Послания. Сладок свет, и приятно для глаз видеть солнце. Екклезиаст. XI, 7 Послание второе. Хорошо сидеть под черной смородиной, Дышать, как буйвол, полными легкими, Наслаждаться старой, истрепанной «Родиной» И следить за тучками легкомысленно-легкими. Хорошо, объедаясь ледяной простоквашею, Смотреть с веранды глазами порочными, Как дворник Пэтэр с кухаркой Агашею Угощают друг друга поцелуями сочными. Хорошо быть Агашей и дворником Пэтэром, Без драм, без принципов, без точек зрения, Начав с конца роман перед вечером, Окончить утром – дуэтом храпения. Бросаю тарелку, томлюсь и завидую, Одеваю шляпу и галстук сиреневый И иду в курзал на свидание с Лидою, Худосочной курсисткой с кожей шагреневой. Навстречу старухи мордатые, злобные, Волочат в песке одеянья суконные, Отвратительно-старые и отвисло-утробные, Ползут и ползут, словно оводы сонные. Где благородство и мудрость их старости? Отжившее мясо в богатой материи Заводит сатиру в ущелие ярости И ведьм вызывает из тьмы суеверия… А рядом юные, в прическах на валиках, В поддельных локонах, с собачьими лицами, Невинно шепчутся о местных скандаликах И друг на друга косятся тигрицами. Курзальные барышни, и жены, и матери! Как вас не трудно смешать с проститутками, Как мелко и тинисто в вашем фарватере, Набитом глупостью и предрассудками… Фальшивит музыка. С кровавой обидою Катится солнце за море вечернее. Встречаюсь сумрачно с курсисткою Лидою — И власть уныния больней и безмернее… Опять о Думе, о жизни и родине, Опять о принципах и точках зрения… А я вздыхаю по черной смородине И полон желчи, и полон презрения… 1908. Гугенбург[4]. Послание третье. Ветерок набегающий Шаловлив, как влюбленный прелат. Адмирал отдыхающий Поливает из лейки салат. За зеленой оградою, Растянувшись на пляже, как краб, Полицмейстер с отрадою Из песку лепит формочкой баб. Средь столбов с перекладиной — Педагог на скрипучей доске Кормит мопса говядиной, С назиданьем на каждом куске. Бюрократ в отдалении Красит масляной краской балкон. Я смотрю в удивлении И не знаю: где правда, где сон? Либеральную бороду В глубочайшем раздумье щиплю… Кто, приученный к городу, В этот миг не сказал бы: «Я сплю»? Жгут сомненья унылые, Не дают развернуться мечте — Эти дачники милые В городах совершенно не те! Полицмейстер Крамольников Лепит там из воды и песку. Вместо мопсов на школьников Педагог нагоняет тоску. Бюрократ черной краскою Красит всю православную Русь.. Но… Знакомый с развязкою — За дальнейший рассказ не берусь. 1908. Гугенбург. Послание пятое. Вчера играло солнце И море голубело, И дух тянулся к солнцу, И радовалось тело. И люди были лучше, И мысли были сладки — Вчера шальное солнце Пекло во все лопатки. Сегодня дождь и сырость… Дрожат кусты от ветра, И дух мой вниз катится Быстрее барометра. Сегодня люди – гады, Надежда спит сегодня — Усталая надежда, Накрашенная сводня. Из веры, книг, и жизни, Из мрака и сомненья Мы строим год за годом Свое мировоззренье. Зачем вчера при солнце Я выгнал вон усталость, Заигрывал с надеждой И верил в небывалость? Горит закат сквозь тучи Чахоточным румянцем. Стою у злого моря Циничным оборванцем. Все тучи, тучи, тучи… Ругаться или плакать? О, если б чаще солнце! О, если б реже слякоть! 1908. Гугенбург. Кумысные вирши. 1. Благословен степной ковыль, Сосцы кобыл и воздух пряный. Обняв кумысную бутыль, По целым дням сижу как пьяный. За печкой свищут соловьи И брекекекствуют лягушки. В честь их восторженной любви Тяну кумыс из липкой кружки. Ленясь, смотрю на берега… Душа вполне во власти тела — В неделю правая нога На девять фунтов пополнела. Видали ль вы, как степь цветет? Я не видал, скажу по чести; Должно быть милый божий скот Поел цветы с травою вместе. Здесь скот весь день среди степей Навозит, жрет и дрыхнет праздно (Такую жизнь у нас, людей, Мы называем буржуазной). Благословен степной ковыль! Я тоже сплю и обжираюсь, И на скептический костыль Лишь по привычке опираюсь. Бессильно голову склоня Качаюсь медленно на стуле И пью. Наверно, у меня Хвост конский вырастет в июле. Какой простор! вон пара коз Дерется с пылкостью аяксов. В окно влетающий навоз Милей струи опопанакса. А там, в углу, перед крыльцом Сосет рябой котенок суку. Сей факт с сияющим лицом Вношу как ценный вклад в науку. Звенит в ушах, в глазах, в ногах, С трудом дописываю строчку, А муха на моих стихах Пусть за меня поставит точку. 2. Степное башкирское солнце Раскрыло сияющий зев. Завесив рубахой оконце, Лежу, как растерзанный лев, И с мокрым платком на затылке, Глушу за бутылкой бутылку. Войдите в мое положенье: Я в городе солнца алкал! Дождался – и вот без движенья, Разинувши мертвый оскал, Дымящийся, мокрый и жалкий, Смотрю в потолочные балки. Но солнце, по счастью, залазит Под вечер в какой-то овраг И кровью исходит в экстазе, Как смерти сдающийся враг. Взлохмаченный, дикий и сонный, К воротам иду монотонно. В деревне мертво и безлюдно. Башкиры в кочевья ушли, Лишь старые идолы нудно Сидят под плетями в пыли, Икают кумысной отрыжкой И чешут лениво под мышкой. В трехцветном окрашенном кэбе Помещик катит на обед. Мечеть выделяется в небе. Коза забралась в минарет, А голуби сели на крышу — От сих впечатлений завишу. Завишу душою и телом — Ни книг, ни газет, ни людей! Одним лишь терпеньем и делом Спасаюсь от мрачных идей: У мух обрываю головки И клецки варю на спиртовке. 3. Бронхитный исправник, Серьезный, как классный наставник, С покорной тоской на лице, Дороден, задумчив и лыс, Сидит на крыльце и дует кумыс. Плевритный священник Взопрел, как березовый веник, Отринул на рясе крючки, — Тощ, близорук, белобрыс — Катарный сатирик, очки и дует кумыс. Истомный и хлипкий, как лирик, С бессмысленным пробковым взглядом, Сижу без движения рядом. Сомлел, распустился, раскис и дую кумыс. «В Полтаве попался мошенник», — Читает со вкусом священник. «Должно быть, из левых», — Исправник басит полусонно. А я прошептал убежденно: «Из правых». Подходит мулла в полосатом, Пропахшем муллою халате. Хихикает… сам-то хорош! — Не ты ли, и льстивый и робкий, В бутылках кумысных даешь Негодные пробки? Его пятилетняя дочка Сидит, распевая, у бочки В весьма невоспитанной позе. Краснею, как скромный поэт, А дева, копаясь в навозе, Смеется: «Бояр! Дай канфет!» «И в Риге попался мошенник!» Смакует плевритный священник. «Повесить бы подлого Витте», — Бормочет исправник сквозь сон. «За что же?!» и голос сердитый Мне буркнул: «Все он…» Пусть вешает. Должен цинично Признаться, что мне безразлично. Исправник глядит на муллу И тянет ноздрями: «Вонища!» Священник вздыхает: «Жарища!» А я изрекаю хулу: «Тощища!!» 4. Поутру пошляк – чиновник Прибежал ко мне в экстазе: – Дорогой мой, на семь фунтов Пополнел я с воскресенья… Я поник главою скорбно И подумал: если дальше Будет так же продолжаться, Он поправится, пожалуй. У реки, под тенью ивы Я над этим долго думал … Для чего лечить безмозглых, Пошлых, подлых и ненужных? Но избитым возраженьем Сам себя опровергаю: Кто отличит в наше время Тех, кто нужен, от ненужных? В самых редких положеньях Это можно знать наверно: Если Марков захворает, То его лечить не стоит. Только Марковы, к несчастью, Все здоровы, как барбосы, — Нервов нет, мозгов два лота И в желудках много пищи… У реки под тенью ивы Я рассматривал природу — Видел заросли крапивы И вульгарнейшей полыни. Но меж ними ни единой Благородной, пышной розы… Отчего так редки розы? Отчего так много дряни?! По степям бродил в печали: Все коровник да репейник, Лебеда, полынь, поганки И глупейшая ромашка. О, зачем в полях свободно Не растут иные злаки — Рожь, пшеница и картошка, Помидоры и капуста? Почему на хмурых соснах Не качаются сосиски? Почему лопух шершавый Не из шелковых волокон? Ах, тогда б для всех на свете Социальная проблема Разрешилась моментально… О, дурацкая природа! Эта мысль меня так мучит, Эта мысль меня так давит, Что в волнении глубоком Не могу писать я больше… 1909. Дер. Чебни.