на рубашки. Иные суеверы раскладывают еще горячий хлеб по окнам, думая, что паром его бывают сыты русалки.

Сохранилось еще поверье, что в дни русальные не должно бросать скорлупу от выеденных яиц, а надобно раскрошить на мелкие части, потому что если скорлупа попадет в воду, то русалки состроят из нее кораблик и будут плавать назло людям. Если же кто выбросит на двор скорлупу, потом накопится в ней вода и напьется сорока, то на того нападет лихоманка. Смысл этого поверья, конечно, состоит в одной острастке: чтобы выбрасываемые скорлупы не приучали собак таскать яйца и не поваживали бы домашнюю птицу разбивать свои яйца и выпивать их.

Между малороссийскими поселенцами Саратовской губернии переиначены поверья о русалках. Там думают, что они безобразные: косматые, горбатые, с большим брюхом и острыми когтями, длинной гривою и железным крючком, коим они ловят проходящих. Бегают по садам и лесам, ища себе добычи; ныряют в водах, и если кто станет купаться на Троицу, не прочитав молитвы, того русалка непременно утащит на дно. Если кто пойдет в сад или лес без пучка полыни, то он погибнет, потому что русалки вдруг спросят его: «Шо у тебе в руках: чи полынь, чи петрушка?» Он должен отвечать: «Полынь». Русалка побежит мимо и скажет: «Ховайся пид тын» (прячься под плетень). Если ответить: «Петрушка», то она скажет: «Ах! моя душка». С этим словом начнет щекотать его, пока не повалится пена из его рта.

По убеждению поселян Олонецкой губернии в их озерах находятся подводные царства русалок, которые при закате солнца плещутся, играют в воде, выходят на берег и расчесывают свои длинные мокрые волосы. Русалки, по словам рассказчиков, походят на обыкновенных женщин с тою только отменою, что волосы у них на голове зеленые. Добродушные верят произносимым против них колдовствам и заговорам; верят в существование лесовиков, водяных и домовых, называя их хозяин, он, другая половина, дедушка. Иные думают, что ежели кто пожелает видеть домового, стоит только в светлый праздник между заутренею и обеднею отправиться с зажженною свечою в хлев; там, в каком-нибудь углу, будет непременно стоять он лицом к стене. Чтобы вызвать лесовика, надобно нарубить молоденьких березок и верхушками сложить в середину; потом снять с себя крест и, став посреди этих березок, крикнуть: «Дедушка!» Он тотчас явится. Другие рассказывают, что им случалось встречать в лесу нечистого, который весь мохнатый, с зелеными волосами на голове и с такой же бородой. Нечистым духам приписывают многие страсти людей: иные из них картежники и проигрывают между собою всю рыбу, даже с озером и рекою, а другие большие пьяницы: взяв ведро, выпивают из него водку одним залпом [68].

ПРЕДОХРАНИТЕЛЬНЫЕ ТРАВЫ.

В народе употребляются предохранительные травы от нападения и щекотания русалок: это — полынь и заря, которые так сильно на них действуют, что довольно им бросить эти травы в глаза — и они тотчас разбегутся.

ТЕЛОНИИ И ПРЕКРАСНЫЕ ЖЕНЩИНЫ, СХОДНЫЕ С МАВКАМИ.

Греческие телонии и прекрасные женщины имеют сходство с мавками. Телонии суть дети, умершие без крещения; они выходят из преисподних жилищ и живут в утренних парах. Мать слышит голос своего дитяти в шуме южного ветра и для успокоения тени курит ладан перед иконою Божьей Матери, которую украшает белыми ризами. В продолжение сорока дней после Воскресения Христова души телонии носятся над лугами в виде радужных бабочек, пчел и других разноцветных и красивых насекомых; они питаются соком цветов [69]. Прекрасные женщины живут в дремучих лесах, на душистых полянах и в селениях; иногда посещают шумные города, собираются при источниках и забавляются плясками; отдыхают в тени густых дерев, похищают хорошеньких детей, юношей и девиц или наделяют их сокровищами [70]. Греческие поверья, во многом сходные с русалками и мавками, имеют в своем основании те же ручьи, озера, источники, дремучие леса и рощи: различаются только местностью.

ОГНИ ДНЕПРОВСКИХ РУСАЛОК.

В днепровской России утверждают поселяне, что огни, которые светятся ночью на могилах, насыпных курганах, в рощах, лесах и на полях, разводятся днепровскими русалками для того, чтобы заманить к себе людей и потом, схватив их, бросить в Днепр [71] [72].

МЕСТОПРЕБЫВАНИЕ РУСАЛОК.

Русалки до Троицына дня живут в водах: на берега выходят только поиграть. С Троицына дня до Петрова поста шатаются по земле; живут тогда в лесах на деревьях. Любимое их дерево клен и дуб. Качаются на зеленых сучьях и разматывают пряжу, которую уносят от поселянок, заснувших без молитвы [73]. С клечальной недели они аукают в лесах и зазывают к себе с хохотом прохожих: «Ходите к нам на рели качаться». Уводят их в чащу рощи или леса и защекочивают до смерти. Знатоки в заклинаниях нечистой силы сохраняют как величайшую тайну один чародейный заговор, который разгоняет русалок; даже сами дьяволы разбегаются со страхом от этих заклинательных слов:

Ау, ау — шихарда кавда! Шивда, вноза, митта, миногам. Каланди, инди, якуташма биташь, Окуто-ми нуффан, зидима, Коноцам, коноца, таррарра, Тидул, кадалан, авдал, майда. Ябудал, мейда, викзиг, гизи. Коно-то-цо, ио-ия, ио-ио, иоцох, мацах, я-ца Ио-пи-ни-паццо. Заокотом, заоцам, никем Шолда, колда. Паф, паф, папф, пацц. Кинцо, пинцо, тинцо, дыньоцон. Цон-цан-цен! щонн, Щонд, дынзо! Кудин-то Ноль, чиходам, шам Болдо ро-ко, булдарам, ганем, кондырь! Ау, ау — шихарда, кавда! Руку — куру-ту! кир-дынь, Тырь-щарь-кордоко-ау! Коно-то-цо-ио, ия, ио, ио-цок-цок Русалок, — русалок, корто-то бух бух. На ппуду, голтол, боято, когда. Шаррах, кофундо, шаррах-слоцал цолк. Щон, щон, щон-пинц, Дон-дур-тор-щон, Куцу-тонц, мяукор-пфи.

При последних словах бросают за плечи полынь или зарю и убегают не оглядываясь [74].

В народных рассказах сохранились некоторые загадки русалок, которые загадывают первому попавшему парню или девушке.

Ой, бежит, бежит красная дивчинонька, А за нею та русалочка. Ты послушай мене, красна паночка. Загадаю тоби три загадки: Коли ты взгадаешь, я до батька пущу; А як не взгадаешь, я до себе возьму. Ой, що росте та без корня? Ой, що бежит та без повода? Ой, що росте без всякого цвиту?

Путник задумывается и не отгадывает, но русалка, как говорит поверье, не дает ему отгадывать, сама отвечает ему:

Камень росте без корня, Вода бежит без повода, Папорть росте без всякого цвиту. Дивочка загадочки не взгадала, Русалочка ее залоскотала.

Русалки немедленно бросаются на девушку, обвиваются около ее шеи и щекочут под мышками: сначала тихо и с припевом, потом сильнее и сильнее с адским хохотом. Девушка смеется с ними, но после умирает от щекотанья.

ВЕЛИК ДЕНЬ РУСАЛОК.

На русальную неделю никто не осмеливается купаться в реке и хлопать в ладоши, потому что в это время веселье русалок и хлопанье страшное, так что оно раздается по всем окрестностям. На их удары стекаются прочие русалки; одни киевские ведьмы только могут купаться с ними. На зеленой неделе в четверг никто не должен работать, чтобы русалки не попортили домашний скот, птицу и все хозяйственное заведение. Этот день называется велик день русалок. Девушки тайно ходят в лес, имея при себе полынь и зарю, бросают завитые венки русалкам, чтобы они доставляли им богатых женихов. В этих венках бегают русалки по хлебным полям [75].

В Белоруссии поселяне верят, что русалки бегают нагие и кривляются, и если кому случится их увидеть, тот сам будет всегда кривляться.

ТЕМНЫЕ СВЕДЕНИЯ О РУСАЛКАХ В РОССИИ; ВОДЯНЫЕ И ЛЕШИЕ.

В России сохранялись темные сведения о русалках под именем водяных, лесных, домовых и чертей, водящихся в тихом омуте, и все они находятся под властью водяного дедушки. Нет сомнения, что это суть остатки верований дунайских славян, которые поклонялись морянам и водяным. На Руси господствует мнение, что все эти духи при ниспровержении Вельзевула со всею нечистою его силою в ад частию попадали в воду, другие рассеялись по полям, а прочие скрылись то в лесах, то в домах. Водяные живут в омутах и под крутыми речными порогами. Они выходят на берег с растрепанными волосами и чешут голову костяным гребнем; хватают купающихся, уносят их с собою на дно водяное и там замучивают до смерти. Они разрушают плотины на мельницах и мосты и при разливе рек уносят строения. Если раздаются со стоном слова: «Рог есть, головы нет», то услышавшему непременно приключится несчастье: он может утонуть в реке, вода зальет его поле или другое какое-либо случится ему бедствие.

Лешие представляют собою среднее между дьяволом и косматым чудовищем. Они скитаются вокруг лесов и по лугам, в лесу ходят наравне с деревьями, по траве наравне с травою, принимая их вид.

Прохожие часто обманываются призраком и заходят в глушь леса, отчего говорят, когда кто запутается в лесу: «Эка куда завел его леший!» или когда кто рассердится: «Леший тебя побери!» Ночью кричат лешие по-звериному и по-птичьему, свищут и ревут. Если лешему попадется человек, то он сначала шутит с ним, потом хватает его и защекочивает до смерти. От щекотания избавиться можно произнесением слова «чеснок». Если прохожий собьется с дороги, то думают, что леший обошел или запутал его, но и тут есть средство выйти из беды: должно немедля выворотить верхнее платье и надеть наизнанку. Отсюда вошло в употребление говорить, когда увидят наряженного в вывороченное или какое-нибудь другое странное платье: «Эка леший!».

По разным местам рассеяны рассказы о русалках. В Тульской губернии сохранилось предание о лесной русалке: она молоденькая, прекрасная лицом и прелестная, как девица; она поет и живет в густом лесу. Русалка эта совершенно безопасна во все время года, кроме русальной недели; в это время она качается между двух деревьев, хохочет, аукается с людьми, ходящими по лесу; обманывает их, принимая голос знакомых и привлекая к себе лестью, защекочивает до смерти. Некоторые из поселян, особливо дети, так напутаны этим преданием, что во время русальной недели ни за что не пойдут в лес и даже со страхом идут в соседние деревни. Многие с божбою утверждают, что им случалось много раз видеть русалок. На русальной неделе во вторник крестьяне поминают удавленников. Родня умершего приносит на могилу покойника блины, вино и красное яйцо, которое разбивает на могиле за упокой души удавленника; потом пьют вино и закусывают блинами, причем призывают русалку:

Русалка, царица, Красная девица, Не загуби душки, Не дай удавиться, А мы тебе кланяемся.

Русалке оставляют часть блинов и после уже отправляются по домам.

В Смоленской губернии кроме русалок лесовых существуют водяные, которых также боятся дети во время русальной недели. В этих местах верят еще, что русалки и лешие заводят людей в непроходимые места, сбивают с дороги и заставляют ходить по одному и тому же месту несколько дней сряду. Кажется, все знакомо, а выйти не могут. Когда лесовой идет по лесу, тогда он ровен с лесом; а когда идет по лугу, тогда ровен с травою. Лесовые и водяные имеют свои отдельные друг от друга владения; посещают даже ярмарки. Отличаются от людей тем, что у них завернута пола серяна (армяка), вместо правой на левую сторону; пояс завязан без узла, потому что на узле есть крест; оборы (веревочки или ремни у лаптей) закручены в одну сторону, а не крестообразно. Они всегда стоят к солнцу спиною, и человечки в глазах (зрачках) у них вверх ногами.

Лесовые и водяные пьют водку, играют в карты без крестов (трефей) и один другому проигрывают свое имущество, оттого-то в ином месте бывает много рыбы, а в другом ничего; в ином месте бездна дичи и зверей, а в другом ровно как никогда ничего не бывало, между тем все знали, что здесь или там всего водилось много.

Лесовые и водяные также дерутся: оттого в самую тихую ночь слышен по лесу грохот и треск, а на воде, когда и рыба спит, бывают всплески.

В Сибири думают, что русалки во время русальной недели играют с парнями и девушками или, по тамошнему выражению, декуются. В прочих местах России бывает гулянье под именем русального.

Русалки и водяные представляются вообще тоскующими и враждебными. Они — то души младенцев, плод незаконной любви или умершие без крещения; то злые духи, преследующие человека и принимающие на себя разные виды по произволу.

РУСАЛЬН<АЯ> <НЕДЕЛЯ>

Неделя от седмицы св. Отцев называлась на Руси в древности русальною [76] а сами забавы русальи или скоморошьи. Праздновавшие русальи представляли беснование чертей. Одни в виде человека ходили по улицам, били в бубны, играли на волынках и на свирели; других надевали на себя, чтобы их не узнали, скураты или личины (маски) и смеялись над христианской набожностию. Из Стоглава (состав. 1550 г.) видно, что накануне Иванова дня, Рождества Христова и Богоявления мужчины, женщины и девицы сходились с хохотом и рукоплесканием на ночное веселие и шумную забаву, превращавшуюся в чувственное наслаждение; пели бесовские песни, плясали и скакали. По происшествии ночи шли с великим криком к реке, как беснующиеся, и умывались водою. Церковь наша строго воспрещала эти забавы, налагая разные духовные наказания.

Западная церковь преследовала русалии (гуsа1iа), происходившие после Пасхи, когда расцветали розы; оттого Св. Пятидесятница называлась розовою пасхою, а самое воскресенье розовым.

Известно всем, что папы ввели в обычай освящать в этот день золотую розу. В бытность в Риме императора франков Карла В. папа поднес ему в подарок вместо красного яйца золотую розу, а потом многие папы посылали от себя знаменитым монархам или великим людям, в коих они нуждались, золотую розу, что считалось тогда за величайшую почесть. Древние римляне посыпали могилы своих друзей и родных розами, думая, что они услаждают души умерших.

ИЗГНАНИЕ И ПРОВОДЫ РУСАЛОК.

Русалки были страшны для наших предков, потому они выдумали противу них изгнания и проводы. Девицы и женщины собирались с разных улиц деревни или города с пением веселых песен для того, чтобы ободрить друг друга. Они становились по углам с чучелом, которое было в виде женщины и представляло русалку, потом составляли хоровод, в средине коего женщина с чучелом производила.

Смешные телодвижения и скакала. Пропев песнь, они разделялись на две половины: оборонительную и наступательную. Одни защищали свое чучело от нападений, другие бросали им в глаза песок и обливали водою. Наконец, все толпой отправлялись в поле; там разрывали чучело и разметывали его по воздуху. Это называлось проводить русалочку. Девицы, которые не могли защитить своих русалок, возвращались домой печально, веря, что последние не дадут им покоя в первую ночь супружества и что они будут преследовать их, пока не прибегнут к предохранительным средствам опытных знахарей.

Провожание русалок совершается и ныне почти с тем же самым обрядом в первый понедельник после Троицы, который называется русальньм провожанием, а воскресенье русальным заговением.

V. СЕМИК.

СТАРИННОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ ВЕСЕННИХ ЗАБАВ.

Еще во времена идолопоклонства существовали в нашем отечестве весенние забавы, которые господствовали долгое время по распространении христианской веры и потом превратились в семик. В старину девушки и пожилые женщины сходились на окрестный близ Киева луг и пели разные сладострастные песни или плящущая толпа выходила из города и деревень с зелеными ветвями в руках и плясала около поставленного в поле истукана, который украшался цветами полевыми, сучьями зеленых деревьев и разноцветными лоскутьями. Лет 20 тому назад мне случилось видеть в малороссийских и великороссийских городах и селениях возвращающиеся из лесу толпы людей, предводимые плясунами и плясуньями с зелеными ветвями в руках. Толпа пела, а перед нею скакали плясуны. Это происходило накануне Троицына дня. Из песен и обычаев видно, что в семик производились гадания при реке и колодезе; делали там вопросы; умывали глаза водою, чтобы они не болели, и бросали туда мелкую монету. На зеленые святки, которые именовались в древности семицкою и русальною неделею, совершаются поныне гадания в то время, когда весна в великолепном своем наряде: луга убраны цветами, лес в зеленой одежде и воздух благоухающий. И для кого наряжается юная природа в новую одежду, убирает себя цветами? Она встречает семик, словно невеста своего жениха. Но кто такой этот семик? — Наши предания изображают его юношей веселым, ласковым, рассыпным на веселости и задушевным приятелем масленицы. Таковым можно видеть его на лубочных картинках, где он принимает в гости масленицу и величает ее русскими прибаутками:

Душа моя, масленица! Перепелиные твои косточки, Бумажное твое тело, Сахарные твои уста, Сладкая твоя речь, Русая твоя коса, Тридцати братьям сестрица, Сорока бабушкам внучка, Трех матерей дочка. А масленица его за руки принимала И семика величала.

Но кто он был у наших предков? Об этом нет никаких сведений. Ныне семик сделался предметом празднества, с коим смешалось суеверие. Простодушие допустило его, но оно не запятнало себя теми гнусными веселостями, какие раздавались некогда в Воронеже в честь Ярилы, коего праздновали в семицкий четверг. Это произошло оттого, что семик принадлежит одним девицам.

В Литве и у жмуди пастухи празднуют в Духов день бандиникай, в честь рогатого скота [77]. Они в этот день берут с собою молоко, яйца, водку, сыр, муку, говядину, солонину, пиво, крупы, пироги и разный хлеб. Собравшись в лесу, они садятся в кружок, пируют и поют песни в честь божества Ганиклинис:

Ganiklinis dawajte, Ганиклинис божок, Ganik mana karwajte, Паси мою корову, Ganik mana patilka, Паси мою телку, Ne lejsk wagi wilka. — Не пускай вора волка. Ganau, ganau awute, Пасу, пасу овцу, Asz tau wilkie ne bijau. Тебя, волк, не боюсь, Su saulinejs plaukajs, Ибо солнцевласый Tawi diewas ne lejs, Бог тебя не пустит. Lado, lado saule Ладо, ладо солнце, Duok jam samczin pargalwa. — Дай ему щелчок по голове

После пирушки разводят огонь, пляшут, скачут через него шесть раз с венками на голове в сопровождении свирели и дудки [78].

В Малороссии доселе сохранились суеверные предания, что при известных крыницах (колодезях) сидят в зеленую неделю русалки, а в Новгород-Северском (Черниговск. губ.) существует доныне родник, называемый Ярославов родник, и криницы Заручейская, Сухомлинская. Народ думает, что тут сидят в зеленую неделю чаровницы, называемые кри-ниченьки (колодезные русалки) и загадывают проходящим: «Що росте без корня?» (Что растет без корня?) и сами отвечают: «Камень росте без корня».

У поляков еще в XV в. [79] повторялось в пятидесятницу языческое празднество стадо, сходное с сибирским, московским и тульским или с семиком.

ПРИНОШЕНИЕ ЖЕРТВ НА МОГИЛАХ.

В германских и славянских землях, как-то: в Саксонии, Лузации, Богемии, Силезии и Польше сохранились следы праздников в честь умерших. Первого марта рано поутру выходили на кладбище с факелами и приносили жертвы над могилами родных. На буях и буйвицах (так называются кладбища Псковской и Тверской губер.) доныне делают гадания, как в святки.

Отправление семика приходилось в тот самый день, в который погребали и поминали убогих на могилах. Это есть остаток благочестивых учреждений. Первые проповедники св. веры, чтобы уничтожить суеверные празднества, ввели в обычай погребение и поминовение. Когда проповедники в римских областях не могли уничтожить идолопоклоннические обряды, тогда они должны были сообразоваться с их обычаями, с коими суеверный народ еще в царствование Константина В. (в IV в.) не мог расстаться, и установили крестные хождения в семик [80].

В Исландии при начале весны празднуют зеленый четверг, как наш семик. В Дании он также называется зеленым четвергом, и там, во времена язычества, праздновали его в честь бога Тора или Тура. У англичан и шведов он называется святым четвергом, у немцев зеленым четвергом. Простолюдины в Германии употребляли обыкновенно в зеленый четверг кушанье из зелени. У всех этих народов праздновалось первое мая точно так же, как у нас семик: поселяне увенчивали себя цветами, носили в руках зеленые древесные ветви и танцевали вокруг березки, называемой майским деревом. Адонисов праздник, когда греки бросали в море и реку плетеные венки, цветы и древесные листья, сходен во многом с нашим семиком.

СЕМИК.

Семик есть девичий праздник ныне, и он так назван потому, что приходится на седьмой неделе по Пасхе, именно в четверг. В этот день ходят девушки в лес. Там они играют в горелки, пляшут, поют и угощают преимущественно яичницею В иных местах вся седьмая неделя по Пасхе называется семицкою; в Малороссии она называется клечальною, святою неделею и зелеными святками. Клечальною названа потому, что в это время обставляют храмы, дворы, дома и покои молодыми кленовыми деревьями, иногда липовыми и березовыми. Внутренность комнат посыпают травою и цветами. В Великороссии такой же обычай, но только там, вместо кленового дерева, употребляют преимущественно березу. Сие обыкновение было известно еще во время идолопоклонства, когда в празднество бога Тора украшали его капище и дома деревьями, травою и цветами.

В белой и чермной России семик называется сёмуха.

В Богемии и по введении христианской веры долго существовали священные дубравы, куда в день семика ходил народ совершать разные жертвоприношения. Герцог Брячислав уничтожил эти обряды в 1093 г. От суеверного обычая осталось семицкое празднество, в которое девушки ходят собирать по рощам и полям цветочки, из коих плетут венки. То же самое сохранилось в Малороссии и Великороссии. В наше время там носят при пении зеленые ветви деревьев, вьют венки, гадают на лужайках, в рощах и при водах.

Ношение деревьев сопровождалось у древних эллинов особыми празднествами. В Сицилии и других городах Греции праздновали цветоносие, древо-ношение в честь богини Прозерпины; носили зеленые деревья и масличные ветви и вили венки из колосьев в честь солнца. У римлян было торжество в честь месяца мая, матери Меркурия. Их майское дерево (arbor majalis) соответствует нашей семицкой березе.

Рощи и дубравы у всех восточных народов, равно у греков и римлян, служили заветными местами для совершения обрядов. Германцы и славяне под покровом дремучих лесов отправляли свои таинственные обряды. Не довольствуясь заветными рощами, они имели священные деревья на полях, дорогах, между селениями и рубежами. Кому не известны мрачные, таинственные дубравы суровых друидов. У них дуб более всего почитался, потом липа: отрезать от них ветку или отломить сучок считалось святотатством. У германцев производились еще суды и жертвоприношения под липою [81]. У поруссов или древних пруссов зажигались огни под липою в честь Лиго, бога веселия и весны. У литовцев липа посвящалась богине Лайлю. Западные славяне посвящали ясень верховному своему богу.

Веселые хороводы на семик, составляемые из молодых людей обоего пола, увеличивали общее веселие прелестью зелени, цветущими душистыми деревьями и свежестью бальзамического воздуха. Остатки забав сохранились в играх и шутках не только северных народов, но в Германии и Великобритании. Немецкий праздник венков перед Троицыным днем похож на семик. На нем действующим лицом бывал царь садов или зеленый человек. В одну из рощ собиралась веселая толпа, веселилась и пировала: за пиром употребляли преимущественно яйца, потом обвивали одного из охотников зеленью, листьями и деревьями и выводили его из рощи. Пляски и песни сопровождали зеленого человека.

ЗНАЧЕНИЕ ВЕНКОВ.

Семицкие песни, в коих воспеваются липа и береза, напоминают остатки языческих обрядов. Украшение же венками есть также остаток обычаев древнего мира. Греческие и римские жрецы надевали на голову венки при жертвоприношениях, деланные из тех деревьев, которые посвящались божествам. Отсюда вошло в обычай увенчивать дубовыми венками знаменитых людей, украшать их на олимпийских играх за победы, гражданские добродетели и успехи в художествах и после смерти осыпать памятники, гробы и могилы цветами и плетеными венками. За великие дела равняли людей с божествами, почему и не удивительно, что увенчанные таким образом заслуги пережили отдаленное потомство и украсили страницы бытописания незабвенными именами. Сон и смерть представлялись у греков в венках, потому что они означали награду неувядаемой славы. Увенчанный лаврами муж почитался сверхъестественным существом.

Семик при всех местных разнообразиях у нас во всеобщем употреблении. Он только в Сибири называется Тюлъпою, вероятно оттого, что на празднество собирались толпами. В Польше он называется стадо [82], которое производят от глагола стадиться, собираться в толпу.

Празднование семика производится с незапамятных времен, и для удовольствия на этот раз избирают преимущественно рощи, леса, речные и озерные места. В рощах и лесах завивают девушки венки и потом пускают их на воду с загадываниями, наблюдая, как они плывут и как двигаются по воде. Эти приметы ведут впоследствии к бесконечным толкованиям. Тут старухи или особые разгадчицы — ворожеи, пользующие особою доверенностью, объясняют девушкам значение венков.

ОБЫЧАЙ ПОГРЕБЕНИЯ И ПОМИНОВЕНИЯ В СЕМИК.

Прежде в семик совершался обычай погребения и поминовения умерших в убогих домах. В Малороссии повторяется еще этот обычай на Фоминой неделе, в субботу, которая называется еще родительскою, или поминальною, субботою. Народ собирается на могилы своих родных в нарядном одеянии, с разными съестными припасами: пирогами, жарким, пасхою (кулич), крашеными яйцами и с водкою. Священники справляют службу за упокой, и по окончании панихид каждый идет к могиле своего родственника. Тут начинают охать и плакать, вспоминая об усопших; поплакав немножко, расстилают на могиле белое полотно и раскладывают съестное. Старший в семействе наливает рюмку водки и потчует всех званых; затем предлагает им чего-нибудь покушать; спустя несколько времени он опять потчует и советует кушать, чтобы ничего не оставалось, иначе покойники останутся недовольными. По прошествии нескольких минут он снова подает по чарке водки и потом опять. Это делается для того, чтобы залить горе. Когда довольно подгуляют, начинают вой и плач. Тогда опять подносится вино, чтобы забыть горе. Когда же позабудется горе, начинается между поминающими суждение о любви или неприязненности некоторых из покойников, и в последнем случае часто доходит до ссоры. Тогда и покойники не рады сердобольным этим воспоминаниям о них. Однако этот обычай существует везде в России — на Фоминой неделе и в поминальную субботу все на кладбищах. Кто не видел разнообразных представлений в это время! В больших городах они выказываются более, а в столицах в обширнейшем размере. На Волковском и Смоленском кладбищах в Петербурге какие не происходят действия! Если бы поминания оканчивались одним плачем, а то доходит до того, что сами поминающие делаются полумертвыми от чрезмерного заливания горя по усопшим.

Поминовение мертвых на могилах есть остаток древней тризны, или стравы.

В прежние времена отправлялись погребения и поминовения по убитым или скоропостижно умершим в убогих домах; таковые покойники назывались убогими. Всякий приходил в убогий или скудельничий дом, чтобы отыскать без вести пропавшего и, если его находил, то брал и погребал торжественно на особых местах и обсаживал могилу деревьями, отчего сии места превращались в рощи. В скудельницу доставлялись все поднятые на улицах и дорогах мертвые трупы. Обряд погребения и поминовения погибших без вести совершали еще перед Вселенскою Троицкою субботою [83].

ИЗМЕНЕНИЕ СЕМИКА.

Время много изменило народные обыкновения. Семик сделался ныне веселым хороводным гуляньем, но деревенские обитатели удержали некоторые обряды древнего поверья. Семик почитается в России честным семиком, одним из лучших весенних праздников; за ним считается Троицын день и, наконец, купальница [84]. В Московской, Владимирской и Рязанской губерн. сгибают молодые плакучие березы, вьют из них венки и кумятся через венки (целуются), говоря:

Покумимся, кума, Покумимся: Чтобы нам с тобою не браниться, Вечно дружиться.

Потом одаривают друг друга желтыми яйцами. Во Владимирской губ<ернии> ходят еще девушки поутру с пирогом на яйцах собирать у соседей деньги, вечером составляют хороводы, пляшут, поют, едят пирог и яичницу. У волжских жителей девицы пекут козули — лепешки на яйцах, в виде венка. С козулями отправляются в рощу, обматывают березки ленточками, разноцветными бумажками и пестрыми шнурами. Из сучьев сих березок свивают венок и во время завивания поют:

Береза моя, березонька! Береза моя белая, Береза моя кудрявая. Стоишь ты, березонька, Осередь долинушки. На тебе, березонька, Трава шелковая. Близ тебя, березонька, Красны девушки Семик поют. Под тобою, березонька, Красны девушки Венок плетут. Что не белая березонька К земле клонится; Не шелкова травонька Под ней расстилается; Не бумажны листочки От ветру раздуваются. Под этой березонькой С красной девицей Молодец разговаривает.

По завивании кумятся (целуются) через венок, говоря: «Здравствуй, кум и кума!» Потом садятся под березкой и едят козулю и яичницу. Мужчины и девушки открывают потом семик хороводом и, ходя вокруг избранной березки, увитой лентами, поют:

Не дожжик березку обмывает, Здесь в роще девок прибывает. Скачьте, пляшите, красны девки, А вы, холостые, поглядите. С гулянья вам девушек не взяти! А взять ли, не взять ли с доброй воли По батюшкину повеленью, По матушкину благословению, По невестину рукоделью.

По окончании песни ставят в середину хоровода девушку и мужчину, и все продолжают петь:

Аи, во поле липинька стояла, Во поле кудрявая стояла; Под липою бел шатер, В том шатре стол стоит, За тем столом девица, За тем сидит красная, Шьет ширинку золотом, Нижет узду жемчугом. Ехал мимо молодец: «Бог на помощь, девица! Бог на помощь, красная! Ширинку шить золотом, Низать узду жемчугом».

Молодцы поют:

Не мне ли ширинка? Не моему ли коню уздечка? Им отвечают девушки: Не по молодце ширинка, Не по твоем коне уздечка.

В некоторых уездах Костромской губерн. (Галиче, Кинешме и Нерехте) меняются при кумовстве кольцами и серьгами — по завитии венков, потом садятся пировать кто что принес; или делают пир в складчину, называемую ссыпчина. После пира поют:

Как у нас в году три праздника. Первой праздник семик честной, Другой праздник Троицын день, А третий праздник купальница. Как у нас зелена трава, Как милой мой друг В кабаке напивается, Как милой мой друг По зеленой траве валяется.

Одна из девушек выходит из круга и представляет пьяного, после падает на землю и валяется. Другая подходит к ней, силится поднять ее на ноги, хоровод продолжает:

А Орина подходила, Никиту своего будила: «Встань, убудися, Никита! Встань, убудися, волокита! Соседи смеются, Во бесчестие-то ставят». Муж встает, а жена целует его. Стал Никита, пробудился, За руку с Ориной ухватился, Домой Никита потащился.

Там поют еще очень любопытную песнь, сопровождаемую приятными движениями: в хороводный круг ставят царевну и поют:

Царь по городу гуляет, Царь царевны своей ищет.

После этих слов начинает хоровод плясать, потом продолжают:

Уж как где моя царевна? Где княгиня молодая? Уж и вот моя царевна, Вот княгиня молодая! По загороду гуляет, Шелковым платком махает, Златым перстнем освещает: Растворяйтесь, ворота, Растворяйтеся, широки, Вы еще пошире.

Последний стих относится к хороводу, который немедленно разделяется на две половины; по концам держат платки с поднятыми вверх руками в виде ворот. Царевна и хоровод проходят через них, продолжая петь, и сходятся между собою.

Вы сойдитеся поближе, Вы еще того поближе; Поцелуйтесь помилей. Вы еще тово милее.

Все целуются между собою и потом садятся за столы, накрытые скатертями, и угощают приготовленными пирогами, яичницею, лакомствами, пивом и вином. По угощении встают и поют:

Пошел молодец на гулянье, На веселое, на веселое. На нем синь кафтан нараспашку, Шелковой кушак на рубашке; Трость Камышева с алой лентой, Перчаточки в правой ручке; Подошел к девушкам, поклонился.

Одна из девушек выходит из крута и кланяется.

Уж вы здравствуйте, на гуляньи, На веселом на весельи. Тут девушки приуныли, Тут все красные приумолкли.

Засим девушки бросаются Толпою к березкам, плетут венки, перевивают их лентою и несут березку домой с пением. По прибытии в свою деревню ставят березку в землю и поют:

Как за нашим за двором, Как за нашим за двором; По той траве панья шла, По той траве панья шла; А за паньей пан летел, А за паньей пан летел; Крича: «Панья ты моя!» Крича: «Панья ты моя!» «А я, сударь, не твоя, А я, сударь, не твоя: Родимого батюшки, Родимого батюшки, Сударыни матушки, Сударыни матушки».

Девушки переплетаются руками, проходят поочередно под поднятые руки и поют:

Как за Волгою яр хмель Под кусточком вьется; Перевился яр хмель На нашу сторонку. Как ли на нашей сторонке Житье пребогато. Житье пребогато. Серебряны листы, венки золотые. Нащиплюся я хмелю, хмелю ярого; Наварю я пива, пива молодого. Позову я гостя, гостя дорогого, Аи ли, гостя дорогого, батюшку родного; Мой-то батюшка пьет, пьет. Пьян не напьется, домой соберется.

Эту песнь поют и в другой раз, если хотят применить слова к матери. За песнею составляют другой круг, в котором помещают девушку в мужской шляпе.

Ах, по травке, по муравке, Вокруг города большого Гулял молодец удалой.

Девушка расхаживает и посматривает с надменностью на прочих девушек.

Ой, тур, молодец удалой! Он из города большого Вызывал красну девицу С ним на травке побороться.

Немедленно выходит к ней другая девушка с платком в руке.

Ой, дид, ладо! Побороться Вышла красна девица!

Они борются. Вышедшая девушка поборола мнимого мужчину — сбивает шляпу и рвет на нем волосы:

И молодая поборола, На муравку уронила, Ой, дид, ладо, уронила!

Мнимый мужчина успел встать с земли, но от стыда он закрыл свое лицо.

Добрый молодец, вставая, Закрыл лицо руками; Утирал горючи слезы. Он не смел своей кручины Добрым объявить; Ой, дид, ладо, объявить.

Этот хороводный семик выражает не одну девическую веселую жизнь. В нем резко отсвечиваются женские страсти и чувство любви. Женщина и живет в области сладостных чувствований: явился жених, и девическое сердце затрепетало. Она уже согласна отдать ему свое сердце, но чувство, как она расстанется с родными, заставляет ее отказываться от жениха под предлогом, что она не его, а родимого батюшки и сударыни матушки. Не означает ли это борьбу чувств девушки? Девушка поборола себя, это значит, что она решилась оставить родительский свой дом и отдать сердце навсегда тому, кого уже не может не любить. В этом семике раскрывается целая повесть о любви сельских девиц. Любовь поселян в тысячу раз сильнее, нежели горожан, взлелеянных баловством и прихотями.

В Тульской губерн<ии> называют кумою семицкую березу. Там перед завитием венков поют:

Благослови, Троица, Богородица! Нам венки завить, Венок сплести. Аи, дид, ой, ладо! Нам венки завивать И цветы сорывать. Аи, дид, ой, ладо! А мы в лес пойдем И цветов нарвем; Мы цветов нарвем И венок совьем. Аи, дид, ой, ладо! Свекру-батюшке, Свекрови-матушке; Свекру-батюшке — малиновый; Свекрови-матушке — калиновый. Аи, дид, ой, ладо! Пойду ль я пешком, Лужком, бережком; Сломлю ль с сыра дуба веточку, Брошу на быструю реченьку; Аи, дид, ой, ладо! Не тонет, не плывет С сыра дуба веточка. Не тужит по мне Свекор-батюшка, Свекровь-матушка. Аи, дид, ой, ладо!

Во Владимирской губ<ернии> поют перед завитием венков.

Ты не радуйся, Дуб с горькою осиною, Ты радуйся, белая береза! К тебе девки идут С пирогами, с яичницей Со дрочонами.

Доныне не только в селениях, но и в столицах убирают дома в семик березками и усыпают пол травою. В некоторых местах России, особенно в Малороссии, ходят девушки по улицам в венках, плетенных из ландышей, незабудочек, васильков и проч.; ставят стол у березки с приготовленною яичницею, дроченою, пирогами и водкою.

ВЕНОЧНЫЙ ХОРОВОД.

Девушки берегут свои венки до Троицына дня. Из завивания венков они составили веночный хоровод. В круг ставят девушку и молодого парня, а все прочие ходят около них и поют:

Аи, во поле, аи, во поле, Аи, во поле липинька! Под липою, под липою, Под липою бел шатер, Во том шатре, во том шатре, Во том шатре стол стоит, За тем столом, за тем столом, За тем столом девица Рвала цветы, рвала цветы, Рвала цветы со травы. Вила венок, вила венок, Вила венок с огороды; Со дорогим, со дорогим, Со дорогим яхонтом. Кому венок, кому венок, Кому венок износить? Носить венок, носить венок, Носить венок старому. Старому венок, старому венок, Старому венок не сносить. Мою молодость, мою молодость, Мою молодость не сдержать. Аи, во поле, аи, во поле, Аи, во поле липинька! Под липою, под липою, Под липою бел шатер. Во том шатре, во том шатре, Во том шатре стол стоит. За тем столом, за тем столом, За тем столом девица. Рвала цветы, рвала цветы, Рвала цветы со травы. Вила венок, вила венок, Вила венок с огороды. Со дорогим, со дорогим, Со дорогим яхонтом. Кому венок, кому венок, Кому венок износить? Носить венок, носить венок, Носить венок милому. Милому венок, милому венок, Милому венок износить. Мою молодость, мою молодость, Мою молодость содержать?

Поют не только при завивании, но и в Троицын день.

В Пермской губ<ернии> большая часть жителей обоего пола собирается в деревню Даниловку. Там веселятся девушки, поют песни и играют кружками, а парни составляют свои забавы или, соединясь вместе, поют и пляшут.

В Саратовской губ<ернии> для празднования семика избирается девушками особый дом, куда приносят разные припасы для пира, не забывая солода и хмель. Вот обряд, происходивший в селе Березовке, стоящем на реке Узе Саратовского уезда. С наступлением семицкой недели девушки варят там брагу, которая приправляется пением веселых их песен, в той уверенности, что брага, затираемая, заквашиваемая и сливаемая под песни, придает больше веселья. У кадки хлопочут девушки: одни переливают брагу в ведра, другие катят бочку в погреб и там, переливая снова брагу, хохочут и поют:

Я пиво сливала: Меня разнимало, В ноженьки вступало.

После запирают погреб и ключ от него отдают одной из распорядительниц пиршества. В четверг, с самого утра, еще больше хлопот. Пекут пироги, курники и сдобные лепешки; приготовляют яичницу, варят лапшу, похлебку; готовят лапшевник, пшенник, сахарник и сальник [85]. В полдень начинается самое торжество. Вся площадь двора чисто выметена. Посреди двора воткнуто срубленное с ветвями и листьями дерево, а под ним стоит горшок с водою. Девицы ходят по двору или сидят: иные на примостке, а другие у дверей погреба. Одни из мальчиков держат в руках заготовленные кушанья, другие ведра с пивом на палке. Одна из девиц, отличающаяся большею живостью перед своими подругами, отделившись от толпы, подходит к дереву и опрокидывает горшок с водою; потом выдергивает дерево из земли и запевает песню. С ее голосом соединяются голоса прочих:

Разыгрался Никитин конь, Сломил тычину серебряную. Бранской староста, отворяй ворота, Пускай девушек гулять во луга.

Ворота отворяются, и вся толпа, окружив девицу, несущую дерево, движется по улице, ведущей в лес, и поет:

Ио, ио, семик, — Троица! Туча с громом сговаривалась: «Пойдем, гром, погуляем с тобою, Во ту слободу, в Радышевчину, Ио, ио, семик, Троица!» [86]

Девушки выходят стройным рядом из села, направляя свой путь к лесу, при пении:

Не радуйтесь, дубы, Не радуйтесь, зеленые! Не к вам девушки идут, Не к вам красные; Не вам пироги несут, Лепешки, яичницы. Ио, ио, семик, да Троица! Радуйтесь, березы, Радуйтесь, зеленые! К вам девушки идут, К вам красные; К вам пироги несут, Лепешки, яичницы. Ио, ио, семик да Троица.

И вот девицы в тени деревьев, под зеленым их навесом, расстилают скатерть; ставят кушанья: пироги, лепешки, яичницы; с радушием простоты начинают есть и потчевать друг друга пивом. По окончании пира они рассыпаются по лесу и выбирают одну из берез, кудрявую, для завивания на ней венков. Если девиц очень много, то избирается несколько берез такой величины, чтобы можно было достать ветви, стоя под деревом. Разделившись попарно, каждая пара из ветвей березки вьет себе один венок, не отрывая ветвей от дерева. По свитии венка каждая пара кумится. Это состоит в том, что одна другой подает сквозь венок по яйцу; потом, обменявшись ими, целуются сквозь венок. За этим приступают к выбору: которой из них быть старшею кумою. Для этого, свив свои платки, бросают их вверх, и который поднимается выше, той дается имя старшей кумы. А <так> как всякой из них хочется быть старшею, то незаметно кладут они какую-нибудь тяжесть в платок, чтобы он мог выкинуться выше. Получившая первенство носит весь день название старшей кумы; остальные же с любопытством спрашивают друг у друга: кто у тебя старшая или младшая кума? По завитии венков толпа возвращается в село; остаток же дня проводится в хороводных играх. Но этим не кончился семик. В день Троицы девушки отправляются в тот лес, где завивали венки, чтобы опять развивать их. Каждая пара рассматривает свой венок: завял он или еще свеж? По нему судят о своем счастии или несчастии. Но грустное чувство исчезает скоро: хор певиц оглашает лес песнею:

Перепелка молодая, Куда ты летала? Я ходила, я гуляла По чистому полю; Я летала, я порхала По зеленому лесу. Ио, ио, семик да Троица.

После вьют венки из тонких березовых сучьев; убирают их цветами и, надев на голову, ходят, припевая:

Я в веночке, Я в зеленочке Хожу, гуляю По городочку.

Потом каждая из них свивает еще венок для своих родных: батюшки, матушки, братцев и сестриц, оставшихся в доме по болезни или по другим каким-либо причинам. Нагулявшись, они выступают из леса с венками на голове и на руках и поют:

Ищу ль я, ищу Ласкова ладу. Я в веночке, Я в зеленочке Хожу ль я, хожу Вокруг городочка. Добрый молодчик! Будь моим ладой. Под березкой ходили, ли, ли, Березки шумели, Веночки в речку бросали. Ах вы, братцы молодцы, ли, ли! Метите улицы, Стройте горницы С тремя окошечками: Первое в улицу, Второе в поле, Третье к царю, на дорогу.

Навстречу идущим девицам выходит толпа парней, присоединяется к ним, и все вместе поют:

Ищу ль я, ищу Ласкова тестя. Я в веночке, Я в зеленочке, Хожу ль я, хожу Вокруг городочка. Ищу ль я, ищу Ласкову тещу. Я в веночке, Я в зеленочке; Хожу ль я, хожу Вокруг городочка. Ищу ль я, ищу Ласкова шурина. Я в веночке, Я в зеленочке; Хожу ль я, хожу Вокруг городочка. Ищу ль я, ищу Ласкову своячину. Я в веночке, Я в зеленочке; Хожу ль, гуляю По городочку.

Может быть, сердце молодца давно уже избрало себе ладу, но он хранит желание в своей душе до поры.

Я в веночке, Я в зеленочке. Ласковый тестик, Вари пива, меду! Я в веночке, Я в зеленочке. Ласкова теща, Пеки пироги! Я в веночке, Я в зеленочке. Ласковый шурин, Седлай коня врана! Я в веночке, Я в зеленочке. Ласкова своячина, Шей ты ширинку!

Свадебный пир еще далек; поющий хор дает этой песне тон простодушной насмешки.

Вы, добрые люди! Жалуйте на свадьбу, Хлеба, соли ести; Пива, меду пита. Расхвалили люди Борисову свадьбу. На свадьбе Бориса Пива, меду нету, Хлеба не бывало, А соль оскудала.

Потом веселая толпа отправляется к реке, чтобы бросать венки свои и гадать по ним о будущем. Направляясь к берегу реки, хор поет:

Пойду на Дунай, на реку, Стану на крутом берегу. Брошу венок на воду; Отойду подале, погляжу: Тонет ли, не тонет ли Венок мой на воде; Мой веночик потонул, Меня милый вспомянул: Меня милый вспомянул: «О, свет, моя ласковая! О, свет, моя приветливая!»

Бросая венки с берега, девушки замечают, как вода уносит эти венки, и потом гадают и объясняют по ходу и по форме движения последних значение своего будущего.

Принеся невольную дань доверия неизвестному будущему, они возвращаются в свое село при пении; но в это время поют произвольно:

У нашего у соседушки Весела была беседушка. Во беседушке у соседушки Сидят люди добрые; Люди добрые, гости званые, Старички почетные: У батюшки старички; У матушки старушки; У братца товарищи; У сестрицы подруженьки, У мила дружка товарищи. Торил Ванюшка дорожку Ко Дуняшину подворью, Ко ее красну окошку. «Здравствуй, Дунюшка, Дуняша! Ты за что любишь Ивана?»— «Я за то люблю Ивана: Его личико румяно, Головушка кудревата. На головке черна шляпа, А во шляпе-то платочек, Дуняшин дарочек».

Затем девушки занимаются хороводными играми или песнями, и только темная ночь прекращает их веселье.

VI. ТРОИЦЫН ДЕНЬ.

Нельзя определить времени происхождения Троицыных игр. Большая часть поверий и обрядов теряется в глубокой древности; но суеверные понятия о них остались еще в обыкновениях, из коих многие служат предметом к загадыванию, забавам и веселию, как, например, развивание и пускание на воду венков, украшение домов зеленью, цветами и плетеными венками.

ЗНАМЕНОВАНИЕ ЗЕЛЕНЫХ ВЕТВЕЙ И УКРАШЕНИЕ ЗЕЛЕНЬЮ.

Употребление цветов и зеленых ветвей в язычестве заменяло чувствования сердца: масличная ветвь знаменовала общественный мир; лавровая — победу, а дубовая — славу. Посему в торжественные шествия они носились по городу и потом хранились в храмах. У иудеев украшение домов и городов цветами и деревьями утвердилось в воспоминание заповедей, полученных Моисеем от Бога на горе Синае. У них в мае месяце, в котором праздновались их зеленые святки, украшали подсвечники, потолоки, окна, здания и храмы зеленью, цветами, цветочными венками и многолиственными деревьями. Сей обычай, без сомнения, перешел от них к прочим народам.

УКРАШЕНИЕ ЗЕЛЕНЬЮ В РОССИИ И ДРУГИХ СТРАНАХ.

В Литве и Польше в Троицын день украшались церкви, дома вельмож и убогие хижины зелеными деревьями, цветами и травами; даже лавки, двери, окна и постели. Это самое в обычае доныне в Малороссии и в большей части России. С некоторого времени в Литве и Польше значительно уменьшился обычай убирать дома зелеными деревьями по причине ощутительного недостатка в лесе. На Жмуде в Духов день (Секминес) пастухи ездят на лошадях с песнями для отвращения непогод и засухи на пастбищах. В Германии доселе в употреблении троицкие деревья, троицкие и майские пляски, и убирают церкви и колокольни цветами и березками. В Англии равно существовали незадолго перед сим Троицкие игры. В Венеции совершали ежегодно в Троицын день торжественное обручение дожа с Адриатическим морем.

ТРОИЦЫН ДЕНЬ, В СТАРИНУ СРОЧНЫЙ ДЕНЬ, А СУББОТА ТРОИЦКАЯ — ПОМИНАЛЬНАЯ.

В России Троицын день долго служил срочным временем.{до XVII в.) ко внесению податей, решению спорных дел и совершению всякого рода закладов, выкупов, продаж и новых условий по хозяйственной части, а в глубокой древности в Троицкую субботу совершали языческие обряды. Мужчины и женщины сходились на жальниках (могилах) и плакали над гробами с великим криком. Когда заигрывали скоморохи и гудочники, тогда они переставали плакать и начинали скакать, плясать и бить в ладоши на могилах [87].

Почти по всей России Троицкая неделя называется зеленою, но около Стародуба (Чернигов, губ.) она называется гренухою и гренушкою.

ЗАВИВАНИЕ ВЕНКОВ ПО РАЗНЫМ МЕСТАМ.

В Белоруссии Троицын день в числе последних весенних праздников; с ним прекращается и катанье Красных яиц. Здесь на другой день Сошествия Святого Духа вьют в березовых рощах венки, которые вешают на деревья, и поют:

Русалочки, земляночки, На дуб лезли, кору грызли, Звалиляся, забилися. Троица!

Думают, что в Троицын день русалки падают с деревьев. Завив венки, девушки скачут вокруг дерева и, хлопая в ладоши, поют:

Мы венки завивали, Мы горелочки попили И яичницу поели.

В знак дружбы меняются между собою кольцами. Потом старшая из них садится на землю; ее покрывают платком и привязывают к колу. Она задремывает. Прочие девушки, взявшись за руки, танцуют около нее и поют. Но вдруг выскакивает женщина, скачет среди них высоко, как может, и бьет по рукам девиц. Поднимается смех и потеха. После начинают угощать вином, но такое угощение, сопровождаемое музыкою, отправляется по большей части около гумна.

В следующее воскресенье гадают о долговечности родителей, сестер, братьев, мужа, детей и дорогого для сердца, потом все идут в стройном порядке развивать венки. Если чей венок не засох, тому долго жить, чей же засох, тому недолго жить. Однако еще остается надежда на испытание: снимают засохшие венки и бросают в воду. Когда плывет — верный знак долгой жизни; когда потонул — умереть непременно, в этот же самый год. При развивании венков поют:

На Троицу мы венки завили, На разгары развивали, Горелочку попили И яичницу поели.

После этого девушки снова меняются кольцами и танцуют.

От зеленой недели до следующего воскресенья не занимаются никакой работой, боясь прогневить русалок [88] и думая, что скот родится с кривыми головами и ногами.

Некогда предавали русалок проклятию. Верили, что они с черными волосами и черными глазами; жили в лугах и качались на сучьях деревьев. Завидев кого-либо, манили к себе, приговаривая: «Га! га! хадзиц к нам на арели (на люльке) колыхаця». Беда тому, кто подходил к ним: его уродовали. По мнению народа, русалки суть дети затерянных или умерших без крещения, или злых белороссиянок [89].

В Малороссии завивают венки с особой радостью. Девушки отправляются на луг и собирают там любимые ими душистые травы: ландыш, барвинок, васильки, незабудки и другие и плетут из них венки, при пении:

Ой, завью венки, та на вси святки, Ой, на вси святки, на вси праздники. Да рано, рано — на вси праздники. А в бору сосна колыхалася, Дочка батиньки дожидалася. «Ой, мий батиньку, мий голубчику, Ты прибудь ко мни, хоть на одно лито, У мене в тыни, перед воротами, Сине море разливаеця». Паны и гетманы позбигалися, Вси сему диву дивовалися.

По завитии венков убирают ими сами себе голову и возвращаются домой с пением.

В Троицын день поют еще: Прилитила зозулинька, З темного лисочку; Сила, пала, заковала В зеленом садочку. Ой, як выйшла Марусенька, В ней запытала: Скажи мени, зозулинько, Чи довго буду в батька? Будешь, мила Марусинько, Сей день до вечора, Бодай же ты, зозулинько, Сим лит не ковала; Що ты мени, молоденькой, Правды не сказала…

Нельзя пропустить молчанием и того, как встречается и празднуется зеленая неделя в Малороссии. Там, куда ни посмотрите, все и повсюду зеленеет. У порога хат поставлены зеленые деревья; перед окнами тоже; сами плетни убраны ветвями. Войдете в белую, чистенькую хату, и там благоухающая зелень. В переднем углу, называемом покутом, стоит зеленое кленовое дерево, которое осеняет собою стол, накрытый белою скатертью; на столе лежит хлеб с солью [90], за образами воткнуты бузок (сирень) и гвоздики: на стенах и по потолку тоже бузок душистый и гвоздика; пол усыпан травою, на окошках раскидана свежая трава, чебрец благовонный и полынь противу чародействия; в поливнянных стаканах и в кувшинах, расставленных по окошкам и главному столу, красуются пивония, лилия, оксамит, фиалки, пижма, Божие дерево и другие. Под иконами теплится лампада или маленькая восковая свечка, коей тусклый свет, едва пробивающийся сквозь густоту бальзамических растений, навевает на сердце и радость, и чувство благоговения. Жители, истопив печи и приведя в избе все в порядок, одеваются в праздничный наряд; потом садятся по скамьям и, сложив руки, ожидают с чистосердечной набожностию благовеста. Раздался колокол, все привстали и перекрестились. Звон пробил три раза, народ зашумел, засуетился и повалил в церковь. Белеют юбки, пестреют разноцветные запаски, звездятся дукаты на загоревших шеях, блестят цветные мониста, развеваются по ветру узорчатые и гладкие ленты, вплетенные в косы девушек, коих головы, кроме лент, убраны еще барвинком и другими цветами. В руках каждой девушки веточка полыни и барвинка. Парни в черных и серых суконных свитках, подтянутые красными, зелеными и белыми поясами, в черных и сивых смушковых шапках, с суконными или плисовыми вершками, идут чинно и веселой поступью. Все они, поравнявшись с пожилыми людьми, снимают перед ними шапку; последние приветствуют их: «Добры день, будьте здоровы, з святою недилею». Старики, одетые без щегольства, но чисто и опрятно, приближаются к церкви мерными шагами; набожность отсвечивается на их лицах. Женщины преклонных лет в белых длинных свитках и с намитками на голове идут скромно, подавая собою пример детям и внукам. После обедни поднимается радостный шум и говор. В стороне стоит высокий шест, который снизу доверху увит зелеными ветвями и цветами; около него насажены в кружок кленовые, липовые и березовые деревья. Сюда стекаются веселые толпы; раздаются песни и начинаются пляски и хороводы; вдали и около бренчат неутомимые балалайки. Веселье продолжается до темной ночи.

На другой день недели, поутру рано, отправляются девушки купаться. У каждой из них на голове венок, а в руке полынь. С ними они входят в реку и ныряют: венки всплывают с их голов; после они выходят на берег и следят глазами за венками. Чей венок принесется водою первым к берегу, та думает, что она прежде всех своих подруг выйдет замуж; чей вторым, та после своей подруги, и так далее. Но если венок начнет качаться на одном месте и не плывет — не выйти замуж; чей потонет, той умереть скоро.

Если бы захотели спросить у старых малороссиян, зачем в день Святой недели все носят полынь, то они расскажут вам легенду с простодушной уверенностью в ее истине. Святая неделя есть велик день малок; в этот день они выходят из воды повеселиться, погулять и кроются в траве, жите и в огородах. Они нападают на человека и щекочут его. Бедный смеется до тех пор, пока не умирает от смеха. Если же человек имеет при себе полынь, то малки боятся его и не смеют даже приблизиться к нему. Оттого дети, взрослые и старики, идя купаться, на гулянье, в поле, в огород, даже гуляя по селу, всегда носят при себе полынь. Поэтому-то раскладывают полынь на окошках, посыпают ею пол в хатах, бросают в сенях, бросают на пороге и во дворе, чтобы малки не дерзали приближаться даже ко двору. Случалось не раз человеку, что малка, встретившись с ним, спрашивала его: «Що у тебе?» Если он отвечал: «Полынь» и показывал, то она, сказав: «Цур тоби з ним», удалялась от него; но если встретившийся имел при себе мяту и скажет: «Мята», то она, ответив ему: «Тут тоби хата», начинает щекотать и защекотывает. до смерти. Что это за малки? Маленькие дети, которые умирали некрещенными. Души после их смерти переселяются жить в реки и озера, где они плавают золотыми рыбками. Иногда они превращаются в девушек и, показываясь на берегах, манят к себе проходящих; когда эти приближаются к ним, тогда они скрываются в воду; но бывало, что малки уносили с собою на дно реки парней, с коими они любят забавляться.

Не верите этой легенде? — такова всякая легенда, но позвольте, имейте терпение выслушать до конца рассказ одного старика, который божится и присягает за достоверность легенды.

В день Святой недели он шел вечером, когда был еще парубком, в свою деревню; не доходя за полверсты до деревни была могила; на той могиле стояло три креста. Он смотрит: под крестами сидят шесть барышень, одетых пышно, как царевны, лица их были румяны, словно калина. Таких красавиц он не видывал отроду. Он подумал сначала, что это какие-нибудь проезжие пани зашли посмотреть (намалеванный крест (разрисованный), который недавно был роставлен над умершим приказчиком. Подходит ближе, (барышни начали перекидываться и знай что-то приговаривают; он подошел еще ближе, прислушался, и волосы стали дыбом на его голове. Одна покатилась с могилы, закричала: «Ух! у мене соломенный дух; мене мати уродила некрещену положила». За ней другая, третья и так все, и все приговаривают те же самые слова. «Счастье мое, — говорил он, — что я имел при себе полынь, был бы мне тут аминь». Когда малки разбежались, тогда он перекрестился, спрятал полынь в кишеню (карман), побежал в деревню, рассказал об этом случае всем встречным, крестился и божился, что это правда.

Цветы и травы, находимые в Троицын день, хранятся в домах как предохранительное средство от разных недугов. Перед захождением солнца, когда умолкают песни и пре-кращаются хороводы, поселяне пускают венки на воду, наблюдая, чей как поплывет: закружится ли, поворотится или потонет? Правильное и спокойное плавание означает счастливый успех; кружение — неблагоприятное окончание дела, а потопление — несчастное событие. Гадания, производимые девицами о выходе замуж, о женихе, о будущем счастии и тому подобное, часто производят печальные впечатления на целое семейство. После пускания венков на воду, что не везде соблюдается одинаково, — иногда поутру, иногда в полдень, — отправляются девушки в березовые рощи при пении радостных песен и там играют в хороводы, вьют новые венки, угощают друг друга и веселятся играми и плясками. Суворов любил праздновать Троицын день и семик в березовой роще. Тут он обедал с своими гостями под кудрявыми березками, испещренными разноцветными лентами, при пении народных песен; после обеда играл в хороводы не только с девушками, но и с солдатами и забавлялся играми, из коих особенно любил: «Жив, жив, курилка».

В Петербургской губ. плетут венки накануне Троицына дня, в этот день пускают их на воду с разными гаданиями и верованиями. Девушки замечают всякое движение плывущего венка, и если он потонет, то непременно несчастие!

По этому случаю составилась в народе памятная песнь:

Во садику девки гуляли, Калина моя, малина моя! Во саду красные гуляли, Калина моя, малина моя! ветки сорывали, венки совивали, Калина моя, малина моя! Во Неву-реку бросали, Калина моя, малина моя! Кто венок поймает, Калина моя, малина моя! За того замуж пойду. Калина моя, малина моя! Где ни взялся молодчик, Калина моя, малина моя! Из суровского ряду, Калина моя, малина моя! Разувался, раздевался, Калина моя, малина моя! Во Неву-реку бросался. Калина моя, малина моя! Как веночек-то дале, Калина моя, малина моя! Молодец-то ведь тонет, Калина моя, малина моя! Как венок повернулся, Калина моя, малина моя! Молодец захлебнулся, Калина моя, малина моя!

Если венок, не коснувшись берегов, уплывет и не потонет, то сбудутся желания девицы.

После пускания венков отправляются в рощи или в окрестные сады: там забавляются играми, хороводами, пляшут и поют между разнообразными песнями троицкую песнь:

Благослови, Троица, Богородица! Нам в лес пойти, Веночек соплести, Ой, дид, ой, ладо! Свекру-батюшке, Свекрови-матушке; Свекру-батюшке малиновый; Свекрови-матушке калиновый. Ой, дид, ой, ладо! Пойду ль я пешком, Лужком, бережком; Сломлю ль с сыра дуба веточку, Брошу на быструю реченьку; Ой, дид, ой, ладо! Не тонет, не плывет С сыра дуба веточка. Не тужит по мне Ни свекор-батюшка, Ни свекровь-матушка. Ой, дид, ой, ладо!

В Московской губернии пускают на воду при загадывании пучки тех цветов, которые стояли в церкви.

В Калужской губер<нии> существовало обыкновение, которое местами отправляется поныне, что парень, задумавший жениться, должен вытащить из воды венок для той, которую просит за себя. Вытащивши венок, он может свататься.

В Рязанской губерн<ии> девицы и молодые женщины ходят завивать венки в рощу. Набрав полевых цветов и душистых трав, они садятся под ветвистым деревом или I где им понравится в хороводный кружок и поют песни с Припевом Лелю; потом полудничают. По сплетении венков надевают их себе на голову и идут хороводом к р. Оке, в которую бросают с себя венки и гадают по их плаванию про будущую свою судьбу.

Завивание венков в Смоленской губернии совершается не в одно время, смотря по тому, в который день празднуют Сошествие св. Духа и св. Троицу. В Смоленском, Рославль-ском, Духовщинском, Краснинском, Елинском, Дорогобужском, Вельском и Поречском <уездах> Духов день празднуется в воскресенье, а Троица в понедельник: поэтому завивают венки в понедельник. Точно в таком порядке празднуют эти дни в Могилевской и Витебской губ<ерниях>; но в уездах Вяземском, Гжатском, Сычевском и Юхновском Смоленской же губер<нии> Троицын день празднуют в воскресенье, а Духов в понедельник; посему завивают и венки в воскресенье. Так празднуют в губерниях С.-Петербургской, Новгородской, Псковской.

В завивании венков, кроме девиц и молодых женщин, принимают участие пожилые обоих полов; венки завивают с музыкою и пением, начиная от дома или селения, из которого выходят в рощу или в лес.

Мы пойдем, девочки, Во луга гулять, Ай, люли, люли, во луга гулять! Во луга гулять, Венки завивать, Ай, люли, люли, венки завивать. Мы завьем веночки На все красны денечки. Ай, люли, люли, на красны денечки. Благослови, Троица, Богородица, Нам в лес пойти, Венок сплести, Ай, люли, люли, венок сплести. При завивании поют: Благослови, Троица, Богородица, Нам венок сплести; Ай, люли, люли, нам венок сплести; Свекру-батюшке, Свекрови-матушке, Ай, люли, люли, свекрови-матушке: Свекру-батюшке малиновый, Свекрови-матушке калиновый; Ай, люли, люли, калиновый, А мне, молодой, С гибкого ветийка, Ай, люли, люли, с гибкого ветийка!

В Троицын день пускают венки на воду и гадают: девушки и парни о суженых, а замужние и пожилые о смерти или о горе и радости в жизни; когда венок не коснется берега реки и, не потонув, уплывет, тогда сбудется желание; в противном случае — неудача или смерть. При пускании венков поют:

Да пойду ль я тишком, Лужком, бережком, Ай, люли, люли, лужком, бережком. Сломлю со сыра дуба веточку, Брошу на быстру реченьку, Ай, люли, люли, на быстру реченьку, При неудаче в гадании поют: Да грозна, грозна Громовая туча! Ай, люли, люли, громовая туча! Грозней того нет, Ко мне свекор едет. Ай, люли, люли, ко мне свекор едет. Ко мне свекор едет Со лютой свекровью. Аи, да люли, люли, со лютой свекровью. Вы мостите мосты, Гнилые колоды. Аи, да люли, люли, гнилые колоды. Забивайте гвозди, Еловые шишки. Аи, да люли, люли, еловые шишки. Чтобы мост обломился, Лютый свекор залился. Ай, да люли, люли, лютый свекор залился.

В некоторых местах Казанской губер<нии> выходят накануне Троицына дня со св. образами, чтобы служить молебны на поле, засеянном хлебом; поле и скот окропляют освященной водою. По окончании молебствия поселяне обоего пола пляшут и поют в честь Ярилы.

В Чебоксарском уезде (Казанской губер<нии>) девушки из нескольких деревень, сходятся вместе на семике, едят яичницу и потом отправляются в лес завивать венки на березе. Возвратясь в деревню, выбирают лучшую избу, моют ее, даже соскабливают нечистоту со стен и выметают двор. В этот день делается между ними ссыпчина (складчина), на которую каждая девушка приносит с собою часть муки, солоду, хмелю, и варят пиво. В Троицын день наряжаются девушки поутру рано в лучшие сарафаны и потом отправляются вместе в ту рощу, где завивали в семик венки; берут с собою березку, украшают ее лентами и приносят с пением в избранную ими для празднования избу. Здесь весь двор убирают березками и венками. Их праздник продолжается три дня, и сюда съезжается множество гостей из деревень и городов. Все веселятся, пляшут, поют, а девушки по большей части гадают о своих женихах или тут высматривают их. Без молодежи им праздник не праздник — то и раздолье, когда гуляет беспечная юность, то и наслаждение, когда радует весна жизни. Старухи и матушки, припоминая о своем давно минувшем веселии, говорят: мы гуляли лучше их! — но они говорят со вздохом и не без зависти к веселящимся.

В Пермской губ<ернии> не менее забавляются, как и в других местах. Гулянье происходит по большой части вне города. В Перми, за Кунгурской заставой, располагают круглые и веревочные качели; торгаши разбивают палатки или раскладывают на устроенных прилавочках пряники, орехи, сладкие плоды и разные напитки. Девушки и парни качаются на качелях; другие поют, а там пляшут. В Духов день предаются тем же самым забавам уже на горе, над речкою Егошикой. Считающие себя не простыми людьми прогуливаются по березовым аллеям, рассаженным подле земляного вала.

В Пензенской и Симбирской губ<ерниях> Троицын и Духов дни сопровождаются странным обычаем. Девушки, одевшись в простые платья, сходятся на условленное место; там, избрав одну из своих подруг с названием Костромы, кладут ее на доску, несут к реке и спускают в воду. Потом и сами туда бросаются за нею: купаются, поют, шалят и дурачатся. Порезвившись вдоволь, делают барабан из лубка, с ним идут домой при пении и глухом барабанном бое.

Затем наряжаются в праздничные платья и играют в хороводы до вечера.

Еще есть другое обыкновение в Пензенской губер<нии>: там за три дня до пятидесятницы все девушки отправляются хороводом в лес завивать венки. Пока идут к лесу, поют:

Ох ты, веснушка, весна, Весна, барыня моя! Что не в радости пришла, Не в радости, не в чести, Во великой сухоте. Ох ты, сад ли мой, садик, Сад, зеленый виноград: Отчего, садик, повял? В саду молодец гулял, Тяжеленько вздыхал. Тяжелее того девка плакала, Не по батюшке, не по матушке, По своем дружке, по Иванушке. У Иванушки лицо белое, Лицо белое, все румяное, Все румяное, кудри русые, На русых кудрях шляпа новая, Шляпа новая со бархоткою.

Вошедши в лес, все рассыпаются в нем: там они ломают мелкие ветви деревьев, свивают из них венки, которые и оставляют на месте до самого праздника, но прежде всего, свив один венок, кумятся. Девица подает сквозь венок другой девице яйцо и говорит:

Покумимся, Кумушка, Покумимся, Голубушка! Да но, но, Семик да Троица! После выходят из леса с песнею: Ты не льсти меня словами, Не обманывай в глаза! Ты почувствуй, мой любезный, Что я буду говорить, Все досады перенесла На своей белой груди.

Наскучив песнью голосовою, они затягивают скоморошную:

Негодный сын таракан, Купил девке сарафан. Она его не носит, Бумажненького просит.

В день праздника все девицы отправляются за венками и поют которую-нибудь из прописанных песен. На обратном пути, подходя к селу или деревне, поют:

Да ио, ио, семик да и Троица! По этой по улице Разлив разливается, Да ио, ио, семик да и Троица! Во этом разливчике Утоп добрый молодец [91]. Да ио, ио, семик да и Троица! С своим вороным конем, С черкасским седельцем. Да ио, ио, семик да и Троица!

Подойдя к реке, девицы бросают свои венки в воду и смотрят, не тонет ли который из них? Чей потонет, той быть замужем. Прежде, нежели разойдутся по домам, опять поют:

Раскумимся, кумушка, Раскумимся, голубушка, Да ио, ио, семик да и Троица!

Тем и оканчивается завивание венков. В последний день весны прежде всего хлопочут, как бы проводить ее почестнее. Трое или четверо молодых ребят, накрывшись двумя или тремя пологами, образуют из себя подобие лошади, довольно уродливой. Одна из женщин наряжается в солдатский мундир и панталоны и командует тремя лошадьми. Все девицы провожают их за свое село или деревню и прощаются с ними в ознаменование последнего веселия, и это называется проводами весны. После всю ночь идет веселье и пляска. Так оканчивается последний день весны. С Петровского поста до глубокой осени все заняты тяжелыми работами: сенокосом, уборкой хлеба и т. п. и поэтому расстаются с весною не без грусти.

В Муроме в первое воскресенье после Троицына дня погребают Кострому, а во Владимире на Клязьме погребают в это самое время ладу.

При завивании венков в Калужской губ<ернии> занимает главное место при угощении дрочена и пироги. Последний делается наподобие колпака; внутренность его почти вся видна по причине тестяной наверху его плетенки. Под спод привешивают два окрашенных пустых яйца. Пирог этот хранится до развития венков, и во время забав поется хороводная песнь:

А мы просо сеяли, сеяли…

По развитии венков отправляются с песнями к мосту или речке и, сняв с головы венки, бросают их в воду, замечая: если чей венок не тонет, того мать или другой кто из родных умрет в тот самый год, хотя этого почти никогда не случается, однако загадывающие остаются в убеждении.

В Орловской губ<ернии> пекут на Троицын день два каравая: это печенье называется молением караваю. Один едят за столом, а с другим ходят девушки в рощу завивать венки.

В Псковской губ<ернии> прочищают глаза у родителей. Это значит, что дети обметают и опахивают тогда могилы своих родителей троицкими цветами, связанными в большой пук, наподобие веника.

В Петербурге также ходят в Троицын день на могилы: посыпают их цветами и обставляют березками; поминают своих родителей и проводят целый день с покойниками, думая, что они беседуют, веселятся и горюют с ними. В этот день поминают еще не одних родных, но и знакомых.

В некоторых местах Енисейской губ<ернии> одевают березку в пестрое платье и ставят ее в клеть до Троицына дня. Это чучело из березки называется гостейкою. В Троицын день после обедни выносят девушки с парнями гостейку за селение; завивают в роще венки и пляшут около гостейки; потом пускают на воду плетеные венки и гадают.

Из местных обычаев на Троицын день не менее замечателен у волжских жителей. Завив березки в роще, отправляются с венками к реке Волге при радостном пении:

Глубока река, берега рвала, Ох, люли, берега рвала! Уж я молода по бережку шла, Ох, люли, по бережку шла! По бережку шла и цветы рвала, Меня молоду туда сорвало, Вниз понесло, к донским казакам, Ох, люли, к донским казакам.

По развитии венков бросают их в воду: чей венок прямо поплывет, той выйти замуж в тот же год; чей потонет, той сидеть в девках.

По окончании загадывания возвращаются домой с пением:

Грушица, грушица, зеленый виноград, Под грушицей светлица стоит, Во светлице девушка сидит, Забавные речи говорит: Ах, нонече какие времена! Сушат жен хорошие мужья, А девушек дальние друзья. Всяка девка себе дружка зажила: Дальний друг — большая сухота, Ближний друг — веселье завсегда. Призвала дружка на часок побывать; Уняла его и ночку ночевать; Упросила неделюшку пожить, Принуждает его силою любить. Уже силою не буду я любить, По неволе я не буду целовать [92].

В Воронежской губернии существовал обычай, что девушки завивали венки поутру Троицына дня, а развивали и пускали на воду в самый праздник уже вечером. Для праздника строили шалаш за городом, убирали его венками, цветами и душистою зеленью; внутри него ставили чучело, одетое в богатое платье, мужское или женское. Около шалаша толпились люди обоего пола, раскладывали на Застланных скатертью столах или на земле нарочно приготовленное кушанье и ставили разного рода напитки: мед, пиво, варенуху и водку; садились и угощали друг друга; затем начинали петь и плясать около шатра. Девушки и Молодые парни составляли хоровод с песнями и пели:

Луговая коростель, Ладо, ладо, коростель! Не кричи рано по зоре, Не буди меня рано на зоре! У меня матушка — мачеха. Она меня поздно спать кладет, Она меня рано взбуживает К легкому делу, к жерновам. Луговая коростель, Ладо, ладо, коростель! Закричи рано по зоре, Разбуди меня рано на зоре! У меня матушка родная, Она меня рано спать кладет, Она меня поздно взбуживает К тяжелому делу, к пялицам.

В Семик и Троицын день при завивании венков разыгрывают в северной части России хороводную игру жениха и невесты. В середину хоровода помещают ловкого парня и печальную девушку. Хоровод ходит вокруг них и поет:

Ай, во поле, аи, во поле, Ай, во широком раздолье! Стоят шатры, стоят полотняны, Во шатрах сидят князья, бояре, За шатром гуляет гостинин сын. Он во гусли играет, Девушку утешает: «Не плачь, не плачь, девушка, Не плачь, не плачь, красная! Сошью тебе, девушка, Шубку, юбку, телогрейку; Подарю монисты с камнями, Серьги со жемчугами». Ай, во поле, ай, во поле, Ай, во широком раздолье! Стоят шатры, стоят полотняные, Во шатрах сидят князья, бояре, За шатром красна девица гуляет. Девица речи ведет К гостинну молодцу: «Ненадобно, молодец, Ни шубки, юбки, телогрейки, Ни монисты со камнями, Ни серег с жемчугами. Пусти меня, молодец, С девицами гулять!» «Тогда тебя отпущу, Когда русу косу расплету».

Эта хороводная игра, выражающая грусть девушки по ее свободе, которая для нее дороже всех подарков, оканчивалась в старину расплетением косы. Девица всегда восхищается волнистою своей косою, но как она плачет, когда расплетают ее! Наши песни о русой косе запечатлены душевною тоской. Так пели наши предки, так оно и было. А теперь не то время! Теперь каждая девушка расплетает с радостью свою косу, чтобы ей быть посвободнее. За мужем. Следующую песнь также поют во время троицких хороводов.

Конопля, конопля, зеленая моя! Что ж ты, конопля, не весела стоишь? «Ах, как мне, конопле, весело стоять? Снизу меня, коноплю, бурей сломало, Сверху коноплю воробьи клюют». Девка ты, девушка красная! Что ж ты, девушка, невесело сидишь? «Ах, как мне, девушке, веселой быть! Мой батюшка хочет замуж отдавать, А мачеха хочет в черницы постричь, Мой батюшка пошел бояр собирать, А мачеха пошла за игуменьею». Скрипнули ворота растворчатые, Брехнула собака борзая на цепи, Мне чало (мне думалось), батюшка с боярами, Ажио моя матушка с игуменью. Садись, мое дитятко, на золотое стульце, Расплетай, мое милое, русую косу. Пусти меня, матушка, на Дон погулять, Белильцы, румянцы с лица постирать. Смоем, мое дитятко, горючей слезой, Сотрем, мое милое, пельчатым рукавом [93].

ОКАМЕНЕЛЫЙ ХОРОВОД.

Между суеверными предметами народ сохранил на берегу реки Мечи в селе Козьем (около Тулы) кучу камней, расположенных хороводным крутом. Там думают, что этот круг состоял из хороводных девушек, которые за неистовые пляски их на Троицын день превращены небесным громом в камни. Это похоже на Ниоба, превращенного громом с детьми в камни.

В древности ходили в священные рощи снимать кору с деревьев, березы, липы и дуба и прикладывали ее к ранам. Добывая огонь из священных деревьев <с> помощью трения, хранили его дома. Другие брали кусочек затлевшегося дерева или щепочку золы и берегли у себя, думая предохраниться от заразы. Спинную боль излечивали топтанием ногами по хребту спины, в священной роще [94].

ВЫБОР НЕВЕСТ В ЛЕТНЕМ САДУ В ПЕТЕРБУРГЕ.

Странное сохранилось доныне обыкновение в Петербурге. Спустя неделю после первого Воскресенья от Троицы молодые люди выбирают себе невест в Летнем саду. Туда стекается из столицы в четыре или пять часов пополудни все, что может ходить и двигаться, чтобы посмотреть, полюбоваться и самих себя выказать. Музыка гремит безумолчно, по всем углам сада, в коем гуляют в богатых и изысканных нарядах, гуляют и замечают друг друга. Хотя это гулянье собственно купеческое, однако под их вывескою расхаживают и другие, кто ищет себе жениха или невесты. Девушки и молодые вдовушки из купеческого и мещанского сословия одеваются с расточительной роскошью, в дорогие платья, голову и шею унизывают жемчугом и бриллиантами; в уши вдевают драгоценные серьги; пальцы испещряют перстнями и кольцами. Разряженные невесты ходят по главной аллее, со своими матерями и родственницами; женихи, которые стоят по обеим сторонам аллеи, высматривают невест и потом объявляют о своем выборе стоящей возле них свахе. Эти передают условия и желания жениха, и дело по большей части в шляпе. Часто женятся весьма забавно. Многие из женихов, думая, что драгоценное украшение девушки, которое видели на ней, есть ее собственное, между тем как все это берется от бриллиантщиков напрокат, опрометью ищут руки в той надежде, что обогатятся наверно. Но как они обманываются жестоко! В удел достается нередко одно подвенечное платье, и в том, увы, все богатство!

VII. ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ.

ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ.

Это не есть народный праздник, а один веселый обычай: обманывать в первый день апреля. На Востоке и в древней Европе он составлял часть языческого празднества. У нас на Руси он никогда не был в числе празднеств; ныне же он служит к неистощимым забавам и шуткам [95].

Первое апреля обязано своим происхождением Востоку. В глубокой древности праздновали индейцы, и ныне празднуют в это время рождение бога Шивы, и его праздник называется Гули или Голака. В честь его представляют разные игры, сопровождаемые обманами.

У римлян первое апреля посвящалось божеству смеха и составляло народное празднество. Смеялись, шутили, выдумывали обманы, переодевались и наряжались для обмана.

Евреи, предвидя Воскресение Иисуса Христа, распустили в народе ложную молву, что Спаситель не воскреснет, разве тело Его похитят ученики. Когда божественное Воскресение совершилось, тогда ученики везде провозглашали с торжеством: «Христос воскрес». Неверовавшие в Воскресение отвечали: «Неправда». Но как воскресение случилось первого апреля, то первое число этого месяца сделалось предметом посмеяния над евреями, разглашавшими повсюду неправду о невоскресении Христовом. Иудеи думали, что, обманывая себя, обманут весь свет. Со временем этот обман обратился в шуточный и доселе господствует по всей Европе. У нас, особенно в Петербурге, непостоянная апрельская погода применена к непостоянству самих женщин. Прекрасный пол привык к этому сравнению. Любовные проказы, супружеские измены, обыкновенные во всей подлунной, оправдываются в столице непостоянством апрельским, а если уж большие грехи, то годичным непостоянством климата.

Так, должно быть, говорят обманываемые в свое утешение. Нигде первое апреля так не кстати, как в Петербурге.

АПРЕЛЬСКИЙ ДУРАК И АПРЕЛЬСКАЯ РЫБА.

Обманутый первого апреля называется дураком. У англичан, шотландцев, датчан, шведов, норвежцев и немцев этот день называется днем всех дураков.

Во Франции апрельская шутка называется апрельской рыбою, означая этим, что людей так легко обманывать, как немых рыб. В это время там и в некоторых местах Германии говорят еще: посылать от Пилата к Ироду, т. е. когда дело во всем чистое, посылать вновь на суд. Выражение это вошло, конечно, в употребление с тех пор, когда водили Спасителя от Пилата к Ироду.

Чехи и словаки употребляют выражение «послати кого с апрелем».

ПЕРВОЕ АПРЕЛЯ В РОССИИ.

Обычай обманывать первого апреля занесен в Россию иностранцами, нет сомнения, до времен Петра I. В 1700 г. явившаяся в Москве на площади труппа немецких комедиантов объявила всенародно, что первого апреля, в день представления разных забавных и невиданных штук, содержатель их, немец, покажет на себе чудо из чудес: он влезет в обыкновенную бутылку. Когда народ собрался и долго ожидал с нетерпением, тогда открылся занавес и на освещенном огнями театре явилась бутылка с белой надписью на стене: «Апреля, первое число». Государь, присутствовавший при этом представлении, остался недовольным шуткою, но, не обнаруживая гнева, он сказал с усмешкой: «Вот вольность актеров» [96]. Впоследствии первоапрельские забавы распространились у нас повсюду.

VIII. ПЕРВОЕ МАЯ.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПЕРВОГО МАЯ.

Гулянье и празднество в первое мая есть иностранное и введено Петром I. Рассматривая исторически происхождение празднества первого мая, мы тотчас узнаем по самому <названию>, что оно, собственно, есть римское и не древнее 740 л. до Р. X. Месяц май (majus) назван Ромулом в память разделения народа на части, из коих одна именовалась маиорес, предками. По мнению некоторых май назван от имени Майи, дочери Атланта, матери Меркурия. Сабинцы приносили жертвы в первый день мая домашним богам ларам, а знатные римлянки доброй богине в доме первосвященника. Мужчины не могли присутствовать при этом жертвоприношении. Сами картины и статуи, изображавшие мужчин, были в то время завешаны. Римский народ поставлял за грех вступать в брак в продолжение этого месяца по причине совершавшихся тогда набожных поминовений лемуриям — теням умерших. У нас май месяц тоже считается несчастливым для браков.

Май сначала был третий, а потом пятый месяц в году. Нума Помпилий, второй царь по Ромуле, восстановив празднества на разные народные случаи, ввел в обыкновение праздновать первое мая; но о значении празднования мнения писателей различны. Одни утверждают, что празднество у римлян, называвшееся маиоме, совершалось в честь богини Майи; другие думают, что оно перешло с Востока, из города Маиолш, и отправлялось не в мае, но в августе. С большею вероятностью доказывают многие, что майское празднество произошло от празднеств Флоры, которые были известны в языческом Риме, под именем цветных или зеленых забав (floralia sev ludi florales); начинались с 28 апреля и оканчивались первого мая. В это время обливали друг друга водою и открывали общее купанье.

Майские или цветные забавы совершались в европейских государствах с давнего времени. В Риме и почти во всей Италии жители обоего пола выходили из города в поле первого числа с утреннею зорей большими толпами; музыка и пляска сопровождали их шествие и увеличивали общую радость. Наломав зеленых ветвей, они входили с шумной веселостью в город, украшали ими ворота и дома своих родственников, друзей и почтенных заслугами людей. Все ожидали их на улицах перед своими домами и угощали разными кушаньями. Весь день и часто всю ночь проводили в веселии и никакими не занимались делами. Правители, дворянство и граждане всех сословий сливались в одно ликующее семейство. Многие увенчивали себя молодыми ветвями, и считалось некоторым образом за бесчестие не иметь этого убора. Простодушные пляски, начинавшиеся чистосердечной радостью о возвращении весны, переходили в сладострастные и увлекали к чувственному наслаждению. Сначала то было невинное удовольствие, потом рождалось постепенно приятное ощущение от объятий девушки с мужчиною, и, наконец, это обращалось в упоительный источник страстей. Такой переход от невоображаемого к существенному поощрял соблазн, который заставлял трепетать умных правителей. Рим и вся Италия погружалась тогда в отвратительное веселие; даже распутный Тиверий гнушался им! Он строго воспрещал эти празднества, но запрещения уже не действовали [97]: обыкновение обратилось в страсть, и празднование майских забав соделалось народною необходимостию. По распространении христианства в Европе первое мая праздновалось радостной встречею расцветшей весны: народ украшал себя и свои дома зеленью и цветами: пили, гуляли и веселились благодатным маем.

СЕЧЕНИЕ МУЖЕЙ ПЕРВОГО МАЯ.

У французов существовал довольно умный обычай; первого мая секли тех мужей, которые давали волю своим женам [98].

И ныне существует в Европе много схожее с этим обычаем, но с тою только разницею, что жены секут своих мужей за то, что последние дают им волю.

ОБЩЕЕ ОБЫКНОВЕНИЕ МАЙСКИХ ЗАБАВ.

У всех европейских народов майские гулянья ведутся с древних времен и сопровождаются танцами и хороводами вокруг майского дерева. Церкви, дома и дворы убирают, как у нас в Троицын день, зелеными деревьями, цветами и травою. Старинный немецкий радостный месяц (Wonne-monat) луговой и розовый май (Wiese- und Rosen-monat) и англосаксонский троемолочный — оттого, что в мае три раза доили коров — получили наименования от прекраснейшего времени в году, и первое мая повсюду встречалось и провожалось танцами, пением и музыкою; угощали друг друга и веселились.

ИЗГНАНИЕ ЧЕРТЕЙ И ВЕДЬМ И ДОБЫВАНИЕ ОГНЯ.

В валкуровую ночь, которая известна в Германии и Швеции, накануне первого мая бегают мужчины с зажженными пуками соломы, привязанной к длинным шестам, и стреляют в соседние горы. Это делают для того, чтобы разогнать чертей и ведьм, кои собираются на ту пору во множестве и замышляют истребить все растущее и засеянное [99]. В других местах Германии первого мая добывают огонь трением дерева и раскладывают из него огонь в печи. Там думают еще, что в валкурову ночь колдуны, чародеи и ведьмы собираются на гору Броккен или Блоксберг, как в Киеве на Лысую гору, совещаются с нечистой силою о истреблении садов, полей, рогатого скота, лошадей и других животных. Ведьмы со всем своим причтом получают тогда способность принимать на себя виды разных животных: летают змеями, ездят верхом на лопатах и помелах [100].

МАЙСКИЕ СОБРАНИЯ.

У франков и англичан существовали долгое время в начале средних веков майские собрания, называвшиеся майскими полями, на коих присутствовал народ. Тут рассуждали о делах общественных, писали законы, и короли предлагали свои постановления. По закрытии совещаний пировали и веселились.

Во Франции еще при св. Людовике IX[101]ставили зеленые деревья перед его дворцом, домами городских мэров и знатных господ. В Португалии и Испании одевают хорошенькую девушку в белое платье, убирают ее голову венком из цветов, возводят на приготовленное возвышенное место и провозглашают ее маем или богинею розового месяца. Другие молодые девушки, одетые также в белое платье и украшенные цветами, но без венков, окружают ее и поют песни; прочие делают сбор для своей царицы.

Кто не знает, что на Скандинавском полуострове и в древней Англии избирались из обоего пола юные майские цари и царицы? Головы их украшали венками и водили вокруг высокого майского шеста.

Архиепископ упсальский Иоанн Магнус был наименован майским царем (1596 г.) самим королем и был торжественно водим по улицам в венке.

НЕИЗВЕСТНОСТЬ МАЙСКОГО ГУЛЯНЬЯ МЕЖДУ СЛАВЯНАМИ.

В месяце мае, называвшемся у нас в древности травнем [102], совершались жертвоприношения духам, покровительствовавшим растениям и водам. Богемцы отправляли празднество в честь колодцев, с многочисленными жертвоприношениями [103].

В некоторых местах Польши праздновали с языческими обрядами май в честь богини мая и ей приносили жертвы.

Это празднество заимствовано от германцев и, должно думать, не ранее XIII в., потому что оно до сего времени не было им известно. При короле Сигизмунде Августе, последнем из Ягеллонова дома (в конце XVI в.), существовал еще обычай, заимствованный от германцев, что молодые наряженные женщины собирались на луг, составляли хоровод, плясали и пели песни в честь весны. В Литве первое мая было народное празднество. На лугу ставили зеленое дерево, испещренное разноцветными лентами. Девушки, молодые женщины и молодые мужчины, избрав из своей среды ловкую красавицу, именовали ее богинею май, надевали ей на голову свежий венок, обвивали весь ее стан березовыми ветвями и отправлялись к зеленому дереву: тут плясали и пели, повторяя: «О, майя, майя [104]. Словаки, лузийцы, чехи и поляки встречали маем весну и прогоняли из селений марену (смерть природы). Девицы из Липтова и Любели собираются на цветную или смертную неделю, выносят из села на высокое место мурену в женском изображении…

Мальчики несут за муреной дедушку (дедка) в мужеском образе, одетого весьма бедно…

Дедушку представляют сидящим всю зиму в хлебных амбарах и поедающим хлеб, потому с весной выносят его. Мурена превращена в Малороссии в мару. В кралодворской рукописи изображается марена смертью. Там сохранилось народное верование, что если пробежит по телу дрожь, то это значит марена (ваша смерть).

КОКУЙ В МОСКВЕ И ВВЕДЕНИЕ МАЙСКОГО ГУЛЯНЬЯ.

Немецкие ремесленники, художники и находившиеся на службе в Москве совершали в немецкой слободе кокуй, гулянье первого мая, которое в простонародии проименовалось немецкими станами. Петру I так понравилось это гулянье, что он обратил его в народное. Во всей России празднуют ныне первое мая. В деревнях и селах веселятся поселяне на травке-муравке. Распевают песни и угощают друг друга. Парни и девушки составляют игры и хороводы. В губернских городах справляют первое мая в городском саду, в коем играет музыка и поют песенники. Сюда съезжается весь город. С наступлением вечера освещаются аллеи разноцветными огнями, и все гуляющее спешит поздравить губернатора с первым маем. Потом сжигают вне сада фейерверк, а в вокзале начинают танцы, которые оканчиваются с рассветом дня. В Петербурге и Москве майское гулянье господствует в большей степени, потому что им встречаются все предстоящие весенние и летние удовольствия.

В Петербурге первое мая празднуется с изысканной роскошью. Гулянье бывает в Екатерингофе[105]. Император и весь Императорский дом удостаивают гулянье своим посещением. Дипломатический корпус, знатные государственные чины, вельможи и дворянство участвуют во всеобщем веселии. Тысячи богатейших экипажей устилают дорогу, ведущую к саду. Прелестный пол отличается дорогими и щегольскими одеждами. Все и повсюду блестит золотом и вкусом. Кажется, что каждый хочет затмить друг друга сиянием и роскошью одежд. Сотни тысяч народа стекаются сюда. Музыка, качели и горы увеселяют любителей забав. Сотни палаток с разными сладостями разбиты в саду. Тысячи разносчиков с яблоками, апельсинами, коврижками и т. п. снуют по всем направлениям.

Гулянье начинается около двух часов пополудни и продолжается, если стоит хорошая погода, до рассвета.

МАЙСКИЕ РЕКРЕАЦИИ.

В старые годы воспитанники духовного звания отправлялись первого мая в поле со своими наставниками для забав, которые посему получили название майских рекреаций. Особенно отличались рекреациями переяславская и черниговская семинарии, харьковский коллегиум и киевская академия. К первому числу мая пекли заблаговременно пироги, готовили жареное и варили на поле молочную кашу или ее приносили приготовленною из риса с изюмом И другими сладостями. Обед и все угощение приготовлялось из собранных складчиною денег. Распоряжение общим угощением поручалось особо ловким молодым людям, которые, прибыв на поле прежде всех с запасом дополнительным: медом, пивом, винами, настойками и наливками, готовили столы для своих товарищей и гостей. Некоторые из студентов и семинаристов отряжались от своего общества еще накануне праздника пригласить на рекреацию ректора, инспектора и прочих наставников, прося их почтить празднество высоким своим посещением и удостоить поесть и попить. Другие, отличные в знании элоквенции и пиитики, сочиняли похвальные слова, диалоги, гимны, кантаты, и все, что льстило самолюбию наставников, не забывая вознести их тропами и фигурами и уверить нелицемерно, как они высоко почитают и любят их. Если бы случилось, что для написания торжественных стихов недостало вдохновения, то собирали совет: как бы тут помочь? По долгом и жарком прении решалось просить учителя элоквенции прибавить вдохновения к их речи. Все одобрительным голосом произносили: ехсе11еntег! fiat sic (превосходно! да будет так). В самый день рекреаций собирались воспитанники поутру на сборное место, одетые в праздничное платье, и отправлялись веселой толпою торжествовать первое мая. Там до прихода своих наставников иные забавлялись уже в мяч. Прочие помогали ставить и накрывать столы с кушаньем и заботились, чтобы все было готово и сделано хорошо. Когда начинали сходиться званые гости, тогда встречали их приветствием, а главного, почтеннейшего и любимого, встречали музыкою и провожали с поклонами до первого места. Спустя несколько времени подносили закуску, а потом подавали обед. Товарищи садились за другими столами. Во время обеда играла музыка и пили за здоровье своих начальников и учителей. Когда у робких питомцев развязывались язычки, тогда собирались говорить похвальные слова. Каждый поочередно вынимал из-за пазухи согретую пламенным сердцем речь и говорил до того, что весь захлебывался от пота, который катился с него градом, вместо радостных слез. Пылкий вития еще не окончил: он только начал; он твердит во всеуслышание, что все его товарищи глубоко запечатлели в своих сердцах высокие и мудрые правила своих мудрейших наставников. От слов его сверкали молниеносной восторженностию глаза наставников, которые, <будучи> уже наэлектризированы излиянием сочувственной души, требовали бокалов за преуспеяние в науках. Им подавали безмерные, но наполненные воспламенительным одушевлением. Наставники после этого не слышали, что им льстили, а панегиристы сами не знали что несли и до того заносились, что одно утро раскрывало им глаза — они вставали из-под кустов от преуспеяния.

После пира тешились разными играми, кто мог тешиться; не принимавшие участия в забавах выливали в свои желудки остатки пиитического упоения. Музыканты и певчие развлекали сонных гостей громкими песнями, особенно любимейшею «Gaudeamus igitur!» Веселие продолжалось далеко за полночь [106].

Рекреации были известны в европейских учебных заведениях с давних времен; оттуда они перешли в Польшу и Литву, а отсюда в Малороссию. В польских и литовских училищах они известны под именем маиовок (майского увеселения) и рекреация маиове (майские отдохновения). Первого мая собирались учащиеся по колокольчику на школьный двор. Взяв учебные знамена, отправлялись стройными рядами к ближайшим помещикам, которых они веселили разными забавами, представлениями, играми и музыкою. Помещики угощали учеников, которые вечером отходили домой с пением и музыкою. Случалось, что они посещали помещиков несколько дней сряду.

Сохранилось суеверное замечание, что май есть несчастное время для супругов. Римляне говорили пословицею: «В мае месяце выходят замуж злонравные» и еще: «Май весьма несчастлив для супругов». По их понятию месяц май никому не благоприятствует: ни вдовам, ни девицам.

Nec viduae taedis cadem, nec virginis apta Tempora; quae nupsit, non diuturna fuit. Haec quoque de causa, si te proverbis tangent Mense malas majo nubere vulgis ait [107] <Ни на вдове жениться, ни для девиц Эта пора не подходит; брак будет недолог. По этой причине, если веришь пословице, В месяце мае выходят замуж дурные. >

В России говорят почти то же самое: «Кто женится в мае, тот будет во всю жизнь маяться». И довольно странно, что этому предубеждению следуют многие из образованных людей.

ЕРЕМЕЙ-ЗАПРЯГАЛЬНИК.

У поселян осталось замечание, что хорошо запахивать поле с первой майскою росою: для этого многие выходят нарочно в поле с плугом в день первого мая или иначе в день Еремея-запрягалъника, а другие после. Пророк Иеремия, по мнению простодушных, запрягает тогда на небе свою колесницу и засевает хлеб, потому это время почитается самым благоприятнейшим для урожая. Отсюда вошло в поговорку: «Еремей-запрягальник, всемирный засевальник».

СЛОВАРЬ РЕДКИХ И СТАРИННЫХ СЛОВ.

Бука — мнимое пугало, которым пугали детей.

Бурмитское зерно — крупная жемчужина.

Векша — лесной зверек; в Олонецкой губернии — сорока.

Вертеп — здесь: ящик, с которым ходят на Святках, представляя события и обстоятельства рождения Иисуса Христа.

Взвар — отвар.

Воззвание — здесь: восклицания.

Волостель — лицо, возглавлявшее волость и осуществлявшее административные, судебные и финансовые функции в Русском государстве до середины XVI в.

Гарнец — мера сыпучих тел, особенно хлеба, '/64 четверти; деревянная или железная посудина в эту меру.

Грядый — идущий, приближающийся, приходящий.

Дача — здесь: выдача, отдача, раздача.

Дрочена — род яичницы, сбитой с молоком и мукой.

Епанча — широкий плащ без рукавов.

Китайчатый — сделанный из китайки, простой бумажной ткани.

Клечальная неделя — здесь: хмельная неделя.

Коло — хоровод у южных славян.

Копыли — дровни; вставленная в санные полозья деревяшка.

Косник — лента, шнур или иное украшение, вплетаемое в косу.

Коты — род обуви, полусапожки.

Кунь, куня — плата за невесту, выходившую замуж в чужую вотчину.

Кут — угол, закуток, тупик.

Ластка (ласка) — небольшое хищное животное из семейства куньих.

Лихоманка — лихорадка.

Масака — темно-красный цвет, иссиня-малиновый.

Мед — здесь: старинный хмельной напиток.

Мехоноша — тот, кто носит мешок с подаяниями (обычно в обрядах).

Наметка — здесь: женский головной убор; род головного покрывала, фаты.

Одонье — снопы, круглая кладь сена.

Онуча — часть обуви, обвертка на ногу вместо чулок, портянки.

Ораль — общее название орудий для вспашки.

Охлопок — пучок какого-либо волокнистого вещества.

Паволока — дорогая привозная ткань, бумажная или шелковая.

Паля(е)ница — белый хлеб, булка, калач, пирог без начинки.

Панегирист — сочинитель похвального слова.

Пиитика — поэтика, теория поэтического искусства.

Писаные лапти — расписные, цветные, пестрые, разукрашенные.

Повсюдный — повсеместный.

Позорный — зрелищный.

Позумент — золотая, серебряная или иная тесьма из металла, золототканая лента.

Покут — кладбище, приют, укромное место.

Постничество — воздержание от скоромной пищи и суетных наслаждений. Пошевни — широкие сани, розвальни.

Праща — сложенный петлею ремень, куда кладется камень, который мечут с большой силой, закружив пращу.

Приноровить — приладить, приверстать, пригнать впору.

Причет (причт) — клир, священно- и церковнослужители одного прихода.

Рассошина — дерево с раздваивающимся стволом.

Рацея — проповедь, назидательная речь, длинное наставление, поучение.

Ризы — здесь: элемент украшения одежды.

Ристания — гимнастические упражнения, соревнования в беге, борьбе, конные и т. п.

Скудельница — кладбище, общее место погребения.

Сорочинское (сарацинское) пшено — рис.

Спад — куча, круг.

Стогна — площадь, улица в городе.

Странноприимный дом — гостеприимный для странников.

Суженый(ая) — роковой, предназначенный судьбой; жених, невеста, будущие супруги. Сыта — распущенная медом вода, медовый взвар, разварной мед на воде.

Торока — оторочка, бахрома; ремешки позади седла для пристяжки.

Точить — здесь: трепать.

Тропы — слово или оборот речи, употребленные в переносном значении.

Тычина — прут, хворостина, колышек, лучина, воткнутая в землю.

Убрус — платок, полотнище, браное полотенце.

Фигуры — здесь: стилистические приемы, придающие речи особую выразительность.

Червец — насекомое кошинель, дающее ярко-малиновую краску.

«Четьи минеи» («Чтения ежемесячные») — сборники житий святых, составленные по месяцам в соответствии с днями чествования церковью памяти каждого святого.

Чермный — багровый, темно-красный.

Шелег — неходящая монетка, бляшка, используемая в играх или в украшениях.

Ширять — копать, рыться, ворошить, раскидывать, переворачивать.

Шлык — шапка, чепец, колпак; женский головной убор, повойник.

Штукарь — искусник, мастер, хитрый выдумщик.

Элоквенция — ораторское искусство, красноречие.

Эпитимья — духовная кара, церковное наказание.

Яхонт — рубин.

Примечания.

1.

Болтин «Примеч. на истор. Леклерка», т. 1, с. 140–146.

2.

Праздник означает свободное от всех занятий время, а совершение или способ, как отправляют его, называется торжеством, которое заключается в обряде более или менее пышном или таинственном. Иные думают, что торжество происходит от готтского слова торг (1огд), которое обратилось потом в наш торг. По словопроизводству нельзя утверждать, но оно очень вероятно, потому что торг всегда сближал людей между собою и вел их, хотя <и> косвенным путем, к взаимной радости.

3.

Вот несколько примеров предрассудков:

1. Звенит в ухе.

Когда звенит в ухе, тогда должно перекреститься и ничего не загадывать, как поступают другие: потому что ангел-хранитель записывает в то время грехи в книгу живота и представляет Богу; при записке их он спорит с дьяволом, и кто не перекрестится, тогда ангел уступает сатане душу и отходит от нее с рыданием.

2. О преимуществе одного плеча перед другим.

У каждого из нас сидит на правом плече ангел-хранитель, а на левом дьявол; первый ведет к добру, а второй ко злу.

3. Пение кур по-петушиному.

Если куры поют по-петушьему, особенно цыплята, то считается недобрым предзнаменованием — непременно случится в доме несчастье, которое отвратить можно только, схватив курицу или цыпленка, мерить им от переднего угла стены до порога, и где какая часть тела ляжет, ту отрубить: придется голова — голову, придется хвост — хвост. Думают, что тут-то <и> кроется зловещий дух. Другие, услышав пение курицы или цыпленка, отвечают ему: «На свою голову!» и немедленно зарезают.

4. Распускание дуба и цветение черемухи и сирени Когда распускается дуб или его отростки, равно когда расцветает черемуха и сирень, тогда появляются холода. Если весна холодная, то приписывают ее действие этим растениям.

5. Вой собак.

В какую сторону воют собаки, в той стороне быть пожару: если перед домом — то в доме. Если собака воет перед окошками, особенно больного, то непременно смерть ему. Вообще вой собак считают дурным знаком.

6. Заяц, священник, похороны и ведра пустые.

Если дорогу перебежит заяц или Перейдет священник, то случится недоброе. Чтобы отвратить несчастие, надобно переломить прутик надвое и каждую половину бросить на обе стороны; но обороны от священника никакой нет. Равно предзнаменуется несчастие, если священник поставит свою Палку в передний угол. Встречу со священником, принимаемую в простонародии за худое предзнаменование, не иначе объяснить можно, как тем, что Владимир I облек духовенство особой властию, отчего священник сделался тогда судьей, и что первые христиане руссы были подвергаемы ими наказанию за невыполнение христианских обязанностей. Встречу с похоронами и пустыми ведрами всегда объясняют к злополучию. Иные, повстречавшись со священником, особенно с похоронами, до того теряются, что бросает их в пот, бледнеют или бегут от испуга домой и молятся Богу об отвращении несчастия. В тот день не выходят уже из дома. Встречу с пустыми ведрами истолковывают, что начатое дело будет пустое и не исполнится.

7. О дичи.

Многие ни за что не станут есть дичи и почитают того безрассудным, кто бьет ее. Другие не едят ничего застреленного или убитого, <дичь> непременно должна быть зарезана. Застреленную дичь потому считают к употреблению грешным, что она птица вольная: Бог ее кормит и Бог бережет ее, и не должно того есть, чего не выкормил сам.

8. Отражение овец.

Кто острижет овец до Семенова дня, у того овцы не будут мерзнуть всю зиму; а кто не острижет, у того все перемерзнут.

9: Подсолнечные зерна.

Старые люди не позволяют грызть зерен из подсолнечника, будто бы грызущие их делают противное богородице.

10. Кидание денег и хлеба.

Утверждают, кто бросает деньги во время игры или хлеб после обеда или в другое время, тот гневит Иисуса Христа.

11. Каша.

Если стоящая в печке каша выйдет вон, то случится в доме несчастие.

12. Воздушные явления.

Если поселянину случится увидеть северное сияние, огненные столбы, блуждающие огни и комету, то они наводят на него трепет: они, по его мнению, означают не к добру. Явление комет для них всего ужаснее; они предвещают бедствия людям: войну, голод, моровую язву и, наконец, представление света. В блуждающих огнях видят вертящуюся нечистую силу.

13. Огонь на могилах.

Часто бывает виден около могил блеск огня, который иногда поднимается шаром с искрами, иногда блестит звездочкою или вроде свечи. Тогда заключают, что это скитается по свету душа умершего без покаяния, не зная, что это происходит от накопления фосфорических веществ.

14. Связь мельника с чертом.

Уверяют до слез, что всякий мельник имеет сношение с дьяволом, если не дружеское, то по крайней мере видится с ним, когда захочет; но лучшее время для свидания — это полночь, в которую он с ним беседует, а днем перешептывается, глядя в глубину воды под колесом; что мельник посылает черту один раз в год подарок — откормленную черную свинью, и если этого он не сделает, то дьявол разрывает сначала его плотину, которую не может насыпать ни один мельник без его пособия, и наконец замучивает его во сне.

15. Крик ворона и филина.

Если каркает ворон на чьем-либо доме, то в этом доме умрет кто-нибудь. То же самое, если кричит филин, особенно когда садится на крест церкви. Тогда все уверяют, что в том приходе умрет непременно кто-нибудь из церковнослужителей.

16. Зимнее убежище ласточек.

Некоторые утверждают, что ласточки улетают зимой на небо, а другие уверяют, что они кроются зимою в колодезях или озерах, сцепившись ногами друг за друга.

17. Ласточкино сердце.

У кого в доме вьет ласточка гнездо, тот называется благодатным. Если кто вынет из ласточки сердце и будет носить его при себе, тот будет любим всеми, особенно женщинами.

18. Летучая мышь.

Когда летучая мышь выдернет у кого-либо волос из головы и положит его на сухое дерево, тот весь иссохнет и умрет.

19. Возвращение с половины дороги.

Если кто с половины дороги или менее возвратится домой за вещью, им забытою, тот не будет иметь успеха в начатом им деле.

20. Сорока и кошка.

Щекотание сороки и умывание кошки означают прибытие гостей. Но когда валяется кошка, <это> означает наступление ветра.

21. Качание лошади.

По тому месту, где качалась лошадь, не должно ходить и ничего лить, чтобы не пристала к телу немочь: чесотка и лишаи.

22. Чесание глаза, переносицы, кончика носа, усов и губ Когда чешутся глаза, тогда будешь плакать; переносица — услышишь об умершем; кончик носа — будешь пить водку, а усы или губы — целоваться с кем-нибудь.

23. Чакуша.

Кто найдет чакушу, тот должен бросить ее под печь, тогда не появятся в избе ни сверчки, ни тараканы.

24. Икание.

Кому икается, тот думает, что о нем вспоминают знакомые или родные. При икании, как равно при зевании, крестятся, чтобы черт не влез в душу.

25. Молоко.

Не подавай на стол молока, которое стояло в непокрытом кувшине, потому что нечистая сила уже пила из него. Убавится молока в корове, если перебежит через кувшин зверек ласка.

26. Соль и нож.

Не макай и не бери из солонки соль вместе с кем бы то ни было и не одаривай никого ножом, иначе поссоришься. В первом случае, чтобы избавиться от ссоры, надобно засмеяться обоим, а во втором, давая нож, сказать: «Чур этого ножа».

27. Образ и крест.

Дурной знак, кто одарит кого-либо образом или крестом, — непременно к смерти получившего.

28. Кольцо и перстень.

Кто одарит кольцом или перстнем молодую девушку, тому не жениться на ней.

29. Покупка лошади и коровы.

У кого черные волосы, тот не должен покупать сивой лошади, а она убежит от него или уворуют ее. Кто купил корову, тому надо провести ее в свой двор в калитку через положенный пояс. При покупке какой бы то ни было скотины надобно спрашивать про их недостатки: когда они объявятся, тогда уничтожатся пороки, как-то: упрямство, лень, поднимание на дыбы и брыкание.

30. Лихоманка и желтуха.

Кого бьет лихоманка, тот <должен> окурить себя копытом; а у кого желтуха — посмотреть на живую щуку в воде, — все пройдет. Многие думают прогнать лихорадку испугом, потому внезапно бросаются на больного с ножом или прицеливаются ружьем. Один муж, желая избавить свою жену от лихоманки, схватил ружье и стал целить в нее. Она начала кричать, а он нарочно приблизился, чтобы напугать ее сильнее; она стала более кричать, а он еще более стал пугать, прицеливаться, вертеть ружьем, и во время шуток курок спрыгнул и жена упала: он убил ее. Вот способ изгнания лихоманки!

По разным местам дают ей разные названия, а именно: трясучки, трясавицы, комухи, комахи. Величают еще Лихоманкой Ивановной, чтобы она не обиделась, или боятся назвать, чтобы она не растрясла еще более. В Малороссии названия проистекают от места получения, наприм., пидтынныця, когда она нападет на сонного человека под тыном (плетнем); веретенниця, когда пряха допрялась до лихорадки; гноевая, полученная от спанья на навозной куче; степная, полученная в степи; садовая, огородная, крыничная (колодичная), речная и т. п. Сохранилось повсюдное поверье, что у лихорадки девять крылатых сестер, коих нечистый дух спускает с цепей, чтобы помучить людей. Если лихорадка пролетом коснется губ, то они обмечутся, а если она коснется всего человека, то нападет трясавица; но чтобы она не возвратилась к больному, то ему надобно намазать свое лицо сажей, — этого она пугается. Иные переодеваются в вывороченное или чужое платье, чтобы она не узнала; переезжают тихомолкой из дома в дом, чтобы она не нашла его; пишут на дверях и окнах без ведома больного: «Дома нет», чтобы этим обмануть лихорадку и спрятать от нее больного, которого потом окуривают его же паром. Еще в предохранение от лихорадки носят на шее змеиную или ужовую кожу, ожерелье из змеиных головок или восковые шарики, сделанные из страстной свечи.

31. Яйца.

Грех есть яйца, снесенные до Масленицы.

32. Ковш банный.

Грех великий, кто пьет из ковша, который употребляется в бане при сливании воды на тело.

33. Украденная собака.

Кто украл собаку, тот смеряй ее хвост ниткою, — тогда она не убежит.

34. Наседка.

Когда наседка сидит на яйцах и в то время умрет кто-нибудь, тогда замирают ее яйца.

35. Вертение вихря.

Если внезапно поднимается вихрь или закружится ветер клубом, то должно воткнуть в его середину нож и произнести: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!» Или: «С нами Бог!» Вертевшийся здесь дьявол застонет и побежит собакою или кошкою, или оборотится в ведьму. Тогда бей ее! Убьешь — будешь счастлив; не убьешь — она побежит сорокою и скроется.

36. Паук.

Спускается паук и прямо перед вами — будет гость неожиданный или получится неожиданно радостная весть, письмо, деньги, повышение, награда и т. п.

37. Свист.

Свистит сверчок в комнате — не к доброму. Кто свистит в избе — явный знак к опустению дома. При свисте старые люди бледнеют, крестятся и говорят: «С нами Бог!» Они думают, а старухи уверяют до слез, что со свистящим свистит нечистая сила.

38. На кудыкину голову.

Вопрос «куда» почитается многими дурным предвещанием. Если кто собрался в дорогу и проходящий спросит его: «Куда собрался ехать?» или идущего: «Куда идешь?», то последний отвечает: «На кудыкину голову!» — выражая этим: чтоб пропала твоя голова, спрашивавшая «куда». Потому что ему следовало бы спросить: «Далеко ли едешь?» или: «Далеко ли идешь?» Многие боятся произнести «куда», находя в нем связь с нечистой силою. Вопрошенный при отъезде откладывает свою поездку до утра, а идущий воротится назад, поворчав с досадой.

4.

Das grose neuer Jahr und Bohnenfest.

5.

Родители св. Алексея были Евфимиан и Аглаида; имя жены св. Алексея не показано. — Четьи минеи, под 17 март.

6.

Простолюдины замечают, что в день Марии Египетской (апрел. 1) горят снега и играют овраги, оттого говорят: «Зажги снега, заиграй овражки». В день св. Иродиона (апр. 8) говорят: «Заставь соху, пора пахать овес». Замечают еще: когда заквакают лягушки, тогда пора сеять овес; когда появятся крылатые муравьи, тогда начинают сеять овес. Овес сеять хоть в воду, да в пору; а рожь — подожди часок, да посей в песок. Снегу много, хлеба много. В великий четверток мороз, так и под кустом овес, а озимь в засеку, т. е. не верь всходам с осени. В день муч. Ирины (апр. 16) подмываются берега, оттого говорят: с Ирины разрой берега.

7.

Когда у ребенка долго не режутся зубы, тогда суеверы прокалывают черному петушку гребешок костяным или деревянным гребнем и кровью его намазывают десны. Советуют еще надевать ребенку ожерелье из раковых жерновинок или носить фиалковый корень. Когда у детей падают зубы, тогда велят стать спиной к печке, кинуть зуб через себя и сказать: «Мышка, мышка! На тебе зуб костяной, а мне дай железный». — Или: «На тебе репяной, а мне дай костяной». Велят стричь ребенка на шубе — богат он будет. Если ребенок в первый раз пойдет, то надобно черкнуть ножом по земле, между его ног, и это называется перерезать путы.

8.

Другие для отвращения зубной боли носят на шее черную ленточку или же поутру Лазарева воскресенья обращаются лицом к востоку солнца и, не переводя духа, произносят три раза: «Воскресенье Лазареве, субботний день! Скажи мне, Лазарь, чем зубы лечить, недуг ломать?».

9.

Коллар «Собр. червоннорусских песен».

10.

«Север. арх. 1825 г.», № 14, с. 114 и № 15, с. 221.

11.

Снегир. «Русск. простонар. праздники», вып. III, с. 74–76; вып. IV, с. 196.

12.

«Письм. русск. офицера», с. 4–5, изд. 1827 г.

13.

Здесь и далее по техническим причинам сделаны небольшие сокращения.

14.

Церковь наша празднует двух Власиев: святого мученика февраля 3 и священномученика епископа севастийского февраля 11. Святой мученик Власий, уроженец Кесарии каппадокийской, был пастухом и претерпел мученическую смерть. Священномучен. Власий, будучи епископом в Севастии, терпел гонения от неверных за творимые им чудеса и потом был иссечен мечами. Однажды его встретила женщина с сыном, у коего стала в гортани рыбная кость, и она умоляла спасти его: «Помилуй сына моего, рабе Спасителя нашего Иисуса Христа». Власий, помолившись, вложил руку в гортань, говоря: «Помоги, Господи, всем призывающим Тебя воистину. Услыши и мою молитву: изыми кость из гортани отрока сего и исцели его. Если еще что подобное случится с человеками или со скотом, и кто помянет имя мое, произнеся: «Боже! Помоги молитвами раба твоего Власия, тому Ты, Господи, ускори свою помощь». После этих слов отрок получил исцеление. В другой раз встретила его со слезами вдова бедная и жаловалась, что волк похитил у нее последнего поросенка. Святой, подумав, отвечал: «Не скорби и не плачь: тебе возвратится твой поросенок жив и невредим»? По прошествии некоторого времени волк принес в зубах ко вдове ее поросенка целого и невредимого. Когда эта вдова узнала о страдальческой смерти св. Власия, тогда она созвала к себе своих соседей и с ними помянула! память Власия, потому что Бог благословил ее дом. Ей стали подражать все благочестивые, поминая память св. Власия ежегодно. В тот день приносили в церковь свечи, фимиам, подавали милостыню нищим и убогим. Оттоле начался этот обычай и доныне продолжается. Четья-минея, февр. 11, священномуч. Власия.

Простой народ, чевствуя память священномученика Власия, поручил скот его покровительству, и это произошло от верования в творимые им чудеса над хищными зверями.

15.

Медведей водят по спине и в то время, когда и не беспокоит домовой. Думают, у кого болит спина или поясница, достаточно провести его по больным местам, причем показчики произносят заговоры, им одним только известные.

16.

В окрестности Смоленска произносят те же самые слова, только прибавляют: «Черная немочь, рачевская». — Рачевка есть предместие города Смоленска, и там осталось предание, что когда свирепствовала черная смерть, тогда она впервые проявилась в городе из рачевского предместий.

17.

В день мученицы Гликерии (мая 13) появляются комары, потому она называется Лукерья-комарница; в день св. Исидора (мая 14) начинают садить огурцы; в праздник семи дев (мая 18) сеют первый лен; в праздник Константина и Елены сеют ранний лен и позднюю пшеницу.ъ.

18.

По мнению народа день Казанской Божией Матери (июля 1) есть лучшее время для собирания червца, который будто бы собирается тогда из всех мест под один куст. Замечают, если в день св. мучен. Мокрины ясно, то осень будет сухая; если мокро, то ненастная.

19.

Канон «Последования во время бездождия», песнь 8.— Говорят, что пророк по переселении на небо написал грозное послание из рая к царю иудейскому Иораму, в коем он предсказал гибель всему его дому, а самому Иораму лютую смерть. — «Четь минея, в конце; Воскресное чтение за 1839 г.», № 18, с. 175–176. Есть предание, что пророк явится на земле вместе с Энохом перед вторым пришествием Христа в том же теле, как вознесся на небо; будет утешать благочестивых и обличать антихриста. Это предание основано на словах пророка Малахии, ст. 4, 5 и 6 и Евангел. Иоанна, апок., гл. II, с. 3–12. Слова пророков, замечает Воскресное чтение, с. 176, не прямо говорят о втором пришествии Илии, и трудно представить, чтобы Илия мог быть убит в прославленном теле. — Лук., гл. 9, с. 31.

20.

До Спаса Преображения грешно есть яблоки, а орехи прежде Воздвижения. Это основано на том, что яблоки и орехи очень редко вызревают к этому времени, и что детей трудно удержать от лакомства, если не настращать их и не уверить, что это грешно.

21.

В день св. Луппы (авг. 23) морозом овес лупит. Начинаются первые утренники, а там морозы, после оттепели Михайловские (нояб. 1) и введенские (ноябр. 21), почему говорят: «Введенье ломает леденье». В день Иоанна Предтечи (авг. 29) не варят щей, потому что кочан капусты напоминает усеченную его голову. При наступлении Воздвижения (сен. 14) говорят: «Кафтан с шубой сдвинутся» — т. е. наступает время теплой одежды.

22.

Октября 28, Парасковии-льняницы — с этого времени начинают повсюду мять лен.

23.

Заспать младенца значит, когда беспечные и крепко спящие или пьяные женщины кладут с собою на постель младенцев и во время сна давят их. Тогда они верят, что душа младенца не наследует уже царствия небесного. Посему такой женщине предписывают некоторые суеверные стоять одной в церкви три ночи сряду в очерченном мелом круге. В первую ночь будут ходить около нее черти, нося ее младенца на руках; во вторую — нося мимо нее, будут его давить, бить, щипать и говорить ей, что если она выйдет из круга, то отдадут ей младенца. Как скоро она перейдет круг, то сама сделается добычею дьяволов. В третью ночь будут его мучить в ее глазах, уговаривая, чтобы она вышла из круга; когда же не послушает их, тогда измучают его до смерти. После пения петухов они исчезают, оставляя ей измученного младенца, которого она показывает всем и потом погребает с должною почестию. Тогда душа младенца переходит в рай. Это верование, проистекшее от внушения о должном попечении к младенцам, грозит простодушным и необразованным матерям небесным гневом. Иначе душение детей в бедном состоянии было бы повсеместное: гражданский закон не преследует совести, но религиозное чувство сильнее действует на виновных. Мысль, что душа невинного будет мучима в аду, пробуждает раскаяние и обращает кающихся с мольбою к Богу. — Отчего происходит заспание младенца? Простой народ так объясняет: дьяволы беспрестанно ищут душу человеческую, преимущественно невинную, а это есть душа младенца. Они опутывают мать грехами и доводят ее до того, что она, едва только уснет со своим ребенком, как они подложат его под бок матери, ворочают ее во все стороны, пока она не наляжет на младенца и не задушит его. Это минута их торжества. Они уносят с рукоплесканием задушенного, а на место его кладут чурбан, превращенный чертями в мертвого младенца. Проснувшаяся мать рыдает горько и произносит: «Грехи попутали меня!» — Для очищения души своей от грехов она прибегает к эпитимии добровольной.

Многие постятся в понедельник, думая, что архангел Михаил не оставит их своим заступлением перед Богом в последний день суда. Церковь наша отправляет службу в каждый понедельник в честь архистратига Михаила.

24.

Параскева по-гречески значит пятница, а Параскевою наименована она потому, что родилась в день пятницы.

25.

У татар было также в употреблении, чтобы написанную молитву в день пятницы носить при себе. Вот молитва: «Если дитя не спит по ночам, то напиши эту молитву в день пятницы и привяжи ее к голове дитяти», т. е. «углан югламаса, бу дуани джюма кюн битиб башинга магима лаги малах зарех аааа ги ааа гх ма ааагх аааг аа атх аааа».

26.

«Mottley «The hist, of the life of Peter the Great», с.131.

27.

В Буевском уезде Костромской губ. зятья угощают своих тещ, и тестей на первой неделе Великого поста в пятницу киселем с маслом, привозимых в гробах, и там эта пятница называется обжорною.

28.

Косьма и Дамиан были близнецы, прославились чудесами во врачевании и подавали помощь больным безденежно, потому прозваны бессребрениками. Еще празднуют их день сент. 17. См. «Чет. мин.», нояб. 1 и сент. 17.

29.

Лентою называется жесткая, шириною в три вершка, повязка, вышитая блестящею мишурой, у богатых она вышивается серебром; поверх ленты повязывают свои фаты или платки, но так, чтобы маковка головы оставалась незакрытою.

30.

Лапатки шьются из разноцветных ситцев и имеют подобие сердца шириною в три, а длиною в четыре вершка; во впадине этого сердца вышивается другое маленькое сердце, к которому прикреплена ленточка.

31.

Косники связываются из разноцветного бисера.

32.

Бурак похож на бочонок.

33.

В Польше дни великомуч. Екатерины и св. Андрея считаются роковыми днями для молодых людей, гадающих о судьбе своей. Мужчины молят великомуч. Екатерину, а девушки св. Андрея о счастливом их вступлении в брак. В прежние годы мужчины сажали сучья вишневого дерева в темные места и заботились, чтобы они принялись. Если вишня расцветает перед Р. X. или новым годом, то предзнаменует счастливую жизнь и хорошую партию…

Под подушки клали бумажки с именами девиц или мужчин. Кто поутру вытянул какую бумажку, та будет суженая или суженый…

Ложась спать, кладут под правое ухо кусок хлеба и тогда уверены, что каждая из загадавших увидит своего суженого. В некоторых местах бегут девушки после сеяния льна к плетню и перебирают колья при произнесении слов «то вдовец, то молодец». На каком коле остановится последнее слово, такой будет муж. Парни, зная, что девушки побегут к плетню, вымазывают колья дегтем. — Со1еЬ. «Сг. i zab.», ч. 2, с. 319–321.

34.

Должно заметить, что многие дни и приметы служат в народе указанием и истолкованием погоды, напр, накануне нового года ставят 12 коробочек с солью или берут 12 луковиц, из коих каждая имела бы 12 слоев; выдалбивают каждую луковицу и насыпают ее солью. Каждую коробочку или луковицу называют именем месяца и наутро осматривают: в которой коробочке размокла соль, тот месяц будет дождливый или сырой. По дню св. Платона и св. Романа (нояб. 17) заключают о зиме. Если день теплый, то зима будет теплая: холодный — зима холодная. Вообще о погоде замечают: если солнце заходит красно, то день будет ветреный. Размножение комаров, мух, светлая радуга и летающая паутина предзнаменуют хорошую погоду. Расстилающийся дым по земле — к ненастью; несущийся прямо вверх — к хорошей погоде. Отсыреет соль — к ненастью. Такие приметы и тысячи других составляют в народе ходячий барометр. Не только бездушные предметы, но многочисленные действия животных указывают на изменение погоды, ибо нельзя отвергнуть, чтобы животные не предчувствовали перемену. Скот мычит и роет землю перед бурею и дождем, собаки и кошки едят траву, домашние птицы и воробьи купаются в пыли, лягушки квакают сильно, вороны и галки летают высоко, ласточки ширяют почти по земле — все это делается к непогоде. Кошка спит, подвернув голову под брюхо, — будет мороз, а летом — ненастье; скребет она лапами — к метели. Если кошка лезет в печь, <а> уголья разгораются сильно в печке, столбы вьются около солнца или очерчивается круг около солнца и луны — то предвещает мороз. Если дерево или лучина трещит, когда горит, и мечет искры — то к ненастью. Это замета верная, потому что лучина отсырела. Сам человек предчувствует ненастье: является боль в ревматизме, в раненых или ушибленных членах, горят пальцы, болит голова, болят или чешутся мозоли. Есть люди, кои по особому чувству угадывают нахождение кошки в комнате, где бы она ни спряталась. При появлении змеи отскакивает самая злая собака, при появлении кошки свертывается змея в клубок и не защищается: кошка грызет ее безбоязненно, а индейки заклевывают змей.

35.

По неимению сведений, с какими обрядами отправляются воззвания, представляется здесь, по возможности, одно годовое исчисление святых, особенно чевствуемых народом.

36.

Когда на глазу бывает ячмень, тогда суеверы прокаливают его зерном ячменя и бросают курице. Иные обводят ячмень обручальным кольцом и читают молитву; другие давят ячмень кольцом, целуют глаз и потом плюют или, повесив иглу на нитке перед глазом, смотрят на глаз и плюют. Но чтобы вернее согнать ячмень, показывают больному глазу кукиш, только чтобы при этом никого не было, произнося три раза: «Ячмень, ячмень! вот тебе кукиш. Что захочешь, то себе купишь. Купи себе топорок, переселись поперек (поперег). На, на, на». В заключение проводят по глазу указательным пальцем.

37.

Кар. «И. Г. Р.», т. IX, изд. 1821, с. 466; Гаклюйт «Navig», Магgег. «Estat de I’emp de Russie et gr. Duch. De Moscovie»; О1еаг. «Оsst. begehrte beschr. der neue. oriental. Reise etc.», с. 104, изд. 1647 г.

38.

Изложение патриаршее и всего собора об обряде, в Вербную неделю бываемом, учиненное лета 7186 (1678 г.) мар. — «Древ. вивл.», ч. 6, с. 357–362. Успенск. «Опыт о древн. русских», с. 433.

39.

В патриаршество Иоакима едва не был поставлен в России папа. При царе Феодоре Алексеевиче находился учителем и придворным проповедником монах Симеон Полоцкий, который, пользуясь особой царскою милостию и будучи предан католическому исповеданию, склонил государя на постановление в Москве папы. В это звание он назначил изгнанного патриарха Никона и полагал быть 4 патриархам: в Новгороде, Ростове, Казани и на Крутицах, а архиепископов произвести в митрополиты. Предположение Симеона было бы произведено в действие, если бы Иоаким не восстал по недоброжелательству к нему. Он обратился к царским любимцам, просил их отвратить пагубное предначертание и, склонив их на свою сторону, велел Андрею Лызлову сочинить записку с изложением сильных доказательств от угрожающего вреда для государства и что, между прочим^ это предосудительно для памяти царя Алексея Михайловича, который сам лишил Никона патриаршества как недостойного этого звания. Старанием Иоакима уничтожено предначертание Симеона. — Успенск. «Оп о древ, русских», с. 430–431.

40.

«Древн. вивл»., ч. X.

41.

Масh. «А relation of three embassies of Carlisle», с. 295–298 О1еаг «Rиssе…», с. 104–106, изд. 1647 г. inf.; Моttеу «Тhе histогу оf the life оf Ре tег rhe great», т. 1, с. 124–125; Негь. «Rег. Моsсоv. соm.», ed. Amst. 1557 г., с. 49. Реtгеjm «Histor. Und Beruchr. Von dem Grosfurstenthum Muschkow», с. 681–683, еd. Лейпц. 1620 г.

42.

Триодион 1666 г., говоря об обряде вай, не упоминает об осле. (Снегир. «Русск. прост, праздн. и пр.», вып. III, с. 169).

43.

Посвящаемый в патриархи совершал шествие на осле вокруг города («Древ, вивл.», ч. 6, с. 245, изд. 1788 г.). Не менее странный обряд происходил в неделю св. отец пред Р. X., под названием пещное действие или воспоминание о трех отроках: Анании, Азарии и Мисаиле, которые были брошены в печь вавилонянами за непоклонение золотому истукану, но ангелом защищены, и они остались невредимыми. Пещное действие совершалось только в тех местах, где имели местопребывание епископы; впоследствии этот обряд уничтожен. Время уничтожения неизвестно, но должно думать, что это случилось в царствование Преобразователя России, ибо обряд совершался еще в 1678 г. (Новик. «Древ. вивл.», ч. 6).

44.

Есть обыкновение, именно в Саратовской губ., Камышинского уезда, в селе Лопуховке, что пчеловоды не должны ужинать при огне (в Вербную неделю), иначе не поведутся пчелы.

45.

Le Brun «Voyages par la Moscovie en Perse et aux Indes orientales», т. I, с. 191–192, in f.

46.

Иностранцы с изумлением описывают христосование и окрашивание яиц. Из писателей об этих предметах замечательные суть: Herb. «Rer. Moscov. com.», Paul. lovii «Leg. Moscov.»; Marger. «Estat de I'emp. de Russie»; Petrejum «Histor. und Bericht. von dem Gropf Urstenthumb Muschkow», c. 683–685. Tanner «Legat.»; Olear. «Reise», c. 106, ed. 1647 r.; Mach. «A relat. of three embasies of Carlisle»; Mottley «The hist, of the life of Peter the great», т. I. под статьею: «The celebration ascaster»; Le Brun «Voyages par la Moscov. etc», T. I, c. 33.

47.

У нас повсюду соблюдают благотворный обычай прощать своих врагов. Существуют даже особые общества благотворителей, как, например, в Петербурге и Москве, которые, жертвуя своим достоянием, собирают еще посильные приношения для выпуска должников из темниц.

48.

В Петербурге сохранился умилительный обычай, который, как говорят, существует также во многих местах России. В Страстную неделю и в неделю Светлого Воскресения разносят птичек в клетках, как-то: жаворонков, синиц, подорожников и продают их с условием на выпуск. Благотворительная и вместе трогательная мысль и тех, которые ловят для продажи на выпуск и тех, которые покупают, чтобы освободить из неволи. Должно думать, что обычай освобождения птичек введен нашими теремными затворницами, когда они, услаждая свое заключение пением звонкоголосых пленниц в течение зимы, выпускали их на волю в светлый праздник, когда выпускали из тюрьмы виновных и должников. Я знаю много примеров, что русские девушки собирают складчину на тот самый предмет, чтобы откупить несколько клеток и выпустить птичек на волю. Какая должна быть радость для освободительниц!

49.

Когда духовенство ходит с крестом по домам простолюдинов, тогда некоторые из хозяев сыплют на стол под скатерть соль на то место, где должно лежать Евангелие или крест, и потом этой солью кормят скот в отвращение от него болезней и заразы.

50.

По этой самой причине народ считает за грех убить ласточку; равно голубя, пигалицу и синичку: за убиение их бывает падеж скота. Убить воробья не грех, и не дай Бог, если воробей влетит в покои — это к верному бедствию.

51.

Способы узнавания и видения чертей распространены суеверными истолкователями талмудистов, дополнявших, объяснявших и изменявших закон Моисея. Между многими нелепостями так говорят простолюдины о чертях: «Кто хочет узнать, были ли у кого черти, тот пусть возьмет мелко просеянной золы и посыплет ею над кроватью: утром он увидит на золе следы петушиных лап. Кто желает увидеть чертей, тот пусть добудет матку черной кошки, рожденной в первых родах черной же кошкою, тоже родившеюся от матери своей в первые ее роды, и сжечь эту матку в порошок; потом насыпать себе в глаза порошку: тогда увидишь чертей». — «Журн. мин. внутр. дел», 1846 г. за ноябрь месяц, с. 229–230. См. статью В. В. Григорьева «Еврейские секты в России».

52.

Болт. «Прим. на истор. Леклерка», т. I, с. 171 и 172.

53.

Хорошим переводом этих виршей обязаны г. Романовичу. См. «Сын Отеч.» за 1839 г., № 10, с. 121–123.

54.

Zig. Pauly «Piesn. Lud. Polsk. W Galicji», с. 29–30.

55.

Нигде нет столь изящных и даже фантастических яиц, как в Петербурге. Тут между тысячами разнообразно вычурных и художественных рисунков на яйцах встретитесь с механическим устройством, например, с музыкой. Что прежде считалось чудом, то ныне сделалось обыкновенным. Ив. Петр Кулибин поднес Екатерине В. вместо красного яйца часы в яйце, которые играли тропарь Пасхи.

56.

Качели употреблялись на востоке еще с древних времен. Персияне более всех любили забавляться ими. Ледяные горы суть собственно изобретение русских, которые ввели потом деревянные. Время введения неизвестно; но по истории видно, что они составляли удовольствие всех сословий уже в X веке. Иностранцы не знают гор. Парижане ввели с недавнего времени деревянные: они гораздо выше, делаются очень круто и с перегибами, отчего легко можно остаться без головы; но парижане весьма любят забавляться головами.

57.

Гизель «Синопсис»; Ломонос, истор. и Раича истор. серб., болгар, хорв. и проч.

58.

Аvеntinиs «Аnnа1. Boior», кн. III и Doederlein «Неуdеnthиm der alter Nordauer», с. 18.

59.

Тунман. «Uber die Altern. Der Obotviten», с. 293, Gebnardt «Geschr. Der Slawen», ч. I, с. 29.

60.

Narbut. «Dzieje staroz. Narodu litewsk.», т. I, с. 73, 82–84. У скандинавов считалось девять водяных дев: Himiuglofa, Dufa, Hadda, Herfing, Udur, Hroun, Bylgia, Вага и Kolga. — Не превращена ли Удур в наш упырь?

61.

Касторск. «Начерт. славянск. мифолог.», с. 144–147.

62.

Татищев уверяет, что он сам видел у св. Димитрия ростов, сочинение о славянских божествах, между прочим, и о русалках (см. его «Ист. Рос.», кн. 1, ч. I, с. 17, изд. 1768 г.), но после смерти епископа не нашли. Татищев полагает, что сочинение, изданное в Берлине на нем яз. «Moskowitische Region», есть перевод его сочинения.

63.

V. Ткаnу «Mutholog. Der Alt. Deutschen u&;lt;nd&;gt; Slawen», еd. Znaim, ч. 2, т 8.

64.

«Вести. Евр.», 1809 г., № 21.

65.

Есть предание, что один юноша, скитаясь долго на чужой стороне, влюбился в черноокую красавицу и потом женился на ней. Спустя несколько времени он узнал, что это была родная его сестра. Любя друг друга нежно и не желая никогда расстаться, они превратились в цветок «Иван-да-Марья», называемый еще брат с сестрою. В синий цвет превратился брат, а в желтый сестра. Иван-да-Марья известен у травоведов под именем viola tricolor, фиалка трехцветная.

66.

Magdenburg или Madchenburg. — Cranz. «Histor. Ecclesiast.», с. 4.

67.

Grim. «Deutsch. Mytholog.», с. 706.

68.

Дашков «Опис. Олонецкой губерн.», помещ. в «Журн. Мин. Внут. Дел» за 1841 г., № 12, с. 433–434.

69.

«Вест. Евр.», 1827 г., № 7 и 8.

70.

Снегирев «Русск. простонар. праздн. и суевер, обр.», выпуск IV, с. 4.

71.

«Одесский альм.», 1831 г.

72.

Они между народом изображаются страшными, и ими пугают детей, как киевскими ведьмами. Накануне Троицына дня русалки, по мнению малороссиян, бегают по полям, засеянным хлебом, и хлопают в ладоши, приговаривая: «Бух, бух! соломенный дух. Мене мати породила, некрещену положила».

73.

Макаров «Русские предания», кн. I, 1838 г.

74.

Заговор списан со слов киевских ворожей. У них, кроме сих заклинаний, находятся и другие, но столько же бессмысленные, непонятные и бестолковые, как сами ворожеи. Они часто сами составляют по произволу всякого рода заговоры и утверждают, что это одно спасение против русалок, которые на зеленую неделю становятся чрезвычайно сердитыми, даже до бешенства, и все, что ни попадется им, портят, особенно молодых супругов. Все заговоры звучат татарскими словами.

75.

Максим. «Малор. песни», изд. 1827 г.

76.

, Кар. «И. Г. Р.», ч. I, пр. 210.

77.

В Литве зелеными святками называется Духов день, а у жмуди секминес. Подобное переименование поныне существует в Малороссии: здесь Духов день празднуют в воскресенье, а Троицын в понедельник, между тем как в России наоборот.

78.

«Сын отеч.» за 1839 г., с. 123–125. Секминес по-литовски значит седьмой; но как сошествие св. Духа приходится на седьмой неделе после светлого праздника, то потому называется секминес, как Вознесение Господне шештинес, празднуемое на шестой неделе. — Нарбут ошибочно называет обряд бандиникая — секмине и думает, что секмине есть какое-нибудь мифологическое наименование.

79.

Dlugos «Hist. Polon.», кн. XII, ed. Grodeck, Lips. 1711, in f.

80.

Бар. Розенк. «Обозр. Кормчей кн. в историч. виде».ъ. Из Стоглава видно, что в Троицкую субботу сходились мужи и жены на жальники (кладбища) и плакали на могилах с великим криком, и когда играли скоморохи и гудошники, тогда рыдающие переставали плакать, начинали скакать, плясать и бить в ладоши. Подобный обычай соблюдается в Смоленской губернии, Белоруссии, Литве и Малороссии.

81.

К1еin «Handbuch der Germ. Alterthumskunde».

82.

Длуг. «Hist. Ро1оn.», кн. VII, еd. Lips., 1771 г.

83.

Le Brun («Voyages раг 1а Моsсои еп Регsе еt аих Indes orient.», т. I, с. 35) говорит, что в день семика отправлялись некоторые из духовных утром рано к одному рву, подле коего в трех или четырех ямах лежали найденные убитые на больших дорогах и казненные правосудием, и по совершении над ними поминовения предавали земле.

84.

В Петербургской губернии празднуют семик сходно с описываемым в Московской, Владимирской и Костромской губер. Лет тридцать тому назад праздновался семик в самом Петербурге у церкви во имя Рождества Иоанна Предтечи, которая в 1742 году называлась Оспенною Иоанно-Предтеченскою, потому что была построена на оспенном кладбище во время свирепствовавшей тогда оспы. Ямщики, населявшие тогда загородную эту часть, и простолюдины сходились сюда для игр и забав в семик и Иванов день. Бывало, экипажи тянулись в два ряда по Литовскому каналу от Знаменского моста до церкви Иоанна Предтечи, около которой на обширном поле разбивались шатры с лакомствами и питьем. Бывало, эти гулянья посещались блестящим двором, знатными особами и всеми сословиями, разъезжавшими в пышных и изысканных одеждах, подобно гуляньям екатерингофскому, елагинскому, петергофскому и другим. Теперь уже не празднуют там семика — время искоренило древний обычай.

85.

В Хвалынском уезде Саратовской губернии семик начинается топлением бани, в коей женщины готовят яичницу и несут потом в лес при пении:

Не радуйтесь, дубья, осинушки, ли, ли, Радуйтесь, белые березоньки: Идут к вам красны девушки, Несут к вам яичницу.

Пришедши в лес, садятся под кудрявой березкой и поют:

Где девки шли, ли, ли, Тут рожь густа, Колониста, Колосья в ведро, Зерно с пирог. После этого поют: Закумимся, кума, закумимся.

Целуют друг друга, меняются кольцами, платками, серьгами и потом едят яичницу. За этим уже завивают венки на березе и там оставляют до Троицына дня.

86.

Радышевчина есть имя части той самой деревни, в которой происходит веселье. Она получила название свое от имени помещика деревни.

87.

«Стогл.», гл. 41–44.

88.

Суеверы думают еще, что в субботу перед Троицей будет преставление света; а другие ожидают его в этот день.

89.

«Север, арх.» 1822 г., «Dzien wilen», 1817 г., т. 6; Со1eb. «Gг. i zab.», ч. 3, с. 277–279.

90.

В Малороссии есть обыкновение класть на стол в большие праздники хлеб и соль. Его снимают со стола, когда возвратятся от обедни и садятся обедать.

91.

Здесь называют по имени и отчеству.

92.

Снегир. «Русск. прост, пр. и суев. обр.», ч. III, с. 148–151.

93.

«Украинский журн.», 1824 г., № 11.

94.

«De Russ. relig. et ritib.», ed. 1581 г.

95.

Goleb. «Gr. i zab. rozn. stan.», War. 1831.

96.

Голик. «Деян. Петра В.», ч. 2, с. 11.

97.

Успенский: «Опыт повеств. о древ. русск.», с. 644–645.

98.

Вести. Евр. 1811 г. № 20.

99.

«Энциклоп. лексик.», т. III.

100.

Klein. «Handbuch der German. Alterthumskunde».

101.

В полов. XIII в.

102.

Снегир. («Русск. прост, празд. и пр.», выпуск III, с. 88) говорит, что у славянских племен месяц май известен то под именем травеня, то цветеня. Это ошибочно. Он никогда не был известен под именем цветеня, а всегда под именем травеня. Месяц апрель назывался цветень, квецень и березозель. Кар. «И. Г. Р.», ч. I, с. 71, примеч. 159, изд. С.-Пб.

103.

Gebhardt. «Forsetz. der Allgem. Weltgesch. der neuen Zeit», ч. 33, с. 253, еd. 1789. «Cosm. Pragens. ap. Meneken», т. I, с. 207, под 1093 годом.

104.

Goleb. «Gr. i zabaw. rozn. stan.».

105.

Екатерингофский дворец, построенный Петром I для его супруги Екатерины I, которая все лето проживала в нем. Дворец этот находился первоначально вне города, а теперь вошел в городскую черту.

106.

Ученики, получавшие воспитание в духовном заведении, были весьма бедные, потому жили в общественном доме, называемом бурсою, от коей им дано прозвание бурсаков. Бурса была во многом похожа на сарай: она строилась из плетня, внутри и снаружи <ее> обмазывали желтой глиной, крыша была соломенная; огромные двери и небольшие окошки. Название бурсы происходит от латинского ьигsа, означающее кошель, мешок, потому что питомцы, будучи большею частию убогие, ходили выпрашивать подаяние под окнами с мешками. Живя в одном доме, они имели особое управление; сословие всех бурсаков образовало могущественный Рим, коим повелевал консул с избранными сенаторами, ликторами и целерами. Рим находился под верховным ведением ректора. В консулы избирали старшего из богословов, прочие богословы и философы составляли сенаторов, риторы составляли ликторов, кои по указанию консула наказывали розгами, пииты образовывали целеров (бегунов), употреблявшихся на рассылки; все остальное называлось плебеянами (простым народом). Если консул провинялся в чем-нибудь, например, поймали его в воровстве, то сенаторы доносили о том ректору, который немедленно лишал его величественного сана и, наказав, по мере преступления, розгами, батогами или палками, обращал в звание сенатора. Зато консул сам определял наказание находившимся под его властию. Если преступление подчиненного было важное, то он собирал сенаторов и советовался с ними. Консул и сенаторы господствовали деспотически, и <от> них все трепетало; они лучше всех ели и пили; для них плебеяне готовили лучшее кушанье. По указанию консула отправлялись они под предводительством сенаторов с мешками на плечах опустошать огородные овощи, воровать из закромов и амбаров муку, хлеб, крупу, просо, говядину; ходили по рынку мимо торговок, хватали хлеб и разное съестное, с добычей возвращались к консулу, который, осмотрев ее, похвалял сподвижников и приказывал особым кашеварам приготовлять обед или ужин. Такими промыслами кормились бурсаки. Беда, если они попадались в руки врагов: их били и представляли на суд ректору, но горе, если сенатор попадался в плен: его избивали немилосердно и представляли ректору, который торжественно наказывал его безжалостно розгами, так что сенатор не мог вставать с постели несколько дней. Главный промысел бурсаков составляло пение церковных стихов под окнами обывателей, за что певцы получали в награду муку, свиное сало, масло, зелень и говядину. Плебеяне одевались в пестрядинные халаты, ходили летом без сапог; сенаторы, ликторы и целеры носили длинные из толстого сукна сюртуки и ходили в сапогах, а консул был в усах, носил сюртук из тонкого сукна и ваксированные сапоги. Плебеяне спали на соломе или на голой земле, сенаторы на лавках, а консул в особом углу на постели. Его особа была неприкосновенна и священна: ему дозволялось драть за уши виновных и невиновных, трепать по щекам, тузить кулаками и рвать чубы; ему дозволялось пить штофами и курить. Когда консул бывал в веселом духе, тогда он дозволял тешиться могущественному Риму: начинались кулачные бои и страшно было смотреть. Мирные духом плебеяне ревели песни, от коих окошки дрожали: бренчали на балалайке и скакали вприсядку. Веселие прекращалось мгновенно, если заблагорассудит консул. Такова была жизнь бурсаков. Не многие из них оканчивали учение в молодых летах; некоторые выходили из учения с бородами длинными, почти на 48-м г. жизни. Не в одной юго-западной России вели подобную жизнь бурсаки. Достигавшие возмужалости, но не окончившие еще учения, оставляли семинарию, приставали к шайкам разбойников, ввергались в разврат. Во всей Европе до полов. XVIII в. отличались подобной жизнию студенты университетов и духовных училищ, и они там волновали еще умы народов. Этот дух республиканской свободы перешел в Польшу, отсюда в юго-западную Россию и, наконец, в другие места; но заботливость нашего правительства истребила зловредный образ жизни.

107.

Овидий «Jn Fastis», кн. V.

Часть 7. Святки.

МАСЛЕНИЦА.

I. СВЯТКИ.

СВЯТОЧНЫЕ ОБРЯДЫ.

ВСТУПЛЕНИЕ.

Никакой народ не представляет нам столько забав на Рождественские праздники, как наш русский, который, благодаря Богу! еще не очужеземился. Дотоле он будет своим, доколе будет одушевлен народным чувством.

Некоторые мнимые просветители наши постоянно трубят о распространении народности, а между тем вводят иностранное; умы юношей напитывают противным и нашему воспитанию и нашим нравам. В высокопарных своих выражениях они даже не стыдятся присваивать незаслуженную им честь, тогда как она принадлежит развитию века и потребности государства.

Наш народ, верный своей земле, сберег еще обычаи своих предков; он вспоминает о них с простосердечно-неподдельной радостью; он один, среди многих превратностей своей судьбы, сохранил прежнюю свою веселость и наклонность к забавам.

Из разнообразных его увеселений, в коих он познается, это суть Святки, доставляющие всем сословиям истинное наслаждение. Не только дворянство, живущее в городах и деревнях, но даже столичные жители любят предаваться святочным удовольствиям. Разнообразные в своих действиях, они представляют пространное поле для всех родов забав и увеселений.

ПРАЗДНЕСТВО В ЧЕСТЬ ЗИМНЕГО ПОВОРОТА.

Восточные народы соблюдали строго приношение жертв солнцу в честь зимнего его поворота, который совпадал с нашим декабрем. В Египте праздновали его в память Изиды (богини земли и луны), Озириса (бога солнца) и Ора (бога звезд). Там постились за три дня до торжественных обрядов и накануне праздника звали ночью громогласно в печальных песнях потерянного Озириса. На другой день молились и приносили жертвы, а потом начинали радостные забавы: пели, плясали и гадали о будущей своей судьбе.

ГОТСКИЕ ИГРЫ, ПЕРЕШЕДШИЕ В СВЯТОЧНЫЕ.

При Константинопольском дворе употреблялись еще в V веке готские игры, имеющие связь с святочными забавами. На Рождество Христово являлись ко двору наряженные, Которые бегали, плясали и пели под музыку песни. Вельможи и чиновники, пожелав многолетия императору, пели: «Дева днесь Пресущественнаго раждает».

СУЕВЕРНЫЕ ОТПРАВЛЕНИЯ.

У скандинавских и германских племен отправлялись на Р. X. готские игры под другими названиями. В Саксонии они известны под именем Рупертовых слуг. В продолжение 12 дней Рождества Христова они одевались в звериные шкуры, натирали лицо сажею, украшали голову рогами, во рту носили раскаленные уголья и бегали по улицам с криком, пением, и плясали под музыку. В других местах проводили канун Р. X. в чувственном пресыщении и пении Стыдливых песен.

В Скандинавии святки известны под именем Юуль или Иоль (Juul et Jol), а в скандинавских сагах уже говорится о иолевых днях. В Норвегии он праздновался зимою, в честь Тора, а в Дании в честь Одина. Празднество продолжалось три недели: первые три дня проводили в благотворениях; а последние в пиршествах и веселии. В празднество Юуль или Иоль убивали в присутствии короля вчесть Фрейера (солнца) большого кабана, и все подданные, доложив на него руки, клялись в ненарушимой верности. Потом предавались веселию: плясали, играли, пели и ели. Доныне закалывают там свиней и пекут пироги в виде этих животных.

В некоторых местах северо-восточной России бьют также на Рождественские праздники свиней и пекут пироги; убитого кабана окропляют водой, окуривают и обрызгивают Огонь кровью, на коем обжигали его. Это делают в том предубеждении, чтобы нечистая сила не ходила по скотным хлевам накануне Рождества Христова и не портила бы их домашний скот.

Во всей Европе канун Рождества Христова и первый день Рождества Христова сопровождался суеверными замечаниями. В Северной Германии долго праздновали Фаллии, как Юуль в Скандинавии, теперь же заменили их играми, пением и гаданием.

Там существует поверье, что накануне Рождества Христова говорит скот. Простой же народ любит наряжаться в Рождественские дни и посещать своих знакомых.

В Голландии был обычай, что сторож восемь дней до Р. X. и восемь дней по Р. X., возвещая поутру о пробитии часов, советовал жителям есть кашу с изюмом и медом.

В Англии играют и поют по улицам несколько ночей сряду. О Рождестве Христовом кланяются яблоням, чтобы родилось много яблок, или совершают обходы по садам и кланяются одному какому-нибудь дереву; потом орошают его яблочным соком. Приготовляют еще особые толстые свечи, которые горят всю ночь, и если погаснут при горении, то предзнаменуют великое несчастие.

В Северной Шотландии лавочники дарят покупщикам Юлевые свечи, которые зажигаются на всю ночь с теми же приметами, как в Англии, только оставшиеся огарки берегут для предохранения своего от разных недугов. В других же местах замечают, кто первый отворит дверь в праздник Иоля или Юуля, тот будет счастлив весь год. Существует еще поверье, что если войти во время полночи в хлев, то найдешь весь скот на коленях. Многие уверены, что в это время пчелы поют в ульях. То же самое думают в Малороссии.

Женщины не оставляют вечером кудели на прялках, чтобы дьявол не стал прясть вместо их. Такое поверье господствует во всей Западной России, где еще думают, что если не допрядут кудели, то она будет ходить за ними. Девушки так настращены этим, что от души верят, что кудель пойдет за ними в церковь во время их венчания, дабы показать мужьям: какие они лентяйки и лежни. Останутся ли нитки на мотовиле, то не снимают их, а перерезают.

В Англии кто-нибудь из домашних должен встать ранее прочих и заняться печением пирогов на яйцах, для каждого в семействе по пирогу. Чей пирог разлезется во время печения, или развалится, тому не дожить до будущего праздника. Приготовленные пироги едят в постели. В старину первое блюдо у каждого англичанина состояло из кабаньей головы на уксусе; в пасти кабана торчал лимон. У нас на Руси было непременным кушаньем в Рождество Христово начиненный кашею поросенок или кабанья голова с хреном. Датские мужики доселе делают из теста кабанов, ставят их на стол с прочими кушаньями и не трогают весь Рождественский праздник, полагая, что от этого зависит благополучие целого дома.

Нет в Европе места, где бы не было перед Рождественским днем своих примет, и если они ныне не так резко бросаются в глаза, то это зависит от образованности народа.

КАЛЕНДЫ.

Многие жертвоприношения у римлян образовали гражданские праздники; в числе их появились календы, которые так сильно вкоренились в народе, что Константин Великий не мог истребить их. Церковь Христианская, стараясь затенить суеверный обычай празднования Мифры или Митры (декабря 24 и 25 дня), которой поклонялись под именем Вру-Малий (солнца), и этот обычай совпадал с декабрьским рожденственским праздником. Церковь учредила празднование декабря 24, в воспоминание предшествовавшего торжества Рождению Спасителя мира.

Кроме декабрьских календ были январские, совершавшиеся почти так же, как и декабрьские: во время этих дней производили забавы и гадания. В эти дни никто не подавал постороннему огня и никому из домашних не дозволялось выносить его из дома в том мнении, что невидимые духи ищут повсюду огня для сожжения домов.

Из календских празднований образовались под разными названиями народные забавы, в коих участвовало самое духовенство.

ПРАЗДНИК ВОЛЬНОСТИ. ДУРАКОВ И ОСЛОВ.

В Римско-Католической церкви существовало празднество под именем декабрьской вольности (libertas decembrica): она дозволяла епископам и всему духовенству пировать, плясать и бегать в личинах (масках). Во Франции долгое время совершался праздник дураков, который приходился в иных местах в день Обрезания Господня, в других в день Богоявления, а в иных в день избиения младенцев. Он состоял в том, что духовенство, избрав среди себя папу, архиепископа и епископа, провожало их с великолепием в церковь. Избранного папу называли папою дураков. Во время священнодействия они плясали в женских шутовских одеждах; надевали на себя личины страшные, облекались в шкуры зверей; пели постыдные песни, ели на алтаре жирную пищу (offa pinguis), скакали и бегали в исступлении по храмам, Играли на алтаре в шашки, жгли вместо ладана кожу из старых своих башмаков, совершали непристойные телодвижения и кривлянья. Неуважение к папе было поводом к учреждению этого праздника. Парижский собор два раза запрещал такое бесчинство (1212 и 1444 гг.), но никак не мог, пока просвещение не смягчило нравы, что продолжалось до XVI века. Петр I, выставляя всенародно злоупотребления духовенства в наряживании и потехах, хотел вдруг истребить слепую к нему преданность. Великий монарх любил истину.

Не менее гнусный праздник — это праздник ослов, учрежденный в воспоминание бегства Божией Матери в Египет. Избирали прекрасную молодую девушку, сажали ее на богато убранного осла, дав в руки младенца: девушка представляла Богородицу, а младенец Христа. Окруженная епископом и всем духовенством, она ездила от одной церкви к другой, въезжала в храм на осле и останавливалась у алтаря — тогда начиналась служба. Пели: «Jntroit» < Песнь входа>, «Кугiе» <Господи [1] >, «Gloria» <Слава [2]> и «Сгеdо» <Верую>; после оканчивали ослиным ржанием и читали похвалу ослиным достоинствам, оканчивая каждую строку этими стихами: «Et sire ane! ca chantez belle bouche, rechignez/ Vous aures du foin assez et de l’avoine a plantez». <Ваше Величество Осёл! Как ни пойте, как ни хмурьтесь — будет Вам вдоволь и сена, и овса! [3]>. Потом преклоняли колена с произнесением: «Аминь, аминь!» Вместо слов: «ita missa est» священник ржал по-ослиному три раза, а за ним все повторяли: «Игого! итого! игого!» [4].

В Рождественские праздники ставили столы с кушаньями, которые не снимали целую ночь, думая, что этим способом могут умилостивить злых духов и что целый год будет изобилие в их доме; бегали в личинах и плясали, представляли, по словам Блаженного Августина, оленей с рогами и тем самым осмеивали неверность супружеской любви, ибо рога означают прелюбодеяние.

ЗНАЧЕНИЕ РОГОВ.

Известно, что греки и римляне изображали супружескую неверность рогами; их имели не только смертные, но <и> сами боги. Юпитер называется рогатым любовником, потому что он похитил Европу в виде быка и предавался чувственному удовольствию под разными образами. Венера приставила рога Вулкану, потому еще в древности вошло в пословицу «Ставить рога, делать рога» и всегда относилось к женам, ставившим рога своим мужьям. То же самое разумеется и ныне. Не мужской пол сделался первым нарушителем верности, а прекрасный пол, <об> этом свидетельствует вся история человеческого рода и все деяния богинь. Известную часть тела преступивших верность наказывали греки и римляне не розгами, а редькою [5].

СТРЕМЛЕНИЕ УНИЧТОЖИТЬ КАЛЕНДСКИЕ ПОТЕХИ.

Языческо-римский мир считал календы первыми числами Каждого месяца, и если христианские проповедники старались уничтожить календские праздники, то это оттого, что суеверный народ, смешав их с церковными праздниками, отправлял их заодно. Доныне видим повсюду остатки языческих обыкновений, совершаемых накануне Рождества Христова и на святках. Восточные императоры Константин Великий и Валентиан IV (конца ГУ в.) строго повелевали наблюдать праздничные дни, не смешивая их с календами. Каждому христианину было вменено в священную обязанность знать Рождество Христово, Богоявление Господне и Пасху. Константину Великому стоило великих усилий и трудов, чтобы заставить гордый Рим ниспровергать свои Кумиры. Перенесение столицы в Византию победило упорный дух язычников; но протекали с того времени столетия, а Европа еще блуждала в хаосе поверий.

КОЛЯДА.

Наша Коляда, которую несправедливо производят от сходства с римским празднеством Календе (Ка1еndае), совершалась и ныне совершается накануне Р. X. и в Рождественские Праздники. Отчего происходит коляда? и что она значит? Некоторые из наших писателей думают, что русские язычники славили Коляду, бога торжеств и мира, и что в Киеве стоял ему кумир[6]. Ни бога мира и торжеств, ни Идола в Киеве никогда не было, и все наши святочные Забавы ничего не имеют общего с праздником римского Януса, бога мира.

Ближе всего можно думать, что Коляда произошла от Польского Коленда, значащего поздравление.

Допустить можно, что латинское слово Календе усвоено славянскими племенами, как это бывает со всяким языком, но отнюдь нельзя смешивать Календские празднества с нашими Колядскими обрядами [7].

Колядованье вошло в обычай прежде на юге России, а потом распространилось по всей России с значительными изменениями. Ничего нет похожего у наших колядований с празднеством восточных народов: египтян, индейцев, греков и римлян [8]. В которое время появились колядования на юге и когда перешли отсюда на север России — вовсе ничего неизвестно. Никаких не осталось памятников, ни исторических воспоминаний. Если бы коляда праздновалась во время летописца Нестора, то нет сомнения, что он упомянул бы о ней в своей летописи. Даже ни в продолжителях его летописи, ни в других летописях до половины XVI в. не встречаем названия коляды. Это доказывает, что коляда отнюдь не была божество, но составляла одни народные увеселения. Если польский летописец Стрыйковский говорит о боге коляде, то он сам его выдумал, потому что до него (жившего в конце XVI в.), мы нигде не встречаем даже названия. Архимандр. Киево-Печер. Лавры Иннокентий Гизель поверил ему, а другие, как-то: Глинка, Кайсаров, Попов, Чулков не только списывали с него слово в слово, но выдумали такое число новых богов и богинь, что ввели в заблуждение знаменитого историографа русской истории.

Многие стали искать значения коляды у языческих праздников, и оказалось, что она не соответствует нашему празднеству. Писали большие по сему предмету рассуждения и внесли новые погрешности.

КОЛЯДА У СЛОВАКОВ.

Пробежим предрождественские обычаи славян, совершаемых под разными названиями.

Коляда у словаков, обратившаяся в церковный обряд, составляет поздравление на Рождество Христово и новый год. Священник с своим причетом и мальчики ходят по городам и деревням поздравлять на новый год хозяев домов и поют: «Рок новы за се к нам пришел». Один из поющих носит на плечах мешок для собирания подарков. Мужчины дарят их деньгами, хлебным зерном, овощами, калачами; женщины полотном и нитками. Песни, обыкновенно духовного содержания, поются под открытым небом.

Добре е князови, Кед прииде рок новы: Иде на коледу, А нетпры беду. Але у рехтора, Празна е комора. Цо рехтор выбласы, Рехторка вывласы.

У тех же самых словаков мальчики, девицы, женщины, молодые мужчины, а иногда пожилые, собираются вместе как смеркнет, идут петь щедрый вечер (strdzy wcer), который иными празднуется довольно роскошно. Иногда по улицам по несколько вместе, а иногда толпою и поют громким голосом песни в честь святого вечера или нового года. По окончании песен получают в награду калачи, деньги и тому подобное. Если поющим не дают долго, то они говорят:

Отбавте ма, озяба ма, (Отпустите, я озяб), Прииде ветор ухитима ма; (Налетит ветер, обхватит меня); Ак ми немати цо дати, (Если не имеете что дать), Нех вас Пан Бог обогати. (Пусть обогатит вас Бог).

У венгерских словаков ходят с деревянным ужом, который сжимается и раздвигается по произволу; пасть его красная, на лбу корона из позолоченной бумаги. Нынешние греки ходят и теперь, как во времена Гомера, с ласточкою и поют песни, совершенно подобные нашим колядским. Вот еще некоторые словакские колядки:

Боже мой, Боже мой, Высокого неба! Недай же мне ести, Жобранего хлеба! Семь, семь кралей. Семь цезарей. С достоверностью поспехайте, Вымецы ся му понижуйте, Господину маленькому, Люда Спасителю. Я бувь со химе раз, Не пойде другий раз: Ле бо ме тягали За власы с повали. Боже мой, Боже мой! Против меня опустил: Волк ме жену забыл. Лесо му вон пустил. Пасли овцы веселы При Бетлемском саласе. Аньел ся им оказав, До Бетлема рассказав: Станьте горе и подьте, Пана Христа найдете. Найдете его в есличках, Повинута в пленочках, Мария го колебе: «Нини, нини, нинички, «Спи, мой сынну малечкий!» [9]

КОЛЯДА У БОГЕМЦЕВ И МОРАВОВ.

Чехи и моравы также ходят толпою на святой вечер от дому и поют коляду, за что получают разные подарки. У чехов известны немногие колядские песни; представляемые здесь суть более причитания.

Коледницы о пул ночи, Цо хцете у двора? Щедраго вечера! Пани стара поскочила, Коляды нам дала.

Еще поют:

а) По златым кулатым. б) По гроши широким [10].

У славян задунайских кроатов и далматов празднуют Накануне Р. X. бедай, у карпато-россов крачун, а у герцеговинских славян положайник.

БЕДАЙ В КРОАЦИИ И ДАЛМАЦИИ.

В горах Кроации и Далмации празднуют накануне Р. X. бедай. У некоторых задунайских славян канун Р. X. называется бедным или бадним днем, потому что в тот вечер сжигают истукан бедай. Поселяне отправляются в лес рубить дубовые чурбаны, называемые бадняком, привозят домой и кладут несколько их в печь в тот же день. Вносящие бадняк в избу приветствуют: «Дебар вечер и честит вам бадний день». Их осыпают зерновым хлебом и отвечают: «Дао ты Бог сретний и честитый». (Дай Бог тебе счастия и благословенья).

КРАЧУН У КАРПАТО-РОССОВ.

Карпато-россы совершают накануне Р. X. Крачун, который у них есть покровитель домашних животных и птиц. Крачун происходит от крачу, выдергиваю шерсть из животных.

Домашние животные у карпато-россов начинают линять с Р. X. как в России, с поворота солнца на лето, и это г. линянье известно под именем искраканья. Если великим ростом в искраканных животных появляется новая шерсть, то это признак, что скоту занемочь, хозяину обеднеть, и думают, что всему виной Крачун, который, истребляя животных, карает вольнодумных и негостеприимных хозяев. Летом насылает он на стада медведей и волков. Для защиты от бедствий хозяева дают пир Крачуну. До вечерней звезды ^ничего не едят; целый день приготовляют постные и даже безрыбные кушанья, до двадцати блюд, и разливают по Пружкам разные напитки для вечернего стола.

Из хлебных яств занимает главное место огромной величины белый хлеб с коркою, называемый Крачунный или Крачун. Его сажают в печь около третьего часу и обставляют вокруг калачами, подкалачами, калачиками и подкалачиками. Когда начинает смеркаться, тогда приступают к принятию Крачуна. От порога сеней до главного стола, покрытого полотном, устилают дорогу чистой соломою. На стол ставят большую миску, наполненную домашними овощами и хлебным зерном; после выносят приготовленные кушанья, убирают ими стол, а в середине их ставится большой Крачун, окруженный мелкими Крачунами. С появления звезды возвещают шествие Крачуна. Если же за непогодой не видно звезды, то объявляют шествие Крачуна, когда довольно смеркнется. Двое почтительно выносят большой овсяный или ячменный сноп и ставят его в угол избы; прочие встречают его осыпкою зерновым хлебом из миски. Все присутствующие садятся во время шествия Крачуна за один стол, не исключая работников, хотя бы это происходило в доме господ; едят без чинов и оканчивают пир шумной попойкою, которая заключается пистолетными выстрелами в окошко, но честь стрелять предоставляется преимущественно домохозяину. Женский пол начинает потом гадать, а мальчики поют.

Около дячища Было лозище. Рочкенде, Рочкенде, кенде, Рочке — куренде. Рочкекуренде, Пременде. На ту лозище Взлезла козище. Рочкенде, Рочкенде, кенде, Рочке — куренде. Рочкекуренде, Пременде. Под ту лозище Пришов волчище. Рочкенде, Рочкенде, кенде, Рочке — куренде. Рочкекуренде, Пременде. Его ушища Як руковища. Рочкенде, Рочкенде, кенде, Рочке — куренде. Рочкекуренде, Пременде. Его хвостище Як помелище. Рочкенде, Рочкенде, кенде, Рочке — куренде. — Рочкекуренде, Пременде. Е го зубища Як граблища. Рочкенде, Рочкенде, кенде, Рочке — куренде. Рочкекуренде, Пременде.

Песнь оканчивается изгнанием волка в горы, а коза спасается.

ПОЛАЖАЙНИК В ГЕРЦЕГОВИНЕ.

Накануне Р. X. привозят в Герцеговине бадняк (чурбан) шестью быками; везут его в дом через особо устроенные ворота. Для избежания неприятных предзнаменований приглашают в дом гостя за несколько дней до праздника, а иные имеют постоянного своего гостя, который называется полажайником. Он посещает на Р. X. домохозяев, которые по его действиям толкуют о счастии и несчастии на целый год. Полажайник, поздравляя с Р. X., посыпает избу зерновым хлебом и говорит: «Христос се роди». Ему отвечают: «Ва истину се роди» и осыпают его взаимно зерновым хлебом. Потом он берет кочергу, разбивает головни догорающего бадняка, чтобы летели от них искры. При всяком ударе приговаривает: «Оволико говеда, оволико коня, оволико коза, оволико овца, оволико кармака, оволико кошница, оволико сретья и напредки» (столько рогатого скота, столько лошадей, столько коз, столько овец, столько кабанов, столько ульев, столько счастия и успеха). Наконец, разгребает золу и бросает туда несколько денег; из присутствующих бросают также кто сколько может. Иные вешают на своих воротах повесмо (связку льна). Полажайника сажают, накидывают ему на плеча покрывало, чтобы у коров были густые сливки и молоко, и потчуют его водкою и завтраком. Позавтракав, он уходит домой, но после обеда опять возвращается сюда. Тогда угощают его до глубокой ночи. Когда уходит домой, тогда одаривают его платком, чулками или исподним платьем и калачом [11].

БАДНИЙ ДАНЬ У ЧЕРНОГОРЦЕВ.

Канун Рождества Христова у черногорцев называется бадний дань и совершается почти так же, как полажайник. После солнечного захождения привозят из леса в каждый дом чурбан, называемый бадняк, украшенный венками. Его кладут на очаг, льют на огонь масло и вино, бросают потом горсть соли и муки. Когда загорится бадняк, зажигают от него свечи и лампаду перед иконами, а главарь читает молитву о благосостоянии семейства и всех христиан. После он берет кубок, отведывает вино и передает старшему; тот другому и так далее, пока кубок не обойдет всех. Затем мужчины выходят на ближние горы и при восклицаниях: «Христос се роди!» стреляют из орудий.

Потом идут домой, садятся за стол, застланный соломою, на коем лежат три хлеба, один на другом, а вверху воткнута лавровая ветвь с апельсином или яблоком; перед каждым из мужчин лежит из хлеба лук со стрелою.

Первый посетитель в первый день Рождества Христова служит предметом особых истолкований: если приходит прежде всех любимый человек, то он приносит в дом счастие и благословение; если недобрый, то за ним неминуемое горе. Такие посетители называются полазники и полажайники. Полажайник сеет по избе зерновым хлебом и говорит: «Христос се роди». Хозяин осыпает его самого зернами и говорит: «Во истине роди». Затем следуют взаимные поздравления и желания. После полажайник подходит к очагу, в коем горит бадняк, ударяет по нему кочергою. За каждым ударом, когда сыплются искры, приговаривает: «Оволико говеда, оволико коза, оволико овца, оволико кармака, оволико кошница, оволико сретья и напредки». Далее разгребает жар и бросает туда несколько мелких денег, а кто тароватее, тот червонец. В некоторых местах полажайники вешают повесмо. Как он сядет за стол, ему вешают на плечи ковер, чтобы у коров были густые сливки. После завтрака полажайник уходит, но пополудни опять приходит и получает в подарок платки, чулки, рубашки и непременно калач. Но если к бедному приходит богатый с поздравлением, то он приносит ему пищу и подарки. Перед кушаньем все молятся, держа в руках зажженные свечи. По совершении молитвы все целуются, не исключая женщин, приговаривая: «Мир Божий! Христос се роди, во истину роди. Покланяймо се Христу и Христову рожанству». Целование у них при семь обряде означает примирение и забвение всех обид. В продолжении восьми дней не убирают со стола и не метут комнат… [12].

КОЛЯДА В ЧЕРНОЙ И ЧЕРВОННОЙ РОССИИ.

На другой день Рождества Христова ходят вечером в Черной и Червонной России под окнами домов и колядуют; домашняя прислуга колядует перед дверьми своих господ. Иногда крестьяне являются на господском дворе с кукольной комедией и вертепом. Некоторые поют колядские вирши по-польски; другие на своем природном, чернорусском языке. Червонорусы поступают почти так же и колядуют на своем языке. Вот дошедшие до нас их песни:

Из-за горы, из-за каменной, святый вечер! Да воттоль выступа велике вийско, А по переду пан иде, Пан иде, коника веде, Хвалится конем перед королем, Да нема у короля такого коня, Як у нашего пана. Хвалится стрилою Перед дружиною, Да нема у дружины Такой стрилы, Як у нашего пана. Хвалится луком Перед гайдуком: Да нема у гайдука Такого лука, Як у нашего пана. Да бувай же здоров, пане! Да не сам собою, С отцем, с матерью, Со всим родом — Живите с Богом. Эй, заказано и зарадано, святый вечер! Всем козаченькам у войско идти, Пану коригив нести. А у его ненька, Вельми старенька, Выпровожала И научала: «Ой, сыне мой, сыну! Не попережай у перед вийска, И не оставайся позади вийска. Держися вийска все середняго, И козаченька все статечного». Молодый не послухав нени своей: У перед вийска конем играе, А позад вийска мечем махае. Угляне! се сам царь на кресли. «Ой, колиб я знав, Чий то сын гуляв, То я б за него свою дочку отдав, Половину царства ему бы отдав». Ой, рано, рано куры запили, святый вечер! А еще раньше пан встав, Лучком забрящав, Братьев побужав: Да вставайте, братья, кони сидлайте, Кони сидлайте, хорты скликайте. Да пойдем в чисте поле На прогулянье, На разгледанье. Да найдемо, братье, куку в деревне, Девку в терем. От-се вам, братья, кука в деревне. А мини, братья, девка в тереме. Ой, ясна, красна калина у лузи А еще краснейша у доме, По двору ходит. Як заря сходит, В синочки вошла; Як заря зышла, В светлоньку войшла, — паны встают, Шапки иснимают, и пытают: «Чи ты царевна, чи королевна?»— «Я дочка ротмистрова» [13].

Колядчики вставляют им или звание той девушки, в честь которой поют, а потому последний стих: «Я дочка ротмистрова» прибавлен здесь для полноты.

КОЛЯДА В РОССИИ.

В России коляда также известна с давних времен. Она появилась прежде на юге, а потом перешла на север. В некоторых местах северной и восточной полосы России коляда называется авсенем. и таусеном, а в Малороссии, Белоруссии и Литве удержано древнее название; однако в некоторой части Литвы иногда она называется вечером, колодок или вечер блокков, и везде готовится кутья из пшеничного зерна и каша из гречневых круп; по уварке гадают о будущем урожае и неурожае хлебов.

КАТОЛИЧЕСКИЕ ЛЕПЕШКИ И ПЕЧЕННЫЕ ИЗ ТЕСТА ИЗОБРАЖЕНИЯ.

Католическое духовенство заготовляет лепешки из теста с изображением Рождества Христова и накануне этого праздника рассылает по домам. В день праздника разламывают в семействе лепешку по числу домашних; каждый съедает свою часть и поздравляет друг друга с праздником Рождества Христова. Преломление лепешки напоминает им преломление хлеба Иисусом Христом за тайной вечерею.

В некоторых уездах Вологодской и Архангельской губернии доныне приготовляют из пшеничного теста различные изображения животных, как-то: овец, коров, быков, разных птиц и пастухов. Их посылают в подарок родным, друзьям и знакомым; столы и окна изукрашены этими изображениями.

В Малороссии также остался в употреблении, хотя не повсюду, подобный обычай. Делают из ржаного или пшеничного теста коников, ягненков, коров, быков и проч. и дарят ими детей. Ныне это обыкновение выводится.

ОСТАТОК ЯЗЫЧЕСТВА И ПРИМЕТЫ.

Из «Стоглава» известно, что накануне Р. X. и Св. Крещения мужчины и женщины сходились на нощное плещованье, игры, глумленье и бесовские песни.

Простолюдины замечают, что если в ночи на Р. X. и Богоявление не бывает небо ясное, то не будет урожая в этом году; но канун Богоявления есть общая примета на весь год. В Архангельской и Вологодской губернии замечают: если звезды горят ярко, а месяц, освещая поля, образует на них сияние, подобное окружающему сам месяц, то они поздравляют друг друга с урожайным годом. Напротив того, небо темное заставляет их призадумываться. «Тяжелый год, — говорят они, — ни звездочки на небе! Не жди теперь ни хлеба, ни ягод. Как-то прожить пособит Бог!».

Иные по выходе с крещенской заутрени запрягают сани; в них насаживают ребятишек, и с ними скачут во весь дух по деревне. Причина этому та, чтобы уродился хороший и долгий лен. Этому обычаю следуют переселенцы — малороссияне, живущие в Балашовском уезде Саратовской губернии.

На Р. X. не должно выпускать домашнего скота из хлевов для безопасности от нечистой силы и знахарей. Мордва приносит в этот день в жертву птиц, пироги и напитки нашим святым, о коих никакого не имеют понятия, для умилостивления. Другие замечают (в Саратовской губернии, Хвалынского уезда), что если на небе много звезд, то родится в этот год много ягнят и гречихи.

ВАСИЛЬЕВСКАЯ И КРЕЩЕНСКАЯ КОЛЯДА.

Коляды в России две: одна перед новым годом, Васильевская; другая перед Богоявлением, Крещенская или водокрещей. Первая еще известна под именем богатой, а вторая под именем постной.

В Малороссии, напротив, вместо богатой коляды бывает богатая кутья, тоже перед Рождеством Христовым, а вместо постной коляды, голодная кутья, перед Крещением.

ЗНАЧЕНИЕ БОГОЯВЛЕНСКОЙ ВОДЫ.

Почти во всей России накануне Богоявления после освящения воды пишут мелом кресты: на дверях, внутри дома, по скотным хлевам и всем хозяйственным заведениям. Весь день, до вечерней зари, ничего не едят и не пьют. В день Богоявления тоже постятся, до освящения Богоявленской воды. В больших городах строят при реках крещальню, называемую Иорданом, в воспоминание Крещения Спасителя в реке Иордан. В столице тот же обряд и, сверх того, воздвигают богатый балдахин над прорубью <в> реке Неве, против Зимнего Дворца. По окончании обедни во дворце духовенство выходит на реку для освящения воды. Митрополит обыкновенно священнодействует; очередные митрополиты, архиепископы и епископы окружают его. Драгоценные их одежды, пышность и торжественное совершение поражают каждого. Императорский Дом, окруженный первейшими государственными сановниками, гражданскими и военными, многочисленная посольская свита, придворные, гражданские чины, генерал штаб и обер-офицеры — все в блестящих золотых мундирах — представляют глазам ослепительную картину величия. Тысячи людей стоят по обеим сторонам реки; даже улицы набиты ими. Глубочайшая тишина господствует повсюду: одно духовное пение только нарушает благоговейное молчание. Но коль скоро погрузится крест в воду, мгновенно раздаются громовые перекаты пушек Петропавловской крепости. С шумом и радостным волнением бросается народ черпать Иорданскую воду, и все возвращаются домой с восторженным чувством небесной радости.

Древнее обыкновение бросаться в прорубь давно здесь неизвестно и тут живет оно в одном воспоминании. Если верить сказанию иностранца Маржерета (нач. XVII в.), то Царь и вельможи погружались в нее. «Я сам видел, — говорит он, — как Царь окунался в воду» [14]. До него еще императорский посол барон Герберштейн, бывший в Москве в нач. XVI в., говорит, что в Иорданской проруби купались не одни здоровые, но отчаянно больные, не имевшие никакой надежды на выздоровление. Это самое повторяли все иностранцы, описывавшие нравы России, до конца XVIII века: Еще поныне во многих местах России существует это обыкновение. Я был однажды сам свидетелем в Малороссии, что по освящении воды казак, сбросив с себя верхнее платье, погрузился спокойно в воду. Но больных уже не купают; дают им только пить Богоявленскую воду, которая излечивает от многих недугов. Домашний скот во время его падежа или других болезней, окропляют этой водою или дают пить понемногу. Иные хранят воду дотоле, пока она не испортится.

Погружение больных в воду произошло от верования, что дух свыше исцелит их. В Крещенский сочельник многие не едят до появления вечерней звезды, и это строго соблюдается между простолюдинами. Некоторые верят, что накануне Богоявления волнуется в самую полночь вода в ознаменование того, что в это время крестился Иисус Христос. Многие ходят черпать тогда эту воду и уверяют, что видели, как колыхалась она; но те, которые не могли видеть этого явления, оправдываются тем, что они не дождались полночи или проспали ее. Почерпнувшие эту воду ее до следующего года, думая, что она, по особой силе, помогает от многих недугов и сама по себе портится: та же свежая, чистая и здоровая.

В некоторых местах Литвы дворянство и простой народ в сочельник перед Крещением пишут на всех дверях латинские буквы: С. М. В. (Гаспар, Мельхиор и Балтазар) означающие имена царей волховов, приходивших с дарами в Вифлеем поклониться младенцу Христу. Кто не умеет написать этих букв, тот пишет три креста. В церкви висит тогда на ленте около престола люлька, в коей лежит в пеленах вылитый из воска младенец. Вокруг люльки стоят восковые изображения Богородицы, Иосифа и трех волхвов; у изголовья младенца стоят осел и вол. Подходящие к люльке качают ее три раза и потом молятся. На Крещенье ходят со свечами по улицам и поют перед домом хозяина:

Trins karalej ectjoje, Приехали три короля, Diewuj pasiklonioje. Богу поклонились. Dabor pas jus atejna Теперь к вам приходят Tus namelus aplankity, Дом сей посетить, Jums linksmibe padarity, Весельем одарить, Gieray praszom priimity. Просят доброго приема.

Хозяин должен принять колядовщиков и их щедро угостить. Если прием нравится волхвам, то они гостят долго, в противном случае идут далее колядовать [15].

В сам же сочельник рождественский девушки, парни и мальчики ходят колядовать под окна домохозяев, которые дарят их пирогами или деньгами.

СЛАВЛЕНИЕ ХРИСТА.

В половине XVII в. было в обыкновении, что знатные люди славили царя, который в свою очередь ездил славить их, и это обыкновение продолжалось до времен Петра I, но великий монарх сам любил славить.

Славление — означающее хваление, начиналось в то время пополудни. Если царь ездил славить, то поезд его совершался следующим образом: двое из чиновников шли впереди с барабанами в руках и обернутыми в сукно палочками; за ними ехал царь на санях, окруженный придворными, боярами и князьями. При входе в дом кого-либо из вельмож пели: «Тебе Бога хвалим»; потом поздравляли хозяина. Хозяин подносил царю денежный подарок и угощал его с прибывшими. После они отправлялись к другому, пока не обойдут знатных особ. Английский путешественник Брюн рассказывает, что наши государи перед праздником Богоявления ездили славить заслуженнейших из своих бояр и чужестранцев, которые угощали их со всем поездом. Петр I, сопровождаемый толпою царедворцев, начал первое свое славленье с иностранца Брама в 9 часов утра (1702 г., января 3). С царем приехало на санях и верхом около 500 челов<ек>; столы были покрыты разными лакомствами, сначала подавали холодные, а потом другие кушанья. Веселость была непринужденная, а напитки лились рекою. Около трех часов государь поехал со всем своим поездом к другому иностранцу, где такое же было угощение; потом в другие дома и, наконец, весь поезд отправился отдыхать в нарочно построенные дома.

Уклонявшиеся от славления подвергались наказанию кнутом и батогами. Некто Григорий Камынин был высечен плетьми за то, что <будучи> внесенный в список славления, не ходил славить [16].

В царствование императрицы Елисаветы давалась певчим об Рождестве Христовом дача под именем славленой дачи.

Долго господствовал обычай между воспитанниками духовных заведений, что они ходили по домам по несколько вместе славить Рождество Христово. При этом отличались они своими высокопарнобезмысленными диалогами, рацеями и виршами, которые произносили иногда на греческом и латинском языках, не понимая их сами.

Славление Христа совершают ныне мальчики в первый день Р. X. Ходя поутру со звездою или вертепом, они восхваляют Рождение Спасителя пением из священных песней или нарочно сочиненными для этого празднества стихами.

В иных местах ходят еще целую неделю с первого дня праздника Рождества Христова со звездою, которая делается из разноцветной бумаги различной величины и освещена свечами. Обращая кругом звезду, поют: «Христос рождается» и проч.

Общее обыкновение во всей России, что в день Р. X. ходят священники после обедни, поздравлять с праздником или, как говорится в простонародии, славить Христа, и это продолжается иногда в течение всех святок. Рассказывают, что в старые годы, по прославлении Христа, священники по просьбе женщин сажались на порог или на разосланную шубу перед порогом для того, чтобы водились куры.

МЕСТНОЕ СЛАВЛЕНИЕ И КОЛЯДКИ.

По разным местам не одинаково отправляют славление. В Петербургской губернии и в самой столице ходят мальчики со звездою только накануне Р. X. и в первые три дня Р. X. Звезду делают из бичайки, оклеенной желтой и пропитанной маслом бумагою: на одной стороне ее изображено лицо, а на другой поклонение пастырей; весь круг окаймлен бахромою из желтой бумаги и обведен шестью рогами наподобие лучей, вырезанных из бумаги и украшенных бумажной цветной бахромою. Между изображениями посредством устроенного в бичайке отверстия ставят зажженную свечу, от коей рисунок и лучи делаются прозрачными. Звезду вносят в комнату или останавливаются с нею под окном и поют:

Нова радость стала, Як небу хвала. Над вертепом звезда ясна Светом воссияла. Пастушки с ягнятком Пред малым дитятком На колена выпадали, Христа прославляли. И мы просим, Христе, Царю, Небесный Государю: Даруй лето счастливое Сего дома господину, Сего дома господину.

После этого говорят иногда стишки:

Маленькие детки Щипали ветки. В саду стояли, Христа прославляли; Христос родился. И рай растворился.

Потом поздравляют с праздником, за что получают несколько копеек денег.

Крестьяне Смоленской губ<ернии> ожидают с радостью торжественного дня Р. X.; жены их с удовольствием смотрят на убывающие горшки. Многие из них, не умея читать, ведут особый свой счет по горшкам. Чем меньше остается их в доме, тем ближе время праздника, перед коим обыкновенно закупают новые горшки. Вот уже счет приходит к концу, и праздник валится на двор. Беготня и заботы в доме. Хозяин осматривает праздничные кафтаны, молодые люди приготовляют новую упряжь. В первый день праздника крестьяне ездят к обедне на невыезженных молодых лошадях и надевают на них новую сбрую: мальчики, забравшись в угол, спеваются славить коляду. Хозяйка и девушки начиняют колбасы при пении песен:

Дедка свинушку убил, Дедка беленькую, Свинку пегенькую. Аи, да Божья коляда, Прилетай к нам с высока, Раз в желанный год — Полюбуйся часок. Мы колбаски чиним, Веретенцем сверлим. Рыльце лычком напрем, А туда мяском набьем. Ай-й-ох! коляда, Лети швыдче с высока. Да морозом не тряси, Басловья (благословенья) к нам неси.

Эта песнь называется чукать (звать) коляду, и ее поют несколько раз в вечер. Сначала зовут к себе коляду этой песнею; потом разговаривают или поют посторонние песни и начинают чукать, пока не начинят колбас. По окончании работы приготовляют вечерю, ужин. В этот день занимает первое место между кушаньями кутья — разваренные пшеничные зерна, подслащенные сытою. Когда окончат приготовление к ужину и помолятся Св. иконам, тогда хозяин берет чашку с кутьею, влезает на печь, отодвигает волоковое оконко, выбрасывает за окно три ложки кутьи и говорит: «Мороз! Мороз! поди к нам кутью есть; кутью ешь, а пшеницу не трогай!» Женщины выходят в то время на двор посмотреть на небо: звездно небо или нет? Если оно звездно, то это означает грибородное лето; если нет, то не будет грибов. Выполнив каждый свое, садятся за стол и едят сначала кутью, потом следующие кушанья. Этим оканчивается предшествующий сочельнику день, сам же сочельник отличается от обыкновенных дней тем только, что вечером в сочельник ходят мальчики в соседние дома сдавить коляду:

Пришла коляда накануне Рождества, Виноградье, красно-зеленое мое! Блин да лепёшка, кладись на окошко, Виноградье, красно-зеленое мое! Коли нет блина, то конец пирога, Виноградье, красно-зеленое мое! Коли ж нет пирога, то корову за рога, Виноградье, красно-зеленое мое! А сладкая кутья, сама сыпься из окна, Виноградье, красно-зеленое мое! Мы кутью посберем да и мороз помянем, Виноградье, красно-зеленое мое! Эту песнь заключают приветствием: Христос народился, Рай растворился; Иуда удавился. С праздником поздравляем И вам того же желаем.

В Саратовской губернии ходят накануне Р. X. молодые люди толпою под окнами и величают коляду. Подошедши к окну, говорят: «Чанные ворота, посконная борода, не кричат ли каляда?» Если позволит хозяин, то поют:

На горке ленок, Каляда! Зеленехонек растет, Каляда! Степанидушка ленок, Каляда! Тонко прядет, Каляда! Звонко точет, Каляда! Ей чарочку винца, Каляда! Братыничку пивца, Каляда! Сына клок, Каляда! Вилы в бок, Каляда! Каляда! Где ты была? Каляда! Коней пасла, Каляда! Что выпасла? Каляда! Жеребеночка в уезде, Каляда! Где жеребеночек? Каляда! За воротами стоит, Каляда! Где ворота? Каляда! Водой снесло, Каляда! Где вода? Каляда! Быки выпили, Каляда! Где быки? Каляда! За горы ушли, Каляда! Где горы? Каляда! Черви выточили, Каляда! Где черви? Каляда!

Всегда величают из девушек младшую в доме.

Гуси выклевали, Каляда! Где гуси? Каляда! В тростник ушли, Каляда! Где тростник? Каляда! Девки выломали Каляда! Где девки? Каляда! За мужья ушли, Каляда! Где мужья? Каляда! Среди неба на земле, Каляда! В ашметочке (изношенный старый лапоть) Каляда! В уголке, Каляда!

По окончании каляды толпа кричит: «Кокурка! кокурка! в печи сидела, на нас глядела, в кошель захотела». Хозяин подает кокурку, нарочно для того приготовленную:

Выходила каляда за новые ворота, Накануне Рождества, Ой, каляда! Свиные ножки в печи сидели, На нас глядели. Старый черт! Подай пирога, Не подашь пирога, изрублю ворота. Ой, каляда!

Из колядских песен, употребляемых в северной России, суть:

Виноградье красно, почему спознать, Что Устинов дом Малофеевича? Что у его двора вся шелкова трава, Что у его двора все серебряный тын. Ворота у него досчатые, Подвороточки рыбьи зубья, На дворе его три терема: Во первом тереме да светел месяц, Во втором тереме красно солнышко, Во третьем тереме часты звезды. Что светел месяц, то Устинов дом; Что красно солнце, то Улита его; Что часты звезды — малы детушки. Да дай Боже Устану Малофеевичу С борзых коней сыновей женить; Да дай Боже Улите Хавроньевне С высока терема дочерей выдавать. Подари, государь, колядовщиков. Наша коляда ни рубль, ни полтина, А всего пол-алтына [17] Прикажи, сударь хозяин, ко двору прийти, Виноградье, красно-зеленое! Прикажит-ко ты, хозяин, коляду просказать! Виноградье, красно-зеленое! Ах! мы ходим, мы ходим по кремлю городу, Виноградье, красно-зеленое! Уже ищем мы, ищем господинова двора, Виноградье, красно-зеленое! Господинов двор на седьми верстах, Виноградье, красно-зеленое! На седьми верстах, на осьмидесяти столбах, Виноградье, красно-зеленое! Что же около двора, да железный тын? Виноградье, красно-зеленое! Что на всякой на тычинке по маковке? Виноградье, красно-зеленое! Что на всякий же по крестику? Виноградье, красно-зеленое! Что на всяком же крестику по жемчужине? Виноградье, красно-зеленое! А среди того двора, что три терема стоят, Виноградье, красно-зеленое! Что три терема стоят златоверховаты, Виноградье, красно-зеленое! Что в первом терему красно солнце, Виноградье, красно-зеленое! Красно солнце, то хозяин в дому, Виноградье, красно-зеленое! В другом тереме светел месяц, Виноградье, красно-зеленое! Светел месяц, то хозяйка в дому, Виноградье, красно-зеленое! Что в третьем терему часты звезды, Виноградье, красно-зеленое! Часты звезды, то малы-детушки, Виноградье, красно-зеленое! Хозяин в дому, как Адам в раю, Виноградье, красно-зеленое! Хозяйка в дому, как оладья на меду, Виноградье, красно-зеленое! Малы детушки, как оладушки, Виноградье, красно-зеленое!

По окончании коляды поздравляют хозяина и хозяйку с праздником.

Коляда, коляда! Пришла коляда Накануне Рождества. Мы ходили, мы искали Коляду Святую. По всем дворам, по всем проулочкам. Нашли коляду У Петрова-то двора. Петров-то двор, железный тын, Среди двора три терема стоят: В первом терему светел месяц, В другом терему красно солнце, А в третьем терему частые звезды. Светел месяц, Петр сударь, Свет Иванович; Красно солнце, Анна Кириловна; Частые звезды, то дети их. Здравствуй, хозяин с хозяйкой, На многие лета, на многие лета!

В окрестностях Москвы возят в санях накануне Рождества Христова в белой рубашке девушку, которая называется колядою, и поют:

Уродилась коляда Накануне Рождества. За рекою за быстрою Ой, колиодка, ой, колиодка! В тех местах огни горят, Огни горят великие, Вокруг огней скамьи стоят, Скамьи стоят дубовые. На тех скамьях добры молодцы, Добры молодцы, красны девицы, Поют песни колиодушки. В середине их старик сидит, Он точит свой булатный нож. Котел кипит горючий, Возле котла козел стоит. Хотят козла зарезати. Ты, братец Иванушка, Ты выди, ты выпрыгни! Я рад бы выпрыгнуть — Горюч камень К котлу тянет. Желты пески, Сердце высосали. Ой, колиодка, ой, колиодка! По Дунаю, по реке, По бережку по крутому, Лежат гусли неналаженные. Коляда! Кому гусли налаживати? Коляда! Наладить гусли Зензевею Андреяновичу. Коляда! Зензевея дома нет, Он уехал в царь-город Суды судить, ряды рядить. Коляда! Он жене-то шлет Кунью шубу. Коляда! Сыновьям-то шлет По добру коню. Коляда! Дочерям-то шлет По черну соболю. Коляда!

Эта песня перешла, без сомнения, от южных славян, потому что в ней упоминаются река Дунай и имя Зензевей, которое только в тех местах употребительно. Все прочее приделано к русским обычаям.

Уж как шли ребята колядовщики, Виноград, красно-зеленая моя! Колядовщики фабрищики, Виноград, красно-зеленая моя! Мы искали двора господина своего, Господинов двор на семи верстах, На семи верстах на осьми столбах. Посреди двора, посреди широка Стоят три терема, Три терема златоверхие. В первом тереме красно солнышко, Во втором тереме светел месяц, В третьем тереме часты звездочки. Сам хозяин в доме, господин в тереме; Хозяйка в доме, госпожа в высоком; Молодые детушки, как орешки в меду. Виноград, красно-зеленая моя! Благодарствуй, хозяин! на хлебе, на соли и на жалованья. Виноград, красно-зеленая моя! Накормил, напоил, со двора спустил. Виноград, красно-зеленая моя [18].

В юго-западных странах России: Малороссии, Белоруссии и Литве доныне в обычае колядованье.

У литовцев отправлялось в древности особое празднество в честь бога Оккапирмоса, что приходилось в половине марта, а с переменою месяцослова бывает оно теперь, декаб<ря> 25 и известно уже под именем вечера колодок. Оккап ирмос сопровождался ворожбою, загадыванием и примирением, но с тем, чтобы не ссориться впредь. Угощения и поздравления украшали это празднество. Ныне накануне коляды таскают из селения в селение колодки, перескакивают через них и потом сжигают при пении и обрядах. |У латышей сохранилось предание о Блокковом вечере или вечере колодок, который бывал на Р. X. [19].

Между жмудью в Литве празднуют канун Р. X. кутьею, но кроме нее готовят еще изобильный стол, состоящий из рыбы, студней и сладких кушаний. За стол садятся не прежде появления первой зари; под скатерть настилают сено в память того, как Спаситель родился в яслях на сене; на другой день оно раздается всему домашнему скоту. Там думают, что ночью в тот самый час, когда Иисус Христос родился, вода превращается в одно мгновение, но не возможно уловить минуты этого чудесного превращения. На другой день Р. X. предаются увеселению, называемому важявимс ий каралучю, т. е. прогулка в Королевец (Кенигсберг). Для этого пекут большой крендель, который засушивают посреди избы на нитке. Один, принимающий на себя название купца, садится со жгутом подле кренделя; прочие подъезжают к нему на скамеечке и спрашивают: «Как поживаете, господин купец?» — «Здоров, благодаря Бога! А вы откуда, господа?» — «Из Самогиции». — «За чем сюда приехали?» — «За товаром». — «Какого вам надобно?» — «Пригожей девушки, как калина, а сладкой, как малина». — «Пожалуй, у меня есть пригожая и сладкая». — «Хорошо, нельзя ли отведать?» — «С удовольствием, — в цене сойдемся». Каждый старается отведать крендель, <до> которого никто не должен дотрагиваться руками; если же кто коснется, то купец гонит и бьет жгутом. Успевший отведать получает от купца в награду поцелуй.

Прогулка в Королевец называется в иных местах кушанье сыра (surmatkis), а в других местах skajsti mergieli и почти так же совершается, как прогулка в Королевец.

Малороссияне за несколько дней до Р. X. приготовляются к великому празднику с шумной радостью. Чистят и убирают хаты, перемывают дочиста всю домашнюю посуду, покупают новые наряды и запасаются на целую неделю всеми съестными припасами, лакомствами, настойками и наливками, которые своим отличным вкусом превосходят многие иностранные вина. Кто их не пивал на месте, тому трудно поверить. В богатый вечер пекут паляницы, пироги из мака, гороха, груш, капусты и пр.; в тот же день варят кутью из сарочинского пшена или из пшеничных круп; приготовляют медовую сыту и варят узвар. Он делается из сушеных плодов: яблок, груш, слив, вишен и изюма; жарят и варят разную рыбу, но все готовят постное. Образа украшают херувимчиками и ангелами, вырезанными из разноцветной бумаги, и обставляют высокими цветными свечами, которые зажигаются потом вечером. Иные ставят на стол церковные свечи и освещают ими ужин.

По приготовлении кутьи и узвара ставят их на сене под покутом (место под образом), где они стоят до вечерней зари. В богатый вечер или богатую кутью не обедают, но позволяется есть; напротив, в голодную кутью, которая перед Крещением, ничего не позволяется есть в течение всего дня, до вечерней зари. Стол застилают чистым полотном, кладут ложки по числу обедающих. Иные кладут подле ложек по головке чеснока для предохранения себя от нечистой силы. Девушки и женщины стараются нарядиться прежде вечера; если не успеют, то это дурное для них предзнаменование: в первом случае не выйдут за богатых женихов, а во втором не будут любимы своими мужьями.

По наступлении вечера освещают избу и ставят на стол приготовленное для ужина. Хозяин садится на покуте, с правой руки его жена, а дети кругом. Прежде, нежели сядут за стол, молятся Богу и благодарят Его, что дождались святого вечера. Ужин начинают водкою, который продолжается довольно долго; взваром и кутьею пресыщаются до крайней возможности, так, что от них болят долгое время животы.

По окончании ужина мужчины выносят на двор опороженные горшки и разбивают их о землю или, поставив на землю, бьют издали палками, чтобы изгнать из дому всякий недостаток. Другие стреляют из пистолетов в знак провожания богатой кутьи или богатого святого вечера. Такою потехою занимались прежде помещики.

Иные после ужина ходят к родственникам с поздравлением. Поднося старшему в семействе хлеб-соль, с поклоном в пояс говорят: «Прислав батько и маты хлиб с силью; на тоби вечерю (ужин)». Приняв от них, ставят на стол и благодарят: «Спасибо батькови и матери за хлиб, за силь и за вечерю». Принесших сажают за стол и потчуют пивом, медом и водкою. Мальчиков же одаривают пряниками и деньгами.

В первый день Р. X. ходят мальчики со звездою — поздравлять с праздником. Пришедши в чужой дом, они становятся у дверей, кланяются хозяину или пану в пояс и спрашивают позволения на славление Христа, говоря: «Благословите Христа славить». Если отвечают им: «Добре», то они начинают. Это славление сопровождается часто произнесением виршей, сочиненных искусными грамотами, или вместо виршей произносят церковные стихи: «Рождество Твое, Христе Боже наш» и т. д. Вот некоторые вирши.

Я, маленький хлопчик, Злиз на стовпчик; В дудучку играю, Христа забавляю. А я, маленький Пахомик, Родився ви вторник; В среду рано Мене в школу отдали: Книги читать, Христа величать, А вас з праздником поздравляти. Будьте здоровы, з праздником, С Рождеством Христовым. Горобчик летит, Хвостиком вертит; А я его не пиймаю, Вас з праздником поздравляю. Будьте здоровы, з праздником, С Рождеством Христовым. Ой на речци, На Иордани Там Пречиста Рызы прала, Свого сынка Сповывала, На яныни Колыхала. Прилетало Два Аниолы, Взяли Христа, На небеса. Вси небеса Растворилися, Уси святыи Поклонилыся. Христос родывся — Тварь, веселися! Спасение открылось нам. Бог з чоловиком помырывся, Прощен наш праотец Адам. Торжествуйте, лыковствуйте! Чого вы задумались? Хиба вы не знаете, Що Христос родывся? Дармо що я малый, Аи в Церкви бував И обо всим чував. Оце и вам звищаю И з праздником Христовым поздравлю. Як Христос народывся, Ирод смутився, Став дуже бояця, Що не будут иого поважаты. И маленьких диток Жыдивским бабам Велив убываты. От лютого Ирода Начали утикаты. Я вам желаю Спасения в раю — И з праздником Поздравляю. А пана у Ивана, да на его двори, Стояло дерево, тонке, высоке, Тонке, высоке, листом широке. Из того дерева Церковка рублена, А в той Церковцы стоит три престола. На первым престоли Святее Рыздво; На другим престоли Святаго Василя; На третьим престоли Иван Креститель. Святее Рыздво нам радость принесло; Святыи Василь новый год принись; Иван Креститель воду перекрестив. Нова радость стала, Кая не бувала: Над вертепом звизда ясна Сонцю возсияла. Шли трие Цари Ко Христу со дары. Ирод их пригласи. «Куда идете?» — изпросы. Отвещаху ему: «Идем к Рожденному».— «К Рожденному идите, И мыни возвистите». Звизда ж иде чудно, 3 востока на полудень. Над вертепом сияе, Царя-Христа являе; Ангел им вищае, На путь наставляв. Иным путем грядите, Ко Ироду нейдите. Нова радость стала, И на небе слава! Над вертепом звизда ясна Весь свит осияла. Де Христос родывся, От Дивы воплотывся. Пришли туда от вистока Цари поклонытця. И пастушки з ягнятком Перед тым дытятком На колинцях упадалы, Бога восхвалялы. Христос народывся, Весь мир возвеселывся, Писля Адамова гриха. Родывся ж в Вифлиеми, В стоили, а не в доми, От дыковына яка! Ы янгелы святии Крылата, чудынии, Так же то лепьско спивалы, Що мы родылысь и похрестылысь, А далеби що так не чувалы! Пастухи з степу Прыйшли аж до вертепу Ы по ягняты принесли; На дудки грали Якои зналы — Тай знову до стада пошлы. А трие Цари Прынеслы дары Хрысту, аж вид вистока. Тут их поклалы и поздоровляли По письменьски — з высока. Будь ласков, Царю, Благословы нас так: Щоб жыто родыло, Ы вийны не було, Ы щоб мы пожылы в смаке. Исько старенький [20] Був ним раденький; Гостынцы по прыймав. Сидайте же у нас, Мы почастуем вас, Чым Бог нам дав. Та як пиднис им По каганьцо сывухи Ы по кухлю варенухы; Як хлестнулы, Так и поснулы — Ы Исько свитло погасыв. Янгол Божий, Ясный, гожый, Царям во сни шепнув: «Мерший вставайте, До дому чухрайте, Щоб Ырод сиого не чув». Цари схватылысь, Перехрыстылысь, Тай до дому почухралы. У ливо повернулы, Як вид Янголя чулы. Од-так Ырода ошпувалы. Ирод дожыдавься, В викно приглядавься: Що ось, ось, ось, Прыйдут до иого Цари; А дали схаменувся, Мов вид сна прочнувся, Що воны кебзуют з иого.

В течение Рождественских праздников ходят еще мальчики со звездою и вертепом. Звезда также делается как в России, а вертеп — это деревянный о двух верхах ящик, освещенный небольшими восковыми свечами. Помещенные в них деревянные изображения на проволоке представляют знамения Рождества Христова: появление звезды на востоке, Рождение Спасителя в яслях, явление ангелов, поклонение мудрецов, бегство Иосифа с Божией Матерью в Египет [21].

Появляется пир и музыка во дворце Ирода, царя иудейского. Бал открывают деревяшки, как водится; они скачут, вертятся, кружатся и падают в обморок. Ирод, очарованный красотою танцевавшей с ним Иродиадой, приказывает отсечь голову Иоанну Крестителю и принести ее на блюде; затем выскакивает смерть. Выпрыгнув из-за угла, тонкая и высокая, на одних костях, с предлинной косою, она рубит голову Ироду, который, упав на землю, дрыгает ногами и кричит: «Оце ж, лихо мыни! Як бы я знав, що всему причиной дивчата, то бы не танцовав и не жартовов б ни з однею. Карае за них Царь небесный!» — Часто вертеп не оканчивается этой забавою, которая сопровождается музыкою и пением духовного содержания: иногда представляют разные действия из частной жизни.

КОЛЯДОВАНИЕ МАЛОРОССИЙСКОЕ.

В первый вечер Рождества Христова мужчины, женщины, девушки и дети ходят колядовать под окна, а накануне нового года щедровать (щедровать — значит желать во всем изобилия и богатства). Домохозяев и господ восхваляют или поздравляют со святым и щедрым вечером. Есть колядчики, которые при пении бьют в бубны, звонят в колокольчики и именуют в своих песнях хозяев, их детей, или величают их особыми прозваниями. Колядуют до полночи. Девушки, ходя под окна, стараются подойти тихо и прислушиваются, что говорят, и из этих слов выводят разные для себя предзнаменования. Колядские песни поют протяжно, и за каждым стихом произносят «Святый вечир и добрый вечир», а иногда отдельно. По кончании песни поздравляют с праздником и святым вечером или Рождеством Христовым.

Иные из колядчиков, подходя под окно, говорят: «Чи колядовать?» или «Благословите вечир славить». Им отвечают: «Добре». Иногда один из колядчиков произносит громко и скоро:

Колядую, колядую, Ковбасу чую. Сидит дядько на стильцы, Вбуваетця в постильцы: Здоров дьядьку износы, А мыни вынеси ковбасы. Добрый вечир Добрым людям. Ой, наш Царю, Царю! Небесный Сапарю. Пошли, Боже, многа лита Сему господарю. Добрый вечир! А в нашего пана Собака пьяна Лежит на санях В червонных штанах; А на пичи сидыт Та в рожок гудыть. Колядовало четыри бабы, А пьятый дид; Выколядовали по паляницы, Ище и хлиб. А в дядька, дядька, Дядына гладка, Не хоче встаты, Ковбасы даты. Бигла телычка из березнячка, Та в дядин двир; Я тоби, дядю, заколядую, Дай пириг. А ты, дядынку, хоть палянычку, Ой дай те худко, Побижу прудко, Бо змерз я. Коротка свытка, Измерзла лытка. Брешу я — Колы неймете виры. Не хай вам поробляця На голови диры. Колядуй, баране, Не вмию, пане! Пане, господарю! Бог тебе кличе. Дае тоби дни лани жита, А третью пшеницы на паляницы, Четвертую гречки на варенички, А пятую овса, и колядка вся! Вечир добрый! Дайте пирог довгый, здобный. А як не даете, То самы сьесте. Девушки поют: Ой, як бье, так бье, На шатры на город: Соколе, соколе ясный! Молодче красный, Пане Стефане вельможный. Вывели ему коня в наряди. Соколе, соколе ясный! Молодче красный, Пане Стефане вельможный. Вин коня взяв, Шапочки не сняв, Не поклонывся. Соколе, соколе ясный! Молодче красный, Пане Стефане вельможный. Вывели ему дивку в наряди Соколе, соколе ясный! Молодче красный, Пане Стефане вельможный. Вин дивку взяв, Шапочку сняв И поклонывся. Соколе, соколе ясный! Молодце красный, Пане Стефане вельможный. Боже! дай вечир добрый. Дайте пирог довгий, А як не даете, То самы съесте. Богородыця Сына породыла, Усих святых до себе созвала. Сталы думать и гадать: Яке Ему имя дать? Дали Ему имя Святаго Илии. Богородыця нивзлюбила, Всих святых посмутыла. Богородыця Сына породыла, Усих святых до себе созвала. Стали думать и гадать, Яке Ему имя дать? Дали Ему имя Святого Петра. Богородыця нивзлюбыла, Всих Святых посмутыла. Богородыця Сына породыла, Усих святых до себе созвала Стали думать и гадать, Яке Ему имя дать? Далы Ему имя Иисуса Христа. Богородыця излюбила, Всих святых восхвалила. Колядка взрослых: Чи дома пан господарь? А я знаю, що вин дома, Сидит же вин в конци стола, А на ему шуба люба, А на шуби поясочек, А на поясочку калиточка, А в калитоци сим шиляжечкив. Сиому тому по шеляжечку, А нам, братцы, по пирожечку; Ще того мало, Дайте кусок сала; Ще того трышки, Дайте лемишки. Дай, Боже, вечир добрый Дайте пириг довгий. Поздравляем вас з праздником. Эту коляду произносят еще так: Чи дома, дома, пан господарь? А я знаю, що вин дома, Сидит же вин в кинци стола, А на нем шуба нова, А на шуби калиточка, А в калиточки сим шиляжечкив. Сиому тому по шеляжечку, А нам, братцы, по пирижечку. Боже, дай всчир добрый, А нам дайте пириг добрый. А як не даете, То возьму кобылу за чуприну, Поведу в кабак, Да пропью за пятак. В Подлесьи поют песни: Эй, коляду, коляду! Дайте мачку и кутю. Як не даете, откажите, Моих ножек не зябите. Я детинка маленкая, Моя ножка босенкая — Мык, мык! Вынесте колядник [22].

Иные из колядчиков поют на два голоса, но перед началом бросают из-за угла камень или палку для соответствия предстоящей колядки.

1. Хтось мене, дядьку, Кизяком учкварив. Святый вечир! 2. Да може не влучив? 1. Да деж тоби не влучив, Що-й гудзь налучив. Святый вечир! 2. Да може не нароком? 1. Да деж тоби не нароком, Щой гудзь пид оком. Святый вечир! 2. Да може на смих? 1. Да дежь тоби на смих, Щой гудзь набиг. Святый вечир! 2. Да може не дуже? 1. Да деж тоби не дуже, Що аж у мозгу струже. Святый вечир!

Когда им выносят что-нибудь, тогда благодарят:

Спасибо тоби, дядьку,— И шелягив кипа. Щоб же у тебе у поли, Всего було вдоволи.

В заключение говорят: добрый вечер и всем на здоровье.

Ишов, перийшов мисяц по небу, Святый вечир! Да стрився мисяц с ясною зорею, Святый вечир! Ой, заря, заря, де у Бога була, Святый вечир! Де у Бога була, да маеш стати? Святый вечир! Де маю стати? — у пана Ивана, Святый вечир! У пана Ивана, да на его двори. Святый вечир! Да на его двори, да у его хати, Святый вечир! А у его хати да дви радости, Святый вечир! Первая радость — сына жениты; Святый вечир! Другая радость — дочку выдавать! Святый вечир! Сына жениты, молодця Евфимка, Святый вечир! Дочку отдавати, молоду Настусю. Святый вечир! Бувай же здоров, молодче Евфимку, Святый вечир! Да не сам з собою: з отцем, з матерью, Святый вечир! И з милым Богом и з всим родом, Святый вечир! З Исусом Христом, Святым Рождеством.

По окончании песни говорят: «Поздравляем вас, пане добродию, и пани матко, и всих ваших з Святым вечером. Дай Боже вам довго житы да веселиця». Колядовщикам высылают денег или одаривают чем другим. Если долго им не дают, то продолжают петь, пока не вышлют. Случается, что им ничего не дают, тогда говорят, что хозяин и хозяйка скупиндяги (скупые).

Следующие песни поются во время праздничных забав:

Ой, в Киеви да на рыночку, Та на жовтым песочку. Там дивочка сад сажала, Сад сажала, поливала, Поливаючи, примовляла: Рости, саду! высче мене, Высче мене, красче мене! Ой, гула, гула крутая гора, Що не вродилась шовкова трава, Тылько вродила зелене вино. Красная паня вино стерегла, Вино стерегла, крипко заснула. Як налитили райский пташечки, Одзябали зелене вино. Да пробудили красну панну — Ой, скораж вона тоби учула, Своим рукавцем на их махнула. Ой, шуги, в луга! райский пташки, А мини вина самой надобно. Брата жениты, сестру отдавать! Сама молода зарученая! Да чому ты, дивчино, гуляты не идешь? Ой, як же мини гуляти пииты, Що мои братики з вийска приихали. Привезли мини три подарочка, Перший подарок — золотый перстень; Другий подарок — зеленая сукня; Третий подарок — перловая нитка. Золотый перстень як огонь сияе, Зеленая сукня слид заметав; Перлова нитка головку обвязуе. А в сего пана скамья заслана, Та на сей скамьи три кубки стоят; В першем кубци медок солодок; У другим кубци крипкие вино; У третьем кубци зелене вино. Зелене вино для пана сего, Крипкие вино для жинки его; Медок солодок для диток его. В тому саду три корыстоньки: Перша корысть то оришиньки; Другая корысть то вышеньки, Третя корысть то яблучки. Оришками чечоватися, Яблучками подкидатися. Да бувай здорова з батьком, матерью. И з милым Богом и зо всим родом, Иисусом Христом, Святым Рождеством.

ЩЕДРИВКИ.

Колядованье и щедрованье не есть одно и то же. Многие из наших писателей соединили их вместе. Колядованье бывает в первый день Р. X., а в иных местах продолжается и несколько дней сряду; между тем как щедрованье, или щедривки, всегда однажды, перед новым годом. Это есть собственно праздник мальчиков и девушек, которые щедруют вечером под окнами. Случается, что участвуют в щедровании молодые женщины и парубки, но в таком случае они подвергаются посмеянию и им ничего не дают. Чтобы получить что-нибудь от домохозяев, они притворяются под голос детей. Однако их голос узнают. Это они делают из одной шалости.

Мальчики щедруют и поют везде единообразно: или очень протяжно или скоро:

Щедрик ведрик. Дайте вареник, Грудучку кашки, Кильце кивбаски. Ще того мало — Дайте сала; Ще того тришки, Дайте лемишки. Або дайте ковбасу, Я до дому понесу; А як даете кышку, То зьим у затышку. Дай, Боже, вечир добрый, Дайте пириг довгий, Поздравляем вас с праздником. Васильева маты Пишла щедроваты. У стола стояла, Золотый крест держала, И золоту кадилницю. Христитеся, люды, От вам Христос буде [23] А нам пириг дайте. После пения приговаривают: Вечир добрый! Давайте пириг довгий, А хоть коротенький, Дабы смашненький. Маланка ходыла, Васыля просыла: Васыльку, мий батьку, Пусты мене в хатку. Я жита не жала, Честный крест держала, Золотую кадыльнычку, Срыбну хрыстыннычку. Радуйтеся, люды, К вам Христос буде, Богу свичу ставьте, А нам пириг дайте, А на тарылочку и денежку. Ой, на рычци, на Иордани, Там Пречыста ризу прала; Прала, прала, тай вымывала. Щедрый вечир, добрый вечир! Добрым людям на здоровье! Повисыла та на ялыни, Щедрый вечир, добрый вечир! Добрым людям на здоровье! Прылитилы янголята, Взяли рызу на крылята. Щедрый вечир, добрый вечир! Добрым людям на здоровье! Поныслы ризу по пид небесами, Щедрый вечир, добрый вечир! Добрым людям на здоровье! Вси небеса разтворылися, Щедрый вечер, добрый вечир! Добрым людям на здоровье! Вси святии поклонылися. Щедрый вечир, добрый вечир! Добрым людям на здоровье! Несет се птах, А се есть Пречистой сын. Щедрый вечир, добрый вечир! Добрым людям на здоровье! Дай, Боже, вечир добрый, А нам пириг довгий [24]. Да сив Христос да вечеряти. Щедрый вечир, Добрый вечир, Добрым людям На здоровье! Да пришлаж к нему да Божая-маты. Щедрый вечир, Добрый вечир, Добрым людям На здоровье! [25]

В Черной России также в обыкновении щедровать. Парни и девушки ходят под окна домохозяев и поют песни, за что богатые дают им деньги, а недостаточные книши (долгой хлеб) и пироги:

Щодрый вечир! Добрый вечир! Добрым людям На весь вечир. Щодрый вечир! Добрый вечир! Чи есть в дому Пан господарь? Ой, есть в дома, Вин в конец стола; На ним шуба Соболева. А в тей шуби Дзенкатора; В дзенкатори [26] Сто червонцив. Сему, тому, По червоному, А нам, детям, По шеляжечку, По пирожечку. Добрый вечер!

ЕЛКА.

Колядские забавы хотя совершаются во всей России, однако в местах, где живут иностранцы, особенно в столице, вошла в обыкновение елка. В Европе существовал с давних времен обычай одаривать детей какими-нибудь подарками перед Рождеством Христовым и на новый год.

Для празднования елки избирают преимущественно дерево елку, от коей детское празднество получило, наименование; ее обвешивают детскими игрушками, которые раздают им после забав. Богатые празднуют с изысканной прихотью. Один из петербургских богачей заказал искусственную елку вышиною в 3'/2 аршина, которая была обвита дорогой материей и лентами; верхушка елки была испещрена ленточками разных цветов; верхние ветви ее были увешаны дорогими игрушками и украшениями: серьгами, перстнями и кольцами; нижние ветви цветами, конфетами и разнообразными плодами. В десять часов вечера стали съезжаться дети; их привозили маменьки и взрослые сестрицы. Комната, где находилась елка, была освещена большими огнями; повсюду блистала пышность и роскошь. После угощения детей заиграла музыка. Танцы начались детьми, а кончились сестричками. По окончании вечера пустили детей срывать с елки все то, что висело на ней.

Детям позволяется влезать на дерево; кто проворнее и ловчее, тот пользуется правом брать себе все, что достанет; но так; как эта елка была высокая и не многие отваживались влезать, то им помогали их миленькие сестрицы: они подставляли стулья и указывали на вещи преимущественно заманчивые.

Елка эта стоила около 50 000 рублей. Одни русские сорят деньгами. Недаром иностранцы думают, что у каждого русского золотые горы. Кто живет на чужой земле скромно, о том думают, что он притворяется бедняком.

Нет семейного дома в Петербурге, где бы не праздновали елки. Есть еще обычай, что дети в этот день и новый год говорят поздравительные стихи своим родителям, в коих выражают непритворную к ним свою любовь, желают им наслаждаться здоровьем, долго жить и заключают тем, чтобы их одарили.

В Германии ставят дерево, обвешанное плодами, конфетами и игрушками, которые представляют историю Рождения Спасителя.

Елка доставляет детям веселое препровождение времени. Она первоначально сделалась известною в Москве с половины XVII века; оттуда перешла в Петербург в царствование Петра I.

Канун нового года известен во всей России под именем Васильева вечера, в который проводят старый год с возможным веселием, чтобы новый был счастливый. В Орловской губернии жарят в этот вечер годовалого поросенка и съедают целым семейством.

ВООБЩЕ О НОВОМ ГОДЕ.

Со святками тесно соединено празднование нового года, а потому, не отделяя его, скажем: новый год не составляет церковного праздника; он есть гражданский.

Начало года надобно искать в глубокой древности. Все языческие народы ознаменовывали его разными богослужебными обрядами — торжественными приношениями и забавами. Египтяне праздновали воскресение Озириса, или новый год. Греки и римляне ознаменовывали радостными и всенародными играми. Не было народа, который не встречал бы новый год особенным празднеством. Пляска и пиршества следовали за таинственными обрядами. Не только народ, но жрецы надевали на себя маски с изображением разных божеств; ходили по городу, пели и танцевали под музыку. Греки, любившие веселость и удовольствия, переряживались и бегали толпами по домам, где их угощали, и все веселились. Женский пол, более изобретательный в удовольствиях, наряжался в мужские платья, или, собравшись на вечера званые, занимался гаданием и пением подблюдных песен. Римляне встречали новый год с торжественною важностию: консулы и патриции приходили в пышных одеждах в храм для принесения жертв. Первосвященник молил богов о ниспослании на народ новых милостей и об отвращении от него всяких бедствий. По принесении жертв все предавалось забавам: пировали, танцевали и бегали переряженные в масках по улицам заполночь. В дни солнца, так называлось перенесение этого праздника на первое января, считалось бесстыдным вести между собою раздоры: все должны были примириться и сами тяжбы прекратить. В этот день ходили поздравлять друг друга, как обетный день для мира, и одаривали взаимно. Патриции и богатые отпускали на волю своих рабов, а дети освобождались из-под отцовской власти.

Обычай поздравлять в новый год перешел отсюда в Европу, и ныне он в числе праздничных дней.

СТАРИННЫЙ ГРАЖДАНСКИЙ ГОД С 1 СЕНТЯБРЯ.

Новый год начинался у нас прежде с марта месяца, и это продолжалось до 1348 г.; потом стали вести с 1 сентября 1348 г., и таковое летосчисление употреблялось до 1700 г.

В ветхозаветной церкви месяц сентябрь праздновался ежегодно в ознаменование покоя от всех житейских забот. «Рече Господь к Моисею, рцы сыном Израилевым: месяца седьмого (сентября, по европейскому исчислению), в первый день месяца, да будет вам покой, всякого дела работая не сотворите во всех селениях ваших, и принесете всесожжение Господу» [27]. «Шесть дней делай, в день же седьмый суббота Господу Богу Твоему: да не сотвориши всякаго дела в осьмой. Тако и месяц седьмый благослови, и освяти его, и повеле людем своим почити в нем от дел своих». «Месяца седьмаго сего, егда окончаете жита земли, да празднуете Господу» [28].

С сентябрем оканчивалась повсюду жатва, и потому все народы приносили благодарение Богу. Кроме празднования за успешное окончание сельских работ месяц сентябрь был достопамятным по важным событиям для всего мира, сделался предметом набожного воспоминания. В этом месяце остановился Ноев ковчег на Араратской горе; пророк Моисей вторично сходил с горы Синайской, неся новые скрижали с начертанными на них законами; воздвигнута скиния Господня, и Архиерей великий приносил во Святая Святых однажды в год бескровную жертву; каялись люди в грехах, изнуряя себя постом и смиренным всесожжением пред Богом; освящен чудесный великолепием и роскошью храм сионский, построенный царем Соломоном, и внесен сюда киот завета; собирались в Иерусалим все колена Израилевы и праздновали по повелению Господа: «Субботы суббот да будет вам седьмый месяц, и смирите души ваши пред Господом» [29]. Когда израильтяне отправились в обетованную землю, тогда по повелению Божиему они обязаны были праздновать в этом месяце каждый пятидесятый год и не убивать никаких животных; ни орать, ни засевать полей; ни собирать винограда, ни плодов от садов, чтобы все оставшееся было в пищу убогим людям, птицам и зверям. «Возвестите трубным гласом во всей земли вашей, и освятите лето, пятьдесятое лето, и разгласите оставление на земли, всем живущим на ней: ни сеяти, ниже жати будете, еже само произникнет на ней, и да не объемлеше освященных ее, но да ясти будут убозии языка твоего; останки же да снедят зверии дикий, тако да сотвориши винограду твоему, и масличию твоему» [30]. В это пятидесятое лето отпускали рабов на волю, прощали долги и совершали очищение от грехов. Пятьдесят лет разделяли на семь седьмиц, седьмой год именовался суббота и покой, и всегда он приходил в сентябре месяце. «Да возвестите лето покоя в седьмый месяц, сие есть в сей сентемврий, то бо есть седьмый от марта, иже первым есть от бытия мира» [31] Самые язычники праздновали сентябрь месяц, ибо с первого числа его вели индиктион (пятнадцатилетнее счисление).

В сентябре месяце оканчивалось лето и начиналась осень, тогда и сама природа повсюду изменялась. В сентябре месяце собирали хлеб с полей и плоды с садов, люди оканчивали все работы сельские и веселились после тягостных трудов, и в том месяце праздновали ветхозаветные и гражданские события — вот почему впоследствии стали весть новый год с первого сентября, которого начальный день есть праздник Симеона первого столпника, совершаемый доныне нашей Церковью[32] и известного в простонародии под именем Семена-летопроводца, потому что с сим днем оканчивалось лето и начинался новый год. Он был у нас торжественным днем празднования и предметом разборов срочных условий, собираний оброков, податей и личных судов. В. К. Иоанн III велел всем имеющим жалобу являться на судный срок в Москву — в день Симеона-летопроводца. Тогда же он казнил вятских изменников. Если воеводы, окольничие, волостели и старосты не могли решить тяжебных дел или осудить уличенных в преступлении, то решались в Верховной Думе, часто самим Царем, почему и говорили: «Решил Бог, да Государь». Уличенному в преступлении объявлялся приговор обыкновенным выражением: «Пойман ты есть Богом и Государем Великим», отчего вошло в пословицу: «Ведает Бог да Государь». Неявившиеся к ответу в срок признавались виновными, и давалось знать о том воеводам, наместникам и проч. правительственным лицам о приведении в исполнение наказания, что называлось: чинить правеж. Оправданному в преступлении давалась правая грамота. Для явления на суд определялось три срока в году: Рождество Христово, Троицын день и Семенов день. К Семенову дню вносились оброки крестьянские, пошлины и срочные платежи. Царь Иоанн IV тоже определил срочный оброк в день Семена-летопроводца. Царь Борис Годунов постановил последний переход земледельцев к первому сентября, повелев, чтобы после этого срока записать их за теми владельцами, на земле коих они жили [33]. Царь Василий Шуйский подтвердил его распоряжение во всей силе. Замечательно еще, что в прежний новый год Годунов венчан на царство, а царевич Феодор Алексеевич объявлен отцом его, царем Алексеем Михайловичем, наследником престола.

ВСТРЕЧА НОВОГО ГОДА В ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ.

Накануне нового года благовестили повсюду в Москве и отправляли вечерню по уставу. Патриарх облачался и служил молебен; все стояли с зажженными свечами. В заутреню раздавался снова благовест, а после заутрени благовестили в валовой (главный) колокол. До полудня народ стекался на Ивановскую площадь — между Архангельским и Благовещенским соборами. Там ставили два налоя с наволоками; на одном из них лежал образ Симеона-Столпника. По правую сторону от Благовещенского собора устраивали для Царя место с паволоками, а другое для Первосвятителя, с коврами. Патриарх Филарет, отец венценосного Михаила Феодорович, совершал торжественное моление. По отслужении утренней обедни в Успенском соборе выносили Св. Образа и хоругви через западные двери; Патриарх шествовал в великолепной одежде со всем духовенством, останавливался перед церковными воротами на востоке и начинал молитвословие: «О, еже благословити Господу венец лета, благостию своею». После молитвословия Царь целовал Св. Евангелие, а потом Патриарх благословлял его осенением Животворящего Креста и спрашивал о его здоровье. Затем оба отправлялись на Красную площадь в сопровождении священного пения и бесчисленной толпы народа. Тут начиналось молебствие с водоосвящением; по окончании его Патриарх приветствовал Монарха: «Государь, Богом венчанный! Царь и Великий Князь, обладатель многих Государств и Самодержец всея России! В настоящий день нового лета мы молились Собором о вселенском устроении и благосостоянии Святых Божиих церквей, о вашем многолетии, Государь, бояр, Христолюбивом воинстве и о всем Православном Христианстве, и чтобы Господь Бог даровал Вам, Великому Государю, и Христолюбивому нашему воинству: крепость, храбрость, победу и одоление видимых и невидимых врагов; возвысил бы Вас Господь Бог над всеми иноплеменными народами, покорил бы к стопам Вашим всякого супостата и царство устроил бы во благоденствии. Дай Господи, чтобы Вы, Государь, наслаждались здоровьем с Государынею Царицею и со всем Вашим домом, со всем освященным собором, боярами, Христолюбивым воинством и со всеми Православными Христианами. Здравствуй, Государь, в нынешний год и на многие лета!» Поздравив Царя с новым годом, Патриарх окроплял его Святой водою и возвращался в Успенский собор для совершения обедни. Государь же поздравлял всех окружающих его и народ, который отвечал громогласно: «Здравствуй на многие лета, надёжа Государь!» После сыпали в толпу народа мелкие деньги; богатые люди рассылали по странноприимным домам милостыню; другие посылали от себя кушанье, всякого рода хлебы: калачи, коржи, пироги, пряники и проч.; снабжали с изобилием жизненными припасами, наделяли бедных одеждою и приютом, и новый год ознаменовывался благочестивыми делами. Колокольный звон Ивана Великого возвещал о наступлении нового года в продолжение целого дня. Встреча нового года совершалась с таковым же обрядом до времен Петра I, который в последний раз торжествовал в 1699 г., по древнему обычаю, на большой Ивановской площади. Он сидел на престоле в царском одеянии и принимал поздравление от Патриарха Адриана, придворных, гражданских, военных чинов и всего народа. Один немецкий путешественник, бывший в Москве в царствование двух государей: Иоанна и Петра, описывает встречу нового года следующим образом: «На Кремлевской площади сидели оба царя на своих престолах, в драгоценнных одеждах; их окружали бояре и народ. Патриарх взошел на возвышенное место, окропил их и все собрание св. водою, дал государям целовать крест и пожелал им долголетия и счастливого царствования. Потом обратился к народу, позравил его с новым годом и просил Божиего благословения во всех добрых делах. Народ отвечал: «Аминь! аминь! (воистину, воистину)». Бояре, сановники и присутствовавшие иностранцы спешили поздравить царей с новым годом. По принятии поздравлений цари возвратились В Кремлевский дворец [34].

С истечением XVII столетия прекратилось празднование царями нового года среди своего народа; но Церковь доныне празднует новолетие в первое сентября, которое между. Народом превратилось в бабье лето, сопровождаемое особыми своими забавами и увеселениями.

Обычай поздравления друг друга с новым годом появился у нас не ранее XVII в. До сего времени он составлял „церковный и торжественный обряд для царей, коих наши Святители поздравляли всенародно на Красной площади. Князь Курбский, любимец Иоанна IV и бежавший потом от его гнева в Польшу в середине XVI в., осуждает обычай Поздравления с новым годом, считая оный противным христианину, и думает, что это поругание, а не оказывание фести. «Неистов тот, — говорит Курбский, — кто поздравляет «Человека, наилучшее создание Божие, с бездушным новым годом… Годы и времена, назначенные на служение человеку, суть бездушные. Как можно желать здоровья человеку бесчувственными предметами? — Перекрестись, образумься, прокляни дьявола и впредь не поздравляй»[35].

Нигде не господствует в такой степени поздравление с новым годом, как в России. Люди всех возрастов и сословий спешат наперебой принести взаимное поздравление с наступившим новым годом и с желанием новых благ.

Поселяне равно встречают новый год поздравлениями, и канун его провожают пирушками. В Орловской губернии под новый год режут годовалого поросенка и жарят. Вечером садятся за стол и всего непременно съедают. Этот поросенок называется касарецким, по имени праздника в честь Василия Кесарийского. Вменяют всем в обязанность пить во время ужина водку, чтобы прогнать старый год.

НОВЫЙ ГОД С 1700 ГОДА ЯНВАРЯ ПЕРВОГО.

С 1700 г. введен у нас нынешний новый год. Введение нового года повелевалось начать повсюду торжественным молебствием с колокольным звоном, пушечною и ружейною пальбою, и чтобы все с наступлением праздника поздравляли друг друга; в Москве же приготовлялись встретить его с особыми обрядами. Накануне нового года улицы посыпали ельником, а дома украшали зелеными ветвями. В полночь начались во всех церквах всенощные, а поутру обедни, после которых отправлялось молебное пение при колокольном звоне с испрашиванием благословения Божиего на новоначинавшийся год. В то время бывшее в Москве войско выступало строем из разных частей города и шло с распущенными знаменами, барабанным боем и воинскою музыкою в Кремль. Государь, расставив войско на Ивановской площади, отправился со всем двором и вельможами, одетыми в великолепные одежды, в Успенский собор для слушания Божественной литургии, которую отправлял рязанский митрополит Стефан со всем духовенством; по окончании службы он говорил проповедь, доказывая ею необходимость таковой перемены. После проповеди святитель Стефан со всеми архиереями и многочисленным духовенством совершал благодарственный молебен с коленопреклонением. При возглашении монарху и всему царскому дому многолетия начался колокольный звон во всей Москве, пушечная пальба и троекратный беглый огонь от расставленных полков. Государь поздравлял всех с новым годом и сам от народа принимал поздравление. Потом он угостил пышным столом первенствующее духовенство и всех знатных русских и иностранных особ. Последние находились за столом со своими женами и дочерьми; во время обеда играла музыка, сопровождаемая хором придворных и патриарших певчих. Для народа были выставлены перед дворцом и триумфальными воротами разные кушанья и чаны с пивом и вином. Ввечеру все улицы и дома были освещены разными огнями и прозрачными картинами, а немного позже перед дворцом и в разных частях города сожжены фейерверки и потешные огни в сопровождении многочисленных пушечных выстрелов. Потом во дворце был великолепный бал и ужин, и сим заключилось торжественное введение нового года. Народ сначала смотрел с удовольствием на забавы потешные, но после он и многие знатные стали роптать, не понимая, как государь мог переменить течение солнца! В предположении, что Бог сотворил весь мир в сентябре месяце, недовольные нововведением долго оставались при своем мнении, считая новый год по древнему обычаю [36].

Значение года не определено на славянском языке. У, русских, богемских и вендских славян он называется единообразно годом. У венедов год собственно значит праздник, у поляков рок значит год и время неизбежное, судьбу или участь. У них глагол rocowac доселе значит догадываться, гадать по выводам или заключениям, потому что на новый год производились гадания. Есть еще польское слово gody &;lt;что&;gt; значит пир. Некоторые из наших писателей думают, что gody был народный увеселительный праздник, как святки. Но ни по каким народным событиям не видно, чтобы gody когда-нибудь праздновался или образовал какой-нибудь праздник и даже урочное увеселение, как святки, которые у всех славян доселе составляют празднество. Другие стали производить год от godzic — примирять, договариваться о цене. Но и это несправедливо.

Год делится ныне на четыре части времени: зиму, весну, лето и осень; но прежде наши предки разделяли его на зиму и лето, или на зимнее и летнее время. У древних германцев год разделялся на зиму, весну и лето; первая часть времени почиталась у них священною, потому что тогда отправляли важнейшие праздники в честь кумиров. С развитием гражданской образованности это разделение изменилось.

У нас существовало долгое время пролетие, т. е. первые три весенние месяца, и с марта начинался пролетний месяц. В честь его праздновали авсень, овсень или таусень, который впоследствии перешел на новый год. Само же лето в древности заключалось в нынешних трех весенних и трех летних месяцах, последние шесть месяцев заключали зимнее время. Потом наши предки, усвоив слово год от своих собратий славян, приняли его не в смысле праздника, но в значении всего годичного времени, а лето как его часть.

ОБРЯДНЫЕ ДЕЙСТВИЯ В НОВЫЙ ГОД МЕЖДУ СЛАВЯНАМИ.

Временные изменения в природе подали повод к ознаменованию их разными пиршествами и обрядными действиями. Новый год или новое лето принадлежит к числу гражданских праздников. Кто не провожает старого и не встречает нового года с особою радостию! Иному прошлый год был несчастлив, но и тот его провожает в надежде найти в новом счастие для себя. Другой радовался и наслаждался всеми земными благами и встречает новый год c трепетным волнением: таков ли он будет для него и теперь? Перебирая в своем уме все счастливые и несчастливые выполнения, всякий ждет и желает лучшего в новом. Чувства всех заняты тревожными гаданиями. Человек постоянно стремится к осуществлению своих надежд, и каждый новый год ласкает его желания и воображение наступлением счастливой будущности.

У многих вошло в обыкновение провожать старый год пирушками. Накануне нового и в самый новый год одаривают детей незначительными подарками. Слуг и бедных людей одаривают в то же самое время. Чиновные осыпаются монаршими милостями, повсюду радость и надежда на новое, лучшее.

Эпоха этого времени совершается точно так же у всех европейских народов.

Все славянские племена праздновали с незапамятных времен новый год. У чехов, сербов и болгар ходити по коляде значило поздравлять с новым годом, за что получали подарки; у словаков колядовать значило благословлять в новый год; у кроатов, босняков и других задунайских славян колядою именуется подарок в новый год; у вендов колядовати значит хождение детей по домам с песнями и плясками. У поляков все сословия принимают участие во взаимном поздравлении и одаривании, и это называется коленда. Дети ходят по домам и читают поздравительные стихи на новый год или поют песни священного содержания…

ПОСЫПАНИЕ НА НОВЫЙ ГОД.

В России и Малороссии ходят мальчики по домам еще до обедни поздравлять хозяев с новым годом. В это время обсевают их ячменем, пшеницею и овсом. Малороссийские мальчики с рассветом отправляются посыпать. Для этого наполняют торбу (небольшой мешок) зерновым хлебом и, повесив на плечи, ходят от избы к избе. Войдя в хату, мальчик кланяется хозяину и потом посыпает, приговаривая: «На счастье, на здоровье, на новое лито; роды, Боже, житу, пшеницу и всяку пашницю». Их одаривают деньгами или пирогами. Посыпальное зерно собирают с особыми замечаниями и хранят до весеннего посева. Некоторые хватают бросаемые зерна, и кто сколько заберет в руку какого зерна, то выводит по ним заключение об урожае на своей ниве. Молодые парни также ходят посыпать, &;lt;но&;gt; только в такие дома, где находятся невесты. Этих посыпальщиков угощают с особенным радушием, потому что, по замечаниям стариков, они приносят с собою богатство дому и счастие семейству.

В других местах кормят посыпальным зерном птиц и по их клеванию замечают о будущем урожае.

При посыпании произносят еще причитанье:

Ходит Илья На Василья, Носит пугу Дротянную; А другую Жестяную. Сюды махне, Туды махне — Жито росте. Божая маты Жито жала: Роды, Боже, Жито, пшеницю, И всяку пашницю. Поздравляем вас 3 праздником, Новым годом И з Васильем. Гиля, гиля — на Василя; А у Василя житня пуга. Куда махне, Жито пахне.

В Червонной России также ходят мальчики от самого утра с разным зерном в мешках. Засевая избу или господские комнаты, они приговаривают: «На счастья, на здоровья, на новой рок! Роды, Боже! жито, пшеницю, всяку пашницю, в запичку дитей копицю». Иные бросают рожь под ноги проходящим, которые за то дают им несколько денег, ибо встреча с посыпальщиком в то время, особенно с бросающим рожь под ноги, предвещает добрый знак.

ОВСЕН, СТАРИННЫЙ РУССКИЙ ПОСЫПАЛЬНЫЙ ОБРЯД, И РАЗНЫЕ НАЗВАНИЯ ЕГО.

Подобный обряд обсевания сохранился в некоторых местах восточной России, так, наприм., в губерниях: Рязанской, Владимирской, Симбирской, Нижегородской, Пензенской и Саратовской — там он именуется авсенем, овсеном, усенем, говсенем, бауценем, баусенем и таусенем. Все эти слова суть испорченные от местного употребления. Нет сомнения, что они означают овес, коим обыкновенно посыпают в то время, и само поздравление поэтому называется овсеном. Там, ходя по домам, обсыпают овсом из лукошка или рукавицы; зерно это собирают для весеннего посева.

Овсен в тех же губерниях употребляется часто вместо коляды. В этих местах по деревням начиняют кишки и желудки и варят свиные ноги, кои раздают посыпальщикам вместо подарков. Молодые женщины и девицы (в Рязан. губ.) ходят под окна петь овсен ввечеру нового года. Одна из них носит за собою кошель, называемый махоноска, для поклажи подарков. Под окном или у дверей избы спрашивают: прокликать ли овсен? Получив согласие, поют:

Среди Москвы Ворота пестры, Ворота пестры, Вереи красны. Светел месяц, То сам хозяин — сударь; Красное солнце, То подруга его; Что часты звезды, То детки их. Прикажите, не держите, Собаками не травите, Подайте подачку!

Если не подают подачки, то продолжают:

Наша подачка В дверь не лезет, В окошки не идет, Сам сударь не шлет. Подайте подачку! Кишки, желудки, Свиные шутки В печи сидели, На их глядели. Полайте подачку!

С получением подачки отвечают целым хором: хозяина и хозяйку поздравляем с праздником, с новым годом.

Овсен, овсен! Ты ходил, ты гулял По крутым горам, По святым вечерам. Овсен, овсен! Ты летал, ты порхал К Филимону на двор, Ко Прокофьевичу. Овсен, овсен! Ты сыскал, угадал На широком дворе Полны ведры вином. Овсен, овсен! У хозяина двор Осушен, омощен, Чисто выметен. Овсен, овсен! Посредине Москвы У хозяина двор Воротами красен. Овсен, овсен! Воротами красен, Вереи их пестры, Все обточенные. Овсен, овсен! У Прокофьича двор Весь тыном затынен, Серебром обнесен.

Хозяин открывает окно, смотрит и радушно подает подачку. Если она щедрая, то начинают притопывать с радостным свистом, прищелкивать и плясать под песнь:

На дворе у Филимона Три теремчика стоят. Высокие теремочки О двенадцати венцах. Филимон сударь хорош, Свет Прокофьевич пригож. Овсен, овсен! Свет Прокофьевич пригож.

Хозяин открывает в другой раз окно и говорит ласково: «Милости просим в избу. Мы рады овсеню, гостю жданому. Не погневайтесь только, чем Бог пошлет». — Они входят в избу с похвальными припевами:

Первый терем — светел месяц Другой терем — красно солнце, Третий терем — часты звезды, Светел месяц — хозяин сам, Красно солнце — хозяюшка, Часты звезды — их детушки.

В Муроме Владимирской губернии и его окрестностях толпы колядчиков стоят перед домом и спрашивают позволения петь таусен. «Дома ли хозяева?» — спрашивают колядчики. «Дома нет», — отвечают им. «Где же хозяин?» — «Уехал на торг, соли купить». — «Для чего соли?» — «Мясо солить». — «На что мясо?» — «Сына женить». — «На что сына женить?» — «Чтобы пашеньку пахати, хлеба промышляти».

Колядчики тогда начинают:

Ой, тавсен, тавсен! Мы ходим, не гуляем, С святым вечером Поздравляем. Хозяин дома, ой, дома, Хозяин, давай пирог.

Если не высылают подачки, то шумят под окнами, кричат и грозят разломить двери и вынуть из печи пироги.

На Васильев вечер и в святки старухи говорят причитанья детям и девицам:

Каляда, каляда, Где была? Коней пасла. Что выпасла? Коня в седле С золотым чепраком, Шелковой уздой. Где кони? За вороты ушли. Где вороты? Водой снесло. Где вода? Быки выпили. Где быки? В рощи ушли. Где рощи? Черви выточили. Где черви? Гуси выклевали. Где гуси? В тростник ушли. Где тростник? За лугом зеленым. Где луга? Девки вытоптали. Где девки? Замуж пошли. Где мужья? По каляду ушли. Где каляда? На печи в углу. Каляда, каляда! В печи была.

Колядные причитанья часто сочиняются по произволу и приноравливаются к случаю.

В некоторых уездах Саратовской губернии мальчики ходят под окна и поют эту коляду уже с некоторыми изменениями.

Коляда в упомянутых местах России так искажена народом, что она иногда поется на Васильев вечер как обыкновенная коляда, а иногда заменяет посыпальный обычай. Такое ощутительное изменение приписать должно местным обыкновениям.

В Пензенской губернии в вечер перед новым годом ходят мальчики и девушки и кричат под окошками:

Таусен! таусен! Кишки да лепешки, свиные ножки, Кто подаст, тот золотой глаз, А кто не подаст, собачий глаз.

Из окошка подают жареную кишку или сдобную лепешку.

Накануне нового года женщины Саратовской губернии Хвалынского и Петровского уездов сносят огромный омет (кучу) соломы и зажигают его посреди улицы. Горящий омет называется тогда Костромою, которая окружается девушками и ими величается:

О, свет, моя Кострома! У костромушки головушка болит, У костромушки бело лицо горит.

Ходят еще под окнами с кошелем и поют таусен. Подошедши к окну, спрашивают: «Старый русин! не кричать ли таусен?» Если хозяин согласен, то поют:

Таусен, таусен? Дома ли хозяин? Таусен! На базар уехал, Таусен! Топорик купить, Таусен! На что топорик? Таусен! Дровцы рубить, Таусен! На что дровцы? Таусен! Пивцо варить, Таусен! Сына женить, Таусен! Летела пава, Таусен! Через наши поля, Таусен! Роняла перья, Таусен! Кому перья, брати? Таусен! На что перья? Таусен! Шапочку шити, Таусен! Перьями пушити, Таусен! На что шапочку? Таусен! На базар ехати, Таусен! Топорик купить, Таусен! Дрова рубить, Таусен! Пиво варить, Таусен! Мосты мостить, Таусен! Кому мостами ездити? Таусен! Царю-государю, Таусен!

Если вместо слов: царю-государю говорят — молодцу-удальцу, тогда прибавляют:

На чем ему ездити? Таусен! На сивенькой свинке. Таусен! Чем погоняти? Таусен! Живым поросенком, Таусен!

По окончании таусен приговаривают:

Кишки да лепешки, Свиные ножки, В печи сидели, На нас глядели, В кошель захотели.

Хозяин подает кишку, лепешку и свиную ножку, нарочно для них заготовленные.

В Балашовском уезде поют таусен в вечер нового года. Толпа мальчиков и девушек сговаривается, к кому идти прежде? Пойдем к Онуфричу: он ведь барана резал нынче, а потом зайдем к Сидорычу и т. д.; они знают, где что стряпалось. По очереди подходят к воротам и спрашивают:

Чанны ворота! Посконна борода! Кричать ли Таусен!

Получив позволение хозяина, поют:

Кишки да желудки, Таусен! В печи-то сидели, Таусен! На нас-то глядели, Таусен! В кошель захотели. Таусен! Стояла тут сосна, Таусен! На сосне-то пава, Таусен! Пава-то упала, Таусен! Перья разроняла, Таусен! Кому эти перья брать? Таусен! Кому подбирать? Таусен! Хозяину дома, Онуфричу, Таусен! На что ему перья? Таусен! Шурьев-то дарити, Таусен! Шурья-то спесивы, Таусен! С коней не слезают, Таусен! Сапог не ломают, Таусен!

Во время таусена некоторые из поющих пляшут; потом кричат хозяину дома:

Чанны ворота! Посконна борода! Честь была тебе предложена, Теперь подавай кишки да ножки В задние окошки, В честь любимой сношки,—

Если есть у хозяина сноха; в противном же случае приговаривают в честь любимой дочери или самой хозяйки. Подавшего хозяина благодарят, а на неподавшего закричат:

На следующий новый год Осиновый тебе гроб! В Кузнецком уезде поют: Таусен! подай брусин. На что брусин? Косу точить. На что косу? Траву косить. На что траву? Кормить коров. На что коров? Молоко доить. На что молоко? Робят кормить. На что робят? За жолудками ходить. На что жолудки? Свиней кормить. На что свиней? Свиные ножки в печи сидели, На нас глядели. Таусен! Старой черт, подай пирога, Не подашь пирога, Изрублю ворота. Таусен! Вот еще несколько овсенов: Ой, овсен, ой, овсен! Походи, погуляй По святым вечерам, По веселым теремам! Ой, овсен, ой, овсен! Посмотри, погляди, Ты взойди, посети К Филимону на двор. Ой, овсен, ой, овсен! Посмотрел, поглядел, Ты нашел, ты взошел К Филимону на двор! Ой, овсен, ой, овсен! Как в средине Москвы Здесь вороты красны, Вереи все пестры. Ой, овсен, ой, овсен! Филимонов весь двор Обведен, затынен Кипарисным тыном. Ой, овсен, ой, овсен! Филимонов-то тын Серебром обложен, Позолотой увит. На дворе у Филимонова Три терема стоят, И светленьки и красненьки Золотые терема. Первый терем Светел месяц, Другой терем Красно солнце; Третий терем Часты звезды. Светел месяц Хозяин наш; Красно солнце Жена его; Часты звезды Их детушки. Ой, овсен, ой, овсен! Говсен, говсен! Я тетерю гоню, Говсен, говсен! полевую гоню. Она под куст, А я за хвост; Мне начла хвост, Ан денег горсть.

Колядчики стучат потом в окошко, просят пирогов и, вошедши в избу, поют:

Петр в орду собирается. Коляда таусен! Александр у ног увивается. Коляда таусен! Ты не езди в орду, не служи королю. Коляда таусен! Служи белому царю. Коляда таусен! Уж как мне ли без тебя Хлеба-соли не едать. Коляда таусен! На постели не сыпать. Коляда таусен! Уж как спать в тосках На голых досках. Коляда таусен! На горячей пече, На девятом кирпиче. Коляда таусен!

Встречаемые здесь слова: орда, король и белый царь показывают нам, что эта песнь известна была во время татарского порабощения России.

Ай, во боре, боре, Стояла там сосна, Зелена, кудрява, Ой, овсен, ой, овсен! Ехали бояре, Сосну срубили, Дощечки пилили, Ой, овсен, ой, овсен! Мосточик мостили, Сукном устилали, Гвоздьми убивали. Ой, овсен, ой, овсен! Кому ж, кому ехать По тому мосточку? Ехать там овсеню Да новому году. Ой, овсен, ой, овсен!

ВЫХОЖДЕНИЕ ИЗ ОБЫЧАЯ ПОСЫПАТЬ.

В Белоруссии и Литве тоже в обычае посыпать зерном на новый год. В Червонной России сам припев и обряд обсевания во многом сходствует с малороссийским, но ныне посыпание повсюду выходит из обыкновения. В небольших городах и по деревням встречается еще, но и то редко. Пройдет пятьдесят лет, и, быть может, этот обычай совсем уничтожится, и посыпальный обряд останется в одном воспоминании. Его вытеснили из своего круга подарки. В старинные годы одаривали без различия состояния значительными подарками, которые вознаграждали нетерпение ожидавших новый год, а ныне и это прекращается: оно досталось в удел детям, коих одаривают книжечками или конфетками. Эта ощутительная перемена показывает бедность повсеместную, защищающуюся светским приличием, по формуле: что было хорошо в прошлые века, то не идет к нашему.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ О НОВОМ ГОДЕ.

В честь нового года столько написано приветственных стихов и сочинений на всех возможных языках, какими только говорил смертный и говорит ныне, что нет возможности исчислить их. А сколько еще писать будут! Но сколько ни писали, всегда имели в виду подарочек: посему новый год справедливо назвать можно подарочным. Если бы кому вздумалось сосчитать, сколько уже сделано подарков в новый год с того времени, как мир стоит, то верно бы он сказал: «Считайте сами, если хотите сойти с ума».

Ныне каждый новый год завален грудами визитных карточек, коими, поздравляя, желают каждому счастия, почестей и богатства.

Мы желаем, чтобы каждый встречал новый год с золотыми подарками, возвышался в почестях и наслаждался земным счастием; мы желаем этого всем, как желают в поздравительных стихах; но более всего желаем и просим Бога, чтобы Он посылал нам, русским, покровителей наук, если не каждый новый год, то по крайней мере через каждое столетие.

II. СВЯТОЧНЫЕ УВЕСЕЛЕНИЯ.

Русское житье-бытье нигде не просвечивается так ясно, как на святках. Там все радуется и все забывают свое горе. Не одни девушки, но и пожилые женщины предаются тогда безотчетному разгулу веселости. Здесь народность высказывается в сердце каждого, и сами враги наших забав подслушивают игры, песни и загадки сельских девушек. О, как много красавиц, возлелеянных в блестящих палатах, спешат украдкою полюбоваться неподдельными играми деревенской жизни!

ЗНАЧЕНИЕ СВЯТОК У НЕКОТОРЫХ СЛАВЯНСКИХ ПЛЕМЕН.

У многих славянских племен святки не имеют того значения, какое у нас. Некоторые из наших писателей без всякой причины производят святки от балтийского идола Святовита. В славянских песнях и поговорках доныне в употреблении имя Бога Вито или Вида, в честь коего приносили жертвы и совершали празднества. Рюгенские славяне долго праздновали Святовита заодно со Св. Витом; в честь его жгли благоухающие деревья. Некоторые обратили Святовита в витай, означающее приветствие и поздравление. Все прибалтийские славяне приносили ему в жертву медовый калач или пирог величиною в рост человека. Арконский жрец выметал накануне праздника чистилище, недоступное для всех, кроме него одного. В день праздника он брал из рук истукана Святовита рог и смотрел, есть ли в нем вино? И по нему угадывал о будущем урожае. Оставшееся вино выпивал, наполнял новым и вручал рог божеству. Потом подносил ему пирог и, спрятавшись за него, спрашивал у народа, видит ли он его? Когда отвечали ему нет, тогда он объявлял благословение божества.

Чехи имели Вита или Вит. Венгерские славяне сохранили песнь в честь святого Вита и святого Дюнда.

Прийдже, шугай, прийде к нам, Сама коморку мам. Никто тя не збада, А я та мам рада. Прийдем, диовча, прийдем, Веру исте, прийдем. На Святого Вида Чо не буде никда.

Эта песнь доказывает, что святой Вит, который известен под именем славянского апостола, не есть Святовит. Название святок могло ли произойти от Святовита?

Другая песнь в честь Динда или Дюнда между теми же славянами может служить любопытным сведением об остатке язычества, вошедшего в хороводную забаву.

Девушки становятся в два ряда и поют попеременно:

1. Гоя, Дюнда, гоя! Послала нас Краловна. Гоя, Дюнда, гоя! 2. Гоя, Дюнда, гоя! На что же вас послала? Гоя, Дюнда, гоя! 1. Гоя, Дюнда, гоя! Пре три возы каменья. Гоя, Дюнда, гоя! 2. Гоя, Дюнда, гоя! На что вам каменья? Гоя, Дюнда, гоя! 1. Гоя, Дюнда, гоя! Злате мосты ставити. Гоя, Дюнда, гоя! 2. Гоя, Дюнда, гоя! Чи нас цес не пустате? Гоя, Дюнда, гоя! 1. Гоя, Дюнда, гоя! Чо нам за дар несете? Гоя, Дюнда, гоя! 2. Гоя, Дюнда, гоя! Чернооке девчатко. Гоя, Дюнда, гоя! 1. Гоя, Дюнда, гоя! Но бежте а поспеште. Гоя, Дюнда, гоя!

Иллирийские славяне празднуют Св. Вита июля 15 дня и совершают языческие обычаи, употреблявшиеся при поклонении идолу Святовиду.

Из церковной истории известно, что возвестители Евангельского слова, изменяя постепенно языческие обычаи, соединили празднование Святовида в одно время с христианскими святками, а простой народ принял это за одно и то же.

Новообращенные славяне воссылали долго такие же молитвы Святовиду, какие самому Богу [37].

ЗНАЧЕНИЕ СВЯТОК У РУССКИХ.

Древние христиане освящали все торжественные праздники благочестивыми делами. С Р. X. государи освобождали I' народ от разных недоимок, уменьшали подати, выпускали преступников из темниц и проч. Пастыри наставляли людей святить праздники Господни богоугодными приношениями. Христиане ревностно выполняли благие внушения наставников, делая в пользу страждущего человечества посильные подаяния, которые церковь освящала Божескими благословениями. Эти дни, ознаменованные душеспасительными делами, прослыли святками или Святыми; народ же обратил их в свои забавы.

Святки, происходя от глагола святить, находятся в тесной связи с воспоминанием о Рождении Спасителя мира.

В какое время появились святки в России? Откуда они перешли к нам? Об этом нет никаких исторических сведений. Изустные рассказы не превышают древности ста лет. Святки, конечно, сделались известными по введении христианской веры в России, но о них ни Нестор, ни продолжатели его летописи не упомянули. Перерывая многие русские летописи, я не встречал названия святок ранее XVII века; история же насчет сего предмета совершенно молчит. Летописцы наши, описывая события гражданские и церковные, не заботились о житье-бытье наших предков, а старые обычаи исчезли вместе с преданиями. Ныне собирают предания, и как это тяжело! Нельзя не допустить, что святки праздновались еще в отдаленные времена. Хотя новый год считался первоначально с марта месяца, со дня Благовещения, после, с сентября месяца, в великокняжение Симеона Гордого и, наконец (когда Петр В. ввел общее европейское летосчисление), с января месяца 1700 г., однако это летосчисление не изменяло святочных дней; празднование их приходилось в одно и то же время, как ныне. Но при всем усилии решение вопроса о положительном появлении святок остается невозможным по причине недостатка свидетельств.

Наши праотцы, без сомнения, праздновали святки иначе, нежели жившие после них и нежели празднуем мы сами. Время изменяет много в жизни. Сами забавы и игры предков уже не те, какие нынче. Весьма было бы полезно, если бы можно было представить картину житья-бытья давно минувших веков: в ней мы увидели бы историю нашей народности. Теперь одни старого времени люди утешают нас рассказали о былом, а нянюшки забавляют своими простодушными повестями о том, как припеваючи веселились наши деды, и поют песни о прошлом по одному искаженному слуху.

ВРЕМЯ ПРАЗДНОВАНИЯ СВЯТОК.

Святки начинаются в России с Р. X. и продолжаются до крещенского сочельника. С присоединением Малороссии к России в половине XVII в. малороссияне начали мало- помалу заимствовать некоторые святочные обряды от русских.

Святки составляют собственно время забав. Мы нигде не видим, чтобы святки праздновались с такой безотчетной веселостью, как между русскими. Многие славянские писатели, оставившие нам прекрасные отрывки по части древности, ничего не сообщили о святках.

ПРЕДМЕТ СВЯТОЧНЫХ ЗАБАВ.

Предмет святочных забав весьма разнообразен; он выражает народное веселье и семейную жизнь в гаданиях и переряживании, которые совершаются ночью, а ночи в это время бывают, как нарочно, темные, наводящие ужас на самих участников святочных игр. В некоторых местах России доселе думают, что в святочные ночи бегают черти. В Орловской губернии особенно опасаются чертей и их называют здесь святошными и святошами. Никто не ходит ночью поздно в гости и никто ни за что не согласится ходить в полночь из опасения попасться в руки чертей.

По мере ознакомления России с Европою перешли к нам многие иностранные обряды и поверья, но есть обычаи и увеселения, перешедшие также от греков и римлян. По разрушении Западной Империи готты ввели в Европу свои игры.

Некоторые из святочных игр суть: фанты, жмурки, жарты, наряжанье козою, журавлем, медведем. Хари, личины или маски, употреблявшиеся у нас издревле, были преследуемы духовенством. В «Кормчей» рук&;lt;описи&;gt; XVIII в. они назывались «обличьями игрещ, ликосягвенник и наличных»; в «Стоглаве» скаредными образованиями, лицами косматыми, козлими, салшрскими, окрутами, скуратами. Переряживанье именовалось москолюдством (надеванием маек) и окручаньем. Архиепископ Лука в поучении своем XII в. запрещает москолюдствовотпь, т. е. принимать нечеловеческие образы.

ДРЕВНОСТЬ СЛАВЯНСКИХ ГАДАНИЙ И ЧАРОДЕЙСТВО.

Из всех древнейших славянских обрядов известнейшие суть гадания. Ими прославились преимущественно ретрские и рюгенские женщины, за ними киевские, кои через свою наклонность к чудесным предсказаниям прослыли в народе киевскими ведьмами. Чудь и финны также славились волшебством, как в Италии древние этруски. Нестор рассказывает, что новгородцы в XI в. ходили в Эстляндию узнавать будущее от тамошних мудрецов, которые водились с черными крылатыми духами. Жены производили бесовские волхвования, искони бо бес жену прельсти, а жена мужа, Жены волхвуют чародейством и отравою. Один из финнов торжественно осуждал в Новгороде христианскую веру и хотел идти пешком через р. Волхов. Народ верил ему, что бози живут в бездне, образом черны и крилаты, хвосты имуще. Епископ Феодор стоял на площади с крестом в руках и убеждал христиан не верить финну. Но все было напрасно! Тогда князь Глеб подошел к чародею и спросил: «Знаешь ли, что случится с тобою в этот день?» Волшебник отвечал: «Я сделаю великие чудеса». — «Неправда!» — возразил князь и рассек ему голову топором [38].

Гадания сопровождаются иногда пением, а иногда таинственным молчанием. Существенный предмет гаданий суть суженые. Девушки приступают к сему с душевным волнением, и только в святочные дни они имеют право сидеть подле суженых и гадать при них. Матушки весело тарабарят про старину, грустят о девичьем житье, припоминают прежние счастливые годы и шепотом просят красных девиц загадать их судьбу.

ПРИГЛАШЕНИЕ НА СВЯТКИ.

Исстари ведется обычай, что молодые женщины ходят друг к дружке с работою на весь день, а ввечеру приходят к ним старушки потолковать о том о сем.

В дружеском кругу все были откровенны; матушки тужили, что их дочери уже взрослые, а женихов нет; молодые женщины вызывались помочь их горю. Наставали святки, и они принимались за дело.

Молодые женщины добровольно вступали в обязанность свах; об остальном предоставляли хлопотать родителям.

Богатый дом, назначаемый сборным местом для девиц, посылал нарядных с делом, просить старых и молодых посидеть вечером; но здесь разумелось просить девушек на святочные игры и посиделки. Посылаемые с нарядным делом были старые женщины и нянюшки, которые ходили по домам сзывать на святки. При приглашении они приговаривали: «Если милости вашей не оскорбительно, просят пожаловать с братцем», который всегда был в числе суженых.

Нарядных с делом принимали с поклонами и почестию и старались наперерыв угощать. Чарка вина встречала и провожала их. Матушки хлопотали узнать наперед у нарядных с делом, кто будет из молодых? Но они хранили глубокое молчание. Сметливая хозяйка дарила их белым платочком с красной обрубкою или куском полотна, или чем-нибудь другим. Тогда нарядные с делом открывали все и обещали хвалить их дочерей перед прочими. Ввечеру появлялись бабки-позыватки; их угощали еще усерднее, нежели первых, потому что они ходили высматривать невест. Им поручали бывать у соседей, родных и знакомых, выслушивать и замечать о житье-бытье их и потом избирать по своему усмотрению тех из девиц, которые согласовались с видами вечернего общества.

Бабки-позыватки получали от девиц подарки, узелки с орехами, пряниками и винными ягодами. Отдавая им, одна из девиц улыбалась и говаривала: «Вот те, бабушка, возьми, не прогневайся, внучкам твоим зубки позабавить, а тебе (йа потешенье». — «Вестимо, мать моя, — отвечала бабка-позыватка, — благодарствуем». И уходила от нее с поклоном. Одаренная трубила по всем домам о любезности и красоте девушки, которая в доме родителей сущий ангельчик, а маленькие детки у нее, что цветочки твои!

В иных местах приглашения на вечер происходили за несколько дней, а в других в тот же самый вечер, смотря по дому или местному расстоянию.

Приглашенные гости суетились о нарядах: девушки примеряли старые платья свои и матушек: тогда наряды всех шли ко всем. То-то было блаженное время! Смотрели друг на друга, любовались, хвалились и ожидали с нетерпением поезда.

В старые годы съезжались девушки длинным поездом; матушки неотлучно находились при своих дочерях. Если же девица не имела матушки, то ее заменяла няня или бабушка-воркунья, которая всю дорогу толковала ей, как вести себя и не крепко засматриваться на суженых: «Да они ведь плуты, мать моя!» В первых санях сидела матушка с дочкою, в ногах поверенная тайн барышни, горничная; в других санях няня с нарядными узлами. В третьих домашняя челядь, умножавшая тщеславие ехавших. К ним присоединялись иногда сестрицы и братцы. Чем длиннее поезд, тем более чести для званого дома. Рассказывают старые люди, что на святки съезжалось званых гостей до 100 человек, и гуляли несколько дней сряду. Девичьи посиделки превращались в пирование: веселились, как можно веселиться на свободе. Хозяин обязан был кормить и поить не только гостей и их прислугу, которая1 числом превосходила обыкновенно втрое против своих господ, но их лошадей и иметь надзор за всем, чтобы все были сыты и довольны. Дом такового хозяина представлял табор скитальцев. Не только из окружных деревень, но из уездов дальних съезжались туда.

ПРИЕЗД ДЕВУШЕК.

Когда поезд приближался к дому, тогда выходил из саней человек и стучал в ворота; все прочие сидели в санях. Хозяин немедленно выходил с хозяйкою, чтобы встретить гостей и просить в теплые комнаты. Гости чинно входили; молились сначала иконам, а потом сыпали взаимные приветствия. Гостей просили присесть, они отказывались; просьбы повторялись, но они все отказывались, пока не устанут стоя, и сами сядут. Девушки входили в покои молча, с особенной робостью, и только отвечали на приветствие дочери хозяйской,' которая из уважения к богатому поезду выходила в большие сени навстречу со своими сенными девушками и нянями. Пока матушки усаживались, девушки заводили между собою разговоры, менялись частыми поцелуями, садились по местам и молчали. Прислуга между тем выбирала из саней господские узелки, сносила их в отдельную комнату и заваливала углы всякой всячиною.

Если матушки приезжали сюда за тем, чтобы посмотреть, какие собирались девушки, и потом оставить гостить свою дочь одну, то они поручали иметь над нею попечение ухаживалке, которую не оставляли без подарков.

Матушки оставляли своих дочерей с крепким наказом, как вести себя, и прощались с ними со слезами. Хозяйка старалась утешить мать, говоря: «Э, матушка, не все с доченькой жить; не все глядеть на душку, красавицу ненаглядную. Угостим и потешим, мать моя. Потешим девиц разными затеями, авось не благословит ли Бог и погулять нам на свадебке». Последние слова произносились шепотом. Но девушки догадывались, о чем шла речь, и лица их покрывались румянцем стыдливости.

Девушки, не будучи никогда знакомы между собою, успевали в несколько минут сдружиться; называли одна другую милою подруженькою; сенные девушки величали их красными девушками.

УГОЩЕНИЕ.

Званых красавиц угощали сушеными плодами, пряниками и взваром; кормили вареньями и печеным и укладывали их спать на пуховых подушках, покутом в одной комнате. Нянюшки и сенные девушки рассказывали им поочередно сказки: про жар-птицу, семь женихов-молодцев, похождения Иеруслана Лазаревича и проч. Когда замечали, что красавицы начинают засыпать, тогда советовали им помнить, что приснится, а чтобы не забыть сна, не подкладывать правой руки под голову.

'Едва начинало рассветать, как все в доме поднималось И? суетилось: хозяйка отдавала приказания на кухне, что готовить к завтраку для барышень. Завтрак по обыкновению стоял из взвару, пирожков с сухими плодами, из молочных Калачей, яиц всмятку, молока, творога, сметаны и т. п.; чая и кофе тогда не знали. Всяк старался поставить на стол яств сколько можно более, не разбирая, что идет и что нет, лишь были бы они сытыми и здоровыми. Это было главным условием и заботою хозяйки, потому что хорошо поесть и попить составляло необходимую гастрономическую принадлежность наших предков.

ВСТАВАНИЕ ДЕВУШЕК.

Сенные девушки приготовляли для своих барышень платья. Подходили по нескольку раз к дверям на цыпочках, чтобы проведать, не проснулись ли они? Им строго запрещалось будить, пока сами не встанут. Солнце давно взошло. Хозяйка, |которая долго ожидала их пробуждения, потому что завтрак не был готов, подходила к дверям, отворяла понемногу и слушала, как они шепотом пересказывали друг дружке свои сновидения; до слуха ее доходили полувнятные слова: «Ах, я подруженька! Тяжелый мой сон, не к добру он». — «И мой тяжелый», — говорила другая. «Мой суженый не будет сюда», — говорила третья. «И мой тоже, я не увижу его более!» Но все ли то правда, что во сне пригрезится? Разговор девиц прекращался с появлением хозяйки: они поскорее укутывались одеялами. «Пора вам, красные девушки, вставать», — говорила хозяйка, окруженная нянюшками и сенными девушками.

«Пора, мои голубушки, ягодки малиновые, — продолжала няня, — пора! Уж ваши суженые давным-давно встали, а вы еще в постели. Чай, недобрый сон? Расскажи». Настой-чивая няня не отходила от красавиц, пока они не расскажут ёй про сон, и она толковала его по большей части в добрую сторону.

Девушки-красавицы набрасывали на себя слегка спальнее платье и потом умывались ключевой холодной водою; румянец играл по всему лицу, куда ваши розы! Волосы подбирались под ленту, рукава рубашки заворачивались. В пленительном уборе простоты они обращались к образу Спаса и горячо молились. После молитвы садились за уборный столик перед зеркалом и расчесывали свою богатую волнисто-русую косу. У кого коса была не длинная и не русая, та в глазах своих подруг теряла очаровательную прелесть. Сенная девушка расплетала и заплетала косу; алая лента привязывалась к ее концу. Серьги составляли необходимую часть украшений. Шейные наряды: жемчужные нитки, повязки из жемчуга в виде широкой тесьмы, золотые парчовые или бархатные малиновые нарукавники составляли предмет роскоши. Белая косынка, малиновый сарафан, белые кисейные накрахмаленные со сборами рукава длиною в два аршина, а шириною в аршин и более, кастровые или тонкие нитяные чулки, сафьянные башмаки на высоких деревянных каблуках, кисейная фата на кокошнике, душегрейка шелковая или бархатная — вот простой, но милый убор наших прабабушек.

ГОСТИНЦЫ.

Одевшись, красавицы собирались в одну общую комнату, где подавали им завтрак. Сюда никто не мог входить из мужчин, кроме горничных, нянюшек и свах-похожалок, кои обыкновенно приходили с поручениями от матушек: не был ли кто из суженых? что снилось? не скучно ли им без них? и т. п. А нянюшки держали узлы с гостинцами, кои состояли из орехов, изюма, винных ягод, варенья, сушеных сладких плодов, моченых яблок, груш, слив и пряников. Углы комнат были ими завалены, но хозяйка сердилась, что присылали гостинцы: у нас, дескать, будто нечего есть! Нянюшки успокаивали ее, приговаривая: «Красные девушки любят полакомиться; не сердитесь, матушка сударыня. Вестимо, у вас всего вдоволь, но уж так водится: детей как ни корми, они все не прочь от игрушек. А красные девушки, пока еще не любят, тоже дети». Нянюшки отдавали девицам гостинцы, которые наперехват вырывались ими из рук и с таким усердием, что забывали даже спросить про здоровье родных. Хитрые посланницы наблюдали за каждым поступком, за каждым словом барышень и не упускали им пересказывать, как грустят по ним родные. Слезы навертывались на глазах девушки, и когда, бывало, расплачутся подруженьки, тогда стоило великого труда утешить их. Если посланница замечала, что подруженька скучает или что ей не нравится званое общество, то об этом немедленно узнавала матушка дочери ненаглядной; она приезжала за нею и отвозила тот же час под предлогом, что по ней соскучилась или что ей привиделся недобрый сон.

ПРЕПРОВОЖДЕНИЕ ВРЕМЕНИ.

До съезда гостей подруженьки предавались приятному препровождению времени. На большом дворе стояли ледяные горы и саночки-самокаточки, окрашенные разными цветами. Ворота большого двора запирались накрепко запорами, чтобы никто не смел входить сюда. Девушки без дальних чинов свозили свои саночки на гору и с нее скатывались отлично. Случалось порой перевернуться — нянюшки и сенные сейчас на помощь: поднимают, голубят красным словцом, обвязывают полотняным платком голову, и боль прошла. Сделалась ли на руке опухоль или на другом месте, высасывают ее языком или делают припарки.

Наскучив катаньем, занимались бросанием друг в дружку снегом или делали снежные изображения, представлявшие дорогие для их сердца воспоминания. Если мороз загонял их в комнаты, то они приготовлялись к вечерним гаданиям, а покамест препровождали время в кусании орехов, лущении семян, кушаньи сластей и разговаривали о предстоящих играх.

ГОСТИ.

Вечером начинали съезжаться званые гости. Морозный скрип саней возвещал хозяину издали о прибытии гостей. Хозяин и хозяйка спешили встретить их у крыльца. Девушки выбегали сюда посмотреть: не приехали ли с ними суженые? Важных сажали на почетные места, прочие сами усаживались. Старики сидели на деревянной лавке, на первом месте, за простым деревянным столом, покрытым камчатной скатертью; в конце лавки помещался хозяин. В таком порядке усаживались и барыни. Румяная и дородная из них принималась хозяйкою с низкими поклонами; ее усаживали на почетном месте; с левой стороны располагались прочие гости. Только старики и пожилые женщины могли говорить; все прочие должны были слушать, не перебивать и не вмешиваться в разговор, пока их не спросят.

Молоденькие женщины и девушки, потупив глаза в землю, клали на колени руки, сводили пальцы с пальцами, вертели и хрустели ими; другие водили пальцем около руки и забавлялись перевиранием пальцев, что называлось переборочкою. Это было похвальным тогда делом, потому что оно относилось к скромности и стыдливости.

Матушки гордились дочерьми, а братцы хвалились повсюду. Суженые садились по углам и высматривали барышень украдкой. Считалось неблагопристойностью смотреть в глаза девушки и сидеть молодому мужчину наравне с нею. Это значило нанести позор семейству. Когда девушки соскучивались от переборочки, тогда они могли перешептываться между собою и выбегать для развлечения в другую комнату за гостинцами, или чтобы пошептать с нянюшками. Домашняя прислуга стояла за дверями и порой высовывала головы из любопытства.

Усевшиеся чинно гости щеголяли друг перед другом своими одеждами. Мужчины держали в руках высокие бобровые или лисьи с Соболевой опушкою шапки; наряжались в собольи или лисьи шубы, крытые персидской пестрой матернею; рукава у них были широкие и длинные, воротник стоячий с серебряною и золотою застежкой; любимый кафтан был синий и голубой, с золотыми остроконечными пуговицами почти во всю длину кафтана, который подпоясывался красивым малиновым шелковым поясом с висячими напереди концами. Выстроченные сафьяновые сапоги были на высоких железных или серебряных подковах, с рипами. Носили широкие рукавицы, обстроченные бисером. Рубашка была белая выстроченная, с высоким стоячим или откладным воротником. 'Шею повязывали бумажными цветным платком. Носовой белый платок, вышитый красным шелком, клался за пазуху; строчные концы торчали из-за груди. Одежда была в то время одинаковая для всех и отличалась только богатством. То же самое можно сказать и о женском уборе. Шили широкое и длинное платье, и чем оно было шире и длиннее, тем почетнее. Головной убор состоял из кокошников, коими славились московские, калужские, тульские и орловские женщины. Доныне орловские кокошники в большой известности. Они делались из разноцветных материй: бархатные, малиновые с золотою окромкой, с бисерным и жемчужным узорочьем, но это было отличием знатных и богатых людей. Серьги и жемчужные нитки на шее носили боярские жены. Епанчи, сарафаны и собольи шубы такие же носили, как и девицы.

Усадив гостей, хозяин подносил чарку вина прежде всех почтеннейшему. Он просил его выпить за здоровье с особым почтением; хозяйка держала поднос и кланялась ему в пояс, величая полным именем. Почтеннейший гость вставал с лавки и выпивал понемногу, с важной медленностью, желая здоровья всему дому хозяина. Особым считалось уважением, когда подносила хозяйка. Гость, вставая с места, кланялся ей и потом раскланивался по обе стороны. Тогда вставали все гости и не прежде садились, пока не усадится важный гость. За ним подносила хозяйка остальным гостям по порядку. Молодые мужчины и женщины не смели пить; им дозволялось только прикасаться к чарке губами и пожелать здоровья. Зато они выходили в другую комнату, когда мучила их жажда. Тут их угощали из темного стакана крепким медом, а случалось, и крепкой наливкою. Потом хозяйка обносила гостей приготовленными на деревянных тарелках лакомствами, которые потом ставились на столе в беспорядке. Чего там не была? Орехи каленые и простые всех названий, пряники вяземские, крендели смоленские, коровайники, папушники, медовые пироги, яблошники, пастила, яблоки моченые и свежие, сухие сладкие плоды, варенья из вишни, смородины, малины, крыжовника, морошки, брусники, клюквы и проч. На другом столе находились в глиняных закупоренных кружках наливки: сливянка, вишневка, клубниковка, малиновка и превосходная рябиновка; душистые меды: красные, белые и мартовские; пиво Красное, черное и бархатное. Тогда не знали ни заморских вин, портящих желудок и здоровье, ни зловредных конфектов, истребляющих зубы. Тогда жили по-своему и все были здоровы. Если хозяин и хозяйка замечали, что гости не едят и не пьют, то они приступали к ним с поклонами и не прежде переставали кланяться, пока не станут есть и пить. Чинились ли гости? Хозяйка жаловалась, что они ничего не едят, и сама насыпала им в руки орехи, ягоды и т. п. Хозяин также не переставал потчевать сначала чаркой, а потом кубком или стопою [39].

Домашняя прислуга, стоявшая толпою у дверей, не прислуживала: вся забота лежала на хозяине. Прислуга успевала заранее напиваться зеленого вина (зеленчаку), а сенные девушки крепких медов. Все ходило мыслетями. Гостям не давали отдыха: они должны были пить и есть, этим только доказывали особое уважение дому. Девушки угощали сами себя. Суженые смотрели на них исподлобья, перебирая пальцами пуговицы на кафтанах, или поправляли свои длинные курчавые волосы на голове.

ПЕНИЕ СЛАВЫ.

Вино скоро расшевеливало сердечушки; самая строгая молчаливость забывалась. Неприступные и важные до того гости делались разговорчивее: шутили, смеялись и, наконец, принимались петь подблюдные песни.

Подблюдными они называются по той причине, что их пели и теперь поют за столом при кушаньи. Я назвал их пением славы, потому что каждый стих оканчивается припевом: слава.

Новых подблюдных песен мы не имеем, а потому помешаются здесь старые, какие пели наши предки. Они;..пели от избытка радости и удовольствия, а мы, очужезем-ленные заморскими вычурами, повторяем их песни. Наши бояре, князья и знаменитые сановники не чуждались народных увеселений, и народ соперничествовал в том с ними. Знатные люди собирались в старые годы, чтобы повеселиться; ныне собираются большею частью для того, чтобы провести ночь за картами. Что скажет о нас потомство? Оно скажет, что мы открыли в картах новый путь к истреблению просвещения. Больно, когда об этом подумаешь! Посмотрите, как забавлялись прежде на святках. Знатные гости первые заначинали петь славу всему тому, что было достойно славы, что было славно. Наш Белый Царь, всегда драгоценный для русского сердца, приветствовался прежде всех:

Слава Богу на небе, Слава! Государю нашему на сей земле, Слава! Чтобы нашему Государю не стариться, Слава! Его цветному платью не изнашиваться, Слава! Его добрым коням не изъезживаться, Слава! Его верным слугам не измениваться, Слава! Чтобы правда была на Руси, Слава! Красно солнце светило, Слава! Чтобы Царева золота казна, Слава! Была век полным-полна, Слава! Чтобы большим рекам, Слава! Слава неслась до моря, Слава! Малым рекам до мельницы, Слава! А эту песнь мы хлебу поем, Слава! Хлебу поем, хлебу честь воздаем, Слава! Старым людям на потешенье, Слава! Добрым людям на усмеханье, Слава!

Славу поют все без различия, применяя ее к предмету и обстоятельствам. Девушки краснели, когда гости просили их пропеть, молодые женщины понимали, к чему клонилось прошение, начинали петь и своими намеками о суженых забавляли все общество.

ЗАМУЖЕСТВО С РОВНЫМ.

Катилось зерно по бархату, Слава! Еще ли то зерно бурмитское, Слава! Прикатилося зерно к яхонту, Слава! Крупен жемчуг с яхонтом, Слава! Хорош жених с невестою, Слава! Кому мы спели, тому добро, Слава! Кому вынется, скоро сбудется, Слава! Скоро сбудется, не минуется, Слава!

Три последних стиха присоединяются не только к подблюдным песням, но большею частию по произволу к игорным и гадательным.

ДЕВИЧЬЕ ПРОШЕНИЕ.

Пение славы в честь девицы невесты: Идет кузнец из кузницы, Слава! Несет кузнец три молота! Слава! Кузнец! кузнец! ты скуй венец, Слава! Ты скуй венец и золот, и нов, Слава! Из остаточков золот перстень, Слава! Из обрезчиков булавочку, Слава! Мне в том венец венчатися, Слава! Мне тем перстнем обручатися, Слава! Мне тою булавкою убрус притыкати, Слава!

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ МОЛОДЫХ.

Родители любят дочерей своих, а еще более любят видеть их счастливыми. С какою радостью поют они согласие и любовь молодых!

Летит сокол из улицы, Слава! Голубушка из другой, Слава! Сизыми крыльями обнималися, Слава! Уж и им добрые люди дивовалися, Слава! Как сокол с голубкой уживалися, Слава! Кому мы спели, тому добро, Кому вынется, тому сбудется, Тому сбудется, не минуется.

Во время пения держащая блюдо девушка дает кому-нибудь из загадавших положить под платок руку и потом велит вынуть вещь наудачу. Чья вещь вынется, тому спетая песнь служит предвещанием.

Другие поют эту песнь иначе:

Летит сокол из улицы, Слава! Голубушка из другой, Слава! Слеталися, целовалися, Слава! Сизыми крыльями обнималися, Слава! Кому мы спели, тому добро, Слава! Кому вынется, тому сбудется, Слава! Тому сбудется, не минуется. Слава!

ЗАМУЖЕСТВО.

Девушкам не суждено вечно жить в родительском доме. Грустно! но грустнее быть одинокой.

Ласточка, ласточка! Слава! Не вей гнезда в высоком терему, Слава! Ведь не жить тебе здесь и не летывати. Слава! Сердце девушки вещун — оно не обманулось, ожидая суженого. Ты, мати, мати, порода моя! Слава! И ты выгляни, мати, в окошечко, Слава! И ты выкини, мати, опутинку, Слава! Чтобы было чем опутать ясна сокола, Слава! Что ясна сокола, то мово жениха. Слава!

ЗАМУЖЕСТВО ЗА МИЛЫМ.

Ах ты, гнутое деревцо, черемушка, Слава! Куда клонишься, туда склонишься, Слава!

СУЖЕНЫЙ.

Сердце девушки грустит: оно ищет суженого, мысленно готовит ему полотенце и постель:

По огороду хожу, полотенца стелю, Слава! Я еще похожу, я еще постелю. Слава! Снимает колечко, катает его и идет за ним: Покачу я колечко кругом города, Слава! А за тем колечком я сама пойду, Слава! Я сама пойду, мила друга найду, Слава! Мила друга, суженого. Слава!

Под первой песнью разумеют замужество с милым, а под другою отъезд.

Красные девушки сидели как на иголках, когда им пели про будущую их долю; они переставали играть в переборочки и не смели поднять своих глаз. Не одни они терпели, но и сами суженые:

ИСКАНИЕ БОЯРЫШНИ.

Скачет груздочек по ельничку, Слава! Ищет груздочек беляночку, Слава! Не груздочек то скачет, дворянский сын, Слава! Не беляночку ищет, боярышню, Слава!

Суженые посматривали на своих красавиц, не смея говорить; но разгулье поющих вызывало новые песни:

ОТРОК С ОТРОЧИЦЕЮ.

Я брошу подушечку через ворота, Слава! Ты поди, моя подушечка, через ворота, Слава! Что через ворота во высок терем, Слава! Из высокого терема на тесовую кровать, Слава! Да кому на той подушечке спать, почивать, Слава! Спать отроку с отрочицею, Слава! Еще молодцу с девицею. Слава!

ПОТЧЕВАНИЕ.

Хозяин радовался, что его гости веселились, и снова подносил по чарке вина. Если он не догадывался, то пели:

Чарочка-поплывушечка, Слава! До чего тебе доплывати? Слава! Князьям и боярам вино подносить. Слава!

Подобным образом поются, со словом «слава», все нижеследующие песни:

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ.

Стоят санки снаряженные, И полостью они подернуты. Только сесть в сани, да поехати.

ОТЪЕЗД.

Саночки, самокаточки! И сами катят, сами ехать хотят. По огороду хожу, полотенца стелю, Я еще похожу, я еще постелю.

БУДУЩАЯ ПРИБЫЛЬ.

Растворю я квашонку на донышке, Я поставлю квашонку на столбушке, Я покрою квашонку черным соболем, Опояшу квашонку красным золотом. Ты выйди, моя квашонка, полным-полна, Полным-полна, со краями ровна.

БОГАТСТВО.

Щука шла из Новгорода, Она хвост волокла из Бела озера. Как на щуке чешуйка серебряная. Что серебряная, позолоченная, А головка у щучки унизанная.

ЗАМУЖ ИЗ-ЗА ДЕНЕГ.

Я на корыте сижу, я корысти гляжу; Я еще посижу и еще погляжу. И я глядь-поглядь, корысть на двор, Корысть на двор, сто рублей на стол.

ЗАМУЖЕСТВО С ДВОРЯНИНОМ.

Ах, сей, мати, мучицу, пеки пироги! Как к тебе будут гости нечаянные, Как нечаянные и неведанные, К тебе будут гости, ко мне женихи; К тебе будут в лаптях, ко мне в сапогах.

ЗАМУЖЕСТВО С ЧИНОВНИКОМ.

Вился, вился ярый хмель, Около тычинки серебряныя! Так вилися князья и бояре Около девицы, красной души.

СВАДЬБА.

Уж как на небе две радуги, У богатого мужика две радости: И он сына-то женит, Дочь замуж отдает.

ДЕВУШКАМ ЗАМУЖЕСТВО, А ХОЛОСТЫМ ЖЕНИТЬБА.

Уж как кличет кот кошурку в печурку спать: Ты поди, моя кошурка, в печурку спать. У меня, у кота, есть скляница вина, Есть скляница вина и конец пирога; У меня, у кота, и постеля мягка.

ЗАМУЖЕСТВО С БОГАТЫМ.

У Спаса в Чигасах за Яузою Живут мужики все богатые, Гребут золото лопатами, Чисто серебро лукошками.

Иные разумеют под сею песнью смерть пожилым, а не замужним брак, но это неправильно: само содержание выражает богатство, а не смерть. Значение же золота и серебра употребляется в гадании вместо богатых женихов.

НЕСЧАСТЬЕ.

Жемчужина окатная! До чего тебе докатитися? Пора тебе выкатитися Князьям и боярам на шапочку.

ВЕЛИКОЕ БОГАТСТВО И СЧАСТЬЕ.

Идет кузнец из кузницы, Шубенка на нем худенькая; Одна-то пола во сто рублей, А другая пола в тысячу, А всей шубенки цены нету: Цена-то ей у царя в казне, У царя в казне, в золотом дворце.

ЗАБАВЫ И РАССТАВАНИЯ.

Подблюдные песни пели по произволу: иногда прежде девичьих игр и гаданий, а иногда после потех, которые состояли в плясках, рассказах, прибаутках, сказочках и наряжанье. Не было правила для веселья: все зависело от расположения духа гостей; но хозяин, чтобы более развеселить их, вводил в комнату наряженных шутов. Скоморохи выдумывали забавные наряды, чтобы порассмешить. Узкие брюки, треугольная бумажная шляпа с гусиным пером, длиннополый с широкими фалдами до пядей фрак, долгий нос, сухощавое лицо, ноги тонкие и высокие и брюхо, вдавшееся во внутрь тела, были изображением немцев. «Моя твоя ходили с низкими поклонами и ели траву». Другие шуты представляли в смешном виде и боярскую спесь, не в бровь, а прямо в глаз. В числе наряженных находились часто сами суженые, которые принимали на себя разнообразные виды. Слепые лазари, одетые в оборванное платье и с кием в руке, были суженые; они подходили к девушкам просить милостыню, стараясь рассмотреть их поближе; с намерением вступали с ними в сердечный разговор; жаловались на тягостную судьбу, бездомную жизнь. «Лазарь, бедный Лазарь, чего ты ищешь?» — спрашивала суженая. «Судьбы своей», — отвечал он. Сердце девушки сильно билось, когда она узнавала знакомый голос; гости старались открыть его, но приличие не допускало. Суженому дозволялось тешить гостей, а невестам отгадывать. Иногда неожиданно вбегала в комнату толпа переряженных мужчин и женщин: лица их окрашивались кирпичом и охрою, а иногда вымазывались сажею; на голове торчал предлинный бумажный колпак, разрисованный произвольными изображениями. Толпа начинала плясать и скакать. К ней принадлежали и неприглашенные гости.

Судя по разнообразию переряживаний, нельзя утвердительно сказать, какие из них были употребительнейшие. Говорят, что бука, коза, медведь, яга-баба, плясуны и дорожные люди употреблялись всего чаще. Бука наряжался всех забавнее: лицо его было обмазано сажею, голова обставлена рогами, уши обернуты лохмотьями, руки из соломы, ноги толстые и кривые, тело обвивалось чем-нибудь косматым, с привешенными бубенчиками; во рту он держал раскаленные уголья и из оного выпускал он дым. Коза шла за букою, одетая в вывороченный тулуп, и кричала «бя»; за нею неповоротливый, в лаптях медведь с палкою и ревел. Его вел литвин в своем народном платье; по его требованию медведь плясал и делал разные кривлянья. Яга-баба ехала в ступе, с костяными ногами, помелом заметала свой след и правила костылем. Зубы имела она черные и открытые, лицо старое, морщинистое; делала загадки и сама отгадывала. «Загадаю я загадку, красная девушка, отгадаешь — сбудется. Двое идут и двое несут, а сам треть поет». Или: «Два кольца водит один отец; кому на руку, тому всему конец. Не отгадала, красная девица! Венчание, красавица-душа, венчание!» Загадаю еще загадку: «Под лесом, лесом, пестрые колеса висят; девиц украшают, молодцов дразнят. — Не отгадала? Серьги. Еще загадаю загадку:

Бежит, летит, На весь свет кричит: Раздайтесь, расступитесь, Меня спроситесь. (Сватовство). Дарья с Марьей видятся, да не сходятся. (Потолок с полом). Стоит баба на грядках, вся в заплатках; кто нейдет, всяк заплачет. (Лук). Две Матрены, пять Филилеев, да десять Андреев. (Дровни) [40]. Красный кочеток по нашестке бежит. (Огонь). Бык железный, хвост кудельный. (Огонь). Стоит поп низок, на нем семьдесят ризок. (Репа). Стоит мост на семь верст, на мосту яблоня, на яблоне цвет во весь свет. (Пасха). Летит орел, несет во рту огонь, и позади его смерть идет. (Ружье). Без окошек, без дверей полна церковь людей. (Огурец). Шерстка с шерсткой сходится, по-вечерошнему хочется. (Сок). Гни меня, ломи меня: у меня на макушке есть махнушка, в махнушке закрылось, то красным девушкам полюбилось. (Орехи). Стоит рогатка, на рогатке мохнатка, в мохнатке сладко. (Орехи). Кто таков, как Иван Ермаков: сел на кол, да поехал в огонь. (Горшок). Бык ревет, хвост до небу дерет. (Колодезь). Сутуленький, горбатенький все поле пробежал. (Серп). Сивый конь через ворота смотрит. (Луна). Выгляну в окошко, стоит репы лукошко. (Звезды). И у нас, и у вас поросенок увяз. (Мох). Четыре сестрицы под одной фатой стоят. (Стол). Четыре сестрицы в одну лунку глядят. (Доение). Загадаю загадку, закину за грядку, в год пущу, в другой выпущу. (Посев). Выгляну в окошко, стоит долгий Антошка. (Угол). Черная корова всех поборола. (Ночь). Лезу, лезу по железу; лезу на мясную гору, сяду на деревянну беседку. (Верховая езда). Стоит гора, в горе нора, в норе жук, а в жуке море. (Чугун, стоящий в печи с водою). Мать толста, дочь красна, а сын под облака ушел. (Печь, огонь и дым). Старый барин кусочками валит. (Овин). Блоха быка родила. (Редька). Два борова грызутся, промеж них пена валится. (Жернова). Режу, режу, крови нету; еду, еду, следу нету. (Корабль). Утка крякнет, берега звякнут, собираются детки к одной матке. (Церковь)» [41].

Загадки применялись к месту и обстоятельствам. Яга-баба [42] высказывая двусмысленно свои загадки, обращала их преимущественно на семейные дома. Если она замечала в них какие-либо недостатки или пороки, то никого не щадила. Яга-баба всегда ловко отделывалась от вопросов. Молодые люди подступали к ней и спрашивали: «Яга-баба, костяная нога! отчего болит голова?» — «Оттого, что болит сердце», — отвечала она. Ее дергали за косу и смеялись над нею.

Наряженные важничали и корчили знатных. К их толпе приставали плясуны. Сколько сладостных чувств в русской пляске! Это разговор сердца с сердцем, выражение мысли и желаний. Почтенные гости усаживались на скамьях и смотрели с невыразимым удовольствием на пляску, которая перерывалась на время переряженными. Входили дорожные люди, из всех опаснейшие для суженых. Это были нарядные с делом от матушек, чтобы высматривать и выведывать разговоры суженых. Они одевались попросту: холили с палкою в руке, в лаптях и дорожном кафтане. Лица имели подкрашенные; иные из них разыгрывали калек с поддельными горбами, привязав к спине решето или короб; иные были с отвислыми животами, поделанными из подушек, и с кривыми, уродливыми ногами. Дорожных людей расспрашивали про новости: где что слышно и издалека ли идут они? Угощали их и вновь спрашивали: куда теперь идут, как Бог привел их сюда? Дорожные отвечали: «Слыхали мы, матушка Ивановна, что сего дня вечер красных девушек у боярина Ильи Артамоновича, и мы незваные пришли погреться; да не прогневается хозяин, — говорили они и кланялись последнему в пояс». — «Без вас веселье не веселье», — отвечал хозяин. «Не нами оно начиналось, не нами кончится, — дорожные отвечали ему с поклоном. — Испокон века так ведется на Руси: где веселье, там девичье потешенье». — «Вестимо, добрые люди», — отвечал им хозяин. Сажал их на лавку, угощал вином. Между тем шли обиняком разговоры о суженых.

Вино текло рекою. Хозяин для поддержания важности своего дома не переставал угощать званых и незваных, наряженных и ненаряженных. Те, которые ничего не пили, считались важными и непитущими. (непьющими). Если же кто из почтенных гостей, напившись, начинал засыпать, того принимались качать на руках дворовые люди и пели ему: «Слава».

При наступлении разъезда гостей сговаривались, у кого попировать, и новые снаряжались поезда. Не всех приглашали одинаково ласково. Если приезжали наряженные, то тщательно старались узнавать про них; когда же не было возможности успеть в этом, то принимались качать их. Подхватывая гостя на руки, раскачивали и бросали его вверх; потом опять раскачивали и бросали при пении «Славы», пока гость не назовется. Тогда принимались пить за его здоровье, если гость по сердцу; в противном случае притворялись, что рады его приезду. За здоровье боярыни или красной девушки пили из башмака, сняв оный почтительно с «ее» ноги. Это обыкновение перешло к нам из Польши. Считалось великою обидой, если женщина отказывалась от этой чести.

Нагулявшись и навеселившись, гости разъезжались чинно. Хозяин и хозяйка упрашивали их посидеть еще немножко; они отказывались; хозяин и хозяйка кланялись в пояс, но они наотрез говорили: «Матушка свет! не все пить, надо и спать. Чай, петухи пели, только черти веселятся в полночь. Мы же никакие нехристи и никакие окаянные». — «И знае-мо, Анна Степановна, — отвечал хозяин, перекрестя лоб и говоря, — не при нас будь сказано, нечистая сила давно гуляет в поле!».

Прощанье продолжалось несколько часов: гости приседали и вставали, отказывались пить на дорогу и пили; целовались, обнимались, и всякое объятие скреплялось новою чаркою вина. Но уже нет возможности удерживать гостей. Давно рассвело, и все кричат: «Отпусти нас, хозяин!» Начиналось провожанье и наступало новое чмоканье, что частые звезды; все должны были перецеловаться, расцеловать хозяина, хозяйку и его детей. Двинулись санные поезда, а гости все кричали издали хозяину, стоявшему еще у ворот: «Пожалуй, не' забудь, батюшка, побеседовать на нашем вечере».

У стариков поныне льются слезы, когда вспомнят про былое.

III. СВЯТОЧНЫЕ ГАДАНИЯ И ПЕРЕРЯЖИВАНИЯ.

ПОДБЛЮДНОЕ ГАДАНИЕ.

Святочные вечера провожались в старые годы угощениями, многообразными забавами и гаданиями, которые назывались девичьим весельем. Гости, особенно суженые, ожидали гаданий с нетерпением. К общему желанию выдвигался стол, накрытый белой скатертью, и ставился свахою посреди комнаты. Старые люди просили молодых попытать свою судьбу. Сердце девушек сильно билось, особенно в то время, когда няня или кто-либо из гостей ставили блюдо с водою на стол. Все усаживались около стола, молодые поглядывали. Сваха собирала перстни и кольца у красных девушек и клала их на стол; придвигались тогда поближе к столу. Красавицы стояли у блюда или поодаль и пристально смотрели на действия свахи, которая принимала на себя важный вид. Она клала на столь несколько угольев, кусок ржаного хлеба, несколько кусочков крупной соли. В иных местах клались по числу загадывающих угольки, соль и хлеб. Сваха прошептывала над ними таинственные слова и потом, приступив к столу, говорила: «Суженого, ряженого конем не объедешь» и просила прочих гостей также вопросить судьбу о будущности своей. Гости, наперед задумав, отдавали ей свои вещи, которые складывались вместе.

И ныне почти также совершаются подблюдные гадания, только без свах, а одними девушками, которые, взяв блюдо, кладут в него сначала хлеб и соль, потом вынутую из печи глину и уголь, напоследок каждая, положа в блюдо какую-нибудь из своих вещей, например кольцо, перстень или что-нибудь другое, и заметя свою вещь, загадывает о судьбе, начиная обыкновенно песнею хлебу, с припевом к каждому стиху: «Слава!».

В прежние годы гадания начинали свахи песнью хлебу и соли, за нею пели девушки:

Хлебу да соли долог век, Слава! Боярышне нашей боле того, Слава! Кому мы спели, тому добро. Слава!

После этих слов сваха опускала в блюдо хлеб, соль, угольки, перстни, кольца и другие вещи и пела:

Кому вынется, скоро сбудется, Слава! Скоро сбудется, не минуется, Слава!

Потом трясла блюдо и вынимала вещи. Если вынимала вдруг два кольца, то певали:

Как на небе две радуги, Слава! А у богатого мужика две радости, Слава! Первая-то радость — сына женит, Слава! Другая радость — дочь замуж отдает, Слава! Кому спели, тому добро. Слава!

Из самых важных святочных вечеров есть Васильев вечер. Для него делались богатые семейные собрания; тут ничего не щадили для угощений и производили всевозможные способы гаданий. Наши старые люди думали, что все гадания, произведенные в этот вечер, непременно сбывались. Случалось, что сваха или другая какая-либо женщина вынимала с намерением вещи суженого и суженой:

Расцветали на небе две радуги, Слава! У красной девицы две радости, Слава! С милым другом совет, Слава! И растворен подклет, Слава!

Вынутые таким образом вещи означали неминуемый брак. Сваха продолжала искать два колечка и пела:

Пойду, млада, к вереюшке, Слава! Брякну, млада, во колечушко, Слава!

Отыскав два кольца, она брякала ими в блюде и, обращаясь к гостям, пела:

Как колечко скажется, Слава! Так суженый откликнется, Слава!

Вынув два кольца и показав их присутствующим, она толковала: «Чему быть, тому не миновать». Если же случалось, что вынимала два девичьих, то одно откладывала и искала суженого.

Не одна сваха могла гадать, но и девицы. Для этого избирали красавицу и ловкую; избранная подступала к столу с трепетом и, сев, пела:

За столом сижу, Слава! Я на чашу гляжу, Слава! Я пятернею вожу, Слава! Золото кольцо ищу, Слава!

Если не находила кольца или боялась взять не то, которое бы желала, то продолжала:

Я еще посижу, Слава! Я еще повожу, Слава! И суженого найду, Слава!

В этот раз она должна была показать, что вынула. Хорошо, если вынула вещь по сердцу особы загадывающей. Матушки обращали тогда особое внимание на жениха.

В иных местах девушки ставят на стол красное деревянное блюдо, покрывают его большим белым платком и кладут на платок кусок хлеба и несколько угольев; потом каждая из девиц загадывает кольцом, перстнем, запонкою, серьгами и проч. Перекрещивают блюдо загаданной вещью и кладут каждую отдельно под платок. Пропев песнь хлебу, ломают его и уголь на кусочки, делят между собой и потом завертывают в рукав рубашки, с коими должны лечь спать; и что приснится, то должно случиться. После достают каждую вещь при пении «Славы» и толкуют будущую жизнь по вынутому предмету. Если с девичьими вещами вынимаются и мужские, то поют:

Пошли гусли вдоль по лавке, Слава! Вперед по скамейке, Слава!

Девушка ходит между рядами суженых и отбирает у них вещи:

Мы дойдем до умника, Слава! До разумника Ивана Михайловича, Слава! Ты пожалуй нам, умник, Слава! С правой руки золот перстень, Слава! С буйной головы золот венец, Слава!

Когда пели для девушки или для мужчины, тогда оставляли их имена.

Пошли гусли вдоль по горнице, Слава! Ай, вдоль да по скамеечке, Слава! Дошли гусли до столешника, Слава! Что до дубового, Слава! Ты возьми, возьми, умница, Слава! С правой руки золот перстень, Слава! С своей ли головы золот венец, Слава!

Девушка перемешивает вещи и берет одну наудачу:

Кому вынется, скоро сбудется, Слава! Скоро сбудется, не минуется. Слава!

Если из собранных вещей доставался кому-нибудь платок, то это означало дорогу с суженым. Или:

Золотая парча развивается, Слава! Кому в дорогу сбираться, Слава! Стоят сани снаряженные, Слава! И полостью подернуты, Слава! Только сесть, да поехати, Слава!

ЗОЛОТО ХОРОНИТЬ.

За подблюдными песнями следовали игры, из коих самая старинная и поныне употребляемая между всеми сословиями, с небольшими местными изменениями, это есть золото хоронить. Девушки садятся в кружок, положив руки на колена. Одна из них, подходя к сидящим в кружок, отдает тайно которой-нибудь свое кольцо, а другая должна отгадывать, кому оно отдано. Отдавшая кольцо поет:

И я золото хороню, хороню; Чисто серебро хороню, хороню; Я у батюшки во терему, во терему; Я у матушки во высоком, во высоком. Гадай, гадай, девица, Отгадывай, красная! В коей руке былица, Змеиные крылица?

В это время девушка ходит по кругу, другие передают незаметно кольцо, которое быстро обходит целый круг или остается в руках хоронящей, иногда весьма долго, с тем намерением, чтобы сбить ищущую, обманывающуюся мнимою передачей кольца: она часто ищет последнее у той, у другой, третьей девицы, и не находит. Когда кольцо ходит по рукам, тогда поют:

Пал, пал перстень В калину, в малину, В черную смородину. Гадай, гадай, девица, Отгадывай, красная, В коей руке былица. Змеиные крылица?

Стоявшая в кругу ищет золото по рукам девушек, коих особая ловкость состоит, показав кольцо, успеть вдруг передать другим или скрыть его так, чтобы ищущая не знала, где искать. Если она отыщет, то схоронившая золото занимает ее место, хотя бы не кончилась песнь. В противном случае должно искать и, ходя в кругу, петь:

И я рада бы гадала, И я рада бы отгадывала, Как бы знала, как бы ведала, Чрез поле идучи, Русу косу плетучи, Шелком перевиваючи, Златом приплетаючи — Ох вы, девушки! Подруженьки [43]; Вы скажите, не утаите, Мое золото отдайте. Меня мати хочет бита, По три утра, по четыре, По три прута золотые, Четвертым жемчужным. Ей отвечают: Гадай, гадай, девица, Отгадывай, красная.

Если золото не отыскивалось, то снова:

Пал, пал перстень В калину, в малину, В черную смородину. Очутился перстень Да у боярина, да у молодого, На правой ручке, На малом мизинце. Девушка гадала, Да не отгадала; Красная гадала, Да не отгадала, Его съела рыба! Проглотила рыба Еще соли солонку. Наше золото пропало, Да и порохом запало, Да и мохом заросло. Призаиндевело, призаплесневело. Вечер, вечер молоденька С дворянином поиграла, С руки перстень потеряла. Молодайка, отгадайка!

Искавшая золото нашла, и тем прекращается игра. Тогда занимает место та, у коей было найдено, и продолжают играть прежним порядком.

Все сословия праздновали святочные вечера, и сколько они доставляли потех, столько приносили с собою тягостей, потому что в семейные дома появлялись неожиданно хожалые сваты, коих должны были угостить. Они приходили с поручениями высмотреть невесть и пригласить на вечер семейного соседа посидеть, поговорить. Хожалый сват одевался в праздничный кафтан, голову приглаживал квасом, а волосы расчесывал в кружок; шапку надевал набекрень и, взяв палку, ходил по домам сзывать добрых людей. Пирушки, разъезды и приглашения были шумные, и в дом званый ездили семействами в огромных санях. Гостей встречали в избе; посадские и простые люди потчевали стариков и старух зеленым вином; молодые угощались орехами, пряниками и брагою. Пели и плясали. Появлялись наряженные и шуты; в числе их скрывались суженые. Они тешили гостей и вступали в разговор с теми, кого любили. Девушки и молодцы пели хороводные и игорные песни. Обыкновенно начинали подблюдной песнью и оканчивали гаданиями. Подблюдные песни девушек здесь были живые, потому что в них принимали участие все веселившиеся, старики и молодежь. Какие пелись песни в боярском кругу, такие и между ними. То же самое было с игорными песнями, загадками и гаданиями, с той разницею, что в высшем сословии господствовало приличие и вкус, а в обыкновенном было более простоты и радушия.

МЕСТНОЕ ОТПРАВЛЕНИЕ СВЯТОЧНЫХ ВЕЧЕРОВ.

Дух веселости русского проявляется на святках во всех его действиях: в радостном разговоре, радушном приеме, красивой одежде и в избе, оглашаемой песнями. Еще до наступления святок в мыслях каждого С9оружается целый мир предстоящих забав: там наряды, там дружеские пирушки, игры и молодецкие песни. Там — да всего не перечесть!.. Чувство девушек занято еще более. Каждая из них думает тогда проникнуть в свою судьбу; узнает наперед своего суженого, узнает, каков он будет и будет ли она счастлива с ним, другая даже уверена, что она будет счастлива! Но вот приходят святки, и мечтания красавиц разыгрываются сильнее. Тут все: уборы, игры, гадания, вечерушки и посиделки. Сами разговоры пожилых людей идут тогда важно, начинаются свысока, толкуют уже не о том, о чем в простые вечера, потому что каждый в своей новой и щегольской одежде представляет из себя старосту, бурмистра, приказного или кого-либо повыше.

С Рождества до крещенского сочельника — период собственно святок; тогда все наслаждаются удовольствиями, особенно девушки и парни; все делается живым, игривым. Нет уголка в России, который бы не встречал святок с бьющимся от восторга сердцем и не расставался бы с ними грустно. Так же нигде нет столько заманчивых удовольствий, как в нашей столице, но увы! Они не русские. Даже многого недостает в самой матушке-Москве. Напрасно она хвалится и кичится, что у нее дух чисто русский: нет, в ней смесь чего хотите — старины, чванства и подражания. Где же старая Русь? В ее Кремле, монастырях, церквах, старинных зданиях, кривых и темных улицах и раскиданных домах, выстроенных словно для дач. В уездах Московской губернии можно еще отдохнуть русской жизнью. Там святки, там и свои забавы! Но чем далее отдвигаетесь от Москвы, тем более видите, что она, как старушка, только ворчит про свое былое; рассказывает тысячу раз одно и то же, как она ходила в цветных и парчовых одеждах, гуляла разряженная, пировала во всем разгаре чувств народных, тешилась играми, песнями и праздничным разгульем. Не то ныне! В отдаленности от нее сохранилось еще много своего неподдельного: там забавы и праздники, гадания и святки совершаются без всяких причуд, просто, по желанию каждого. Встречается видеть, что обыкновения старины изменились довольно, однако они не изменили общего духа веселостей.

В Орловской губернии молодые люди собираются на святках в один какой-либо дом и там поют песни, гадают, играют, пляшут, наряжаются кто чем вздумал: козою, собакою, медведем, петухом и т. п. и ходят пугать по домам. Главные забавы составляют гадания и катанье на санях при пении песен. Старики проводят время в разговорах о былом. Боятся веселиться за полночь, думая, что черти разгуливают по перекресткам и улицам. Даже по захождении солнца страшатся ходить на гумно. Простой народ, особенно малолетние, боятся в то время попа. Когда священник славит Христа на святках, тогда старухи, указывая детям на него, грозят, что их отдадут попу, коль скоро не перестанут шуметь или плакать.

Первые дни Р. X. в Смоленской губерний считаются неприкосновенными. Первый день проводят дома или у родных. Второй, называемый молодионы (день младенцев), все женщины, имеющие детей менее годичного возраста, носят их в церковь причащать несмотря ни на какую погоду. Это обыкновение, самое старинное в этом крае, соблюдается свято. Может быть, оно совершается в воспоминание избиения младенцев или избавления нашего Спасителя от смерти, коему поручают судьбу своих детей. В третий день начинаются посещения и угощения, а там уж наступают святые вечера, в которые никто не работает: хозяйка не шьет, не вяжет, не прядет и не сучит ниток; хозяин даже не вьет веревок; ни один мужчина не станет плести лаптей, и если б имел в них надобность, то скорее купит; замужняя женщина даже не заплетает косы, но, расчесав волосы, кладет пластом вокруг головы и потом завязывает платок или наметку. Зажиточные крестьяне вовсе не занимаются работой в святочные вечера. Если бы кто заметил о сем кому-нибудь из них, то получил бы в ответ: «Помилуй! я живу двором, у меня есть скотинка: к чему же мне гневить Бога! Вон Прокопыч прошлогодними святками вил веревки: у него отелилась корова, а у теленка завитые ноги. Силыч лапти плел, ан жеребенок родился сплетенный, будто лапоть». Обратитесь ли с вопросом к хозяйке, она тоже скажет: «И ах, сударь, что вы это? Ведь я замужняя. Вон у Петровичевой окотился ягненок: ноги согнуты, как петли, а ведь за то, что чулки вязала о святках. Соседка наша стала чинить рубахи, так и родила нынче ребенка с заплатою на щеке; а другая соседка нитки сучила — что ж? родила девочку, а у девочки нога ссучилась с рукою. А сколько мучилась, бедняжка!».

Вечеринки, занимая здесь важное действие в сословии крестьян и однодворцев, разделяются на безденежные и со взносом, денег. На безденежные собираются гости по приглашению хозяев, которые потчуют их орехами, клюквою с медом и маком с медом и нанимают музыкантов для плясок. Вечеринка со взносом денег составляется молодыми людьми из одной какой-либо деревни. Выбрав по общему согласию горницу [44], просят у хозяина позволение сделать в его доме вечеринку и потом отправляют в соседние деревни с ведомом, что в таком-то доме будет вечеринка. Молодежь обоего пола, запасшись кормом для лошадей и мелкими деньгами для музыкантов, съезжается на зов, пирует до рассвета; в конце вечеринки музыканты подходят к каждому из пирующих с тарелкою, куда кладут деньги. Веселье на этой вечеринке сопровождается танцами и хороводными играми, но часто выходят ряженые на сцену: журавль, одетый в шубу, с длинной шеею из шубного рукава и деревянным носом. Он важно расхаживает между гуляющими и поклевывает тех, которые мешают его длинноногой походке. Тут гуляет жид с бородой и пейсами (локонами) из льна и с коробкою под мышкой. Он навязывает свой товар или правит старый долг: «А кились отдась гроси, паныцю?» Там целая гурьба цыган и цыганок, которые меняют вещи, продают, ворожат и пляшут со свойственными им ухватками, и часто весьма забавно. Здесь тащится Антон с козою. Его появление есть вызов к пляске. Музыканты дернут смычками, и пойдет присядка с припевом:

Антон козу ведет, Антонова коза нейдет; А он ее подгоняет, А она хвостик подымает, Он ее вожками, Она его рожками.

Сначала коза пляшет, потом упрямится. Антон бьет ее веревкою, а она бодает его рогами и дрыгает ногами. Приводят еще медведя в вывороченной черной шубе. Он представляет, как парни ходят к девкам, как девки крадут на поле горох, как богатый барин величается на куге. Иногда в веселый круг является смерть, одетая в саван; голова ее повязана наметкою, глаза и нос красные из свеклы; огромные клыки из редьки. В левой руке она держит свечу со свитком бумаги или чашу с зажженной водкою, а в правой деревянную косу.

Когда ряженые перебывают, все напляшутся до упаду и музыканты устанут играть, тогда начинают порываться домой; однако тут еще затевают игры, окончанием коих бывает женитьба бахоря. Он обыкновенно выбирается из пожилых и избирает себе в жены одну из пожилых женщин. Они представляют из себя родителей всей играющей молодежи. Жена бахоря свивает из полотенца жгут и подает мужу. Став в кружок, молодежь поет под музыку песнь:

Поехала бахорька по дрова, по дрова [45], А его секира тупа, тупа, А его кобыла ленива, ленива. Не стали дрова рубиться, рубиться. Так задумав ион жениться, жениться, Чтоб за детками лениться, лениться.

В продолжение песни подают накрест друг другу руки и потом кружатся. Во время этого действия бахорь берет за руку какого-нибудь сына, а мать дочь, выводят их на сцену и заставляют целоваться. Тогда они уже женатые и садятся попарно. Никто из посторонних не смеет разлучить их. Таким образом женятся все. Если сын или дочь упрямятся, то бахорь хлещет их жгутом. После женитьбы музыканты играют какую-нибудь плясовую, а бахорь с маткою пляшут, как здесь говорят, на долгий лен и потом целуются, показывая через то добрый пример своим детям. За ними пляшет каждая пара отдельно и также целуется; потом все пары пускаются в пляску наподобие экосеза. Эта игра, позволяя некоторые вольности — свободно держать руку на плече и даже, обняв, поцеловать — скрывает в своем начале ухищрения молодых людей: здесь они перешептываются с бахорем и предварительно назначают себе пару; бахорь передает тайну своей жене, и таким образом сводятся пары, любящие друг друга.

При повсеместном употреблении «золото хоронить» встречаются в большей или меньшей степени изменения, например в Смоленской губернии. Тут часто после танцев или других забав начинают золото хоронить, и обыкновенно этот долг лежит на хозяйке или на близкой к ней. Усевшись в кружок, кто-либо из молодых принимает на себя обязанность отыскивать золото.

Уж я золото хороню, хороню, Чисто серебро хороню, хороню; Я у батюшки в терему, в терему; Я у матушки в высоком, в высоком. Думай, гадай, девица, Отгадывай, красная! В коей руке былица, Змеиное крылице? Уж я рада бы гадала, И я рада бы отгадала, Через поле идучи, Русу косу плетучи, Шелком увиваючи, Златом приплетаючи. Ах, вы, кумушки, голубушки, Вы скажите, не утаите, Мое золото отдайте. Меня мати хочет бита По три утра, по четыре, По три прута золотые; Четвертый жемчужный. (2) С дворянином проиграла, Вечер перстень потеряла. Пал, пал перстень В калину, малину, В черную смородину. Очутился перстень, Да у дворянина, Да у молодого. На правой на ручке, На мизинном пальце. Девушки гадали, да не отгадали, Красны гадали, да не отгадали. Наше золото пропало, Чисто золото запало И снежком занесло. И заинело.

В продолжение песни дама или девица ходит в кругу и показывает, будто бы она каждому отдает перстень, но между тем тайно оставляет у кого-либо. После этого отыскивает перстень молодой человек, и когда он не найдет у той особы, у кого думал найти, то уже не смеет искать у нее другой раз. Он повторяет поиск до трех раз, но если не найдет в третий раз, то дама, хоронившая золото, женит молодого человека, а если отыскивала золото девушка, то она выдает ее замуж. При этом поют:

На улице, матушка, хоровод девок, хоровод девок! А я у тебя, матушка, Не женат, холост! Не женат, холост! Жени меня, матушка, Жени, государыня. (2)

Если поют про девушку, то прибавляют:

А я у тебя, матушка, Незамужняя, Незамужняя! Выдай меня, матушка, замуж, Выдай, государыня!

Хоронившая золото берет молодого человека или девицу за руку и потихоньку спрашивает: «Кого хотите выбрать?» Потом, подводя их к играющим, говорит: «Мне удалось женить или выдать замуж. Теперь отгадайте, кому он или она нравится?» Играющие отгадывают по очереди, пока не дойдут до особы, на которую пал выбор отыскать золото, а прежде хоронившая садится на место отыскивающей. Таким образом повторяется игра по желанию.

Если перстень отыщется в первый или второй раз, то особа, у которой он нашелся, должна искать его; которая искала, должна хоронить его; а хоронившая садится на место той особы, у которой он нашелся.

В Пензенской губернии первые два дня Р. X. посвящены посещению родных, а с третьего дня начинаются наряживания, игры и гадания и продолжаются до крещенского сочельника. В наряживании бывает произвол: иногда являются генералы с бумажными звездами и офицеры разных полков. Толпы наряженных отправляются на званые вечера, где встречаются девушки, переодетые в татарок, турчанок, жидовок и т. п. Начальная игра состоит в хоронении золота, причем поют:

Уж я золото Хороню, хороню, Чисто серебро Хороню, хороню. Я у батюшки В терему, в терему; Я у матушки В высоком, в высоком. Ищи, гадай, девица, В коей руке былица, Змеиное крылице? Рада б, сударь, гадати, Через поле идучи, Русу косу плетучи, Шелком перевиваючи, Златом пересыпаючи. Ой вы, девушки, Вы мои, вы мои! Вы скажите, не утаите, Вы пожалуста отдайте, Мое золото пропало. Меня мати хочет бить По три утра, по четыре, По три прута золотых, Четвертый жемчужный. Вечерок проиграла, С руки перстень потеряла. Пал, пал перстень В калину, малину, В черну смородину. Очутился перстень Да у дворянина, Да у молодого, На правой на ручке, На левом мизинце.

У кого найдется перстень по окончании песни, тот должен искать его, а хоронить тот, кто угадывал прежде. После этого играют в соседи, набор и фанты, при коих постоянно раздаются поцелуи. Играют еще с большим удовольствием в «подушечку». Одна из девушек берет картуз и, надев его на голову, поет вместе со всеми:

Подушечка, подушечка, Ах ты, пуховая! Я барышня, я барышня Очень молодая. Кому вечер, кому вечер, А мне вечеринка. Кому дети, кому дети, А мне красны девки. Кого люблю, кого люблю, Того поцелую; Пуховою подушечкой Того подарую.

Тут девушка надевает картуз на кого захочет и целуется. Если эта игра наскучит, то заводят другую. Девушка берет палку и поет вместе с другими:

Да не то-то я катиться могу, Да не то-то я молиться могу. Я могу, могу по келейке пройти, Я могу, могу пивца, винца испить, Из винного ковша, Из чарочки позолоченной; До кого-то я, младешенька, дойду. Я приставлю свой костыль [46], Я ко золоту, ко серебру, Ко девичьему ко терему. А сама я поскачу, попляшу, Взвеселю своих милых гостей. Уж я батюшку с матушкою, Родного братца со невестушкою, А сестрицу со подруженьками.

Забавы оканчиваются по большей части игрою «мостить мост»; но веселости продолжаются до крещенского сочельника. В сам день Крещения простолюдины считают за долг омыться от святочной нечистоты в проруби после погружения в оной креста. Но в губернском городе это не удается им, потому что приставляют особую стражу. Ускользнувшие от бдительности будочников бросаются в прорубь, за что иногда получают от них палочные воздаяния по спине. Вообще по совершении водоосвящения святочники кидаются наперебой в воду, а из нее устремляются опрометью в орловскую (питейный дом) для согревания тела.

Но еще более разнообразия представляют святочные забавы Вологодской губернии, где сами святки называются кудесами. На другой, но более на третий день праздника собирается молодежь на вечера или, как здесь выражаются, на посиделки. Каждый зажиточный, включая сюда все купеческое сословие и чиновничество, поставляет себе за долг сделать в своем доме несколько посиделок, особенно у кого побольше дочерей. Последние приглашают к назначенному дню своих подруг и знакомых. Обыкновенное время съезда бывает шестой и седьмой час вечера, иногда ранее. Угощение составляют чай и конфеты. Кто побогаче, у того весь стол установлен конфетами, вареньями, орехами и яблоками. После чая начинают вместо танцев петь песни, которые ни более ни менее как музыка, потому и танцуют под пение. Мужчина подходит к девушке и берет ее, чтобы с ней играть и петь [47]. В конце всякой песни каждая девица одаривает поцелуем своего мужчину, потому все святочные песни здешнего края направлены к этой цели! Должно думать, что в холодных странах наперекор природе кипят страсти.

Вечер открывается этой песнею, которую поют вдвоем:

Летал голубь, Летал сизый С голубушкою; Удалой молодец С красной девицею. Если б эта-то голубушка Со голубем жила; Если б эта красна девица Со молодцем росла: Я бы золотом усыпал, Жемчугом унизал; Я бы летнею порою Во карете бы возил; Я бы зимнею порою В Петербург город свозил: На ямских лошадях, На казанских санях; Что на кучере кафтан, Самолучшего сукна, На девице сарафан Хорошо очень убран. Кладу голубя на ручку, Не тряхнется; На другую переложу, Не ворохнется; Скажу: шиш, голубь мой! Полетай, сизый, домой, Полетай, сизый, домой, Мы простимся с тобой.

Эта песнь играется очень просто. Мужчины берут девушек и парами ходят по комнате; только в конце, когда поют:

Кладу голубя на ручку,—

Каждая пара вальсирует в одну сторону, а когда запоют:

На другую переложу, Не ворохнется и т. д.,—

Тогда вертятся в другую сторону. В заключение каждая пара целуется или каждый мужчина целует девушку, с которою он играл.

Еду, поеду В Новгород гуляти, Ах, калина, ах, малина! В Новгород гуляти, Товар закупати, Ах, калина, ах, малина! Товары новые. Купцы молодые, Ах, калина, ах, малина! Куплю жене фатку, Куплю коноватку, Ах, калина, ах, малина! Прими, жена, фатку, Прими коноватку [48], Ах, калина, ах, малина! Прими же, не чванься, Много не ломайся; Ах, калина, ах, малина! Люди вы, люди, Вы на нас взгляните. Ах, калина, ах, малина! Вы на нас взгляните, С женой рассудите. Ах, калина, ах, малина! Женушка не любит, Душа ненавидит, Ах, калина, ах, малина! К людям ходит личиком, Ко мне ходит плечиком. Ах, калина, ах, малина!

После этого снова начинают ту же самую песнь, только в середине вместо:

Куплю жене фатку, Куплю коноватку…— Поют: Куплю жене юбку, Куплю парчовую.

Песнь эта играется следующим образом: мужчины ходят по комнате, одни без девиц, но когда запоют: «Прими, жена, фатку…», тогда каждый из них становится перед избранною девушкою на одно колено и одаривает ее фатою. Она в первые два раза отказывается от его подарка и даже не хочет смотреть на него. Когда же повторяют в третий раз песнь и запоют:

Куплю жене плетку, Куплю шелковую. Ах, калина, ах, малина!

Тогда она делается ласковою, ходит уже не плечиком, а личиком, и в то время поют:

Женушка и любит, Душа все целует. Ах, калина, ах, малина! К людям ходит плечиком; Ко мне ходит личиком. Ах, калина, ах, малина!

В заключение же все целуются.

Через реку, реку Лежала дощечка, Доска дубовая, Тоненька, гибкая; По этой дощечке Никто не прохаживал, Никого не важивал. Молодец тут перешел, Красну девку перевел, Переведши, целовал, Тремя лентами даровал: Перва лента алая, Девушка-то бравая, Другая зеленая, Девушка хваленая; Третья лента масака, Роста девушка высока, До самого потолка.

Эту песню поют и играют, как первую. В заключение делают то же самое (целуются).

Я круг келейки хожу, Круг я новенькой, Круг сосновенькой, Младу старицу бужу: Уж ты, старица, встань! Спасенная душа, встань! Встань, к заутрени звонят, На расход говорят: Люди сходятся, Богу молятся. Отойди прочь, пономарь, Отойди прочь, пустозвон, Не могу я встать, Головы поднять, Голова моя болит, Худо можется, Да нездоровится.

Потом начинают петь ту же самую песнь с некоторыми переменами, а именно вместо куплета: Встань, к заутрени звонят,—

Поют:

К тебе молодец идет, Чаю, кофею несет, Напиться велит, Позабавиться. Уж как встать было мне, Походить было мне, Поломать костей Для милых гостей.

За этим садится на стул тот мужчина, который ходил около ее кельи. Тут подходит другая девица и ходит около кельи, прочие поют:

Я круг келейки хожу, Круг я новенькой, Круг сосновенькой, Млада старца бужу, Уж ты, старец, встань!..

Повторяется то же самое, что пели в первый раз. При пении же во второй раз вместо стиха:

Встань, к заутрени звонят,—

Поют:

К тебе девица идет, Штоф рому несет, Напиться велит, Позабавиться. Уж как встать было мне…

Как в первый раз. С этими словами он встает, кружится и целует девицу, которая садится на место прежнего мужчины, и потом другой мужчина начинает ходить около кельи старицы. Таким образом продолжают играть до тех пор, пока не переберут всех по очереди и пока игра не наскучит.

Эту песнь играют так: посредине комнаты ставят стул, на который садится одна из девушек. Кто-нибудь из мужчин зачинает песнь; в продолжение пения он ходит вокруг стула. Со словами же:

Уж как встать было мне,—

Девушка встает со стула, оборачивается несколько раз с мужчиною, который ходил около ее кельи, и они заключают песнь обоюдным поцелуем.

Как на горе калина, (2) Под горою малина, (2) Тут девушка гуляла, (2) Калинушку ломала, (2) Во пучочки вязала, (2) В молодчика бросала: (2) Ты, молодчик молодой, (2) Возьми меня за себя! (2) А я тебе угожу, (2) Пару коней подарю; (2) Еще боле угожу, (2) С руки перстень подарю; (2). Еще боле угожу, (2) Поцелую, обойму. (2)

Когда начнут петь эту песнь, тогда девицы, взявшись под руки, ходят по комнате; когда же запоют:

Во пучочки вязала,—

Они свертывают свои платки, а когда запоют:

В молодчика бросала,—

Бросают платки в того из молодцов, который более им нравится. Заключение общее с другими песнями. Поют еще эту песнь и так:

Как на горе, душа-радость, калина, (2) Под горою, душа-радость, малина, (2) Тут девушка, душа-радость, гуляла. (2) Бывает припев еще такой: Ну что ж? кому дело? бросала, Ну кому какое дело? бросала.

Иногда и тот и другой припев поют вместе или попеременно, например так:

Еще боль, душа-радость, угожу. (2) Ну что ж, кому дело? подарю, Ну кому какое дело? угожу. — и пр. Как во улице во швецкой, В слободе было немецкой, Молодой молодчик гуляет, За собой он девушку водит, Девушку, девушку-иноземку. Девушка речь говорила, Говорила, не стыдилась: Как поедешь, друг, жениться, Приворачивай проститься, Привяжи коня ко кусту, Что к тому кусту калины. Каково кушать калину, Таково житье за старым. Что у старого у мужа Ни грозы нет и ни воли, От людей нет обороны, Его люди мало знают, Господа не почитают.

Потом начинают эту песню снова и оканчивают уже:

Привяжи коня ко кусту, Что к тому кусту малины. Каково кушать малину, Таково житье за ровней. Что у ровнюшки, у мужа, И гроза есть, и свобода, От людей есть оборона: Его люди много знают, Господа все почитают. Как по первой по пороше (2) Шел мальчик хороший, (2) Не путем шел, не дорогой, (2) Чужою тропою, Он чужою шел тропою, Чужим огородом. Набирает, нажимает Ком белого снега, Он бросает и кидает Девушке на колени. Не шути, белый, кудрявый, Мне теперь не время. У батюшки гости, гости, У матушки гостьи, У мила братца компанья, У меня подружки. Я с тобою застоялась, Подруг растеряла; Я подружек растеряла, Тебя целовала.

Сначала ходят по комнате одни мужчины и поют. Когда дойдет дело до стиха:

Набирает, нажимает Ком белого снега,—

Они свертывают свои платки и при следующем стихе бросают к девицам на колени, кому которая нравится. Каждая из девиц становится против того из мужчин, от которого получила платок; потом все рядом подходят к ним и поют:

Не шути, белый, кудрявый, Мне теперь не время: У батюшки гости, гости, У матушки гостьи; У мила братца компанья, У меня подружки. Я с тобою застоялась, Подруг растеряла.

Потом, приблизившись каждая к своему мужчине, целует его.

Уж мне надобно сходити до зелена луга; Мне там надобно увидеть сердечного друга. Что вечор ко мне, младенык, прилетал голубчик; Что садился голубчик на мой теремочек. Со моего теремочка на красно крылечко, Он со красного крылечка на мое окошко, В первом часе полуночи меня милый будит: Встань! красавица драгая, встань! ты пробудися. Я пришел к тебе, во-первых: отворяй мне двери; Не отворишь, радость, двери, хоть открой окошко. Я из спальни выходила, двери отворила, Новы двери отворила, друга пропустила, За белые ручки брала, в уста целовала; За убраной стол садила, чаем напоила; Чаем, кофеем я поила, дружку говорила: «Как поедешь, моя радость, в дальнюю сторонку, Там, во дальней во сторонке, ты много не хвастай». На что мальчик рассердился, с девушкой разбранился, Он ударил ручкой во столик, полно, мила, вздорить. Пошел стук, пошел бряк по моей по спальне. Что про это про несчастье все люди узнали, Все дворовые узнали, маменьке сказали. Присылает ко мне мать верную служанку. «Сударыня, барышня! что с вами случилося?» Сера кошечка скопила, зеркальце разбила, Шельма зеркальце разбила, меня разбудила, Меня, младу, разбудила, с милым разлучила.

Эту и следующую песнь играют одинаково: по одну сторону становятся мужчины, а напротив них избранные ими девицы. Мужчины в продолжение всей песни переходят на то место, где стояли девицы, — девицы туда, где стояли мужчины, и таким образом продолжают переходить до конца песни. В заключение целуются.

Возле речки, возле мостика, Трава росла; Трава росла шелковая, Шелковая, муравая, зеленая. И я в три косы косила Ради гостя, Ради гостя, ради друга, Ради гостя, ради друга дорогого. Что задумал, моя радость, Друг жениться. Он не хочет со мной, бедной, Он не хочет со мной, бедненькой, проститься. Заезжай ко мне, девице, Друг проститься, Неравно, моя надежда, Что случится: Через реченьку поедешь, Друг, утонешь; Через быстру понесешься, Захлебнешься. Про меня, красну девицу, Друг, помянешь: Какова-то я, младенька, Какова я молодешенька бывала; Поутру раным-раненько, Поутру раным-ранешенько вставала, На босу ножку башмачки Надевала, И на плечики салопчик накидала, На головушку платочек Навязала; Встретить друга дорогого Поспешала. Веселая голова, Не ходи мимо двора; (2) Не прокладывай следа, Дороженьки не тори: Худой славы не клади. Худа славушка пройдет, Никто замуж не возьмет: Ни боярин, ни купец, Ни удалый молодец. Отцу, матери бесчестье, Роду-племени укор, Мне нельзя прийти домой, Сказать маменьке родной. Скажу так, скажу сяк, Скажу эдак и вот так: Скажу, в садике была, Во зеленом гуляла, Сладки яблочки щипала, Все наливчатые, Мила дружку отсылала Во высокий во терем: Милый яблочки не принял, Ничего не говорит; Не отказывает, не приказывает. Уж я топнула ногой! Ворочусь, млада, домой: Дружку выговорю, В глаза выпеняю: «Ты послушай-ка, неверный, Погадай, негодяй! Я за что тебя люблю? За что жаловать хочу? Я за то тебя люблю, Что на ноженьку легок, На босу ногу сапог, Во полночь гулять готов». Не спасибо игумну тому, Не благодарствуй бессовестному. Рано молодца В чернички стригут, Молодешенька посхимнивают. Не мое дело к обедне ходить, Не мое дело молебны служить; Только мое дело Скакать, да плясать, Игрища сбирать. Посашеньце под лавку брошу, Черну мантию на стол положу. Подарю я, подарю, Сестрицу свою Любезненькую.

Эта песнь начинается тем, что один из мужчин, надев на голову платок, прохаживается вдоль комнаты и поет с другими: «Не спасибо игумну тому…» и когда дойдет до слов: «Только мое дело скакать, да плясать…» — весело выплясывает и в конце песни целует избранную им девицу.

Последняя встает со стула и разыгрывает ту же самую песнь, с той разницею, что девица ходит скромнее и начинает уже:

Не спасибо игуменье той,— и оканчивает: Подарю я, подарю братца своего любезненького.

В заключение она целует избранного ею мужчину. Эта песнь играется дотоле, пока не переберут всех.

Здравствуй, милая, хорошая моя, Чернобровая, нарядочная! Вот, лёли, лёли, лёли, Чернобровая, нарядочная! Уж как некому голубушки моей Приголубить, приласкать без меня! Без тебя, мой друг, постеля холодна, Одеяличко заиндевело. Сголовьецо потонуло во слезах, Подушечки раскидала во тосках: Все тебя, мой друг, ожидаючи, Свою участь проклинаючи. Ах ты, участь, участь горькая моя! Пожалей хоть на минуточку меня. Вдоль по улице метелица метёт, За метелицей мой миленький идёт, Во правой руке гитарочку несёт, За собою ворона коня ведёт, За конем его любезная идёт; Кричит: «Молодец! постой, постой, постой, Саша, миленький, гитарочку настрой, Свою песенку любезную пропой: Как у девицы русые волоса И гребеночкой приколота коса, Я за то ее целую три раза». У девицы, у девицы русый локон до плеча, Он завит был со вкусом; Но, к несчастию, развился. Тут молодчик подбежал, Русый локон завивал, Русый локон завивал, За то три раза целовал. Эти две песни играются, как: Летал голубь, Летал сизый… Девушка, голубка, Аленькая юбка; Девушка баска, баска, Поцелуй-ка три разка.

Сколько белых, черных, желтых, красных… и т. д. юбок, столько раз поют эту крошечную песенку, которая в игре очень забавная и веселая.

Около Дону, Дону, Дону, Около тихого Дону, Ходят девицы, гуляют, Пару коней выбирают. Пара коней — вороные; Узды — узды тесмяные. Пряжки — пряжки золотые. Вздогадайся, вздогадайся Красна девица-душа; Принимайся, принимайся За доброго молодца: Кой взлюбится, Приголубится, Поцелуется.

Песнь эту начинают снова и вместо:

Ходят девицы гуляют,—

Поют:

Ходят молодцы, гуляют;

Вместо:

Вздогадайся, вздогадайся, Красна девица-душа и т. д. —

Поют:

Вздогадайся, вздогадайся, Удалый молодец; Принимайся, принимайся За душу красну девицу: Коя взлюбится, Приголубится, Поцелуется.

Мужчина избирает для себя девушку, которая нравится ему, и становится с нею посредине комнаты; то же самое делают все играющие. Потом начинается песнь, которая поется, словно танец. В продолжение пения каждая пара меняется местами, сходится и расходится. Потом две пары берутся за руки, кружатся и, сделав какую-нибудь фигуру, дают место другим. В заключение каждая девица одаривает своего мужчину поцелуем.

Не летай, соловей, Не летай, молодой, При долине! Ты не вей гнезда При осине! Ты совей гнездо При тереме! Что в котором теремочке Сидела девочка. Девушка шила ковер, Вышивала; Шивучи, красна девица Речь говорила: «Кому этот ковер Достанется?» Доставался ковер Старому мужу, Стару мужу негодяю, Негодяю! Я могу этот ковер Приубавить! Со всех со сторон, Со четырех; Я по шитому узору, Золотому.

После этого начинается песнь снова, только вместо:

Старому мужу негодяю,—

Поется:

Младому мужу негодяю,—

И оканчивается так же, как и в первый раз. Когда же в третий раз ковер достается ровне мужу, тогда слово «негодяй» выпускается и вместо прежнего окончания поют:

Я могу этот ковер Принаставить! Со всех сторон, Со четырех; Я по шитому узору, Золотому.

Эта песнь играется так же, как и первая.

У меня ручки белые, У него ноги грязные. Я пойду, млада, в торг торговати, Я куплю, млада, сер камешек: Я за камешек три денежки дам, За цепочку два грошичка. Я возьму камень на руки, Наложу стару на ворот И спущу его на море; А сама взойду на гору, Посмотрю, млада, на воду: Каково старый плавает? Глубоко ль воду меряет? Где рука, где нога, где седа борода. Как взмолится мне старый муж: «Уж ты, душка, женушка моя! Перейми ты меня, старика! Уж я рад на тебя работать, По три утра не евши молоть, По четыре не завтракавши, По три вечера постелю стлать, Во четвертый на место звать».

Достойна замечания любимая поселянками песнь:

Походите вы, девушки, Погуляйте, голубушки, Во своей воле у батюшки И во неге у матушки! Неровно замуж выйдется, Неровен черт навернется, Либо старое, удушливое, Либо малое, капризливое, Либо младое, недружливое. У меня, млады, старый муж, Он вечор поздно из гостей пришел; Он велит разувать, раздевать, распоясывать, Частые пуговки расстегивать. Не того поля ягода брана, Не того отца дочь отдана.

После того как она сказала своим подругам, что мужья часто бывают не по сердцу: или удушливые старики, или и молодые, но гордые и недружелюбные, она представляет в доказательство собственную свою жизнь. Эта песнь замечательна еще потому, что в ней изображено обращение с женами наших предков, которые буквально понимали слова: «Жена да боится своего мужа», поэтому заставляли жен весьма часто исправлять должность служанки.

Любимые еще песни, употребляемые на посиделках и вечерах святочных, известны под именем заенька. Так они названы потому, что ими начинается: заенька серенький. Играются же следующим образом. Один из мужчин берет девушку и, бегая с нею по комнате, поет первую песнь — потом целуется при конце. Затем поют вторую, но уже девушка по окончании этой песни берет другого из мужчин, который ей нравится, и &;lt;они&;gt; вместе поют третью песнь. По окончании ее тот мужчина, который действовал в первой песни, приглашает иную девушку, которая, когда запоют следующую песнь, выбирает для себя другого мужчину; этот приглашает снова другую девушку; она избирает опять нового мужчину. Такой перебор продолжается до тех пор, пока никого не останется на местах и все уже на сцене. Тогда становятся все в один круг и поют:

Как на нашей на сторонке и пр.

Наборных песен великое множество; но вот более употребительные:

Заенька, Серенький. Ушки долгонькие, Ножки коротенькие. Зайка в сторону скочил, Много солоду купил, Он в другую скочил, Тут река глубока, Река тиновата, Река рябиновата, Что рябинушка часта, Целуй молодца в уста. Уж я улком шла, Переулком шла, Клубок ниток нашла. Клубок катится, Нитка тянется; Клубок дале, дале, дале; Нитка доле, доле, доле. Я за ниточку взялась, Моя нитка сорвалась. Сам толку, сам мелю, Сам по воду хожу, Сам щи, кашу варю; Кашеварничаю, пивоварничаю; Сажу барыню-жену На перину пухову. Сиди, моя жена, Всегда весела, Всегда радостна. Уж ты шей, вышивай Широкие рукава, Широкие и долгие: В три полотнища, Чтобы было, во что класть Небылые словеса; Небылые, несталые, Неотчетливые. Ты душа, красна девица, Поди выйдь за меня. Ах, тиги, тиги, тиги, Гуси, лебеди мои! Со ржавчинки. Со болотянки; Со Дуная со реки, Со ключевыя воды. Наезжали гостеньки: «Это наш, это наш, Это наш гостенек, Этот к нам в гости идет». Я усаживала, угораживала От лютого зверя, От волчища… Вот ушел, вот ушел, Вот и негде взять! Не Маланьин зять. Что первый день понедельничек, Что второй-то день во вторничек, Сива, сива середа, середа, Полевой наш четверток, четверток, Веселая наша пятница, Что в субботу во ковер, во ковер, В воскресенье выводить, выводить, В понедельник целовать, целовать. Сковородник на печи, Ты не много хлопочи, Десяточка два блинков испеки. Двое ходят, двое бродят, Двое сойдутся, Приобоймутся, Поцелуются. Девушка, сердце! Вари ушку с перцем. Вари, вари поскорее, Вари посмелее. Кланяйся пониже, Говори потише: Мне повеселее. Девушка, голубка, Аленькая юбка, Девушка баска, баска, Поцелуй-ка три разка. Сделалось чудо во Фрязинове; Съели корову Зимою пауты (большая муха). Заинька по сеничкам гуляй, гуляй, гуляй, Серенький по новеньким погуливай — гуляй. Некуда заиньке выскочити, Все ворота призатворены стоят, У всех у ворот по три сторожа стоят, У всех у ворот по три девицы сидят: Первая в камке, другая в тафте, Третья в золоте. Не хочу в камке, Не хочу в тафте, Хочу в ситчике, В полосатеньком. Люблю девушку, Тороватенькую; Я которую люблю, Ту и поцелую. У попа за двором Пироги с творогом. Если б было с кем, Разломил бы да съел. Милому середка, Постылому конец. Что за то ему конец, Что удалый молодец.

Много есть других подобных песен, но большею частью поют эти. Теперь становятся в круг и, переходя с места на место, поют:

Как на нашей на сторонке (2) Хороша угода, (2) Что хорошая угода, (2) Хорош хмель родился, (2) Что хорош хмель родился, (2) Круг колышка вился, (2) Вился, вился, извился, (2) В венцы золотые. (2) Золотые венцы вьются, (2) Серебряны листья, (2) Что серебряные листья, (2) Жемчужные шишки. (2) Нащиплю я, млада, хмелю, (2) Хмелю зеленого, (2) Наварю я, млада, пива, (2) Пивушка пьянова, (2) Созову я, млада, в гости, гостя, (2) Гостя дорогого, (2) Гостя, гостя дорогого, (2) Батюшку родного. (2) Мой батюшка пьет, пьет пиво, (2) Допьяна не напьется, (2) Он допьяна не напьется, (2) Домой соберется. (2) Мой батюшка сбирался, (2) Меня оставляет; (2) Меня, младу, оставляет (2) На чужой сторонке. (2) На чужой дальней сторонке (2) Горе горевати; (2) Горе, горе горевати, (2) Тоску тосковати. А я, млада, не умею, а я, млада, не горазда Горе горевати, тоски тосковати.

Когда наскучит играть и петь, тогда выдумывают игры, например, хоронить золото, фанты, набор и многие другие.

Когда собираются гадать, тогда ставят закрытый белым полотном стол; на него кладут кусок ржаного хлеба, уголья, соль и золу. Все это завязывают девушки в платки и кладут в сухое блюдо. Прочие гости также дают от себя свои вещи: их складывают в одно место; потом все становятся вокруг блюда и поют «Слава!». При пении поднимают руки вверх и по окончании каждого стиха притопывают ногою. Потом сажают одного из гостей на высоком месте и, когда пропоют песнь, снимают его с места и качают на руках. После все немедленно бросаются к блюду, разбирают вещи наугад и по ним выводят свои замечания. Досталось ли мужчине кольцо девушки, а ей кольцо или перстень мужчины, то непременно выйти ей замуж.

Играющие должны завязать глаза свои и, взявшись за руки, холить вокруг стола.

В Новогородской губернии святки называются в простонародии кудесами. В это время ездят окрутники, которые в Тихвинском уезде той же губернии именуются кудесниками, куликами и щеголями (наряжённые). Они ездят по городам и деревням искать свечи, поставленной в чьем-нибудь доме. Свеча означает, что здесь посиделки и сюда всяк может прибыть без приглашения. Девушки заранее ожидают своих гостей, потому делают особое освещение в избе и приготовляют угощение. Тут поют разнообразные песни, танцуют под музыку и в заключение веселья гадают о своей судьбе. В некоторых уездах Псковской губернии святочные вечера носят название субботок. Ими распоряжается известная беспорочною жизнью вдова. Она вывешивает посредине комнаты цветной бумажный фонарь, украшенный сборными от девушек лентами. Внутри него теплятся восковые свечи, которые приносят к ней девушки со своими значками. Чья свеча горит ясно и плавно, той будет жизнь тихая, безмятежная; чья горит с треском и меркнет или неясно, той будет жизнь беспокойная и печальная; чья догорит, той, умереть прежде; чья догорит после всех, той жить долго. Ввечеру собираются девушки в нарядных одеждах; все усаживаются полукругом на скамейках и поют святочные песни. Гостей встречают величальным пением, за что каждый гость дарит их деньгами. На эти посиделки допускаются мужчины, женщины и молодцы. Последние имеют случай высмотреть себе невест. Вечер проводят в пении и гадании. Бывают потешные гости, наряженные, которые забавляют собравшихся. Угощения происходят со стороны женихов; невесты и женский пол соблюдают строгое благонравие. Мужчины прежде не имели права участвовать в субботках, но время изменило обряд. По наступлении глубокой ночи все расходятся по домам; остаются только для гаданий девушки: они загадывают что-нибудь на сон, по коему толкуют о будущем счастии и несчастии. Ворожат на угольях и бобах: по ним объясняют будущее.

Субботки продолжаются несколько дней сряду. Собранные деньги за величанье отдают вдове за ее труды.

СМОТРЕТЬ В ЗЕРКАЛО.

Не все гадания девушек произвольные: некоторые из этих гаданий ведутся исстари, по преданиям, а другие приноровлены к случаям. Девушка наперед желает видеть своего суженого. Для этого она смотрит в зеркало в полночь. Ужас обнимает ее: она одна должна сидеть в пустой, замкнутой комнате. Прежде всего она приносит с собою два прибора, зеркало и две свечи; стол застилает скатертью и ставит один прибор для себя, а другой для суженого, который должен прийти к ней на ужин. Иные девушки ставят два зеркала: одно большое, а другое меньшее против большего, и все сидят за одним столом в глубоком молчании, говоря тихо про себя: «Покажись мне в зеркале, мой милый; покажись!» Когда зеркало начинает тускнеть от тепла, тогда думают, что суженые не явятся более. Если гадает одна девушка, то она, расставив на столе в должном порядке принесенные ею вещи, садится против зеркала, смотрит в него, не сворачивая ни в какую сторону глаз, и говорит: «Суженый, ряженый, приди ко мне ужинать». За несколько минут до его прихода зеркало начинает тускнеть; она протирает его нарочно для этого случая приготовленным полотенцем; она робеет и пугается: кто-то идет и смотрит в зеркало через ее плечо. Она рассматривает пристально, не смея оглянуться; дрожит и кричит: «Чур сего места!» Если бы случилось, что самое чуранье не поможет, то надобно взять с собою петуха и давнуть его хорошенько: он запоет, и привидение или нечистый дух, принявший на себя вид суженого, исчезает мгновенно. Девице остается одно только — воспоминание. Хорошо, если оно сходно с ее мечтою! Это был он — и сколько тут приятных грез. Он белокурый или почти черноволос; румяный или похож на румяного; руки, губы, глаза, ну, глаза совершенно голубые. Знаешь ли, моя милая, он тот самый, которого я часто вижу. Девицы чаще всего видят в зеркале тех, кого любят; воображение их всегда устремлено на любимый предмет, и потому немудрено, что он постоянно вертится в их голове. Есть нетерпеливые девушки, которые желают видеть своего суженого в лицо, поговорить с ним; но это страшно, потому что все должно происходить ночью. Они если увидят своих суженых, то не чураются. Примета: когда является суженый в комнате, тогда раздается около окон свист ветра и хлопанье ставен; потом суженый стучится в дверь и входит незаметно. Явившийся жених не долго глядится в зеркало: он садится подле своей невесты за стол, снимает со своей руки перстень или кольцо и дарит ей; тогда она чурает: «Чур этого кольца!» На другой день девушка хвалится своим подругам, что она разговаривала с суженым, который являлся ей привидением, и вот от него даже кольцо! Хитрые девушки понимают дело иначе, но они не перестают уверять горничных, а горничные распускают молву.

Другие девицы выходят на перекресток с зеркалом в лунную светлую ночь; становятся так, чтобы месяц был за плечами, смотрят в зеркало, говоря: «Суженый, ряженый! покажися мне в зеркале». Он так же приходит сюда, как и в комнату.

Другие выходят на перекресток, наводят зеркало на месяц и говорят: «Суженый, ряженый, покажись мне в зеркале». Суженый непременно показывается в зеркале, и тогда девица ищи его.

О происхождении зеркала суеверы рассказывают следующее. Один монах, спасаясь в пустыне, усомнился в истинных словах Св. Писания: просите и дастся. Желая удостовериться, все ли можно получить, чего просишь, он пошел к одному царю просить руки его дочери. Удивленный царь объявил об этом своей дочери, которая отвечала: «Это дело чрезвычайное, но надобно, чтобы монах наперед сделал для меня также что-нибудь чрезвычайное: доставил бы мне такую вещь, в которой бы я могла видеть саму себя». Монах пошел искать такую вещь. Скитаясь долго по лесам, он зашел в одну пустыню, где услыхал тяжелый сгон, а потом печальный голос: «Почтенный монах! я сижу в этом руковойнике давным-давно; сюда заключил меня такой же монах, как ты. Избавь меня! я могу тебе служить всем, чего ни пожелаешь!» Монах был рад этому случаю. Он предложил доставить ему желанную вещь, которую ищет столько времени напрасно. Дьявол согласился; монах снял с рукомойника крест и нечистого выпустил оттуда. Спустя несколько времени дьявол принес ему зеркало. Монах удивился. Он отнес его к царю, но от брака отказался. Возвратясь в свою пустыню, он молился о своем согрешении, каялся в том, что усомнился в истине слов Св. Писания. &;lt;Так&;gt; как эта вещь доставлена монаху нечистой силою, то раскольники никогда не глядятся в зеркало и не держат его в своих домах: по их мнению, в нынешние зеркала смотрятся дьяволы в глубокую полночь.

Гадание в зеркало перешло к грекам с Востока; 6 т них оно распространилось по Европе и усвоилось у нас с прочими игорными обыкновениями. Евреи, греки и римляне употребляли стальные зеркала. Греческий художник Пракситель за 70 лет до Р. X. ввел серебряные. Венецианцы первые начали делать зеркальные стекла около 1380 г. От них они распространились по Европе. Большие стенные введены во Франции Тавортом.

СПРАШИВАНИЕ ЧУЖОГО ИМЕНИ.

Выходят за ворота, в сумерки с первым куском хлеба во рту или просто без куска хлеба и спрашивают у проходящего его имя, думая, что тем именем будет называться их муж. На улице спрашивают имя встречного только до трех раз. «Как вас зовут?» Если кто ответит: «Александр», то это будущий ее муж. Равно мужчины спрашивают встречных девушек: «Как вас зовут?» — «Оленька». Это Оленька будущая его жена.

В иных местах вывешивают ключи за окошко, и если они пошевелятся, то девушка спрашивает имя, которое должно быть будущего ее мужа. Если пошевелятся от ветра, то думают, что это шалит нечистый дух.

СЛУШАНЬЕ ПОД ЧУЖИМ ОКНОМ И НА ПЕРЕКРЕСТКЕ.

Загадав наперед про свою судьбу, идут подслушивать под окнами разговор, и какое было первое слово, по нему объясняют его значение и свою судьбу. В некоторых местах Пензенской губернии ходят слушать под окно с первым огарком лучины. О чем говорили в доме, то сбудется со слушающим, например говорили о свадьбе, то значит быть замужем в тот год, а если была речь о покойниках, то это значит смерть и т. п. Если приметят подслушивающую под окном, то говорят ей: «Гроб да могила, да ободранная кобыла»; такие слова предрекают верное несчастие. В других местах мужчины и женщины ходят слушать на перекресток, кто как едет. Если тянутся сани по дороге наподобие обозов и слышится: «Но, но», то это означает, что следующий год будет урожайный; если же представляется скачка, то неурожайный.

СЛУШАНЬЕ ПОД СВОИМ ОКНОМ.

Когда все лягут спать, тогда садится одна девушка под окно и говорит: «Суженый, ряженый! поезжай мимо окна» и со страхом ожидает проезда. Услышит ли едущего? Она замечает, как он едет: скоро ли, с шумом, свистом или с криком, или медленно и тихо. Когда проехал скоро, тогда означает скорого жениха; с шумом — богатого; со свистом — веселого; с криком — беспокойного или пьяницу; медленно — бедную жизнь, а тихо — покойную и счастливую. Каждое движение проезжего имеет свое значение и толкуется девушками.

БЕЛОЕ ПОЛОТЕНЦЕ ПЕРЕД ОКНОМ.

Ночью вывешивают белое полотенце перед окном, говоря: «Суженый, ряженый! приди и утрися». Если вывешенное полотенце скоро засыреет, то означает, что в том же году быть девице замужем; если не намокнет оно к утру, то долго ей ждать жениха; если снимется сухим, то не быть ей никогда замужем.

СМОТРЕНИЕ В ОКНО ВО ВРЕМЯ УЖИНА.

Смотреть в окно во время ужина есть древнее обыкновение. Не только на святках, но и в обыкновенные дни ходят смотреть и подслушивают, о чем разговаривают. Когда сидят за столом тихо, тогда заключают, что родня будет хорошая. Если разговаривают громко и смеются, то это обещает будущее счастливое семейство. Когда видны головы ужинающих, то это значит, что будущие родные долго проживут; если не было видно голов, то они скоро перемрут. Богатый ужин предвещает богатую жизнь; бедный — убо- жество. Смотрение под конец ужина — близкая смерть для суженой. Если мужчина солит хлеб, то суженый будет хлебосол, когда ж пьет воду — пьяница.

ЦЕРКОВНОЕ ПЕНИЕ.

Ходят ночью к церковным дверям и слушают. Если представится, что поют печальное или погребальное, умереть в том году девице; а когда пение благодарственное и хвалебное — радостную жизнь. Причудится ли, что поют брачное пение, — непременно замуж, и в скором еще времени.

ВЫДЕРНУТОЕ ДЕРЕВО ИЗ ПОЛЕННИЦЫ.

В глубокую темную ночь выдергивают из поленницы дерево. Когда оно гладкое, тогда муж будет тихий и добрый; суковатое — сердитый; расколотое — дурной и волокита. Эти значения не везде принимаются одинаково. У иных суковатое и расчелистое означает богатство; ровное и гладкое — бедность.

В других местах идут к поленнице дров, пятясь спиною, и, вывернув полено, несут домой, рассматривают и объясняют его значение. Сколько окажется на нем сучков, столько будет детей; полено без сучьев означает одиночество.

ПОЛОТЬ СНЕГ.

В светлую ночь собираются несколько девиц — полоть снег. Надобно, чтоб было тихо и все спало. Они потихоньку выходят за ворота, обращаются в ту сторону, с которой дует ветер, и бросают против него снег. Если падение было Скорое и громкое, то быть за мужем молодым; если упало глухо и криво, то быть за глухим или за стариком, Иные полют снег, замечая лай собак: если она лаяла толстым голосом, то быть замужем за старым, залаяла тонким — за молодым. Не довольствуясь этим, берут скатерть, высыпают на нее снег, в чем помогают им старушки или горничные; скатерть раскачивают по воздуху, приговаривая: «Полю, полю бел снег среди поля. Залай, залай собачонка, Дознай суженого». Девушки прислушиваются, где и каким голосом лают собаки. Храпливый лай — суженый старик; схавучит ли — больной; крепкий лай — молодой. Выносят вице на снег воду и льют под столбом, говоря: «Полю снег и умоюсь белым». Берут горсть снега и им натирают свое лицо. Потом каждая, взяв горсть снега, несет в комнату и там гадает по его цвету о суженом. Если снег не имеет никакого цвета и скоро тает, то будет муж тихий; если снег белый и издает искры при огне, то обещает счастливое супружество. Наконец умываются водою из подблюдных песен. Эту же самую воду льют также при полке снега. Иные, выйдя на перекресток дороги, кладут снег в подол и, стряхнув, говорят: «Взлай, взлай, собака, на моей стороне». С которой стороны раздастся лай собаки, с той появится жених. Другие выходят на двор и говорят: «Залай, залай, собачонка; залай, серенький волчок». В которой стороне будет услышан лай, в ту сторону она будет отдана замуж. Если залает близко от дома, то значит быть замужем недалеко; если тихо и едва слышно, то быть замужем в дальней стороне. Выходят еще девушки на перекресток и, насыпав снега в полу, приговаривают:

Полю, полю беленький снежок, Где собачка вякнет, там мой женишок.

ГАДАНИЕ КУРИЦАМИ И ПЕТУХАМИ.

Берут ночью куриц с насеста, приносят в комнату и дают им клевать пшеницу, ячмень или просо. Если они клюют шибко и в одну сторону, то быть скоро замужем; если клюют не скоро и беспрестанно поворачиваются, то суженые их обманывают; если курицы мешают клевать друг другу и начинают драться, то суженые будут за них ссориться и драться. Иные гадают одними петухами, наблюдая те же приметы, за исключением того, что если они поют при клевании, то это означает скорое исполнение желаний. Другие, сняв куриц с насеста, приносят их закрытыми в комнату, где заранее приготовлены вещи в трех разных сосудах: вода в одной чашке, хлеб зерновой в другой, кольца в третьей. Каждая девушка гадает своею курицею: чья прежде начнет клевать зерно, верный знак, что у нее будет бедный муж; чья начнет пить воду, будет пьяница; если схватит золотое кольцо — богатый муж; серебряное — посредственного состояния, а медное — бедный муж. Когда запоет курица — неминуемая смерть кому-либо из родных.

В некоторых местах Костромской губернии не только девицы, но и холостые ходят в курятники и, зажмурив глаза, снимают курицу с насеста. Если она закричит громко, то по голосу судят о нраве суженой. Другие судят о суженых по цвету курицы. Рыжая — значит коварный муж, черная — вспыльчивый, каштановая — обманчивый и пр.

Чтобы узнать нрав жениха, приносят кур с насеста. Если внесенная курица, будучи брошена на пол, сядет спокойно, то суженый ее будет кроткий; если же она будет кудахтать и начнет пить воду, нарочно на этот случай поставленную, то муж будет сердитый и пьяница.

Делают еще иначе: бегут девушки в курятник, и каждая из них ловит по курице. Которой попадется пестрая, у той будет муж рябой, которой черная — чернобровый. Потом наливают воды в корыто, и каждая девушка выпускает из рук курицу. Если она, напившись, станет кудахтать, то суженый будет пьяница и озорник; а если не пьет и сидит смирно, то суженый не будет пить и будет смирный.

В Белоруссии берут сонного черного петуха, завертывают ему голову под крыло, крутят при свечах до обморока и потом кладут его на пол. Вокруг петуха каждая девушка насыпает по кучке зернового хлеба, который обставляется свечами. Когда петух придет в себя, тогда он встает и ходит около кучек, ничего не видя [49], и потом, по внутреннему влечению к зернам, начинает клевать первую попавшуюся ему кучку. Чьи он клевал зерна, той выйти замуж. Такой обычай в употреблении по некоторым местам Малороссии.

КУРИЦА И ПЕТУХ.

Связав хвосты курицы и петуха, сажают их под решето, и кто кого потащит за собою вперед, по этому судят о будущем. Если курица потащит вперед, то будет первенствовать в доме жена, в противном случае муж. В Малороссии и Сибири выпускают на середину комнаты курицу с петухом и замечают, как они расхаживают. Когда петух щиплет курицу, тогда будет сердитый муж; если курица не даст себя щипать или бить, то жена возьмет верх над мужем.

БРОСАНИЕ БАШМАКОВ.

Девушки бросают ночью башмаки через ворота и замечают падение. Если башмак упадет в противоположную воротам сторону, то в той стороне быть ей замужем, когда к воротам, тогда ей не выйти замуж в тот год. В других местах, именно в Белоруссии, перед новым годом девушки, сняв с ноги по одному башмаку, кладут в корыто. Одна, из подруг или горничная стряхивает их вместе и, подойдя к порогу, встряхивает вновь, пока один из башмаков не упадет через порог. Если он упал носком, то девушке скоро выйти замуж, если наоборот, то не быть замужем.

БАННАЯ ПРИМЕТА.

Несколько девиц идут ночью в баню и потихоньку отворяют двери; потом оборачиваются к ним спиною и, наклонившись заднею голой стороной, говорят: «Бань, бань, куньим хвостом, по голой стороне». В простонародье говорят: «Шени меня, шени меня, куньим хвостом по голой части». Когда почувствуют прикосновение чего-либо мохнатого, тогда означает богатую жизнь; прикосновение холодного — бедную жизнь.

ХРЮКАНЬЕ.

Нарочно ходят в сарай, где стоят свиньи, и слушают, как они сопят и хрюкают, и по ним делают определение о будущей своей жизни.

ЛОШАДЬ.

Выводят ночью из конюшни белую лошадь, за неимением же белой другую какую-либо и завязывают ей глаза. Одна из девушек садится на лошадь, дает ей волю идти, куда она хочет. В которую сторону она пойдет, с той стороны придет суженый; но лошадь всегда идет в конюшню. Белая лошадь избирается потому, что на ней видны следы дьявола, если он успел поездить на ней.

Самое древнее славянское гадание лошадью состоит еще в том, что ее переводят через оглоблю или шест. Если она зацепится ногами, то будет муж злой и жизнь несчастливая; если перейдет, не зацепив, будет муж тихий, добрый и житье счастливое. Это доселе в употреблении в Малороссии и северо-восточной части России, Польши, Литвы и Белоруссии. На остров Рюгель жрецы переводили через шест, с замечаниями, белого коня, на коем ездил бог Святовид. В Штеттине переводили вороного коня через копье. Если он не касался копья ногами, то успех в предприятии; а если дотрагивался, то неудача или несчастие.

ПРИМЕТЫ: У МЕЛЬНИЦЫ, ГУМНА И АМБАРА.

Несколько девиц идут к мельнице, гумну или амбару, чтобы делать свои замечания. На мельнице они слышат таинственное пересыпание хлеба и стук от жерновов; на гумне — удары цепов, говор людей, укладку снопов и пр&;lt;очее&;gt;, и по ним узнают, кому какая жизнь: богатая или бедная. Если пересыпание и умолот хлеба большой, то богатый жених; если стук крепкий и укладка снопов редкая, то бедная жизнь. Когда люди разговаривают более, нежели работают, тогда на обещание надеяться не надобно, а выходить за первого замуж. Если при слушании под амбаром причудится, что пересыпают хлеб, означает долгую жизнь. Когда слышится набивание мешков, тогда дорога; когда выносят мешки, тогда предстоит перемена в жизни.

СНОПЫ.

Старые люди ставят всех родов снопы на гумных столбах или токах, чтобы узнать, как велик будет урожай. На какой сноп упадет более инея, такого родится в избытке хлеба.

ХЛЕБНЫЕ СУСЕКИ (ЗАСЕКИ).

Несколько девушек бросаются опрометью в амбар. Кто попадет в засеку с хлебом, та будет и богатая, и счастливая.

АУКАНЬЕ.

Тихо выходят ночью из комнаты, чтобы дверь не скрипнула, и аукают: в которой стороне отзовется ау, в той стороне выдадут девицу замуж. Раздавшееся скоро ау означает, что скоро совершится; протяжно или медленно — встретится препятствие. Когда на ау ничего не отзовется, тогда ничего не исполнится.

СНЕЖНЫЕ ЗНАКИ.

В хорошее зимнее время, когда снег мягок или только что выпал, девушки ложатся на снег так, чтобы никто не видел, и поутру выходят рано, чтобы смотреть, какая вышла фигура: ровная или неровная? В первом случае муж будет смирный и умный, а во втором недобрый и спорливый. Ходят еще ночью по ровному снегу, и по следам ног судят о будущем муже. Если след не заметется к утру или останется незатоптанным, то будет раздолье и изобилие в доме и много детей. Если след поврежден или кто другой перешел его, то недобрый знак: вся жизнь пройдет в несогласии с мужем.

ПРИМЕТЫ ШАПОЧНЫЕ.

Ставят к ночи на стол три шапки, при этом загадывают имя суженого. Если шапка окажется через ночь снятою или не на своем месте, то это означает, что суженый приходил за нею, и девушка выйдет замуж в скором времени, а имя мужа будет то, которое она загадала. Нетронутая шапка значит — долго сидеть в девушках.

ПРИМЕТЫ ПО ЛОЖКАМ.

После ужина берут большое блюдо, раскладывают в нем кружком столовые ложки с отметками и потом ставят в скрытном месте на ночь. Поутру смотрят, как они лежат: перевернутая ложка означает смерть; набок поворотившаяся — болезнь; в обыкновенном положении — долгую жизнь. По этому самому способу гадают в семействе: кому долго жить, а кому скоро умереть. Сколько слез, если перевернулась ложка! Я знаю, что когда одной девушке пришлось увидеть перевернувшеюся свою ложку, тогда она задумалась крепко. Подруги шутили над нею, но задумчивость овладела ею до такой степени, что она впала в чахотку и истаяла как воск. Так сильно действует воображение!

ПРИМЕТЫ ПО ХЛЕБНЫМ ФИГУРАМ.

Девушки особенно любят гадать фигурами. Перед новым годом после ужина каждая девушка лепит из оставшегося своего куска хлеба изображение или фигуру, какую хочет, и, собрав куски вместе, раскладывают их рядом, за порогом комнаты. Потом кличут какую-нибудь собаку и допускают ее к фигурам. Чью прежде она схватит, той выйти замуж. Случается, что собака, обнюхав фигуры, ни до чьей не дотрагивается и идет прочь. Тогда дурная примета: всем оставаться в девушках. И горе той собаке! Ее гонят со двора.

ПЕЧЕНЫЕ ХЛЕБЦЫ.

Некоторые девушки пекут небольшие хлебцы из пшеничной муки, которые должны быть довольно поджаренными. Они сами вынимают их из печи и прячут у себя. По наступлении вечера сходятся в одну комнату и там кладут хлебцы на пороге в один ряд. Потом зовут собаку, и чей хлебец она схватит прежде, той прежде выйти замуж. Чей же она обнюхает, у той будет много женихов, но все разборчивые. В других местах девушки и парни выходят из дома с хлебом. Если где залает собака, так девушке сыщется жених, а парню невеста.

СУЧЕНАЯ НИТКА.

Пускают сученые нитки в воду и по извиванию их гадают о доброй и злой судьбе. Свернувшиеся в кружок нитки — печальная примета: кручина в замужней жизни; плавающие в воде свободно — спокойствие и довольство; опустившиеся прямо на дно — смерть; выплывшие наверх — свадьба близкая; плавающие поверх воды в разных направлениях — сидеть в девушках; перевившиеся между собою — заплетать косу под венец; образующая из себя Круги — верный знак обручения; скомкавшиеся и слип-нувшиеся — измена и злословие на невесту.

ПРИМЕТА ПО СКРИПУ ДЕРЕВА И СТОЛБА.

Выбирают старый дуб или столб, становятся вокруг него и слушают, как он скрипит. По скрипу и шатанию толкуют, какого звания будущий муж. Скрипит ли наподобие пишущего пера — муж будет гражданский или какой-нибудь ремесленник; засвистит — музыкант. Все действия дерева имеют свое значение и определение.

ПРИМЕТА ПО СКРИПУ ВЕРЕИ.

Становятся под вереею и замечают, как она скрипит. По скрипу заключают, из какого звания будет муж. Если слышится скрип пера, то быть замужем за приказным; если хлопает наподобие плети, то за кучером; если звучит шпорами или саблею, то за военным: в первом случае — за адъютантом молоденьким с едва пробивающимися усиками, а во втором — за пожилым, только с густыми эполетами. Если скрип ровный и тихий, то быть замужем за гражданским чиновником. Если скрип раздается глухой, то быть за разночинцем.

ГАДАНИЕ НА КОЖЕ И ШКУРЕ.

Около проруби расстилается коровья или лошадиная кожа, на которой садится девушка. Но наперед она очерчивает около себя круг нарочно для того приготовленным огарком свечи. Из проруби невидимо выходят водяные духи. Они, подняв девушку на коже, переносят в жилище жениха или в дом суженого и потом относят опять на прежнее место. За девушкой гонятся в это время черти. Желая завладеть ею, они погружают ее с чрезвычайною скоростью в прорубь. Девица, чтобы спасти себя от неминуемой беды, должна произнести при самом погружении: «Чур сего места». Нечистая сила разлетается во все стороны. Посещавшая дом своего суженого узнает наперед про его жизнь и нрав, но никто не может ей сказать: будет ли она счастлива с ним? Немногие девушки решаются летать на коже, потому что редко избегают дьявольских нежностей. Нам ничего не известно, как женщины увертываются от них; но предание говорит, что женские хитрости проводят самих чертей.

В других местах выходят в лунную ночь слушать к проруби. Расстилают около проруби воловью шкуру, садятся на ней в кружок, смотрят со вниманием в воду и замечают ее течение и шум. В этой воде девушка может видеть своего суженого и в таком наряде, в каком он будет венчаться с нею, или по крайней мере увидит своего суженого. В тихой воде нельзя видеть, потому что черти притаиваются, сторожа гадающих. Недаром пословица: «В тихом омуте черти водятся». Счастливая девушка моется после гадания этой самой водою, чтобы быть здоровою и румяною и всегда любимою мужем. Которой из загадывающих причудится что-нибудь страшное, той обречено сидеть в девушках.

В иных местах собираются несколько девиц на перекресток, расстилают там кожу, кладут на нее хлеб и ножик, потом очерчивают вокруг себя ножом, чтобы не прикасалась до них нечистая сила; покрывают лицо скатертью или полотном и, взяв друг друга за мизинец, вопрошают судьбу: что случится с ними в этом году? Девушки сидят в трепетном молчании и прислушиваются к свисту ветра, его дуновению и всякому шороху и стуку. Иной чудится дальний звон колокола — это погребение; другой представляется заунывное пение — покойник в доме; иной слышится разговор людей — свадьба; одним словом, каждой из девиц представляется особое чудное, и по нему судят и объясняют свою участь.

Еще делают проще. В полночь выхолят несколько девушек на перекресток, расстилают там кожу и садятся на ней. Но прежде дают уговор не творить молитвы и не робеть. Усевшись в кружок, одна из бойких говорит: «Сужена-ряжена! вези меня с подругами к жениху». Тут они помчатся невидимо куда — и сами не знают; но после очутятся у ворот тех самых, где живет жених.

При этом гадании девушка должна выходить из комнаты с большою осторожностью: не прищемить подол платья, — иначе она не будет иметь ни в чем успеха; не плюнуть на платье, в противном случае потерпит злословие. Если при надевании юбки заворотится подол, то это знак, что в том году непременно родит дитя.

ЧЕСАНИЕ ВОЛОС.

Под головы кладут гребень, загадывая: «Суженый, ряженый! причеши мне голову». Во сне приходит суженый и причесывает девушке волосы. Когда волосы остались непричесанными, тогда горничная зачесывает и уверяет, что она сама видела, как шел к ее барышне суженый-ряженый: вошел тихо в спальню, зачесал волосы и ушел, не мешая ей спать.

На ночь смачивают волосы настоянною на чародейской траве водою, чтобы дьявол не приходил вместо суженого. Все горничные уверяют, что нечистая сила, если начинает чесать, то расчесывает до крови, и девушка навек несчастная.

ЧЕТ И НЕЧЕТ.

Чет и нечет занимает важное место в гадании. Раскладывают по столу орехи или накатанные из чего-нибудь шарики и говорят: «Чет и нечет». Упадет загаданное на чет — исполнение желания, на нечет — неудача. По ним задают себе всевозможные вопросы: «Скоро ли замуж? За кого? За того ли, кого люблю?» и пр. Чет и нечет гадается еще на бобах, угольях и соли: в таком случае гадают девушкам старухи, которые превращают этот способ в ворожбу.

БУМАЖНЫЕ ШАРИКИ.

Между многими пустыми бумажными шариками кладется один с именем суженого в особую чашу, и все они перемешиваются. Потом каждая девица вынимает свое счастие до трех раз. Вынутые три раза пустые билеты — неисполнение желания; вынутый с первого раза с — именем — исполнение желания. Вынутый однажды пустой не лишает гадающую надежды. Если попадется второй раз пустой, то не должно верить обещаниям: кто два раза обманул, тому в третий раз не верят. На этом положении основано, кому сбудется, а кому нет.

МОЛОДОЙ ВДОВЕЦ.

Доселе в обычае гадать о суженом по балясам лестницы: выйдет ли девушка за молодого или за вдовца? Девушка начинает от первой балясы, говоря: «Молодой, вдовец», — или «Вдовец, молодой», — и доходит до последней. На какую упало последнее слово, такой будет муж. Гадают еще не по одним балясам, но по пальцам, камушкам и проч., наблюдая одно правило, что на чем упадет последнее слово, тому должно сбыться.

СЧЕТ КОЛЬЕВ ИЛИ: ЗАМУЖ, НЕТ.

Ночью или в сумерки робко подходят девушки к плетню и начинают считать колья. Если оказывается четное число, то исполнение желания. Другие пересчитывают от досады по несколько раз и никак им не приходится выйти замуж. Иные при счете кольев произносят: «Замуж, нет». Девушки всегда начинают словом замуж и оканчивают нет: последним словом они никогда не начинают гаданий.

ВОЛ И БАРАН.

После неудачи отправляются девушки в хлев, где стоит рогатый скот или овцы. Если которая-нибудь из них наткнется на вола или барана, то непременно выйдет замуж, но с тою разницею, что наткнувшаяся на вола будет иметь неверного мужа, а на барана — сама поставит рога мужу. Многие девушки этому не верят, смеются над нелепостью предзнаменований, но как скоро выйдут замуж, то припоминают рога.

ОВЦЫ.

Несколько девушек бегут в овчарню, затворяют за собою двери и впотьмах каждая из них быстро выдергивает клочок шерсти. Если шерсть черная, то суженый будет чернобровый, а если белая — то белокурый.

ПУГАНИЕ ВОРОБЬЕВ.

Девушки, наткнувшиеся на животных с рогами, не перестают гадать. Они отправляются толпою в гумно или житницу с фонарем и пугают воробьев: кричат, бросают палками под кровлю, а другие, наиболее отважные, влезают сами под крышу и гонят воробьев оттуда. «Киш, киш, воробьи! Летите и мне мужа принесите», — произносят они втихомолку. Сонные воробьи летят прямо на огонь, и та, которая прежде поймает воробья, выйдет прежде всех замуж. Некоторые девушки довольно долго хранят у себя пойманных воробьев; тешатся их щебетанием или по щебетанью их стараются узнать свое будущее: если оно громкое — то муж будет сердитый, если пискливое — то муж будет кроткий.

ОБ УЗНАВАНИИ НАПЕРЕД СВОЕЙ УЧАСТИ.

Девушки всегда желают знать наперед свою участь. Для этого они во время гаданий, берут сборник (головной женский убор), кусок ржаного хлеба и кусок дерева и покрывают их горшком, с приговором: «Чему быть, того не миновать»; или «Что сбудется, то сбудется; а сбудется то, что сбудется»; или «Задумаю, загадаю, судьбу вопрошаю». О том, что красавица вопрошает, никому не должна говорить: единственный свидетель ее тайных дум — ее сердце. Закрыв глаза, подходит к горшку и вынимает наудачу первую вещь: вынутый кусок дерева — печальная судьба, гроб; кусок хлеба — не выйти замуж в том году; сборник — скорый выход в замужество. Позволяется вынимает вещь только один раз.

БЕРЕЗОВАЯ ЛУЧИНА.

Кому не хочется знать вперед: долго жить или нет? Берут березовую лучину, обмакивают в воде и зажигают. Горящая с искрами лучина означает болезнь, потухающая при горении — близкую смерть; горящая ясно — долгую жизнь. Еще обвертывают березовую лучину льном, втыкают в щель и зажигают. Догорит ли лучина скоро — смерть кому-либо из родных; оборотится ли она в какую-нибудь сторону — быть девушке замужем.

УЗНАВАНИЕ ИМЕНИ ЖЕНИХА.

Сворачивают в ком клочок соломы и кладут на стол. На свернутой соломе ставят сковороду с камнем и поливают ее водою. Желающие знать имя жениха выдергивают потихоньку соломину, которая производит при этом глухой звук, и в этом звуке отгадывают имена суженых. Иным слышится «дзинь», и из него выводят имя суженого. Тут всегда рождаются споры между словообъясняющими: каждая из девиц старается уверить свою подругу, если соломинка выдернута неудачно, что звук предвещает не то, какое дают ему значение. Споры всегда оканчиваются надеждами увидеть в скором времени суженого.

Кладут еще иглу без ушка под жернов. Одна вертит жернов, другая прислушивается к звуку. В последнем девушки слышат имя жениха.

ЯИЧНЫЙ БЕЛОК.

Берут свежее яйцо, выпускают из него в стакан белок и ставят в вольный дух печи на столько времени, во сколько он может свернуться. Потом вынимают стакан и замечают, в каком положении белок? свернулся ли он и в каком виде? Церковь — означает венчание, кольцо или перстень — обручение, четырехугольная фигура — гроб. Корабль с парусами значит выход девушки замуж в чужой стороне. Мужчине такой корабль предсказывает дальнюю дорогу, а женщине скорое возвращение ее мужа домой. Прочие фигуры, которые трудно разобрать, объясняются с собой таинственностью. Нередко прибегают к женщинам, искусным в толковании гаданий. Если белок вовсе не поднялся, то не состояться браку. Когда он вдруг опустится на дно, тогда предвещает смерть, а в доме пожар.

КЛОКОТАНИЕ ВОДЫ.

На влитую на сковороду воду кладут охлопки льна, зажигают оный и покрывают горшком. Если вода заклокочет, то у невестки будет сварливая свекровь; когда огонь погаснет, тогда свекровь будет добрая.

КОЛЬЦО, КУСОК ХЛЕБА И ПУК СОЛОМЫ.

Накрывают платком кольцо, кусок хлеба и пук соломы. Девушка, желающая знать счастливую свою жизнь, должна сама вынуть какую-нибудь вещь, и что вынет, то непременно сбудется. Вынутое кольцо означает, что жених ее будет щеголь; хлеб — зажиточный муж; солома — бедность. Другие кладут вместо соломы какой-нибудь крючок, и если он вынется, то говорят: «Бедный крючок». Это значит бедный человек. Иногда толкуют крючок в прямом смысле — взяточник.

ПЕРСТЕНЬ, ХЛЕБ, ЩЕТКА И ТАБАК.

Каждую из этих вещей порознь кладут под отдельную посуду. Угадывающие о качестве жениха не должны видеть, куда какая положится вещь; но должны подходить к вещи, закрытой посудою, и брать ее наугад: кому попадется перстень, значит жених будет щеголь, кому хлеб — богатый; кому щетка — у той будет муж бородобрей, а кому табак, той муж будет табачником. Над последними двумя вещами девушки смеются, называя своих подруг одну бородобрейшею, а другую табачницею.

КУСОЧКИ ХЛЕБА В ОКНЕ.

Накануне нового года кладут в дымовое окно черной избы столько кусочков хлеба, сколько гадает девушек. Эти кусочки оставляют лежать всю ночь. Поутру каждая из девушек смотрит: цел ли замеченный ею кусочек? Если цел, то значит, что она проживет этот год, а если закушен или съеден совсем, то умереть ей в этот же год. Помехою |гаданий девушек всегда бывает кошка. Добравшись до кусочков, она съедает их или закусывает, сколько ей угодно, а девицы между тем толкуют. И как нарочно случается, что те девушки, коих кусочки были съедены, живут долее, нежели те, коих остались невредимыми.

ЛОМАНИЕ КОСТОЧКИ, НАЗЫВАЕМОЙ ДУГА.

При подавании на стол жареной курицы или другой какой-нибудь птицы девушки берут заднюю часть кости, имеющей вид дуги, и ею гадают между собою: кому умереть| прежде? Гадающие берутся мизинцем за дугу косточки, и кто переломит скорее, той прежде умереть.

СОЛОМИНКА.

Закрыв глаза, выдергивают ртом из скирды по соломинке и по ней судят о своем счастии. Выдернутая с колосом — явная примета богатой жизни; без колоса — убогая жизнь; две выдернутые вместе — рождение близнецов, а если более — то ничего не значит. Гадание не дозволяет девицам иметь более двух близнецов. Можно гадать только до трех раз.

Еще ходят на гумно и дергают колосья из одонья. Выдернутая солома с колосом означает богатство, а пустая — бедность.

Иные выдергивают колос из одонья зубами. Если выдернулся толстый, то девушка будет жить в полном удовольствии.

ИГЛЫ.

Девушки не могут гадать иглами. Они должны просить о том или своих нянь, или старух. Намазывают две иглы Свежим салом или воском, опускают их острием, а иногда вез всякого разбора, в стакан с водою и замечают: как они тонут. Если пошли скоро на дно и прямо — то исполнение желания; сошлись ли вместе — выход замуж; установилась ли одна против другой — встретится препятствие; совсем разошлись — великое для невесты горе: оставаться незамужней. Последнее обстоятельство касается девиц, но для женщин это означает разговор или семейное горе, а для мужчин неуспех в делах.

Гадают еще иначе. Раскладывают хлеб, соль, уголь и печину (отвалившийся внутри печи кусок кирпича): хлеб против соли, уголь против печины. Потом берут продетую на длинной нитке иголку, втыкают ее в другой кусочек хлеба и, взявшись за конец нитки, держат ее против лба; после раскачивают тихонько с приговором: «Хлеб да соль, уголь да печина, скажите правду, истину», Тут замечают, куда станет качаться иголка с кусочком хлеба: если от хлеба к соли — то предвестие доброе; а если от угля к печине — то дурное.

БОБЫ.

Гадание на бобах известно было у нас еще в XVI веке и строго воспрещалось имать веру в бобы. Сохранившаяся пословица «Чужую беду бобами разведу, а к своей беде ума не приложу» объясняет, что человек в своем горе не находит ума, а о чужом думает легко. Многие, веря в гадание на бобах, утешаются словами ворожеи, которые искусно определяют свойство и значение каждого боба. Для этого берут 41 боб и разделяют их на три половины: отсчитывают по четыре и откладывают их в сторону, в один ряд, пока в руке останется лишек, который кладется в особую кучку. Потом из одного ряда делают несколько кучек и дают им названия: первой — голова, второй — сердце, третьей — руки, четвертой — ноги на походе; название остальных рядов зависит от искусства ворожеи. Когда бобы разложатся в должном порядке, тогда ворожея водит по ним рукою, шепчет про себя известные ей выражения и потом объясняет каждой девушке: «Это упало на голову, твой суженый думает о тебе, и давно думает! а это лежит на сердце, печаль у него и у тебя. Он будет твой, только встретишь слезы. Руки? Оно-то хорошо, да ведь другие девушки уже любят его; они вяжут ему руки, а он все к тебе. Ноги? Не бывать ему в том доме; он едет в дальнюю сторонушку, а там ему слюбится другая. Не кручинься, красная душа-девица: сердце молодых людей то на ту, то на другую сторону — куда повеет ветер». Лишек объясняется в заключение получением письма, известия, посылки, наступлением близкой дороги и т. п. Когда удачно оканчивается гадание, тогда говорят: «Голова весела, сердце радостно, рука полна, ноги на походе».

Другие описывают гадание на бобах следующим образом: берут 41 боб и разделяют их без счета на три части. Первую часть берут в одну руку, а другую отсчитывают по 4 боба и откладывают в сторону, пока останется в руке три, два и один боб. Этот остаток кладут в первую линию, подле первой части; потом берут третью часть, отсчитывают так же и кладут остаток в первую линию подле третьей части. Потом составляют впереди линию в три порядка, а третью без счета в три порядка. По оставшимся бобам от первой и второй линий по устроении трех линий приступают к разгадыванию. Второй порядок первой линии называют головою; третий в той же линии — рукою; второй во второй линии — сердцем; третий в третьей линии — ногою на походе. Голова предвещает мысль, веселость, быстроту, ученое состояние; рука — богатство; сердце — печаль и радость; ноги на походе — приезд и путешествие, получение посылки и исполнение желания.

РЕШЕТО.

Одни замужние только могут гадать на решете. Ворожеи веют решетом снег, а потом вытряхивают его в лунную ночь. Главное в том, чтобы уметь сдержать решето на указательном пальце в равновесии, протянув правую руку. На решете гадают более поселяне по деревням, когда случится пропажа или воровство. При держании решета произносят имена людей, подозреваемых в воровстве. При чьем имени оно повернулось, тот изобличается. Точно так поступают при святочном гаданье, с тою только разницею, что при чьем имени решето повернулось, тот не суженый. Если оно повернулось от дрожания руки или дуновения ветра, то это приписывается действию нечистой силы, и снова начинают гадать.

КОФЕЙНАЯ ГУЩА.

Кофейницы-ворожеи гадают во всякое время. На святках гадают только по желанию или по просьбе. Сливают кофейную гущу в чашку, накрывают ее блюдечком и опрокидывают вверх дном. Потом, сняв чашку с блюдечка, наливают на него воду и погружают ту же чашку на блюдечко при троекратном произнесении слов: «Верность, дружба и согласие» или «Что загадано, то сбудется» и рассматривают, какие вышли на чашке знаки. Изображение человека означает свидание влюбленных; цветы — любовные связи; дерево — разрыв любовников, в семействе раздор, несогласие и в делах неудача. Виды домов, церквей и башен — выполнение желаний; если ж при этом соединилось несколько изображений вместе, наподобие людей, то означает свадьбу; четырехугольные виды предвещают гроб или несчастие. Изображения каких-нибудь животных толкуются различно: собака означает верность и друга; кошка — коварство; лисица — лукавство; волк и медведь — неудачу или препятствие в делах и любви; змея — наговоры от злых людей. Трудно исчислить значение кофейных знаков: объяснение их зависит от кофейниц. Девицы гадают на кофейной гуще только перед сном.

ГАДАНИЕ НА КАРТАХ.

Ни один род занятий не распространился у нас в такой степени, как карты. Везде, куда ни обратитесь, играют в карты и гадают на них. Даже высшего сословия особы не изъяты от этой слабости. Есть люди, которые посвятили всю свою жизнь одному гаданию на картах. Разгадывают другим несчастие, а своего не знают; предрекают другим счастие, а сами несчастливы! Нет уголка в деревне, где бы не было прославленных гадальщиц. Их с почестию приглашают на дом или нарочно приезжают к ним из дальних мест знатные люди. Что этому причиной? Недостаток просвещения. Гадальщицы живут на счет невежд и слабоумных. Они ведут непосредственную связь с плутами и обманщиками и знают, где что пропало; имеют сношение с дворовыми людьми, торговками и сплетницами. Окружая себя людьми, шатающимися от дома к дому, они получают от них все нужные сведения; знают, что происходило в доме и когда кого обворуют. Прибегающие к ним за советами всегда суть влюбленные, суеверы, потерявшие собственность, легковерные, люди с предрассудками, лишенные всякого здравого смысла и без теплоты Веры. Вместо того, чтобы прибегнуть в горести к Богу и Ему молиться, очень многие обращаются к обманщикам, не думая, что они совершают великий грех. Верить ворожеям, это значит отметать попечение о нас Промысла. Ворожеям охотно верят на слово, а рассудку нимало. Гадальщицы часто отгадывают по лицам печальным о случившемся несчастии. И кто не может отгадать! Отрывистые слова, резкая горесть и уныние, слезы на глазах или красные глаза от слез, впалое и бледное лицо, дрожащие руки, медленная и задумчивая поступь — все это помогает гадальщицам. На вопросы легковерных они отвечают скоро и всегда двусмысленно. Удачное разгадывание распространяется повсюду, и всегда с преувеличиванием; неудачное приписывается не картам, а судьбе. Так было написано на роду его! Если ворожея разгадывает слишком неудачно, то переходят от нее к другой и ни в чем ее не обвиняют; вместо нее новая ворожея приобретает толпу поклонников. Страсти везде господствуют, но в картах они явственнее. Одно нравственное направление умов может уменьшить безотчетную доверенность к гаданию. Все усилия останутся слабыми, пока образование не предпочтут картам.

Должно думать, что гадание на картах увеличилось в царствование императрицы Елисаветы по той причине, что карты были тогда в большом употреблении. О нашем времени нечего говорить. Способ гаданий на картах многоразличен. Каждая гадальщица имеет свои особые приметы и дает им свой смысл. Раскладка карт и объяснение их суть условные предметы, которые изменяются по произволу и разнообразятся до бесконечности. Иные гадают 36 картами, а другие целой колодою. Самое невинное препровождение времени, гран-пасьянс, есть также гадание.

На святках прибегают к карточному гаданию по случаю гадательных вечеров. Девушки смотрят с особою верой на падающих королей и замечают их с жадностью; старые обманщицы толкуют девицам эти гадания по своему усмотрению. Гадать на одно лицо допускается до трех раз; более же в один вечер считается недействительным; можно загадывать снова в другой вечер.

ЧЕТЫРЕ КАРТОЧНЫХ КОРОЛЯ.

Перед сном кладут под подушки четырех королей и гадают: «Кто мой суженый, кто мой ряженый, тот приснись мне!» Суженый-ряженый должен присниться; если же нет, то это приписывают душевному расстройству девушки или другому постороннему обстоятельству, но во всяком случае вину слагают на память и на то, что после сна не должно было браться за голову. Суженый, явившийся под пиковым королем, означает старика и ревнивого; под трефовым — вдовца; под червонным — молодого и богача, а под бубновым — желанного. Мужчины кладут себе под подушку четырех дам, коих цвет означает то же самое, что королей, с тою разницею, что если приснится пиковая или трефовая, то зажигают ею трубку. Гадание по королям и дамам перешло к нам от немцев в половине XVIII века.

ТРИ ПРУТИКА ИЗ ВЕНИКА.

Когда все заснут, тогда гадающая должна встать потихоньку с постели и, никому не говоря, что она намерена загадывать, вынуть из веника три прутика и этими прутиками отмести сор от порога вовнутрь комнаты три раза. Потом эти три прутика положить под подушку, лечь и загадать о суженом. Он явится, разбудит милую, обнимет и проведет с нею ночь в сладостном упоении любви. Гадавшая не должна тогда трогать прутиков, иначе суженый скроется, и ей оставаться тогда вечно в девушках.

СНИМАНИЕ САПОГА.

Мужчина, ложась в постель с одним сапогом на правой ноге, загадывает о суженой: «Суженая моя, ряженая, приди ко мне и сними с меня сапог». Когда он заснет, тогда его суженая явится и снимает с него сапог.

Обычай разувания есть самый древний. Еще предки наши, будучи язычниками, употребляли его. Невеста должна была разувать в первую ночь жениха, который держал в то время плетку в руках. Если она снимала с левой ноги сапог, то жених бил ее три раза по спине в ознаменование власти над женою, которая делалась с того времени рабыней его; если невеста снимала с правой ноги сапог, то положенные в нем деньги она брала себе, жених целовал ее и потом бил слегка плетью [50].

ЛУКОВИЦА С СОЛЬЮ.

Загадывающие выбирают свежую луковицу, очищают ее от шелухи и разрезают пополам; потом снимают первый слой луковицы, посыпают ее солью и в то время, когда ложатся спать, съедают, загадывая о суженом или суженой. «Суженая, ряженая» или «Суженый мой, ряженый, подай мне напиться воды». Жажда, производимая от лука с солью, не дает хорошо уснуть, и пока суженый или суженая явятся, сами встают с постели и сами себе добывают воду.

ТРИ АНГЕЛА.

Ложась спать, надобно закусить который-нибудь угол подушки и потом, укрывшись одеялом, загадать о суженом или суженой, говоря: «Один ангел скажет, другой укажет, а третий суженого покажет». Все ангелы слетятся и выполнят желание загадывающих.

БРОСАНИЕ МОНЕТЫ В ВОДУ.

Чашу или таз наполняют водою и потом берут мелкую монету, которая была бы самая тоненькая: обыкновенно брали для этого шелег, который ныне вышел из употребления, и, подняв монету довольно высоко, опускают ребром в воду. Брошенная таким образом монета, встретив сопротивление в сосуде, выскакивает из него и падает на землю, и тогда она означает, что о чем было загадано, то сбудется непременно. При бросании монеты только должно загадывать о том, что сбудется или не сбудется. Если брошенная ребром монета перевернется и ударится плашмя, то она потонет, и тогда означает, что загаданное не сбудется. Многие так верят этому, что во всякое время прибегают к сему способу загадывания; но такое загадывание преимущественно имеет силу накануне нового года.

КОЛЬЦО В ВОДЕ.

За несколько часов до сна наливают в стакан воду, опускают туда кольцо и выставляют на мороз. Ложась спать, приносят стакан и смотрят: какие вышли в нем предметы? Замерзшая вода без бугорков означает бездетную жизнь, а сколько покажется бугорков, столько будет сыновей, сколько ямок, столько дочерей. Потом надевают кольцо на руку, загадывают и, сняв его, передают друг другу: что было загадано, то приснится и сбудется верно. У иных воображение так сильно действует, что им видится во сне то, что происходило наяву, и представляется то, что задумали: а у других от сильного напряжения мыслей происходит бессонница и вследствие этого головная боль; но это приписывают беспокойному посещению суженого-ряженого. Появившиеся сны утром и пред вставанием не считаются действительными.

БАШМАКИ С ЗОЛОЙ.

Посыпают золой башмаки и ставят их на ночь под кроватью. Поутру смотрят: на чьих башмаках больше золы, той девушке предстоит счастливая жизнь.

Еще так: девушка с завязанными глазами обсыпает свои башмаки золой и поручает потом особо кому-либо смотреть за ними, чтобы не думали, что переменяла их. Перемена башмаков показывает перемену в семействе: смерть или болезнь. При надевании башмаков, бывших с золою, замечают: надевала ли девушка вперед на правую ногу или на левую? Если на правую, то исполнение желания, а на левую — неудача. В этот день стараются ничего не предпринимать и ничем не заниматься. Другие девушки кладут свои башмаки без золы, в корыто и потом бросают их все вместе, разом: чей башмак прежде упадет, той непременно выйти замуж.

КУДЕЛЬ С ПРЯЖЕЮ.

Расчесывают ночью кудель пряжи на гребне и выставляют ее за окно. Перед сном смотрят, в какую сторону развевается расчесанная кудель, с той стороны явится суженый. Некоторые утверждают: какие волокна на гребне, такие будут волосы у суженого.

СУЖЕНЫЙ С ВОДОЮ.

На ночь едят что-нибудь соленое и загадывают: «Кто мой суженый, кто мой ряженый, тот подаст пить мне». Девушки думают, что когда во сне захочется им пить, тогда будет стоять у постели суженый с водою и подаст пить им. Девушка не должна пугаться, если суженый и сядет подле нее, и обнимет.

МОСТИК ИЗ ПРУТИКОВ.

Делают из прутиков мостик, кладут его на сон под подушку и загадывают: «Кто мой суженый, кто мой ряженый, тот переведет меня через мост». Когда все это приснится, тогда сон в руку; но то беда, что девушки скоро забывают сны. Никогда не надобно класть рук под головы.

КВАШНЯ.

Выносят из избы квашню и ставят ее посреди двора. Если с завязанными глазами девушка прямо найдет на квашню, то выйти ей замуж в тот же год; если найдет боком, то под сомнением, чтобы она вышла замуж в тот же год. Беда, когда пройдет мимо, — не выходить ей замуж.

В иных местах ставят квашню посреди дороги. К квашне бегут спиною, и кто попадет в нее, та будет выдана замуж в тот же год.

ЗАГАДЫВАНИЕ ПЕРЕД ВОСКРЕСЕНЬЕМ.

«Понедельник со вторником, середа с четвергом, пятница с субботою, а ты, воскресенье одно, скажи мне правду: какой суженый явится мне во сне?» — Это загадывают, ложась спать и преимущественно перед воскресным днем; но как Р. X. не всегда приходится в воскресенье, то поэтому гадают во все святочные вечера.

ЛИТЬЕ ИЗ РАЗНЫХ ВЕЩЕСТВ.

Обыкновенное литье есть на воске. Оно было в большом употреблении у греков и известно у них под именем керомантии, предзнаменовывавшей доброе и худое. То же самое ныне оно значит и употребляется во всей Европе.

Наши предки любили предаваться этому роду удовольствий, которое называлось «восколеем»; но церковными постановлениями оно строго воспрещалось как богопротивное дело.

Лили еще не из одного воска, но из олова, свинца, серебра и золота. Говорят, что прежде лили из золота, будто бы в том предубеждении, что выльется счастье золотое, и в заключение пили воду с золотого блюда. Сохранилась доселе поговорка: «С твоего слова, с золотого блюда».

К литью приступают с особым чувством боязни. Его совершают на сон, и в это время считается гадание только действительным. Растапливают белый воск и выливают его на блюдо, чашу или другой какой-нибудь сосуд с водою и замечают, какие отлились изображения. Представляющие вид дома означают хозяйство: прочие здания: сарай, гумно, т. п. — сельскую жизнь; церковь — обручение; яма и пещеры — гроб; деревья и растения имеют особое свое знаменование: склонившиеся деревья — грусть, а прямые — радость; растения и цветы, похожие сколько-нибудь на Божие дерево, тюльпан, розу, незабудку и пр., объясняются по их свойству; развалины какого-нибудь города или дома толкуются всегда в дурную сторону: для невесты — обман в суженом, для женщины — несчастие в доме. Истолкованием таких видов занимаются прославленные ворожеи, которые часто упрашиваются невестами, что говорит в их пользу. Ворожея предсказывает суженой брачный венец, указывая с намерением на кольцо, вылитое из воска. Девушка притворно не верит, ссорится с ворожеею, но на другой день является жених, и дело идет к концу. Предусмотрительный жених подкупает заблаговременно ворожею, и все слаживается в его пользу. Между девушками начинаются неудовольствия, и дело объясняется само собой. Соперницы подговаривают ворожею говорить назло суженой. Случается весьма часто, что подкупленные женихами ворожеи говорят о них с великой похвалою, выставляя их честными, бескорыстными, благородными, нравственными и точно любящими свою суженую, хотя все знают, что они низкой души, безнравственные и имеют в виду получить от суженой денежки. Но нет ничего смешнее и глупее, когда сама суженая знает о своем женихе, что он действительно человек подлый; что она не могла терпеть его прежде: решалась лучше лишить себя жизни, нежели выйти за него замуж; один взгляд его пугал ее прежде, и она в глаза издевалась над ним, но ворожея сказала, что он суженый ее, а суженого конем не объедешь, мать подтвердила это, и дело в шляпе. Такое совершают зло ворожеи, но и подобные невесты, вопрошающие их о своей судьбе, не заслуживают ни доброго имени, ни сожаления.

Девушки, коим наворожили в пользу, торжествуют, а те, коим наговорили и несчастия, и горя, ломают от испуга свои руки и ложатся спать со оханьем. Во сне бредят и рассказывают свои страдания. Но наперекор гаданиям бывает, что охавшая девушка скорее находит себе жениха, нежели та, которой было наворожено в пользу.

Другие нетерпеливые девушки, желая видеть суженого с глазу на глаз, гадают восколеем в бане, в полночь. Когда суженая начинает гадать, в то время предстает пред нею суженый по милости ворожеи, дарит ей кольцо и скрывается. От испуга девица падает в обморок; ее отводят в спальню и укладывают спать. На другой день она рассказывает страшные вещи: кто-то ее целовал, обнимал и нежился с нею; потом кто-то надел ей на руку кольцо. В доме все в ужасе, но спустя несколько дней появляются сваты. Любовь хитра на выдумки.

Девицы, получившие неблагоприятные предзнаменования, прибегают к выливанию стада лебедей. Вечером выливают лебедей и лебедок по числу гадающих; лебедок окрашивают, а лебедей оставляют белыми. Каждая избирает для себя лебедя и лебедку; пускают плавать в чаше и закрывают полотном. Перед сном идут смотреть, как плавают лебедь и лебедка. Плавают ли они вместе, то означает супружеское согласие; присоединились ли к одной паре другие, будет много детей.

Гадание на олове и свинце также производится, как на воске, но только скрытно от родных и знакомых. Растопленный свинец сливают в холодную воду и смотрят: на какую сторону отделяются пары, с той стороны явится суженый. Отлитые изображения так же объясняются, как восковые.

Литье из золота и серебра ныне не употребляется; но предание говорит, что встарь расточительные бояре ливали фигуры для гаданий из золота. Князь В. В. Голицын, наперсник дел царевны Софии; Цезарь Ромодановский; бояре Борис Шереметьев, Шеин и др. тешили гостей на святках золотолеем. Иностранцы с изумлением говорят о их роскоши, особенно о Голицыне, который своею блестящею жизнью затмевал многих владетельных князей.

СЖИГАНИЕ БУМАГИ.

Лист белой бумаги жгут на свече; потом подносят сожженную бумагу к стене, а свечу держат несколько поодаль, чтобы отбрасывалась тень. По изображениям, которые рисуются на стене, рассуждают о их значении. Действительно, бывают иногда заманчивые явления: то представляют вдали лес, дорогу, горы; то башни, храм, поля, людей, то разных животных. Само собою разумеется, что объяснение этих явлений сопровождается приблизительными истолкованиями. Мне часто случалось видеть сжигание бумаги, и всякий раз я удивлялся фантастическим при сих случаях изображениям. Некоторые части предметов выходили прекрасно. Одной девушке они предсказали дальнюю дорогу; ей нарисовались на стене лес и дорога, а вдали человеческая фигура в печальном положении. Через несколько времени один молодой человек, издавна посещавший дом ее родных, предложил девушке руку, но с условием быть постоянною. Дело разладилось. Покамест девушка молода, она может иметь своих поклонников. К ней присватался офицер с усами. (Уж эти усы! сбивают они девушек с толку.) Он ей не нравился, понравились ей усы — и она вышла за него замуж и уехала с ним на бивачную жизнь. Вот совершилась дальняя дорога.

ЦВЕТОК ИЗ ПОДВЕНЕЧНОГО УБОРА.

После всех неудачных гаданий некоторые девушки не теряют надежды выйти замуж. В таком случае. помогает им дружка во время какой-нибудь свадьбы. Когда обрученную невесту раздевают, тогда приближенная дружка отламывает цветок из головного убора молодой и передает той девушке, которой желает жениха. По уверению многих эта примета сбывалась. Одна моя знакомая рассказывала, что ее подруга просила позволить ей отломить цветок из подвенечного головного ее убора. Дружка, отломив веточку, передала безнадежной девушке, которая в скором времени вышла замуж. Это однако ж не есть собственно гадание, но средство к утешению безнадежной. В случае, если гадание было зловещее и несчастное, — чего Боже сохрани! — то прибегали к снотолкованию.

СНОТОЛКОВАНИЕ.

Не было человека в мире, который до известного времени не обращался бы к снотолкованию. Женский пол постоянно отличается верованием в сновидения. Бывало прежде, что ни снилось, все сбывалось, а теперь — грешные мы люди — ничто нам не сбывается. В старину существовал особый разряд женщин, коих беспрестанно требовали на дом для изъяснения снов, как египетские цари своих волхвов-мудрецов! Попадаются у нас, по городам и деревням, записные снотолковательницы, снискивающие себе пропитание этим занятием. Беззубые старухи, бабушки, кумушки, старые няньки и расхаживающие с узелками трав от разных недугов, сами заводят речь о снах и охотно берутся изъяснять их. Всем известно, что многие прибегают для узнавания снов к сочинениям под именем сонников, оракулов, предсказателей и т. п. и верят им безусловно; читают нелепости с большим вниманием, нежели нравственное и полезное сочинение; руководствуются бестолковыми объяснениями даже при начинании своих дел и книгу о снах хранят и берегут как душеспасительную. Такое слепое расположение происходит от недостатка образования и делает людей безотчетно легковерными: они на все соглашаются охотно, и все пустое для них есть таинственное, непостижимое.

Страсть находить в природе все чудесное, сверхъестественное, произвело верование в сны, которые снотолкователями разделены на вечерние, полночные и утренние, все имеющие свою силу и свое значение: одни из них сбываются скоро, другие медленно. Сновидения происходят ежедневно, но те, которые бывают на святках, считаются важными и имеющими влияние на судьбу человека. Девушки загадывают на ночь и рассказывают поутру сны свои с трепетным чувством, боясь, чтобы не объяснили их в дурную сторону. Вечерние или первые засыпальные сны не всегда сбываются, и потому не считают их так важными, как полночные, которые решают или предрекают многие случаи в жизни. Только снотолкователи и снотолковательницы занимаются изъяснением их. Утренний сон сбывается, но не так скоро. Думают, что если он снится молодой чете на первом году их брака, то он всегда имеет для них свое значение.

Изъясняют сны, смотря по людям, отношениям и приемам. Бывают строгие снотолкователи, которые представляют себя истинными вещателями, и к таковым обращаются и верят их толкованиям.

Когда девушки поутру вставали, то приходили к ним бабушки и старые женщины и спрашивали, что им снилось. Хороший сон повторялся на святочных вечерах от слова до слова не только между своими, но и знакомыми. Вот разговор девушки с няней:

«Няня, няня! поди сюда». — «А что, дитя мое, дитятко ненаглядное? Не сон ли перепорхнул нерадостный? Не весточка ли горькая?» — «Не знаю, голубушка моя няня, а сон привиделся», — и рассказчица, обняв няню руками, висела на ее шее. Тяжелые были вздохи в ее груди и слезы на глазах навертывались. Но няня, не дав ей плакать, говорила: «Ну расскажи ж, моя звездочка ясная». — «Вот видишь, — продолжала встревоженная девушка, — вечером-то мне малым-мало спалось; что малым-мало спалось, но чудно виделось. Привиделась мне крута гора, а на той крутой горе бел горюч-камень лежит, и не движется, и не пылает; а на камне вырастал част ракитов куст, а на том на кусте млад сиз орел сидит, и голову склонил, и крыльица опустил; пёрушками перебирает и ясными очами на меня поглядает; пред ним вьется в воздухе голубка, а над голубкой носится серый ястреб. Ястреб-то ох, няня, страшно!» — «Что, мое дитятко? не бойся, возговори». — «Ястреб-то… не скажу, боюсь!» — «Знаемо, дитятко, ты напугано; покончи ж свой сон». — «Ястреб точит кровь на сыру землю, и я в крови… От ужасти я проснулась». — «Ну что ж, сон в руку», — сказала няня и призадумалась. «Ну скажи, скажи, няня». — «Я расскажу тебе: крута гора — то дом твой; ракитов куст — то детушки твои». — «Как, няня? У меня детей нет». — «Ну, будут», — отвечала она. «А как же это?» — «Эх, дитятко неразумное! Бог пошлет». — «С неба?» — «Вестимо. Сизый орел — то твой суженый». — «Как же это, няня, Бог и ему пошлет детей? Чьи же будут лучше: мои, аль его?» — «Все ровные. Ну дай же покончить. Голубка — ты сама; а кровь-то — радость ваша на свадьбе; а ястреб — злодей твой».

Подбегала к няне другая девушка с предложением рассказать свой сон: «А мой сон? Ну рассказать ли? Сижу я во тереме, во светлый день; невзначай день нахмурился, почернел и море синее восшумело. В бедовый день не густой туман по синю морю опускался, а опускалась люта печаль на высокий терем, на батюшкин дом. Уж перед тем днем светел месяц светил не по-старому; как выглянет, тар: опять за черные тучи закроется. Уж привиделось, что упала звезда поднебесная, что твоя свеча местная соборная! Что одевали меня черным покровом на тесовой кровати; на грудь сыпали крупны зерна бурмитские и скатным жемчугом повивали голову; что всю ночь держали меня в светлице из трех досок, без верхней перекладины; что всю ночь до бела света каркали вороны черные, а дятлы долбили железными носами стену брусчатую». — «У, как страшно!» — кричали девицы, отскакивали от рассказчицы, бледнели и прижимались друг к другу. «Бог с вами! Христос с вами!» — вопияла бледная няня и начинала девушек крестить; но сама дрожала, трепетала всем телом и, едва стоя на ногах, произносила: «Да воскреснет Бог и расточатся врази Его….. аминь! аминь! аминь!» Плюнув на землю три раза, заставляла всех плевать по три раза и креститься. «Нечистая сила, изыди! антихрист! дьявол! демон! леший! изыди, изыди! да проклят ты будешь во веки веков! аминь». Девушки в продолжение ее проклятий трепетали: они видели уже перед собою дьявола с длинным косматым хвостом, то с поднятым вверх, то с подобранным под себя, как у бешеной собаки; с большими рогами, с козьими ногами: сам играет и сам пляшет, и языком девушек дразнит; то кивает пальцем и моргает глазом чертовским, то перевернется и станет ходить на рогах или завернется, завернется и перевернется в черную кошку, и прямо им под ноги. «Ух, ух!» — все кричали и от ужаса падали на землю. Няня чуть жива. На крик сбегались старые женщины и бабушки и окропляли девушек крещенской водою. Когда девушки приходили в себя, их уверяли, что они здесь спали, и пристыдят еще, что барышням не годится спать на земле, а следует на лебяжей постелюшке. По успокоении девушек приступает уже няня: «Ты моя розонька розовая! скажи-ка свой сон». — «Хорошо, няня, слушай. По великому, по большому озеру не сер селезень плыл, то плыл кораблик. Той кораблик изукрашен, у того кораблика на носу лев-зверь вырезан; вместо очей вставлено по дорогому камешку, по бриллиантику; вместо бровей повито черным соболем; вместо уса торчали два ножа каленые булатные; вместо ушей развевались два горностая; вместо гривы две лисицы бурластые, вместо хвоста две куницы волнистые. А на кораблике тридцать богатырей, один одного краше, а один из них отметный, как ясный сокол между соколами; как светел месяц между звездами. Он протянул ко мне руку, заговорил: «Красная девица-красавица!» Я хотела подойти к нему и тут проснулась». — «Славный сон! — закричала от радости няня. — Ты скоро замуж выйдешь. По тебя уж едут поезжаные, и в терем у батюшки твоего, аи, будет снова ликованье. Не успел батюшка сына женить, а уж дочь просватал. Свадьба! Свадьба! Право, звездочка моя утренняя». — «Няня, голубушка моя няня, — одна из девиц говорит, — сказать тебе про мой сон?» — «Говори, сердце мое, ласточка моя, касаточка моя, канареечка моя; я так тебя люблю, говори про свое счастие, лебедушка моя, пташечка моя». — «Слушай, няня: на малиновом кусте сизокрылая горлица; во темном лесу каркают вороны; за лесом на крутой горе высокий терем; в том тереме девица плачет, рыдает и крупны слезы полотенчиком утирает. Кто-то ей возговорит: «Не жги свечи воску ярого, не жди дорогого; другу сердечному вовек к тебе не бывать; твое солнце перекатное, а доля твоя бесталанная». А она восплачет: «Куда мне от злой беды, от лютой тоски? Пойду во темны леса, во круты овраги, созову зверей, накликаю: ох, вы лютые звери, соберитесь ко мне! вот вам мое тело: вы растерзайте его на мелкие части; мое тело белое вам пища сладкая; растерзайте его, но оставьте сердце: друг найдет сердце, найдет мил и дознает, как любила я его; как любила его, и вздохнет обо мне — вздохнет и поплачет». На те речи прилетела горлица и ласковое слово проворковала: «Не роняй на белу грудь горючих слез; не губи красу: мил твой сердечный воротится; он узнает, как тосковала, и полюбит больше прежнего». На те речи налетели вороны и закаркали: «Не греть солнцу жарче летнего, не любить твоему другу крепче прежнего». Тут буйные ветры завыли и с теремом девицу уносили. Прилетел молодец, девицу высвободил, во светлую церковку с нею пошел. Смотрю, на головке моей венец: «я хотела поправить его, подняла ручку и проснулась». Все девушки провозглашали: «Свадьба!» — «Вестимо свадьба», — отвечала няня. «Нет, не свадьба, — отвечала одна из девушек, — церковь и на голове венец — это похороны, это смерть». Некоторые верили, другие спорили, а рассказывавшая девушка уже плакала. Ее сон зловещий, а няня сказала неправду. И начиналась тогда тревога, и стоило великих трудов уверить в противном не только ее, но и всех тех, кому сны толковались к несчастию или к смерти. Последней более всего страшились [51].

«Послушай, Ивановна, мой сон». — «Ну, ну, говори, моя ягодка малиновая. Аграфена Федосеевна».

«Вот видишь, Ивановна. Только что я вздремнула и уже вижу: взошел месяц, да где же? У батюшки в терему. Золоты рога глядят в зелен сад, а в зеленом саду цветут цветы иные, растут яблоки наливные, поют птички малиновочки. Как увидела все это, да так испугалась, что укрылась под подушку».

«Эх ты, подруженька! Ты бы зачурала», — говорили девушки. «Страшно было, девушки! Хочу сказать, язык не воротится; хочу привстать, ноги подкатываются. Слышу, кто-то душит меня подушкою. Встаю, и что же вижу? По саду гуляет жар-птица! Я в сад иду, она навстречу мне; я от нее бегу, она за мной летит; я к батюшке во терем, она за мной. Вхожу в покои, а жар-птица взлетела на месяц, села на золотом роге и манит меня к себе. Не помню, как я поднялась к месяцу, как села рядом с жар-птицею». «Что же дальше?» — спрашивала бабушка. «Ничего больше не помню, Ивановна». — «Ты не хватала ли рукой за голову?» — «Не знаю». «Мы все видели, Ивановна, как Аграфена Федосеевна положила руку под голову и заснула крепко».

«То-то и есть, красные девицы: сами виноваты, что сны забываются».

«Скажи нам, Ивановна, что значит сон Аграфены Федосеевны?».

«Да какой же хороший сон, красные девицы! Слушайте только: светел месяц — то батюшка родимый, Федосей Иванович; что золоты-то рога у месяца, то детки у Федосея Ивановича — Аграфена Федосеевна да Иван Федосеевич; что зеленый-то сад — чужой двор; что в зеленом-то саду цветут цветки иные, то молодые молодушки, почтенные невестушки; что яблочки-то наливные — то молодые деверьюшки; что поют-то птички малиновки — то красные девушки; что жар-птица во зеленом саду — то суженый у себя во двору; что жар-птица у Федосея Ивановича во терему — то у него зять во пиру; что жар-птица сидит на золотом рогу, а Аграфена Федосеевна на другом, то быть замужем».

«А как скоро, Ивановна, сбудется сон?».

«Ах, родимые, мои голубушки! Ведь сон-то не лоснился. Вестимо скоро, так скоро, что не увидим, как святки пройдут; не заметим, как свахи приедут; не подметим, как расписки укрепят; не учуем, как рукобитье пробьют, за дубовый стол посадят; не взвидим, как под венец поставят, а только опомнимся, как в княжьем пиру возвеличат. Вот как скоро!».

«Уж ты всегда так, Ивановна, говоришь. Мой сон совсем не то значит; я тебе не верю».

«Ох ты, Аграфена Федосеевна, ведь ты у нас с весны заневестилась; ведь суженые-то давно уже заглядывали росписи».

«Что ты, что ты, Ивановна! — говорила бабушка. — Не пускай в огласку дело Федосея Ивановича. Может быть, что и разладится».

«Уж что знаю, так знаю, а приталанного никому не открою. У нас свадьба.

Соболем Аграфенушка все лесы прошла, крыла леса, крыла леса черным бархатом; в путь катила, в путь катила золотым кольцом».

Девушки думали о своих суженых и потому каждая из них оставалась довольною, если сон объясняли в хорошую сторону. Когда случалось, что они плакали от снотолкований; тогда утешали их будущим счастием — такова жизнь человеческая! «Хорош твой сон, душка малина, — говорила старая няня рыдавшей барышне, — не плачь, на роду твоем написано счастие. Смотри, золотая моя голубушка! Как солнце взошло красно, так все будет тебе на утеху, на радость. Много предстоит радости, а еще больше будет наяву и во сне. Сладкое тебе житье. Богачества твоего не сосчитать. А все то сон, согласие да любовь, калина-ягодка моя! Ни одной девушки не будет тебя счастливее: красная семья твоя — то утеха твоя; розовые ягодочки — то девушки твои; к добру, к радости твой сон».

Святочные сновидения большею частью составляют забаву, увеселение: им верят и не верят. Но те сновидения, которые изъясняются ежедневно, еще более обманывают легковерных, ведут к новым заблуждениям и делают их суеверными, смешными и жалкими в глазах здравомыслящих.

Так в старые годы проводила девушки святочные вечера! Ссорились и мирились в тот же час; нянюшки подслушивали и разносили вести со своими дополнениями; хвалили девиц перед сужеными, а суженых перед девицами.

Когда девицы нагостились, тогда приезжали за ними матушки и уезжали с ними домой или на новые вечера. Все время Рождественских праздников незаметно протекало в невинных удовольствиях. Если мать узнавала, что ее дочь не хорошо принята подругами или обижена в предпочтении, то она немедленно приезжала за нею, отвозила домой под предлогом, что по ней взгорюнился батюшка, встосковались братцы, и она сама видела недобрые сны. Ее приезд понимали, но притворялись расстающимися с горестью, отпускали нехотя, но отъезду были рады и потом судили о гостях по-своему, как водится в подобных случаях.

ПЕРЕХОД ОТ ВЕРОВАНИЙ К ГАДАНИЯМ.

Предания нашего народа о тайных действиях природы пережили многие исторические события. Были особые сословия, которые посвящали себя познанию непостижимых вещей, обыкновенных в самом деле. Предки наши боялись таковых людей, думая и веря, что они имеют сношения с невидимыми духами, что они живут с ними в дружбе и после своей смерти отдают душу чертям, за подписанием условия своею кровью, чтобы получить от них черную книгу (магию), в коей дьявольскими буквами были написаны тайны, заговоры, чары и предрекания о будущем. Народ ненавидел и страшился чернокнижников, но в нужде прибегал к ним.

Чародеи, волшебники, колдуны, гадальщики, ведьмы, вещуны, волхвы, астрологи, чаровники, обаятели и морочители знали чернокнижие. Но все это есть ли произведение воображения русского народа или перенесено к нам из других стран? Отвечать не трудно. Индия, колыбель чудовищных вымыслов, облекала их в таинственные предзнаменования, которые производили чудеса между грубым народом; пылкие и хитрые жрецы направляли мысли к слепому верованию, управляли людьми и царствами! Явились толпы поклонников всего таинственного и потом образовались общества чернокнижников или магов, к коим благоговели сами властители народов. Все вопрошало магов, и их толкования принимали за глас богов.

Египтяне, малоазийские греки, вавилоняне, древние мидяне, ведя торговые сношения с Индиею, перенесли в свое отечество сокровенные знания, которые нашли между ними не только верователей, но еще ревностных распространителей. Отсюда быстро разлились поверья и чудеса по Персии, европейской Греции и римским владениям. В Персии утверждались восточные верования магами, а в Греции и Риме жрецами. Европа ознакомилась с вымыслами древнего мира еще до падения Греции и Рима; но она пересоздала их по своему времени, оставив потомству разгадывать темные и глубокомысленные мифы Индии, коих основная идея была: творение мира и жизнь. Образованная Греция заставила своих мудрецов и философов доискиваться начала мироздания. Многие из них, будучи проникнуты чистым светом наук, понимали таинственную природу как создание невидимого духа, везде и повсюду парящего и творящего; но те, разумению коих тайны натуры были недоступны, остались при одних догадках и предположениях. Отсюда проистекло верование в то, чего народ не понимал, и мир увидел создание новых понятий о самом себе, его жизни, назначении и, наконец, гадания и предсказания слились с хаосом заблуждений и суеверий. Так Европа приняла в свои недра весь запас тысячелетних догадок и мифов. Наши предки славяне, скитаясь по Европе в века необразованные и суеверные, позаимствовали многое от германских народов; потом, когда получили оседлую жизнь, привили их понятия к своим обычаям. Верования и знания, которые существовали в Греции и Риме под названием авгуров — птицегадателей, агромантии. — гадание по состоянию воздуха, астрологов — по течению планет и созвездий, антрологоманпии. — по внутренним частям тела, гороскепы — по жертвам животных, гидромантии — по движению и цвету воды, гонтии — признавание духов и вызывание теней умерших из гробов, дактиломантии — узнавание врагов, кабалистики — значение таинственных слов, копломантии — по жертвенному дыму, катоптромании — по зеркалу, керомантии — по воску, клеромантии — по шарикам, икномантии — водою, ливаномантии — по курению душистых веществ, метеоромантии — по воздушным явлениям, грому и молнии; мистагонии — по изъяснению признаков, миомантии — по крику и прожорству мышей и крыс, некромантии — вызывание духов из заколдованных тел, онихомантии — по ногтям, роскопии — гадание беременных женщин на яйце (кого она родит), прогностикомантии — изъяснение по приметам, психомантии — вызывание умерших, теротормантии — по рождению уродливых животных, тефраномантии — по золе, энонтромантии — по зеркалу — все эти гадания и суеверия перешли к нам и перемешались с предрассудками. Простой народ, и даже посвященные в таинства чернокнижные, не имея сведений о греческих и римских жертвенных обрядах, действовали по своим правилам, применяли их к своим гаданиям и обманам и с особенным рачением изучали, чернокнижие, которое было верхом человеческих познаний и чудес. Русский народ, веселый и страстный к забавам, присоединил к своим празднествам предрассудки и гадания, и мало-помалу они вошли в круг святочных вечеров, где образовался отдельный мир толков, предзнаменований и верований.

В язычестве всякое гадание тесно соединялось с богослужебными и гражданскими делами. Там ничего не начинали, не посоветовавшись с предсказателями. С распространением христианства гадание упало; ныне же оно употребляется благоразумными людьми только для препровождения времени и разнообразия увеселений. Для суеверных оно и теперь составляет вопрошение судьбы.

Наши святочные гадания со всеми своими забавами олицетворяют прошедшую жизнь, гражданский и семейный быт, который передан нам в некоторых песнях и преданиях.

В старину все сословия участвовали в рождественских гаданиях — от великокняжеского дворца до убогой хижины земледельца. Царевны встречали святочные вечера в своих теремах с верховыми и сенными девушками. Не одно было их желание повеселиться непринужденно, но и страсть погадать о будущей судьбе. Это чувство, врожденное каждому человеку, еще сильнее привязывало пламенных воздыхателей к гаданиям.

ЗНАЧЕНИЕ СЛОВА ГАДАНИЯ.

Некоторые думают, что гадание произошло от еврейского слова гад — счастие, имеющего одинаковый смысл с Демонион — богинею счастья и гадания у греков.

Доныне в простонародном разговоре гадать означает думать; на польском гадаць (gadac) — говорить наобум, неосновательно; по-богемски гадам (hadam) — предсказывать, догадываться; гадаць (hadac) — вещатель; все эти слова соответствуют русскому гадательному глаголу — гадать и его смыслу. И гадание отнюдь не произошло от гад.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ ПЕРЕРЯЖИВАНИЯ.

Святочные игры развивались в нашем отечестве по мере сближения его с Европою, которая сама много заимствовала их от азийских народов. Восточные народы, особенно мало-азийские греки, любили проводить многие дни в борьбе, танцах, скачке и переодевании. Европейские греки, а за ними римляне, усваивая иноземные обычаи согласно с потребностью века, учредили праздничные дни для самых забав. Олимпийские игры и римские забавы в цирках составили со временем необходимую принадлежность жизни народной. Вакханалии, перенесенные из Индии, распространились по всей Греции, а в Риме превратились они в бесчинство и продолжались по несколько дней сряду. Пере-ряживания, беганье, песни и пляски под музыку на улицах и в домах днем и ночью производили беспорядки и несчастные следствия для жителей: родилась чрезмерная страсть к шумным удовольствиям, расточительность и повсеместная порча нравственности. Изнеженные грек и римлянин сохли от скуки, когда запрещали им наслаждаться или, так сказать, жить среди обрядных забав. В Риме все умы были настроены к умножению и изобретению постоянно новых удовольствий. Воины ратовали с врагами и гремели славными подвигами, а народ смотрел на гладиаторские битвы, рукоплескал не великим людям, но бойцам; увеселялся зрелищами и становился бесчувственным к гениальным произведениям творчества. Словом, народ дышал одними забавами.

Народы, разгромившие Западную Империю во второй половине V века по Р. X., не могли не заразиться сами утонченной роскошью: стали носить блестящие одежды, пировать и проводить ночи в наслаждениях. Побежденные совратили с прямого пути своих победителей. Готты охотнее всех предавались наслаждениям: они, по вторжении их в Восточную Империю, внесли туда свои забавы, которые прослыли готскими играми. Мы знаем уже, что они увеселяли константинопольский двор в рождественские дни: наряженные и шуты (scurra) одевались в вывороченные наизнанку платья и покрывали свои лица разрисованными масками; плясали и пели под музыку; скакали, вертелись, представляли смешные явления и, сколько можно, уродливые.

Восточные греки весьма полюбили эти готтские забавы и усвоили их со своею жизнью. Наши славяне, которые долгое время имели непосредственное сношение с Царыра-дом, могли перенести оттуда потешные увеселения в свое отечество и совершать их на святках и на масленице.

Летописи наши называют переряживания скуратами (от латинского слова scurra, что значит шут), лудами (от латинского слова ludex — одетые в дурацкое платье), окрут-никами (крутящиеся), скоморохами (то же, что scurra) и личиниками (замаскированными); в Малороссии они именовались машкарями (замаскированные шуты).

Название маски встречается у нас давно. Еще в XII веке архиепископ Лука, преследуя многие языческие обыкновения, воспрещает москолюдство имети (носить маски). Во Франции простой народ верил, что маски суть покрывало дьяволов. Так и у нас некоторые из простолюдинов думают.

В прежние времена маскированные корчили из себя демонов и страшилищ, наряжались волками, лисицами, быками и т. п. Женщины переряживались в мужские, а мужчины в женские платья; бегали по городу с зажженными факелами, били в бубны, кричали и ревели голосами разных животных. В средние века думали, что в продолжение 8 дней после Рождества Христова черти скитаются на земле переряженными, хватают проходящих, бегают и скачут с ними по улицам и потом уносят их с собою в ад. Наш простой народ доныне думает, что со дня Р. X. до Богоявления посещают их дома дьяволы под образом оборотней, вулкулак, бук и хватают маленьких детей. От этого вошло в обыкновение путать ребят, когда они заплачут: «Бука тебя съест, не плачь!» Есть е^е мнение: кто во время святок наряжался чертом, особенно если кто надевал на себя рожу (маску), тот страшный грешник, и грех не иначе может быть смыт, как только решимостью окунуться три раза в крещенской проруби.

Утонченное искусство переряживания и маскирования принадлежит итальянцам. Гранацци, воспитанник Микель Анджело, первый улучшил это (в XVI в.).

Все наши святочные увеселения и забавы не подвергаются ныне ни гонению, ни отлучению от церкви. Языческий мир, вполне наслаждавшийся удовольствиями жизни, ничего не видел в них противного ни своему веку, ни просвещению; но ложные понятия об этих удовольствиях были причиною, что в жизнь народов вкоренилось множество суеверных обрядов. Гадания, предсказания, исцеление недугов травами, игры, пляски и маскирования представлялись в глазах простолюдинов действием чародейства и потому вводили их в заблуждение. Просвещенное правительство прибегало к запрещению и строго наказывало обманщиков. Христианская церковь, чуждаясь языческих нововведений, стремилась искоренить их духовными постановлениями: она желала, чтобы истинная Вера пребывала чистою, без примеси суеверий. Церковь издавала по сему предмету назидательные поучения и правила и увещевала христиан, чтобы они не следовали богопротивным забавам, хотя в самой сущности они ничего не заключали в себе богопротивного; на непокорных налагала эпитимью или не допускала к св. причастию в течение нескольких лет [52].

ОПРЕДЕЛЕНИЕ «СТОГЛАВА» ОБ ИСКОРЕНЕНИИ БОГОПРОТИВНЫХ И БЕЗНРАВСТВЕННЫХ ОБЫКНОВЕНИЙ.

Суеверные понятия еще долго потемняли здравое суждение. В XVI веке мы встречаем не только между простым народом, но <и> среди самого духовенства многие закоренелые предрассудки. Просвещенные правители ревностно уничтожали языческие и невежественные обряды, возлагая на священство обязанность смягчать грубые нравы. Но как слабо было умственное развитие даже между духовенством, видно из соборного определения «Стоглава» (бывшего в 1551 г. февраля 23), коего первым делом было: заведение училищ в Москве и других городах, учреждение тем важное, что многие священники тогда не умели читать и вытверживали церковную службу наизусть. Архиепископ Новгородский Геннадий, жалуясь митрополиту Симону на состояние духовных (в 1500 г.) в своей пастве, так пишет: «Приведут ко мне мужика, и яз велю дати чести Апостол, и он не умеет ступити. — И яз велю азбуку учити, и он поучится мало, да просится прочь. А моей силы нет, что их неучив, мне ставити». Для обуздания суеверия и пус-тосвятства запрещалось строить церкви и без всякой нужды, а бродягам келий в лесах и пустынях; запрещалось монастырям покупать вотчины без ведома и согласия царского, чтобы монашество не жило ко вреду общества и своей нравственности [53]. Эти благие меры не производили желаемого действия. Что же следовало предпринять для обуздания суеверия и безнравственных обыкновений? Не будем так строги к нашим предкам. Политические обстоятельства, отделив их от Европы на многие столетия, были главнейшею причиною их невежества. Если переряживания преследовались гражданскими и церковными постановлениями, то это происходило единственно от того, что первосвятители и образованные сановники хорошо знали господствующие понятия в народе; им известно было, что в самых невинных забавах люди непросвещенные видели колдовство и чародейство: от них-то и возникали заблуждения и суеверные обряды, которые совершались в торжественные праздники. Накануне Р. X., Василия Великого, Богоявления и Св. Иоанна мужчины и женщины сходились ночью, пели, играли и плясали. В Троицкую субботу плакали, вопили и глумили на кладбищах, прыгали, били в ладоши и пели сатанинские песни. В утро Великого четверга жгли солому и кликали мертвых, а священники клали у престола соль и лечили ею недужных; лживые пророки бегали из села в село нагие, босые, с распущенными волосами, тряслись, падали на землю и баснословили о небесных видениях; скоморохи шатались по деревням; мужчины и женщины мылись по какому-то обряду % одних банях и, что всего мерзостнее, впадали в содомский грех [54]. Сами святители часто волновали умы и совесть простодушных людей. Между многими примерами: епископ Ростовский Леон утверждал (в 1164 г.), что ни в какие Господские праздники, если они приходятся в среду или пятницу, не должно есть мяса [55], между тем как Р. X. и другие подвижные праздники приходились в эти дни.

ОКРУТНИКИ И ОПРИЧНИКИ.

Из наряжавшихся по наибольшим бесчинствам известны новгородские окрутники. На святочных вечерах и на масленице нарушали они всякое благочиние и приличие: буйство и чувственное наслаждение увлекали их так далеко, что они образовали даже еретические секты. Жид Схария, умом хитрый и языком обольстительный, выехавший из Киева (в 1470 г.) в Новгород, произвел там ересь: он пленил простодушных каббалою, в коей самые ученые люди XV века искали разрешения важнейших задач для ума. Каббалисты хвалились книгою, полученною будто бы Адамом от Бога, Соломоновой мудростью, изъяснением сновидений, угадыванием будущего, силою повелевать духами и знанием всех тайн природы. Новгородские еретики, отвергая святыню христианства, соблюдали строгое постничество и казались ревностными исполнителями благочестия. Архиепископ Новгородский Геннадий открыл этот раскол, в который вовлечено было много людей из духовного звания и княгиня Елена, невестка Иоанна Великого, с большим числом придворных. Геннадий, прислав государю и митрополиту на суд дело вместе с виновными, доносил (1490 г.), что эти отступники злословят Христа и Божию Матерь, плюют на кресты, называют иконы болванами, грызут их зубами, бросают в нечистые места, не веруют ни царству небесному, ни воскресению мертвых. Судя по тогдашней суровости века и важности разврата, поступили с отступниками весьма человеколюбиво, что делает честь уму Иоанна Великого. Некоторых осудили на заточение, а других отправили в Новгород: здесь посадили их на коней лицом к хвосту, в вывороченной одежде, подражая окрутническим играм, с высокими берестовыми шлемами, с мочальными кистями, соломенным венцом и с надписью на нем: «Се есть сатанино воинство!» и в этом окрутническом наряде возили их из улицы в улицу. Народ плевал им в глаза, восклицая: «Се враги Христовы!» В заключение сожгли у них на голове шлемы и предали проклятию [56].

Надевание личин и переряживания составляли собственный предмет святочных увеселений, которые царем Иоанном IV часто превращались в страшные зрелища. Законодатель великого дела — «Стоглава» — ездил по Москве со своими опричниками в скоморошных, шутовских и чудовищных нарядах. Собачьи головы и метлы были привязаны к седлам в ознаменование того, что грызут царских лиходеев и метут Россию. Боярин кн. Михаил Репнин, видя царя, упоенного во дворце крепким медом и пляшущего со своими любимцами в личинах, заплакал от горести. Иоанн хотел надеть на него маску, но Репнин вырвал ее, растоптал ногами и сказал: «Государю ли быть скоморохом?» Царь велел умертвить его, когда он молился в церкви! Современники передали нам с жестокой укоризною о многих бесславных поступках Иоанна Грозного. Однажды в воскресенье (1568 г.) в час Божественной службы Иоанн, сопровождаемый опричниками, вошел в соборную церковь Успения; он и вся его дружина были в черных ризах с высокими шлыками. Митроп. Филипп стоял в храме на своем месте. Государь подошел к нему и ждал благословения; но Святитель обратил свои взоры на образ Спасителя и молился мысленно. Наконец, один из опричников сказал: «Святый Владыко! се Государь, благослови его». Филипп отвечал: «Я не узнаю царя православного в сем странном виде; не узнаю его и в делах царства. Грабежи и убийства совершаются царским именем. Есть закон и правда, есть милосердие к людям, а в России нет их». Государь затрепетал от гнева и вышел с угрозою. Иоанн тешился со своими палачами и скоморохами, коих присылали к нему из Новгорода и других областей вместе с медведями. В одно время опричники вломились в дома многих знатных людей, выбрали известных красотою жен, увезли из города и представили царю: он избрал некоторых для себя, прочих уступил своим любимцам и ездил с ними вокруг Москвы в безобразных переряживаниях: жег усадьбы опальных бояр, даже истреблял скот, и при обыкновенных восклицаниях своей дружины: «Гойда! гойда!» возвращался в Москву, повелев ночью развести жен по домам: некоторые из них умерли от стыда.

Отдадим справедливость Иоанну: во внешней политике он неуклонно следовал великим предначертаниям своего деда, Иоанна III, любил правду в судах, карал сановников-утеснителей телесно и стыдом. Нарядив их в великолепную одежду, сажал на колесницу и приказывал живодерам возить из улицы в улицу. Не терпел пьянства; дозволялось народу веселиться в кабаках только в Рождество Христово и на Святой неделе — во всякое другое время отсылали пьяных в тюрьму [57].

В Новгороде переряженные доныне называются окрутниками. Со второго дня Р. X. до Крещения они ходят в те дома, где увидят на окнах свечи; тешат хозяев плясками и шутовскими представлениями. В Тихвине окрутники называются кудесниками, куликами и щеголями. Там украшают разноцветными знаменами лодку, кладут ее на несколько саней и возят множеством запряженных лошадей по улицам; на лошадях и в лодке в разнообразных одеждах и личинах сидят окрутники: они поют и играют; народ провожает их; богатые угощают окрутников вином и кушаньем.

ПЕРЕРЯЖИВАНИЕ.

Многие святители смотрели на простодушные святочные увеселения как на скверные и бесовские воплощения и потому строго запрещали их. Патриарх Иоаким, воспрещая переряживание и личины, так описывает их (в 1684 г.): «В навечерии Р. X. совершаются скверные и бесовские действа. Мужчины и девушки ходят толпами по улицам и поют бесовские песни (вероятно, колядские), произносят сквернословие, пляшут для возбуждения блудных нечистот и прочих грехопадений». Далее говорит он: «Переобразовываются в неподобные от Бога создания и изменяют человеческий образ. Надевают личины кумирские, бесовские, косматые и, одетые в бесовские одежды, скачут и пляшут. Те же самые бесовские игрища и позорища происходят с Р. X. до Крещения Господа нашего 12 дней». Патриарх Адриян еще далее простер свой гнев. Он, следуя «Кормчей», чтобы христианам не вдаваться в игры и не ходить на позорища, запретил (1697 г.) хоронить на кладбищах тех, которые во время игры утонут или убьются с качели. В мое еще время жители уездных городов имели великое отвращение ко всем тем, которые представляли на площадях свое искусство или играли на театре. Их считали погибшими на том свете, думали, что черт давно взял их душу, как равно и тех, кои проводили всю ночь в танцах, в том предубеждении, что по полуночи веселятся одни черти. В недавнее только время духовенство перестало считать актеров недостойными наследования Царствия Небесного. Кто не знает, что были случаи, когда священники отказывались давать актерам причастие и хоронить их?

Петр Великий смело искоренял суеверные запрещения. Насмехаясь над некоторыми закоренелыми обыкновениями, он сам наряжался на святках, славил Христа или представлял в переряживании своих любимцев, недостатки и пороки вельмож и святителей. В царствование императрицы Анны народные забавы преследовались Бироном, который вводил все немецкое, и самый трон хотел окружить своими клевретами. Народ и даже высшее сословие до такой степени были им унижены, что тот, кто думал по-русски, считался почти преступником. Примером тому — ревностный защитник народности, казненный Волынский. По воле Бирона Сибирь наполнялась постоянно несчастными русскими, и никто не мог бороться с сильным временщиком. Современники проклинали его, и в потомстве он наследовал одно проклятие. Время господствования злодея обратилось в укоризненное прозвание бироновщины. Заточение его в Березов спасло отечество наше от унижения перед нами самими.

Императрица Елизавета возобновила святочные забавы, и народ увидел себя в своих увеселениях: родились потешные праздники, появились наряженные, и все прошедшее забыто! Народ русский незлопамятен. Екатерина I Великая любила переодеваться в русские одежды и веселиться на святках по-русски: при дворе в ее присутствии лили воск, играли «золото хороню» и т. п. Придворные дамы и кавалеры принимали в них живое участие.

Переряживания и наряжания как прежде совершались, так и ныне совершаются вечером. Одежды наших наряженных произвольные, изысканные, роскошные. Некоторые надевают платья, разумеется в Петербурге, с расточительной пышностью. Случилось однажды видеть богача-щеголя в бархатном длинном доломане (в виде плаща), который был унизан жемчугом и бриллиантами; голова его была обвита белой кашемирской шалью с разноцветными каменьями; туфли испещрены золотыми блестками; пояс ослеплял сиянием от множества драгоценных каменьев: щеголь представлял персидского шаха. Нигде нет такой изысканной пышности в переряживании, как в здешней столице. Двор, дипломатический корпус и множество богачей соревнуются друг пред другом в изобретении изящного и фантастического. Но во всем прекрасном и обворожительном надобно отдать преимущество нежному полу. Нельзя смотреть без очарования на них и на их одежды полувоздушные и увлекательно-поэтические, особенно же когда красавицы являются в русском наряде.

Небогатые или недостаточные наряжаются каждый по своему состоянию, не стесняя себя выбором нарядов. Безобразных, уродливых нарядов не видно; окрутнические одежды давно исчезли. В прочих городах России одеваются и поныне в шутовские и уродливые платья. Там по недостатку в святочных уборах, личинах (масках) шьют уборы сами для себя, по своим выдумкам; лицо окрашивают охрою или другою краскою, или сажею, а усы и бороду <рисуют> углем и т. п.

Беганье, пляска и пение под музыку ночью вышло из обыкновения. Если нынешние наряженные ходят по улицам ночью, то скромно, тихо, без шуму и без нарушения благопристойности. Кромешное буйство опричников и беснование окрутников давно забыты и остались в одних летописаниях, как воспоминания о страстях прошлого времени.

II. МАСЛЕНИЦА.

РАЗГУЛЬНЫЕ ДНИ, ОБЩИЕ ВСЕМ НАРОДАМ.

У всех жителей на востоке были однажды в году разгульные дни, в которые угощали друг друга кушаньем, ходили замаскированными по улицам и домам, пели и танцевали под звук литавр и бубен. У римлян и греков эти забавы обращены были в сатурналии и вакханалии; но последние нарушали благопристойность и распространяли повсеместный разврат. Многие консульские и императорские постановления не могли прекратить укоренившегося зла; одно время, и это время было падение Западной Империи, которое изгладило безнравственные удовольствия народа. Готты, позаимствовав многое от римлян, переобразовали вакханальские потехи в переряживания. С происхождением новых государств образовались другие понятия и правительства, новый образ жизни и забав. Католическое духовенство, истребляя все, что было противно его духу, не щадя даже невинные языческие празднества, остававшиеся еще в народе, учредило, так сказать, прощальное увеселение за несколько дней до Великого поста, которое известно под именем карнавала. Он начинается от праздника трех королей и продолжается до пепельной середы [58].

КАРНАВАЛ.

У немцев карнавал называется Fastnacht, Fassangen и Fasenacht. У них первый понедельник масленицы назывался еще голубой понедельник (blauer Montag). Он сопровождался разными жирными кушаньями; пекли крендели (tringele) на масле и яйцах, заменявшие наши блины; пили и забавлялись маскированием и переряживанием; качались на качелях. Ныне русские немцы употребляют наши блины во время нашей масленицы, а на свою, во вторник нашего поста, готовят вафли, катаются на санях и целый день предаются забавам и напиткам. Их примеру следуют почти все иностранцы, живущие в России. Однако все они в одно время с нами празднуют Рождество Христово, Светлое Воскресение и другие праздники и веселятся на масленице вдвойне — в нашу и свою.

НАЗВАНИЕ МАСЛЕНИЦЫ.

Между славянскими племенами масленица называется различно: у словаков fаsаnек, у богемцев masopust, masopustny, у поляков zapust и miesopust, у сербов била неделя; у русских называется мясопустом, мясопустною неделею, сырною неделею и масленицею. Все эти названия означают одно и то же. По причине воздержания от мяса произошло название — мясопуста; от употребления сыра — сырной недели; от повсеместного употребления масла — масленицы, которая продолжается целую неделю перед Великим постом [59]. В наших святцах и церковных книгах употребляется название сырной недели. В это время ничего не едят из мясного; рыба, молоко, яйца и сыр есть общее для всех. Употребительнейшее и обыкновенное название этой недели по всей России известно под именем масленицы.

В течение масленицы все состояния увлекаются разгульной жизнью и забавами; почему она в северо-восточной России называется в простонародии честною масленицею, а на западе широкою масленицею. Она начинается встречею в понедельник; с середины недели идет разгул масленицы; в широкий четверг все спешат угощать друг друга; наконец, следуют прощальные дни: суббота и воскресенье.

ОТПРАВЛЕНИЕ МАСЛЕНИЦЫ.

Начало введения масленицы современно у нас принятию христианской веры. В Несторовой летописи при описании моровой язвы в Киеве, под 1090 г., в первый раз упоминается мясопуст. Названия же сырной недели и масленицы мы не встречаем в наших летописях ранее XVI века, а об образе их отправления ровно ничего не знаем. Иностранные писатели суть первые, сообщившие нам сведения о забавах и значении масленицы, которые остались доныне почти в прежнем виде. Как в старину, так и ныне главное угощение на масленице состоит в блинах. Во всю неделю пекут из гречневой или пшеничной муки блины на масле, молоке и яйцах, круглые, во весь объем сковороды; блины же, не более как с чайное блюдечко, тонкие, легкие и большею частью на молоке и яйцах, из одной пшеничной муки, называются оладьями. В богатых домах подают к блинам жидкую икру. В Малороссии и смежных с нею местах пекут такие же блины и сверх того готовят вареники. Это небольшие пирожки, похожие на сибирские пельмени, с тою разницею, что их начиняют свежим творогом и потом на несколько минут опускают в кипяток; вынув из воды, немедленно подают к столу горячими; их едят с маслом и сметаной. Блины подаются повсюду горячими; простывшие теряют свое достоинство. Есть блиноманы, которые едят такие горячие, что обжигают язык и рот, но масло смягчает их обжогу. Повсюдное потчевание блинами на масле и водкою родило поговорку: «Не житье, а масленица».

В высшем кругу людей масленица известна по одному названию, и если блины подаются там, то из приличия к народному обычаю и чтобы, так сказать, не прослыть немцами.

Русский с чистосердечной простотою предается всяким потехам: скачет и пляшет, шутит и смеется над скряжническою жизнью, гуляет в городе и вне города, поет и выводит на рожке радостную песню; сорит деньгами, опоражнивает бокалы с вином — тогда ему море по колено и хоть трава не расти.

В иных местах масленица начинается с понедельника, а с четверга уже празднуют все. Простолюдины, закусив порядочно блинами, принимаются распевать веселые песенки; потом катаются в санях и разъезжают по знакомым. После катанья посещают приятельский дом, в коем ждут их новые блины, готовый обед, и там пируют до полночи.

Всякое сословие пирует по-своему: потому иные проводят время в маскировании, плясках и шумных пирушках; другие, с меньшими требованиями к роскоши и светскому приличию, катаются с ледяных гор на саночках-самокаточках или на лубках; качаются на разнозатейливых качелях и веселятся по-русски, припеваючи.

Нет картины заманчивее, разновиднее и восхитительнее, как народная масленица в Петербурге. Тут все состояния спешат насладиться удовольствием. Ввечеру балы, маскарады и два раза в день театры. По домам, как и в рождественские праздники, расхаживают замаскированные, но везде шумное и неутомимое гостеприимство.

Последние два — дня на сырной неделе (субботу и воскресенье) одни из приличия, другие по набожности посвящают на испрашивание друг у друга прощения. Встретясь, даже на улице, они целуются, говоря: «Прости меня, в чем я тебя обидел, умышленно и неумышленно, делом или словом». — «Бог тебя простит и Божья Матерь», — отвечает ему другой. И в знак примирения целуются. Люди высшего сословия не стыдятся ездить тогда к своим врагам и мирятся с ними. Иностранец Альберт Кампензе, описывая религию русских в начале XVI века, замечает, что они гораздо лучше следуют учению Евангелия, нежели католики [60]. Эта похвальная черта не истребилась доныне у нас.

В воскресенье вечером совершаются проводы масленицы, и после ужина заключают ее в некоторых местах катаньем на санях почти до полночи.

В небольших городах России или вообще в тех местах, где удовольствие на масленице сопровождается катаньем на санях и редко вечерними собраниями, простой народ тешится пляскою, играми и песнями. Нельзя, однако ж, скрыть слабости нашего доброго народа. Всю масленицу от чрезмерно-радушного угощения вином упиваются до того, что бывают драки и убийства. Не только иностранцы, описывавшие нравы наших предков, говорят об этом, но мы, современники, сами этому свидетели.

По деревням парни с девками катаются на дровнях, санях и больших салазках с природных гор. Катаются на скамьях, подмороженных коровьим навозом и политых водою. Скамьи делаются из двух больших досок, соединенных ножками. На них садятся только девки, одна подле другой, правят ногами и поют песни. Мальчики катаются на скамеечках, садясь на них верхом, а девочки на ледянках: это есть подмороженное решето. Катаются еще на корытах подмороженных, бычках и кружках [61]; взрослые парни спускаются с гор на ногах, сцепившись по нескольку вместе. Но самое лучшее и разгульное катанье — в запряженных лошадью санях. Бабы и девки, мужики и парни, усевшись около 15 человек в сани, разъезжают с колокольчиком при пении разнообразных песней. Лошадь едва везет и останавливается весьма часто, как бы расслушивая песни разгульных своих седоков; но ей не дают расслушать: дергают вожжами то в ту, то в другую сторону; она вытягивается лениво, поднимает ноги, тащит шаг за шагом; пот на ней кружится паром, она задыхается, лезет из кожи, но везет. — Перед сумерками увеличивается число парней, молодых, женатых, девушек и молодиц — в избах остаются одни старухи. Вывозят дровни, и все теснятся на них. Удальцы сидят на краешках и облучках и управляют бег ногами: такое гулянье продолжается до полуночи.

МАСКАРАД И САННОЕ КАТАНЬЕ, ДАННОЕ ПЕТРОМ I.

Петр I, насмехаясь над многими своенравными и застарелыми обыкновениями, изображал их часто в потешных забавах. К числу таковых принадлежит представленная им масленица в Москве (1722 г.). В четвертый день масленицы начался большой поезд из Всесвятского села. Там было заготовлено множество разного вида и величины морских судов, и все они поставлены были на сани, которые были запряжены зверями. По знаку, данному ракетою, флот двинулся и потянулся к тверским воротам пестрыми рядами. Шествие началось штукарем, ехавшим на больших санях, в шесть лошадей гуськом. Лошади брянцали бубенчиками и побрякушками. На других санях сидел Зотов, князь-папа. Он был одет в длинную из красного бархата епанчу, подбитую горностаем; в ногах его сидел на бочке пьяный Бахус; за ним ехал шут в санях, запряженных четырьмя свиньями. После двинулся флот с Нептуном на колеснице и трезубцем в руках; колесницу его везли две Сирены. За ним ехал князь-кесарь Ромодановский на большой лодке, запряженной двумя живыми медведями. Кесарь был в порфире и с княжескою короной на голове. Потом шел 88-пушечный корабль с тремя мачтами и полным вооружением: его везли 16 лошадей. Сам государь сидел в нем, в одежде флотского капитана, окруженный генералами и офицерами. За кораблем ехала гондола; в ней сидела государыня в одежде ост-фрисландской крестьянки; ее окружали знатные и придворные дамы и кавалеры в аравийских одеждах. За гондолою тянулась неугомонная обитель: так назывались маскарадные шуты: они сидели в разных смешных положениях, в длинных и широких санях, которые нарочно были сделаны наподобие драконовой пасти. Шуты были наряжены журавлями, лебедями, лисицами, волками, медведями и огненными змеями. Пестрое и разновидное шествие, изумлявшее и забавлявшее жителей, шло в Кремль, и сюда уже прибыло вечером, при пушечных выстрелах. Следующие три дня были проведены в угощениях и веселостях. Участвовавшие в этом маскараде переменяли на себе платья по несколько раз в день. Последний день заключился сожжением богатого фейерверка [62].

РАЗНОЕ ОТПРАВЛЕНИЕ МАСЛЕНИЦЫ.

Между жителями петербургскими сохранилось предание, что масленица приезжает сначала на Охту, потом в Ямскую, а после в город. По этой причине Охта именуется первоначальницею масленицы, потому что в старые годы строились там ледяные горы, и кто охтенским горам не сделал чести своим посещением, тот считался отъявленным врагом масленицы. В прежние годы нигде столько не пекли и не ели блинов, как на Охте; в прежние годы под именем первоначальницы масленицы разумели охтянку, которую представляли нагруженною блинами, оладьями и пирогами. Вот описание охтянки, первоначальницы масленицы, которая, обращаясь к своим подругам, говорит:

Сестрицы! Встречайте масленицу, нам любезную И к весельям нашим быть полезную. Вот здесь уже раствор Блины и оладьи подпекать; А вы готовьте Более масла подливать. Не жалейте притом Яиц, сметаны и творогов Для излечения Масленичных пирогов. А особливо для дородных молодцов, Напечем мы поболее пряженцов!

Подруги ее, яичницы и городские жительницы, отвечали с распростертыми объятиями:

Масляницу с радостью нашею встречаем, С весельем и кочерги в руки принимаем: В готовности уже пред вами строем стать, Ухватами и кочергами честь отдать. Все уже у наших баб, все будет исправно, И с сковородниками пойдем регулярно. Блины, оладьи печь давно уже чтимся. И о маслянице весьма веселимся, Как возможно хворост нам выше возгромоздится, Тут всякий на то зрит, пусть всякий тому дивится. По утрам мы рано, скоро будем вставать, Растворы и тесто спешно приготовлять. Мы устроим башни, пирамиды и вышки, Окружать коих будут масленые пышки. Наполнятся столы с рыбой, пирогами, Украсим их лаврами и деревами. Напекутся оладьи, блины и пряженцы, Пускай сбираются к нам хорошие молодцы, Приятельски с нами обще забавляться, Потом с гор на санках вместе покататься — О! какое будет тут веселье и радость, Когда вольется в нас толь великая сладость! Что будем мы винцо и пивцо попивать, А блинами и оладьями заедать.

Вдруг появились на Охте горы, украшенные флагами и ельником. Отворились кабаки, в коих сидели мужички в пристойном их званию засаленном платье, с искривленными лицами. Повсюду раздавались песни и крики. В домах били окна и тарелки, на столах лежали горы хвороста, пирогов, блинов и оладьев; полуштофики не сходили со столов.

Всякая домоводчица старалась, встав поутру рано, приготовить растворы, напечь блинов, оладьев и всякой всячины. Каждый хозяин старался поутру рано зазывать к себе приятелей и угощать их, приговаривая от всего усердия:

Пожалуй, меня послушай, Сию рюмку водки кушай. Принимай, небось, смело, Ведь ныне то и дело. Нечего, кажется, трусить, Есть, видишь, чем и закусить: Блины и оладьи стоят, Которых ныне едят. А если жажду утолить, Извольте пивом промочить. Не шутя я вас прошу И с любовью подношу.

Гости отвечали, что они довольны хлебосольством хозяина, и просили его посетить их масленицу:

Довольны и так довольны, Что утробы стали полны, А сердца так развеселились, Что иные со стульев повалились. Неужели ж до того дожить, Что и чувство нам позабыть? Мы в кураже, довольно того, А приятство дороже всего. Так за ваше угощенье Сделайте и нам посещенье.

Женщины, разгоряченные масленичным восторгом, пели, плясали, плакали, скакали, обнимали друг дружку за шею, приговаривая: «Матушка, кумушка, сватушка, кабы ты-то у меня, что бы там было! — Насилу дождались такого праздничка, а его дожидали целой годик! Да что делать, хоть на час, да вскачь». Масленица сидела на верху своего торжества: повсюду было катанье, гулянье, пиршество. Наконец настало прощанье в тот самый день, когда масленица достигла крайней точки разгула, и все расставалось с нею грустно и со слезами [63].

Императрица Анна иногда дозволяла себе для развлечения припоминать русские забавы на масленице. Она нарочно собирала в своем дворце унтер-офицеров с их женами, которые, будучи одетые в простонародные одежды, веселили песнями, плясками и играми. Гонитель всего русского, Бирон, желая потешиться на масленице маскарадом, велел для свадьбы одного шута состроить ледяной дом, в котором и заморозил того шута. Императрицы Елисавета и Екатерина II очень любили народные забавы. Они в сопровождении пышного двора разъезжали на санях, и ледяные горы если не более, то не менее доставляли им удовольствия. И ныне в Петербурге знатные дамы катаются с ледяных гор, нарочно для них состроенных, как во время масленицы, так и в некоторые дни поста. Это на модном языке называется journee folle или dejeuner dansant, а на обыкновенном — пикник. Сюда съезжаются, чтобы порезвиться на свободе; там танцуют и катаются с гор на самолетных саночках: в то время избранная дама сидит на коленях своего кавалера. Цвет высшего крута, утомленный скучными концертами Великого поста, бесконечными представлениями живых картин и фантастических теней, задумывает рассеять себя: он назначает пикник. И едва эта мысль вырвалась из l’elit du beau monde <избранного общества>, как она облетает мигом дамские туалеты и петербургские салоны. Все собираются дружно в условленный час, и все не на шутку съезжаются в указанный дом. Говорливая молодежь, и молчаливый дипломат, и важный муж летят в пошевнях, в плетеных прозрачных саночках и на иноходце: все торопится, все спешит, боясь опоздать или не заставить ждать себя. Когда все соберутся, тогда каждая дама сопровождается избранным своим кавалером. Длинный ряд баловней роскоши несется пестрой вереницею по дороге. Разноцветные попоны удалой тройки и узорчатые ковры саней, бархатные кафтаны кучеров с бобровой опушкою, малиновые и голубые шапки набекрень выдвигаются на первом месте картины; богатые с развевающимися перьями шляпки и полувоздушные вуали, вьющиеся белым пухом, обхватывают очаровательные головки красавиц; серебристые бобры и черный лисий мех окутывают нежный стан счастливых сибариток; сверкающие беспечной радостью глаза, шутки и остроты красавиц занимают середину прекрасной картины. Избранные кавалеры, стоящие на запятках,

Дорисовывают картину неумолкаемой болтовнёю — все мчится с восторженной веселостью. Ухабы, метель, даже грязь и лужи нипочем… Поезд вдруг останавливается перед назначенным домом. Дамы, едва вошли в пышно убранные комнаты, немедленно садятся за туалет: иные вновь наряжаются, а другие поправляют свои уборы. После нескольких минут все сходятся в блестящих уборах: говор, шум и хохот разносятся повсюду. Подают завтрак, и каждый кавалер старается угостить свою даму; потом раздается музыка и начинаются танцы. В вихре вальса забывают и время страстных дней: все кружится до упаду. Беспрерывные танцы, сменяемые утонченной изобретательностью, никому не дают покоя. Отчаянное веселье в полном разгаре, и только приостанавливается в то время, когда позовут к обеду, который начинается не ранее шести часов вечера. За обедом тот же кавалер угощает свою даму, и тот же кавалер после обеда танцует первый танец со своею дамою. Танцы продолжаются до поздней ночи, потом все расстаются, как сошлись, без сожаления, и весьма равнодушно приглашают, одни: «Завтра ко мне на вечер!», другие: «Ко мне послезавтра на бал!».

Пикник, полный странностей и противоположностей, выходит из круга обыкновенного веселия. Оттого-то он и нравится: и что же он? Бал не бал, а верное изображение пресыщенных пирами и роскошью.

В Ярославле масленица имеет свои особенности. По понедельникам там бывает рынок; на масленице тоже, но многолюднее. Всякий спешит тогда праздновать честную масленицу, — так она называется здесь. В обыкновенные торговые дни съезжаются только по надобности (а в это время, то есть в масленицу), по старинному и причудливому желанию показать себя и людей посмотреть. Так поступают все, обвенчанные в прошлый год. Молодые одеваются чисто и, судя по-деревенскому, даже щегольски. Женщины в длинных китайчатых заячьих шубах; шеи их красиво перевязаны шелковыми платочками. Наверху шубы накинуты большие длинные и пестрые платки. Мужья их не уступают им в щегольской одежде. Молодые, взявшись рука за руку, образуют в толпе народа тихо движущиеся живые картины. Около молодых или недалеко от них стоят их отцы и матери и простодушно любуются милыми детушками. Мимо них беспрестанно ходят любопытные. Кроме молодых собираются в этот день девицы-невесты и парни-женихи. Они составляют совсем особое отделение. Несколько девиц одного села, взявшись дружески за руки, стоят неподвижно на одном месте. Парни, охорашиваясь, похаживают мимо девиц и посматривают на них. Нагулявшись вдоволь, молодые с родными и знакомыми расходятся по трактирам и ресторациям. Тут за чашкой чая встречают масленицу, а потом начинается пир горой. Поклонники Бахуса также не отказывают себе в удовольствии. Поразвеселившись, начинают петь и плясать, а потом оставляют город на целую неделю. Все вместе они едут к тестю-батюшке и к теще-матушке и там веселятся до первой недели поста. Жители Ярославля и уездных городов угощают друг друга блинами, катаются на горах и по улицам, поют коляду. С четверга сырной недели толпы мастеровых ходят по домам с погремушками, бубнами, рожками, балалайками и другими простонародными инструментами, поздравляют хозяина с праздником и говорят: «Прикажи, сударь-хозяин, коляду пропеть». Получив позволение, они поют:

Уж как шли ребята колядовщики, Виноград, красно-зеленая моя! Коледовщики, все фабрищики, Виноград, красно-зеленая моя! Мы искали двора господина своего, — Виноград, красно-зеленая моя! Господинов двор на семи верстах, Виноград, красно-зеленая моя! На семи верстах, на осьми столбах, Виноград, красно-зеленая моя! Посреди двора, посреди широка, Виноград, красно-зеленая моя! Стоят три терема, Виноград, красно-зеленая моя! Три терема златоверхие, Виноград, красно-зеленая моя! В первом терему красно солнышко, Виноград, красно-зеленая моя! Во втором терему часты звезды, Виноград, красно-зеленая моя! Сам хозяин в дому, господин в терему, Виноград, красно-зеленая моя! Хозяйка в дому, госпожа в высоком, Виноград, красно-зеленая моя! Молодые девушки в дому, как орешки в меду, Виноград, красно-зеленая моя!

Выслушав песню, хозяин потчует их вином, одаривает мелкими деньгами, а колядовщики благодарят:

Благодарствуй, хозяин, на хлебе, на соли и на жалованье, Виноград, красно-зеленая моя! Накормил, напоил, со двора пустил, Виноград, красно-зеленая моя!

По древнему обычаю наш народ поминает усопших блинами, потому в Тамбовской губернии и смежных с нею местах первый испеченный блин кладется на слуховое окошко в том предположении, что души родственников, знакомых, особенно родителей, невидимо съедают его. Если он остается нетронутым, то думают, что злые духи до сего не допускают: в таком случае прогоняют их заклинаниями. Набожные женщины, садясь за стол, едят первый блин за упокой усопших, а следующими блинами встречают масленицу, которая потом вся проходит во взаимном угощении и катанье на санях.

Увеселения на масленице в Костромской губернии не везде начинаются одинаково: в некоторых селениях со вторника, в других со среды, а в помещичьих с четверга. Богатые катаются из одной деревни в другую или съезжаются друг к другу на блины и потом отправляются снова кататься и пировать. Новобрачные ездят в гости к сродникам, которые одаривают их мылом, а те отдариваются блинами. По некоторым уездам из деревень съезжаются девушки к своим родственникам или знакомым в лучших праздничных одеждах; лицо красят румянами и белилами, а зажиточные сверх того украшают свои шеи коралловыми монистами, пальцы кольцами, а уши блестящими серьгами. Крашеный сарафан и пестрый большой платок, искусно обвивающийся около стана красавицы, обращают общее внимание. Новобрачные, одетые в лучшие наряды, также появляются на гулянье. Девушки и новобрачные катаются с гор отдельно от мужчин. Парни в нарядных одеждах стоят рядами и высматривают пригожих невест. В субботу съезжается на горы еще более народа; катанье усиливается: парни катаются с девицами, даже с незнакомыми, и угощают их пряниками и орехами. Другие же сами покупают для себя лакомства на деньги, вырученные за проданную ими в ту неделю пряжу и, <гуляя> около гор, хрустят орехами. В последний день масленицы, именно в воскресенье, составляется из наряженных мужчин с соломенными на голове колпаками верховая поездка, называемая обоз. Вечером за городом колпаки сжигаются — это значит сожигатъ масленицу, и потом проводят ее вином. По деревням поют песни, а вечером мужчины и женщины, взяв со своего двора по пуку соломы, складывают ее вместе и зажигают, что называется сожечь соломенного мужика.

Подобное обыкновение давно было известно многим славянским племенам, которые совершали его при встрече весны первого марта. Они выносили из селения соломенное чучело, представлявшее смерть, сжигали его и пепел бросали в воду. Нет сомнения, что сожжение соломенного мужика есть остаток языческого обряда, который изменен впоследствии и в настоящем виде уже вошел в потешные проводы масленицы.

Хотя разгульная масленица начинается вообще с Честного четверга, однако по некоторым местам Саратовской губернии (Хвалынского уезда) между поселениями она начинается с пятницы. Там старые и молодые обоего пола отправляются поутру рано на рынок, за исключением хозяев дома, и гуляют на рынке до вечера. Потом все, отправляясь домой, везут с собою масленицу (деревянный истукан), которую сажают верхом на передовой лошади и поют веселые песни. Оставшиеся в домах выходят на улицу, встречают масленицу и кланяются ей. Привезенный истукан ставится посреди улицы, народ окружает его и провозглашает: «Приехала масленица!» — Мужчины и женщины обходят вокруг и кричат: «Масленица! масленица!» Тогда уже начинается общее угощение: пекут блины, потчуют друг друга, поздравляя с наступившей масленицею; поют песни, играют в гармонику и балалайку и пляшут. Так продолжается до вечера воскресенья, в который погребают истукана. Наряжают старика в черное рубище и, навязав на веревочку осколки битой посуды, подают ему в руки; за ним несут масленицу на носилках через всю деревню. Толпы людей провожают истукана до другого конца деревни. Там бросают его и оставляют до будущего года для того, чтобы масленица не возвратилась к ним. Исполнив этот обряд, приходят домой, прощаются друг с другом, и те, которые жили между собою во вражде, примиряются.

Масленица в Пензенской губернии начинается собственно с четверга. Там посещают сначала родных, после знакомых, наконец без разбора. Новобрачные обязаны ходить к своим родителям на горячий блин в Честной четверг. Тут еще обыкновение, что молодой со своею молодою должен прогостить у тещи два или три дня. В последний день ходят, по заведенному обыкновению, прощаться к священнику: ему приносят гостинец, состоящий из меры ржи или другого какого-либо хлеба. С такими гостинцами обходят весь причт; но при этих прощаньях нередко выпивают гораздо более, нежели стоят приношения.

На парнях, однако ж, лежит обязанность проводить честную масленицу с почестию. Для этого они собирают несколько десятков борон, громоздят одну на другую наподобие горы и запрягают молодыми телятами и жеребейками, а где нет их, то волами: сколько впряжено скота, столько должно быть поводилыциков. Наверху взгроможденных борон сидит смельчак с кочергою или помелом и кричит на всех поводилыциков: «Бравее!» В этом виде проезжает масленица все село из конца в конец с разными прибаутками празднующих, какие только придут им в голову. Почти все поселяне провожают масленицу с крайним сожалением, что она прошла так быстро, недолго гостила между ними. По окончании шествия, которое прекращается в конце селения, все прощаются между собою, желают друг другу благополучного перехода от блинов на хрен да на редьку, да на кислую капусту.

В Симбирской и Пензенской губерниях существует обыкновение строить на реке городок из снега, с башнями, двумя воротами и прорубью в реке. Мальчики разделяются на две стороны: на конницу — осаждающих и пехоту — защищающих свою позицию. Конные, предводимые своим начальником, устремляются на приступ. Пешие отражают их помелами и метлами; но осаждающие после долгой борьбы прорываются через пехоту и въезжают в крепостные ворота — город взят. Взявшие город купают в проруби своего предводителя, а отличившихся на приступе и в защите угощают вином. Потом все вместе разрушают городок и возвращаются домой с песнями.

Изменения в отправлении масленицы заметны своею особенностию во Владимирской и частью в Вятской губерниях. Там возят на санях, запряженных 12 лошадьми, наряженного мужика. Он сидит на колесе, утвержденном посреди саней; в руках держит полуштоф с вином и калачи. С ним сидят наряженные музыканты, которые поют и играют. Почти такое же действие происходит в Симбирской, Саратовской, Пензенской и Нижегородской губерниях. Сколотив вместе несколько дровень, застилают их досками; посередине ставят толстое высокое дерево с воткнутым на верху его колесом; на этом колесе усаживается наряженный, который веселит народ своими забавами и проделками. Потом возят по всем улицам сани с деревом и лошадьми, наряженными в разных других животных: все нарочно на них испещрено странными уборами. Многие вместо масок расчерчивают лицо угольями и сажею; надевают на себя платье навыворот или шкуры животных с рогами и скелетом головы; при шествии скачут и поют. Вместо музыки ударяют в бубны и тазы. Шествие это называется проводами честной масленицы и обыкновенно случается в Прощеное воскресенье. В Рязанской губ<ернии> тоже возят на санях большое дерево, увешанное пестрыми лоскутьями и погремушками. Вокруг него идут наряженные толпы и останавливаются на улицах перед богатым домом на несколько минут. Тут прыгают, скачут и потом двигаются вперед. Вечером сходятся на общую пирушку и гуляют до рассвета. Блины не сходят со стола в продолжение даже ночи.

В Пермской губернии проводят масленицу, как и везде, с радушием и блинами. Там всю неделю катаются на санях по городу и за городом; катаются на коньках и на замороженных из снега катушках с речки Слюдки на Каму.

Казалось бы, что угощение блинами в России есть повсеместное: однако ж находятся места, где заменяют их особыми яствами, и это — в Сибири. Там вместо блинов подают жареное из теста на масле, похожее на пирожное и называемое хворостом. Несмотря на старинный обычай употребления хвороста, блины мало-помалу вытесняют его из своего круга. Было там обыкновение возить по улицам огромной величины корабль с парусами и снастями, поставленный на нескольких вместе сколоченных санях, запряженных 20 лошадьми. В нем сидели наряженные скоморохи, медведь и госпожа масленица. Весь этот снаряд назывался честной масленицею. Он возился по улицам в сопровождении толпы мальчиков и любопытного народа [64]. Возка корабля с парусами и снастями заимствована от маскарада, данного Петром Великим в Москве на масленице, и введена в Сибири поселенцами и должностными' людьми, которые поныне вводят в этот край многое новое и распространяют вкус и охоту ко всему хорошему и изящному. Там имеются уже свои собрания, вечера и балы, на коих, если верить рассказам, гремят отличные хоры музыки. Обитатели Сибири умеют веселиться: там, среди снежных гор и морозных вьюг они забывают, что живут в такой стране, которая одним именем своим наводит трепет на каждого человека. Избалованному роскошью столицы и в голову не придет, чтобы там могли радоваться и наслаждаться даже прихотями утонченной неги!

В Енисейской губ<ернии> на масленице переодетые в масках ходят из дома в дом или ездят на санях из деревни в деревню. Веселятся у хозяина: поют и пляшут и потом отправляются к другому, третьему и т. д. Парни строят ледяную крепость с воротами, сажают туда охранительную стражу и потом пешие и конные идут в атаку: пешие лезут на стены, а конные врываются в ворота. Осажденные обороняются метлами и нагайками. По взятии крепости победители идут с торжеством: поют песни и кричат радостно. Отличившихся из них ведут вперед, а за ними пленников. Потом все отправляются пировать и всю ночь проводят в шумных забавах.

На северном конце России, именно в Архангельской губернии, сохранялся обычай отправления масленицы, несколько сходствующий с римскими вакханалиями. В Италии поныне водят быка, обвешенного лентами, игрушками и обвитого цветами. На нем сидит мясник, представляющий Бахуса. В Архангельске совершалось почти то же. В пятницу мясники возили по городу быка на больших санях, в которые сами впрягались по несколько десятков. Здесь масленица начинается с четверга. В этот день ездят по городу на больших санях с кораблем, который обвешивается флагами разноцветными и испещряется изображениями рыб, птиц, волков, медведей, тигров, лисиц, львов и пр., с разинутою пастью. На мачтах висят шкуры этих животных и чучела птиц и рыб. Замаскированные идут позади; музыка сопровождает общее веселье. Почетные жители, купцы, мещане и другие горожане одеваются в нарядное платье; некоторые из них являются в уродливых масках; за этой веселой толпою тянутся рядами экипажи, и все отправляются с поздравлением к начальнику города и другим почетным особам. После поздравления возвращаются домой пировать. В пятницу и субботу продолжается поезд, но с меньшею пышностию, и уже ездит каждый ремесленный цех со своими значками, наприм<ер> рыболовы с изображениями рыб и других предметов, принадлежащих к их ремеслу; мастеровые со своими вывесками, а купцы с вывескою своих товаров, кто чем торгует. В воскресенье повторяется первый поезд. Все это действие называется масленица едет. В эти дни также на санях катаются с гор, качаются на качелях и едят блины с икрою [65].

По деревням не менее веселятся на масленице. Наевшись блинов, ходят друг к другу с поздравлениями: женщины к женщинам, девушки к девушкам, старики к старикам, а молодые парни к тем и другим. Все они одеваются в нарядные одежды, особенно взрослые невесты. Старики, сидя в избе с гостями, разговаривают о своих домохозяйственных занятиях и запивают беседу чарой водки. На улице под окнами изб собираются девушки, взрослые и не взрослые в праздничных сарафанах и белых суконных шушунах (род полукафтанья за колена); головы повязаны красными шерстяными платками, а шушуны подпоясаны шерстяными домашней работы поясами; ноги обуты в лапти, обвязанные цветными шнурками; зажиточные обуваются в сапоги и башмаки; косы переплетены лентами, более красными. Точно в таком уборе показываются тогда и молодухи, но с тою разницею, что они убирают голову повойниками, кичками и даже венцом. В губерниях Московской, Рязанской, Тамбовской и Пензенской мне случалось видеть, что в эти дни сами девушки надевают на голову повойники и кички, крытые позументом и вышитые шелками. На пение девушек собирается толпа парней, которые, подступая к ним, приветствуют их снятием шапки и потом становятся в кружок подле них. Тогда и песни раздаются веселее и дружнее, и пение часто продолжается безумолчно несколько часов сряду. В то время с одного конца деревни в другой разъезжают на санях нарядные молодухи, которые на этот раз не забывают пригласить к себе девушек. Парни ездят за ними на особых санях, а иногда и девушки и парни вместе; после едут пожилые и старые, мужья и старики на отдельных санях, и все поют. Сани у зажиточных окрашены в разноцветные краски со звонком на дуге и бубенчиками около лошади. Поезд продолжается до позднего вечера, который оканчивают у кого-либо из знакомых пиршеством. Поезда начинаются иногда с дальних деревень. Случалось видеть, что барыни и барышни катаются из деревни в деревню и потом отправляются вечером к соседу. В последний день масленицы все ездят прощаться; песен не поют, за исключением девушек, которым позволяется петь. Набожность в этот день доходит у многих до того, что они, встречая на улице знакомого и незнакомого, останавливаются и троекратными поклонами и слезными словами просят взаимного прощения. Один, наприм<ер>, говорит: «Прости меня, в чем я виноват или согрешил пред тобою». Другой отвечает: «Да простит тя Бог и я прощаю»; потом целуются и расходятся. В прощальный день грех ссориться, и если кто напьется, нагрубит или нанесет кому-либо увечье, то на это не взыскивают, думая, что все должно прощать, не гневаться и не серчать: для того-то и настал прощальный день, и что в это время сам Бог прощает все прегрешения человеческие с тем, чтобы с наступлением поста покаялись и не грешили более. Многие из набожных становятся на проезжих дорогах на колени и молят проезжающих, чтобы они простили их.

По некоторым местам Малороссии было прежде в обыкновении с пением носить по улицам чучело; толпа детей сопровождала его криком и бросала в него снежные комки. Ввечеру сходились на вареники. В других местах возили на санях масленицу — деревянное изображение женщины с распущенными волосами и в пестрой одежде и потом бросали в воду или сжигали за городом в воскресенье. Ныне отправляется масленица без всяких лицедейств. На улицах появляются толпы людей в праздничных одеждах и забавляются катаньем по льду и с гор. Здесь не делают искусственных ледяных гор, а наливают на небольшие возвышения воду, которая замерзает и образует ледяные горы. Все зависит от местности. Дети строят себе снежные холмики и осаждают их: кто отличится из них на приступе, того одаривают орехами и пряниками. Катанье на санях и здесь в употреблении. Всю неделю столы бывают покрыты блинами и варениками, с утра до полночи посещают друг друга и угощают взаимно. Почти никакого не готовят другого кушанья, кроме вареников. В субботу и воскресенье ходят прощаться без подарков. В России кумовья носят друг другу большие пряники и куски мыла.

СУЕВЕРНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ.

В Малороссии считается за великий грех оставлять недоеденными блины и вареники, почему остатки этих яств отдают нищим и бедным. Есть дома, которые целую неделю кормят их. Если что остается к первому дню поста, то все выбрасывают собакам, а саму посуду вымывают начисто кипятком, чтобы нечистые духи не мучили их душу на том свете. Когда остается на зубах сыр, то думают, что черти будут выдергивать остатки его каждую ночь понемногу, пока весь не выдернут вместе с зубами: потому стараются выполаскивать рот как можно чище; другие встают ночью по несколько раз для совершения полосканья и этим самым мешают чертям выдергивать сыр. Господствует между суеверными еще предубеждение, что кто хочет приобрести дешевою ценою талисман, с коим можно являться повсюду и приобретать все, что пожелает душа, в таком случае надобно в последнее воскресенье на масленице положить в рот кусок сыра во время полночи и держать его три дня сряду, не вынимая изо рта и не дозволяя чертям дотрагиваться до него. Кто совершит этот подвиг, тот счастливец в мире! Стоит ему пожелать, и все явится к его услугам. Золото ли, красавицы, и все, что вздумает, все будет в его власти. По народным преданиям известно, что самые удалые казаки пробовали достигнуть этого сверхъестественного счастья, но и им это не удавалось. Многие уверяют, что для успеха в том вперед надобно продать душу черту, но казак, правдивая душа, не полезет в ад прежде других.

Есть в России местами обыкновение, что в последний день, прощаясь друг с другом, ходят просить отпущения грехов у своих священников и потом отправляются к могилам родных и знакомых. В семействах не прежде ложатся спать, как примирившись друг с другом: дети испрашивают прощение у родителей, а слуги у господ. Сами господа не только не считают за стыд испросить прощение у своих слуг, но даже вменяют это в священный долг. Такой обычай повсеместен в России. В последний вечер сырной недели не должно ни разводить огня, ни зажигать свеч.

Пословица «Не все коту масленица» произошла оттого, что после масленицы наступает пост, а с ним вместе строго воздержанная жизнь. С первого дня поста многие не пьют даже воды, пока не отслушают утрени, не пьют чаю и не едят, не отслушав часов. Первые три дня ничего не варят: едят одно сухое, соленые огурцы, грибы, квашеную капусту, хрен да редьку и пр. и пр. С четверга варят из овощей кушанье без постного масла. В резкую противоположность примерному пощению вообще, к сожалению, можно представить людей, которые в течение всей первой недели не перестают ходить друг к другу, прощаться. Ничего не жаль для дружка! и как не порадоваться ему? Ну, похмелимся, брат, авось не пройдет ли головная боль. После первых рюмок друзья говорят: «Довольно. Надобно же выполоскать всякую дрянь!» Друзья, подумав, не ломая головы, признают это весьма здоровым и дают себе слово только полоскать рот, не более. Они полощут рот и удивляются, что бы это такое? рот моется усердно, а дрянь не выплевывается. Когда порядочно наполоскаются, тогда, взявшись дружески рука за руку и поддерживая один другого, идут к своим знакомым тоже полоскать рот. Там полосканье превращается в круговую попойку и продолжается почти всю первую неделю поста. Не одни мужчины, но и женщины соревнуются с ними. Такое постыдное обыкновение не прежде может быть истреблено, как с запрещением продажи водки по питейным домам, хотя на время великопостных дней.

БАННЫЕ ПРОВОДЫ.

По окончании масленицы народ стекается толпами в бани как бы для смытия с себя всех нечистот. Тогда парятся более обыкновенного; бани натапливаются жарче прежнего, и во время парки кричат: «Помай пару после масленицы!» Выпарившись хорошенько, требуют водки и пьют за здоровье масленицы. Это делается для того, чтобы выпроводить честную масленицу из бани.

Первый понедельник великого поста в некоторых местах называется чистым понедельником. Тогда во многих городах поутру собираются кучами ребятишки, идут толпою к дому каждого хозяина с ухватами, кочергами, помелами, сковородами и кричат: «Мы масленицу прокатали, святы вечеры проиграли; мы рожествен пост пропряли. Свет, наша масленица, дорогая! где ты ночь ночевала? Под кустом на дорожке. Ехали скоморошки, вырезали по прутичку, сделали по гудочку, и вы, гудушки, не гудите, и вы масленицу не будити».

В Литве во время масленицы запрягают необъезженных лошадей в сани и думают, что объезженные в это время бывают крепкими, здоровыми и не подвергаются никакому дурному глазу.

СЛОВАРЬ РЕДКИХ И СТАРИННЫХ СЛОВ.

Бука — мнимое пугало, которым пугали детей.

Бурмитское зерно — крупная жемчужина.

Векша — лесной зверек; в Олонецкой губернии — сорока.

Вертеп — здесь: ящик, с которым ходят на Святках, представляя события и обстоятельства рождения Иисуса Христа.

Взвар — отвар.

Воззвание — здесь: восклицания.

Волостель — лицо, возглавлявшее волость и осуществлявшее административные, судебные и финансовые функции в Русском государстве до середины XVI в.

Гарнец — мера сыпучих тел, особенно хлеба, '/64 четверти; деревянная или железная посудина в эту меру.

Грядый — идущий, приближающийся, приходящий.

Дача — здесь: выдача, отдача, раздача.

Дрочена — род яичницы, сбитой с молоком и мукой.

Епанча — широкий плащ без рукавов.

Китайчатый — сделанный из китайки, простой бумажной ткани.

Клечальная неделя — здесь: хмельная неделя.

Коло — хоровод у южных славян.

Копыли — дровни; вставленная в санные полозья деревяшка.

Косник — лента, шнур или иное украшение, вплетаемое в косу.

Коты — род обуви, полусапожки.

Кунь, куня — плата за невесту, выходившую замуж в чужую вотчину.

Кут — угол, закуток, тупик.

Ластка (ласка) — небольшое хищное животное из семейства куньих.

Лихоманка — лихорадка.

Масака — темно-красный цвет, иссиня-малиновый.

Мед — здесь: старинный хмельной напиток.

Мехоноша — тот, кто носит мешок с подаяниями (обычно в обрядах).

Наметка — здесь: женский головной убор; род головного покрывала, фаты.

Одонье — снопы, круглая кладь сена.

Онуча — часть обуви, обвертка на ногу вместо чулок, портянки.

Ораль — общее название орудий для вспашки.

Охлопок — пучок какого-либо волокнистого вещества.

Паволока — дорогая привозная ткань, бумажная или шелковая.

Паля(е)ница — белый хлеб, булка, калач, пирог без начинки.

Панегирист — сочинитель похвального слова.

Пиитика — поэтика, теория поэтического искусства.

Писаные лапти — расписные, цветные, пестрые, разукрашенные.

Повсюдный — повсеместный.

Позорный — зрелищный.

Позумент — золотая, серебряная или иная тесьма из металла, золототканая лента.

Покут — кладбище, приют, укромное место.

Постничество — воздержание от скоромной пищи и суетных наслаждений. Пошевни — широкие сани, розвальни.

Праща — сложенный петлею ремень, куда кладется камень, который мечут с большой силой, закружив пращу.

Приноровить — приладить, приверстать, пригнать впору.

Причет (причт) — клир, священно- и церковнослужители одного прихода.

Рассошина — дерево с раздваивающимся стволом.

Рацея — проповедь, назидательная речь, длинное наставление, поучение.

Ризы — здесь: элемент украшения одежды.

Ристания — гимнастические упражнения, соревнования в беге, борьбе, конные и т. п.

Скудельница — кладбище, общее место погребения.

Сорочинское (сарацинское) пшено — рис.

Спад — куча, круг.

Стогна — площадь, улица в городе.

Странноприимный дом — гостеприимный для странников.

Суженый(ая) — роковой, предназначенный судьбой; жених, невеста, будущие супруги. Сыта — распущенная медом вода, медовый взвар, разварной мед на воде.

Торока — оторочка, бахрома; ремешки позади седла для пристяжки.

Точить — здесь: трепать.

Тропы — слово или оборот речи, употребленные в переносном значении.

Тычина — прут, хворостина, колышек, лучина, воткнутая в землю.

Убрус — платок, полотнище, браное полотенце.

Фигуры — здесь: стилистические приемы, придающие речи особую выразительность.

Червец — насекомое кошинель, дающее ярко-малиновую краску.

«Четьи минеи» («Чтения ежемесячные») — сборники житий святых, составленные по месяцам в соответствии с днями чествования церковью памяти каждого святого.

Чермный — багровый, темно-красный.

Шелег — неходящая монетка, бляшка, используемая в играх или в украшениях.

Ширять — копать, рыться, ворошить, раскидывать, переворачивать.

Шлык — шапка, чепец, колпак; женский головной убор, повойник.

Штукарь — искусник, мастер, хитрый выдумщик.

Элоквенция — ораторское искусство, красноречие.

Эпитимья — духовная кара, церковное наказание.

Яхонт — рубин.

Примечания.

1.

Помилуй.

2.

Отцу и Сыну и Св. Духу.

3.

Ст. — фр.

4.

Болтин «Примеч. на Леклерка», ч. I, с. 169–171.

5.

Cattul: «Podici moechorum injici solebat raphanus vel mugil». <Был обычай вставлять редьку или кефаль в зад(ницы) прелюбодеев.> В Дельфийском храме так уважали редьку, что говорили: «Raphanus ex auro, beta ex argento, rapum ex plumba» <Редька — из золота, свекла — из серебра, репа — из свинца>.

6.

Кар. «И. Г. Р.», т. 1, с. 91; Чулков «Абев. русск. суев.»; Гизеля «Синпсис»; Попов «Крат. опис. религии славян»; Кайсаров «Славянская и российская мифология»; она же перевед. на немец. яз.

7.

На всех славянских наречиях коляда означает поздравление; (см. словари: Юнгманна, Бернолака и Вука Стефановича; у словаков она означает еще славление, а колядовать — славить. Кроаты, босняки употребляют в том же самом смысле. Коллар «Narodn. Zpiewanky», ч. I, с. 420, изд. Буд., 1834 г., производит коляду от кроатского слова колдуш — нищий; колдунство — бедность, коледуем — нищенствуем. Он еще более наделал ошибок, когда последовал слепо неосновательному сочинению Кайсарова и ему подобным. Линде, см. его словарь, несправедливо производит коленду от колено-давания. Вероятно хотел сказать от колено-преклонения. Его увлек стих, который поется в западной церкви: «Collaudemus, collaudemus, Christem regem», и греческое слово коллавдо — воспеваю, хвалю. Он нашел еще у кроатов koelda, подарок, подносимый в новый год. У боснийцев он нашел календу, означающую песнь в честь идола или на новый год; у краинцев календу, богиню цветов. Потом он начал выводить от греческого такаландина, латинского календалия, календы первые три числа каждого месяца. Таким словопроизводством он ничего не доказал, а только затемнил и заставил нас думать, что он производил по произволу, что было созвучно с колядою. По известию Валвасора коленда значит у далматов то же самое, что Иванов день. Некоторые производили коляду от индийского слова коли — часть, зачаток; другие от колена и преклонения колена перед изображением Креста. Г. Гнедич (см. его введение к новогреческим пениям) решился произвесть коляду от коладис — кишки, потому что из кишок делаются колбасы и раздаются в Малороссии и России тем, которые ходят поздравлять на Рождество Христово. Многие стали утверждать еще, что правильнее произвести от коло, по сходству с греческим киклось — колесо, и от килио, калиндио — катаю, основываясь на том, что год обращался в это время колесом.

Когда многим понравилось слово коло, тогда начали доказывать, что окончание его ада, еда произвело коляду, коледу. Окончание же ада и еда объяснили обходом, торжественным вокруг хождением, сопровождаемым пением и поздравлением, а напоследок заключили, что все это означает собрание!! Не довольствуясь этим, вывели следствие: что все слова, как, например: грома-ада, мокри-ада, бесе-да, сере-да, имеют окончания и значения латинские, а начала славянские!!! Этим бы следовало кончить толкование, но словопроизводители, противореча самим себе, сознались, наконец, что они сами не знают, отчего происходит коляда, а думают, что она сначала была народным обычаем, потом обратилась в божество, и в честь его составили молитвы. — Коллар «Narodn. Zpiew.», с. 409–411.

После многих словопроизводств увидели еще, что коледы, коледуем и «следованье близко с колдованьем. Снегир. «Русск. прост. праздн. и проч.», вып. II, с. 28. Словопроизводителям недоставало вывести коляду от американского танца календы. Roberts «Hist. of America», кн. IV, с. 128, изд. 1828 г.

8.

Успенск. «Опыт о древн. русск.», с. 417.

9.

«Словацкие песни». Харьк.1832 г.

10.

Эти песни помещены у Челяковского «Zbirce slow. pisny». — К колядским песням духовного содержания принадлежит: 1) «Моц божи давна», 2) «Кристус сын Божий». 3) «Народил се Кристус Пан». 4) «Иезу Кристе, Пане милы». 5) «Третьего две». Ко11аг. «Narodn. Zpiew.», с. 7 и 409–411; Раи1. «Piesn. lud. polsk. w. galicie». — Жаль, что мы не можем сообщить вполне сих песен, потому что только это известно о них.

11.

Венел. «Древн. и нынешние болгары и проч.», т. И, с. 137–145; и собственные замечания, собранные мною в путешествии около карпато-росских гор.

12.

Боричевский «Пов. и пред. нар. славянок. плем.», ч. 2, с. 123–125, изд. 1841 г. и собственные замечания, записанные мною в бытность у карпато-россов.

13.

«Малорос. и червоннорус. народн. думы», С.-Пб, 1836 г.

14.

Marger. «Estat de 1'Empire de Russie et Gr. duche de Moscovie».

15.

Романович, см. его статью: «Обычаи и игры литовские», в «Сыне Отеч.» 1839 г., окт., № X, с. 116–117.

16.

Bruyn. «Travels into Moscovy, Persia and Eastindiens», Lond. inf; Голик. «Деян. Петра Вел.», Снегир. «Русск. nрост. пр.», вып. II, c. 56–58.

17.

Разведение виноградных лоз сделалось известным в России не ранее 1613 г., и первые лозы посажены около Астрахани монахом. Рыбьи зубы, <а также> моржовые, имели высокую ценность; из них выделывали для разных вещей украшения. Здесь рыбьи зубы должно разуметь <как> дорогие, моржовые. Щучьи зубы собирались суеверами с особым рачением для предохранения себя от укусов змей. Один из наших писателей («Сказ, русск. народ.») удивляется: почему наш народ предпочитает большие зубы малым, и в числе их считает лучшими моржовые? Это очень ясно: большие всегда имеют большую ценность перед малыми, а моржовые были так дороги, что равнялись ценностью слоновой кости, и из них выделывали дорогие вещи. В. к. Ростислав подарил (в 1159 г.) черниговскому князю Святославу несколько соболей, горностаев, черных куниц, песцов, волков белых и рыбьих зубьев, а Святослав подарил великому князю леопарда и двух коней с окованными седлами (Киев, лет.). Рыбьи зубы могли быть принимаемы в денежном счете подобно куне и векше. В старинных наших сказках часто говорится о дорогих рыбьих зубах, напр, в «Собр. Древн. Русск. стихотворений», с. 2.

В чердаке была беседа, Дорог рыбий зуб.

Герберштейн говорит, что у нас назывались рыбьими зубами моржовые клыки («.De der. Moscov., с. 85). Патриарх Иосиф прислал в Соловецкий монастырь в 1641 г. пять рыбьих зубов весом в 11 ф., а ценою в 11 тогдашних серебряных рублей, стоящих более 200 руб. на ассигн.

18.

Чулков «Абев. русск. суевер.», см.: коляда; Фриз. «Руководст. к физическ. опис. областного города Устюга-Великого», изд. 1793 г.; Снег. «Русск. простонар. празд. и проч.», вып. И, с. 65–70; Мясников «Сведения о народн. праздн. в Шенкурском и Вельском округах», рукопись.

19.

Golebows. «Lud. polsk. i jedo zwycz.», War., 1830 г.

20.

Исько — сокращенное слово от Иосип, по-русски Иосиф. Здесь Исько разумеется Иосиф, обручник Божией Матери.

21.

Иисус Христос родился в полуночь субботы на воскресенье, потому шестой Вселенский собор постановил праздновать день Рождения Спасителя 25 декабря, в Воскресенье. В этот самый день Бог по сотворении мира озарил его светом и сам почил от трудов; сошла с небес манна на бедствовавших израильтян в пустыне; Искупитель мира принял крещение в Иордане от Иоанна; воскрес из мертвых и ниспослал Св. Духа на Апостолов и Учеников. — См. «Четью-Минею» о Рожд. Ииуса Христа, дек. 25, л. 167, изд. Москов., 1815 г.

22.

Goleb. «Lud. pols. jed. zwycz. zabobony», ч. 2.

23.

Богу свичу ставте, В простонародии господствует мнение, что родившийся Христос невидимо ходит на Святой вечер и в новый год к добрым людям и ниспосылает на них благословение, поэтому здесь и сказано: «От вам Христос буде».

24.

В издании «Малорос. песн.» г. Максимовича, 1827 г., с. 178 причислена к щедривкам следующая песнь:

Улетав сокол из улицы в двор. Ой, сив же вин на оконеньку, Квартырочку одчиняе, У свитличку заглядае: Ще свитличка не метена, Ще Марусинька не чесана; Не чесалась, не вмылась, На батинька розгнивалась: Сукню пошили, покоротили, Черевики зшили, да помалили.

По содержанию она вовсе не соответствует щедривкам, имеющим в виду поздравление перед новым годом.

25.

Эту песнь щедруют девушки, но она здесь не полная. '" Дзенкатор, по значению песни, должно быть карман в шубе.

26.

Дзенкатор, по значению песни, должно быть карман в шубе.

27.

Левит, гл. XXIII, ст. 24 и 25 из кн. Моисея.

28.

«Исход.», гл. XX, ст. 9 и 10; «Левит.», гл. XXIII, ст. 10.

29.

«Исход.», гл. XXXIV, ст. 29 и гл. XXXV. «Лев.», гл. XVI, ст. 34; «К Евреем.», гл. IX, ст. 3 и 7. «Лев.», гл. XXIII; «II кн. цар.», гл. VIII; «Лев.», гл. XXIII, ст. 32.

30.

«Лев.», кн. XXV, ст. 9–11. «Исх.», кн. XXIII, ст. 11.

31.

«Лев.», кн. XXV, ст. 3, 4 и 9.

32.

Симеон родился в Сисане, Киликийской стране, от христианских родителей Сусотиона и Марфы. В тринадцатилетнем возрасте он внимал пению и чтению блаженного Феодорита и потом удалился в монастырь, где в короткое время выучил наизусть весь Псалтырь. В 18-летнем возрасте он был уже многотерпеливый инок и однажды в неделю принимал пищу. Умерщвляя тело свое от волнения страстей, он обвязал себя колючей финиковой веревкой от бедр до шеи, и после десяти дней появились на теле раны, а в костях черви, которые, во время хождения, падали с него и наполняли воздух смрадом. Он оставил монастырь и, скитаясь по горам и пустыням, поселился в одном безводном колодезе вместе с гадами. Отсюда он перешел на гору близ селения Талонис и прожил в келий, выдолбленной из одного камня, три года. Там он постился. Отсюда он перешел на высший холм и, чтобы никогда не сходить с него, он приковал цепью ногу свою к камню и очи свои возводил на небо, молясь мысленно. Когда распространилась о нем слава, тогда стали стекаться к нему даже из далеких стран и все недужные получали от него исцеление. Блаженный был тревожим посещением народа и, желая успокоить себя от него, он поставил в 6 локтей в вышину столп, на нем келию в два локтя и стал первый проводить здесь время в посте и молитве, потому он называется первый столпник. В течение нескольких лет благочестивые люди выстроили ему столп, возвели в высоту на 36 локтей, наконец, окружили двумя каменными оградами. На столпе он стоял 80 л. и скончался на 103 г. от своего рождения. Питался одним медовым сотом и водою. — См. «Четьюминею», сентяб. 1.

33.

«Судебн.» Царя Иоанна Васильевича.

34.

«Anfang von der Knusischen oder Moskowitischen Religione», Leipzig, 1698 г.; «Древ, вивл.», ч. VI, с. 163; «Чин летопровождения», изд. 1788 г.; «Требник мирский» 1639 года; Wichhart «Moskowitischen Beschreibung in dem Jahr 1675», c. 76–82, говорит, между прочим, что на Кремлевской площади при пожелании Патриархом долгоденствия царственному дому в присутствии многочисленного духовенства, государственных чинов, иностранных посланников и народа играла музыка; что царь Алексей и Патриарх целовали взаимно друг у друга руку; что Евангелие, которое держали два митрополита перед Патриархом, было ценою в 170 000 червонцев; что после поздравления Патриархом ближний боярин Никита Иванович Одоевский приносил поздравление царю с первостепенными боярами и князьями; за ними поздравляли Государя митрополиты и, наконец, все духовенство.

35.

«Сказания Кн. Курбского», ч. II, изд. 1833, с. 210–211. Записки Курбского, изданные под именем «Сказаний», есть полезный и добросовестный труд профессора Устрялова.

36.

Голик. «Деян. П. В.», ч. 2, с. 2–6.

37.

Kollar. «Narod. zpiew.», ч. I, с. З и 401; Mochsen «Gesch. der Wissenschaft und der Mark-Brandenb.», c. 59; «Ant Ober die alt. Starh.», ч. I, c. 44, Gebh. «Geschr. der Wenden», ч. I, c. 25; Stredowsky «Morava sacra»; Кар. «И. Г. P.», т. I, с. 99 и 100; Rakowieck. «Prawda Ruska», ч. I, гл. II, с. 25.

38.

Кар. «И. Г. Р.», т. II, с. 90; Ростовская и Никонов, летописи.

39.

Вместимость кубка и стопы была неодинаковая. При бракосочетании в. к. Иоанна III кубок вмещал полтора ведра вина, а стопа более двух ведер. Угощальный кубок в два стакана, а стопа в три.

40.

Матрена в простонародье означает полоз, Фалилей — вязки, Андрей — копыли. От чего произошли эти названия, мне неизвестно.

41.

Это самая малая часть загадок, а их очень много. Должно жалеть, что они доселе не собраны у нас и не объяснены.

42.

Венгерские славяне произносят Ензи-баба.

Ензи-баба, Стара-баба, Ту мам зуб костяны, Дай ми зань зелезны.

У них сохранилась про нее легенда. Один охотник, который давно желал найти дорогу к аду, ходил, искал и долго блуждал напрасно. Перезябший и голодный, он пришел в лес случайно, разложил около реки огонь, вынул из мешка кусок солонины, продел на деревянный вертел и пек так сильно, что потекло из него масло, которое капало на подставленный им кусок хлеба. Вдруг он слышит, в стороне от реки кто-то скрежещет зубами и кричит: «Ой, как мне холодно! Ой, как мне холодно!» Он посмотрел на реку и видит стоящую там женщину. «Эй! — закричал он ей, — поди сюда и согрейся». Она пришла и начала греться. Запах солонины возбудил в ней приятный аппетит. Взяв сучок дерева, она пошла к ближнему озеру, вторкнула на сук жабу, возвратилась к огню и начала жарить ее, приговаривая:

Кому се печи печена, Того буде жаба; Кому се печи жаба, Того буде печена.

В других местах утверждают, что она говорила так:

Мне се печи печена, А тебе се жаба; Ты хцеш итти до пекла; Я сом Ензи-баба.

Яга-баба рассказала ему потом про ад и указала дорогу, посоветовав, чтобы он прежде всего запасся мясом, потому что змей, который сидит у входа, донесет его на себе до ада, а потом он будет ехать на лошади и в то время, когда змей раскроет свою пасть, бросал бы ему по куску мяса в пасть, иначе сожрет он его самого. Охотник набрал, сколько мог, всякого мяса, отыскал дорогу к змею, сел на него и ездил на нем по адской пропасти, бросая всякой раз в раскрываемую пасть змея по куску мяса. Охотник, осмотрев весь ад, опять сел на змея и полетел из преисподней, но, к своему ужасу, он увидел, что у него остается мяса немного. Он летел и уже был недалеко от земли. Боясь, чтобы не быть съедену змеем, он отрезал свою ногу и готовился бросить ее в разинутую пасть змея, но последний проглотил охотника со всем телом. — Ко11аг. «Norodn. Zpiew», ч. I, с. 12.

43.

В иных местах поют:

Ах вы, кумушки, Вы, голубушки.

44.

Чистая комната, в коей не живут сами хозяева, а только принимают в ней гостей.

45.

Последние слова каждой строки поются протяжно.

46.

Здесь она приставляет костыль к кому захочет.

47.

Брать девушку при играх и песнях означает здесь играть и петь с нею, потому встречаемое выражение в песне «бери девушку» принимается только в этом смысле.

48.

Коноватка — шелковый платок, вышитый золотом.

49.

Птицы не могут смотреть хорошо при огне.

50.

О разувании см. в статье «Свадьба» в описании древних свадебных обрядов.

51.

Пересказывать все сновидения нет возможности потому, что они бесконечны. В заключение представляется здесь один сон, очень мило и простодушно рассказанный г. Сахаровым. (См. его сочинение «Сказания русского народа», компактное издание.).

52.

Вот выписка из Номоканона (см. «Требник», Киевск. изд., 1817 г.), который имел силу не только в церковных, но и гражданских делах, воспрещая даже невинные забавы и увеселения. «О литии воском. Восколей и оловолей не допускались к причастию 20 л.

О гадании. Гадавшие с цыганками над больными не допускались к причастию 5 лет; гадавшие ячменем или на бобах 6 лет.

О забавах. Предававшиеся танцам на свадьбах или надевавшие на себя в каких-нибудь собраниях наличники (маску) или мужчины, наряжавшиеся в женскую одежду, а женщины в мужскую, подвергались: миряне — отлучению от церкви, а духовные лишению священнического сана. Запрещалось еще строго всем православным присутствовать при конских ристаниях во время Пасхи. Кто пировал на празднике варварском (иноземном), тот лишался причастия 2 года; духовные же лишались сана.

Об украшении. Всему духовенству возбранялось украшать себя разноцветными одеждами, а светским ходить в нарядном платье, стричь бороду, напрыскиваться духами или помадиться (ушаряти); женскому полу не дозволялось заплетать волосы. Не повиновавшихся отлучали от церкви.

О посте в среду и пятницу. Не постившиеся в среду и пятницу лишались причастия до раскаяния.

О враче из евреев. Если кто в болезни призывал на помощь врача из евреев, то духовный лишался сана, а мирянин отлучался от церкви».

53.

Кар. «И. Г. Р.», т. VIII, с. 110, примеч. 203.

54.

Кар. «И. Г. Р.», т. IX, с. 463.

55.

Кар. «И. Г. Р.», т. III, с. 31.

56.

Кар. «И. Г. Р.», т. VI, с. 184–189.

57.

Кар. «И. Г. Р.», т. IX, ст. 22, 87, 103, 105, 165, 167 и 441.

58.

Пепельную середу установил папа Григорий В. около 600 г.; с нее начинается пост, канун же этого дня у католиков есть заговины.

59.

В неделю мясопустную воспоминается, по утверждению Св. отцов, время Страшного суда; в субботу совершается поминовение о просиявших в пощении святых; в воскресенье воспоминается, по завещанию церковных учителей, падение праотца нашего Адама.

60.

Lettera d’Alb. «Campense intorno le cose di Moscovia, al. beat. padr. Clemente VII».

61.

Бычки имеют вид скамейки, коей низ составляет старое рассошье, а передняя сторона отделяется полозьем. Рассошье намазывают коровьим навозом, потом поливают водою, пока не обмерзнет хорошо. Место, на коем садятся, устраивают из небольшой гладкой доски, прикрепленной снизу четырьмя попарно столбиками: двумя спереди, а двумя сзади. Кружки делают из старых решет, низ переплетают лыками и потом обмазывают, как бычки.

62.

Голик. «Деян. Петр. В.», «Северн. Пчела», 1833 г., № 125.

63.

«Магазин всех увеселений»; Москва, 1831 г., в статье: «Маловременные владетели или блестящая масленица».

64.

Записки и замечания о Сибири. С. П. Б., 1817 г., с. 8.

65.

В бытность мною в Париже я видел карнавал, который происходил очень шумно. Там он начинается в воскресенье и оканчивается во вторник. Для учебных заведений позволяется гулять целую неделю; почти то же самое право присвоили себе городские жители: балы, вечера, танцы и маскарады занимают их до излишества. В воскресенье мясники водят по улицам откормленного быка, который обвешивается погремушками, украшается разноцветными лентами и кусками материй. На нем сидит мальчик, похожий более на Амура, нежели на Бахуса. Мясники в мифологических одеждах ведут за рога быка, за ними идет музыка и едет огромная колесница, которая битком набита здоровыми мясниками в разных положениях: иной держит дубину, представляя из себя Геркулеса; другой шатающегося Вакха, третий Силена, четвертый Сатира с козьими ногами и рогами и проч. На колеснице развеваются флаги; ее тащат весьма медленно несколько пар лошадей. Ряды экипажей с замаскированными лицами сопровождают это шествие, а тысячи' народа замыкают его. На пространстве полуверсты тянутся еще новые экипажи с людьми в уродливых масках. Во вторник (mardi gras) водят быка ко двору короля, потом по домам знатных особ, министров, послов и богачей, но преимущественно к таким людям, коих уважают. В среду убивают быка и, разрезав на известное число кусков, рассылают их по тем домам, куда водили его. Прежде всего отсылают самый лучший кусок королю, который дарит за то несколько сот франков. Прочие особы также одаривают их. В последний день веселья Париж кипит толпами замаскированных, и это веселье продолжается далеко за полночь. На масленой и в течение всего поста продают в Париже окрашенные красным цветом яйца.