У ИСТОКОВ СОЛДАТСКОЙ МУДРОСТИ.

Прошла осень, зима. А кажется, что я уже сто лет как уехал из родной Яблонивки, как служу рядовым второй роты Н-ского стрелкового полка. Но что это за служба? Все, как говорил дед Щукарь, наперекосяк получается, навыворот. Мечтал об одном, а выходит другое. Нет мне счастья в службе военной. Но я в этом не виноват. Отли­чаться пока негде! Ведь каждый день одно и то же: подъем, становись, шагом марш, отбой. Вздохнуть некогда. А стар­шина! Знали бы вы нашего старшину Саблина!

Вот и сегодня. Сижу я в комнате политпросветработы и письмо Марусе пишу. Вдруг слышу голос дежурного:

– Вторая рота, приготовиться к вечерней поверке!

Мне же отрываться никак не хочется – мысли толко­вые пришли. А тут еще Степан Левада надоедает.

– Максим, не мешкай, – говорит. – Ты же сапоги еще не чистил.

– Чего их чистить? – отвечаю. – Не свататься же пойду. Все равно завтра в поле на занятия.

А Степан носом крутит – недоволен:

– Опять достанется тебе от старшины.

– Не достанется, – успокаиваю его. – Вот допишу письмо и маскировочку наведу – два раза махну щеткой по носкам, и никакой старшина не придерется.

Но Степан не отстает:

– Опять Марусе строчишь? – интересуется. – Чудак человек. Плюнь! Не отвечает, и плюнь.

Ничего я не успел сказать на это Степану, так как в казарме загремел милый голосок старшины:

– Стр-роиться, втор-рая!..

Быстро сую недописанное письмо в карман и пулей лечу чистить сапоги. А старшина Саблин знай командует:

– В две шер-ренги…становись!

«Эх, дьявол! – ругаюсь про себя, – не успею». Раз-два щеткой по сапогам, и мчусь к месту построения. А там уже слышится:

– Ровняйсь!.. Чище носки, левый фланг!.. Еще р-ровнее! Та-ак… Смир-рно!..

– Товарищ старшина, разрешите стать в строй, – обращаюсь к Саблину.

– А-а, Перепелица?! – вроде обрадовался он встрече со мной. – Опять, значит, опаздываем? Уже сколько слу­жим, а к элементар-рному пор-рядку не приучимся?

– Да я сапоги чистил, товарищ старшина, – оправ­дываюсь.

А он глянул на мои сапоги и скривился, точно муху проглотил.

– Чистили? – переспрашивает. – Что-то не замечаю… Ага, ясно. Носочки, значит, обмахнули. А каблучки кто же будет чистить?..

«Ну, думаю, начнет сейчас отчитывать да про порядки объяснять». Надо бы промолчать мне, но мой язык сам себе хозяин.

– Каблуки тоже чистил, – болтнул он. – Вон Левада видел.

И тут начал старшина меня «чистить» перед строем всей роты.

– Ага, – говорит, – надеетесь, что земляк выручит? Вряд ли. Не в этом суть солдатской взаимовыручки. Но где вам понять? Это поймет только солдат. Повторяю: только настоящий солдат.

А мой язык опять сболтнул:

– Я тоже солдат.

Старшина Саблин даже удивился:

– Солдат? Так-так. Солдат, значит? А где же ваши солдатские качества? Нет их, рядовой Перепелица. Това­рищескую взаимовыручку вы понимаете неправильно, да и находчивости у вас тоже нет… Что это за находчивость – сапоги только с носков почистить или оторванную пуго­вицу прикрепить спичкой к клапану кармана? А на заня­тиях вчера не сумели правильно подобраться к огневой точке «противника»… Где же ваша сообразительность сол­датская? А выносливость? Была она у вас?

– Он в столовой вынослив! – подает голос Василий Ежиков. – Двойную порцию вмиг осилит.

В строю прокатился смешок. А этого старшина Саблин не любит. Отвернулся он от меня и на Ежикова уста­вился.

– Р-разговор-рчики в стр-рою! Делаю вам замечание, р-рядовой Ежиков!

И опять ко мне:

– Две минуты на чистку сапог. Бегом!..

Такая-то жизнь моя солдатская.

Давно потушен свет в казарме, а мне не спится. Эх, служба, служба! Разве так я, Максим Перепелица, мечтал служить? Думал, что, как приеду в армию, буду у всех на виду, буду горы ворочать. А получается… получается, как у нашего деда Мусия из Яблонивки: как-то при гостях хотел он показать свою власть в семье, хотел похвалиться, какой он хозяин в доме, но, как на беду, позабыл кочергу спрятать. И как только повысил голос на свою жинку – бабку Параску, – она схватила кочергу и так стремительно атаковала его, что дед Мусий и на гостей оглянуться не успел – утек на чердак и лестницу за собой втащил. Два дня сидел там не евши и просил бабку Параску о помило­вании.

Вот так и у меня. Надеялся на пироги с маком, а тут тебе горчица с хреном.

Конечно, многому я научился за эти месяцы в армии. Карабин и автомат знаю, как бабка Параска свою кочергу, а саперной лопаткой, если захочу, умею работать, как ложкой. А маскироваться, а перебегать, а шаг печатать, чтоб даже искры сверкали! И стреляю лучше прежнего. Научили! Но все же, очень не везет мне. Никак не могу найти правильного азимута в службе. Куда ни повернусь, все не так: то не так постель заправил, то поясной ремень слабо затянул, то в строя опоздал, то схватил из пирамиды чужое оружие, то честь командиру не так отдал, то не доложил, то не спросил, не сказал, не узнал… И все заме­чания, замечания, замечания.

Когда же конец этому будет? Когда я настоящим сол­датом стану, чтоб не склоняли Перепелицу на комсомоль­ских собраниях, в стенгазете, чтоб старшина Саблин от меня отвязался?

Неужели не способен я стать другим?.. Способен!

И принял я твердое решение: завтра же с подъема во всем первым быть. С этой мыслью и уснул.

А ночь для солдата ой как быстро проходит! Не успел, кажется, и лечь, как уже дежурный по роте «подъем» горланит.

Вскочил я утром, когда раздалась команда «подъем», и не торопясь одеваюсь. Вдруг вижу, Ежиков обгоняет меня. И тут я вспомнил о вчерашнем своем решении.

Вроде током тряхнуло Максима. Вмиг натянул я бриджи, обул один сапог, схватился за другой. Но все-таки отстаю. Чтоб быстрее было, не стал портянку наматывать, а положил ее на голенище, а затем поверх портянки ногу и р-раз ее в сапог. Ничего, потом выберу минуту и пере­обуюсь.

Представьте себе, что к месту построения на физза­рядку я подбежал первым. Командир отделения, сержант Ребров, даже удивился, а старшина Саблин тоже подметил мое старание.

– Одобряю, Перепелица! – бросил он на ходу. – Пер­вым в роте поднялись сегодня.

Промолчал я, а сам подумал:

«Еще не то увидите. Будет Перепелица первым и в учебе и в дисциплине».

Наступили часы занятий. У нас по расписанию должна была начаться стрелковая подготовка, но вместо этого почему-то всю роту вывели в поле. Прошел слух, что при­ехал сам командир дивизии и будет проверять нашу выучку.

Так и случилось. Не успели мы передохнуть на зеленой травке у дороги (а она мягкая, сочная, только на свет появилась. Май же кругом службу дневального несет. Так он прибрал все вокруг в зелень, что любо-дорого, – душа песни просит. Моя бы власть, я б каждый год наряда по четыре давал маю вне очереди. Пусть дневалит!)… Так вот, не успели мы передохнуть, как командир взвода, лейтенант Фомин, вызывает к себе в придорожный кювет командиров отделений и отдает им боевой приказ.

Через минут пять сержант Ребров уже и нам задачу поставил. Оказывается, мы являемся не кем-нибудь, а десантом. Высадили нас на планерах в поле (разумеется, условно высадили, так как притопали мы сюда ногами), и нам предстоит, действуя по отделениям, преодолеть заня­тую «противником» полосу в пять километров, а затем в точно назначенное время атаковать и уничтожить «непри­ятельский штаб» в овраге близ рощи «Фигурная». А чтоб добраться до этой самой рощи, нужно продираться сквозь густые кустарники, идти по оврагам и болотам. И притом засады «противника» надо обходить. Наткнется отделение на засаду – и долой из игры. Такие условия.

Приказ есть приказ. Надо действовать. Но не успели мы выйти на исходное положение – перебежать к опушке недалекого кустарника, – как появился незнакомый капи­тан с белой повязкой на рукаве. А на повязке буква «П» – посредник, значит.

Подошел, посмотрел на нас и бросил единственную фразу:

– Командир вашего отделения выведен из строя.

Смотрю я на капитана и ничего не понимаю. А как же воевать без командира? Другие солдаты на сержанта Реброва оглядываются, а он руками разводит – не могу, мол, ничего сделать.

И тут… Ушам я своим не поверил.

– Второе отделение, слушай мою команду!

Оглядываюсь – Степан! Поднялся на карачки и так строго смотрит на солдат, что смех один. Видать – боится, что не послушаются его.

– Почему твою? – удивляюсь я. – Я же первым се­годня в строй стал.

А он вроде и не слышит.

– Отделение, за мной! – и первым бежит к опушке кустарника. За ним поднимаются Ежиков, Самусь, Таскиров и все отделение. Приходится и мне подниматься.

Догоняю Степана и заговариваю с ним.

– Чего ты поперед батьки в пекло лезешь?

– А что? – удивляется.

– «За мной! За мной!» – тоже мне генерал выискался!

– Так чего же ты не командовал? – сердито спраши­вает Степан.

Что ему ответишь?

– Да я только подумал, – говорю, – а ты уже выскочил.

– Ну, командуй сейчас, – уже миролюбиво пред­лагает он.

Но тут Ежиков в разговор вмешался.

– Хватит, – говорит он, – Перепелица уже покоман­довал.

– А тебе какое дело? – отражаю наскок Ежикова.

Вдруг его Таскиров поддерживает.

– Нэ камандыр. Перепелица, – категорически заяв­ляет.

Тут отделение добежало до кустарника, и Степан скомандовал:

– Стой! – А когда мы залегли, строго добавил: – Прекратить разговоры!

Не узнаю дружка своего. Даже голос его вроде изме­нился. Пререкаться не хочется, но все-таки отрубил я Ежику и Таскирову:

– Очень нужно мне командовать вами – лопухами такими!

А Степан на меня как цыкнет:

– Перепелица!..

Икнул я и умолк. Тем более, заметил, что лейтенант Фомин спешит к нам.

– Кто принял командование отделением? – издали спрашивает он.

Степан, кажется, сробел. Он на меня смотрит, а я на него. «Раз трусишь, думаю, давай я». И вскакиваю на ноги. Но вижу – и Степан вскакивает.

– Докладывайте, рядовой Левада, – почему-то обра­тился не ко мне, а к Степану лейтенант.

Когда Степан доложил, что он командир, Фомин на меня глаза перевел.

– Вы что-то хотели сказать, рядовой Перепелица?

– Хотел спросить, нельзя ли курить, – отвечаю.

– Нельзя, – отрезал лейтенант.

– Правильно, – соглашаюсь. – Я так и думал.

Слышу, Василий Ежиков хмыкает. А когда лейтенант Фомин позвал к себе Леваду, чтоб проверить, как уяснил он задачу, Ежиков захихикал еще громче:

– Думал. Вы слышали, ребята? Он, оказывается, думал!

Очень засвербел у меня язык. Хотелось покрепче от­ветить Ежикову. Но подходящего слова не нашел и смол­чал. А тут и Степан Левада вернулся. Вернулся и еще раз начал нам задачу объяснять. Потом по секрету сообщил, что на пути вся третья рота будет нас караулить и с воз­духа будут за нами глядеть.

– Третья рота? – переспрашиваю. – Да там все та­кие, как Ежиков, недотепы. Дойдем!

Ежиков опять в контратаку:

– Твоим бы языком, Максим…

Но Степан опять бабахнул:

– Разговоры! – и приказал: – Перепелица и Таски­ров – в головной дозор. Старший – Перепелица.

Люблю быть старшим. Хоть под моим командованием один Таскиров, но все равно боевая единица.

Оторвались мы от отделения на расстояние зрительной связи и пробираемся сквозь кустарник в направлении рощи «Фигурная». Таскиров впереди, а я, как и пола­гается старшему, чуть позади и сбоку Хорошо! От земли душистым парком несет, в кустах соловьи перекликаются, а по небу, среди кучных облаков, солнце путь себе про­кладывает, точно как мы среди зарослей.

Вот только с ногой у меня худо. Так и не удалось пере­обуться. Теперь портянка сбилась в носок сапога, а голая пятка уже огнем горит. Вначале не обращал я внимания на это, да и сейчас не особенно обращаю. Пустяки! Сол­дат к боли должен привыкать.

Идем мы и идем. Прислушиваемся, конечно, да и гла­зами каждый куст прощупываем. Мое дело, разумеется, командовать да поддерживать зрительную связь с отделе­нием, которое следует сзади нас – дозорных.

И сейчас, когда вышли мы на узкую дорогу, за которой налево от нас вытянулось большое озеро, поднял я над головой автомат – сигнал командиру отделения, чтоб к нам выдвинулся.

Степан, заметив мой сигнал, тут как тут. Выскочил из кустарника и давай дорогу рассматривать.

– Чего тут смотреть? – говорю ему и на озеро пока­зываю. – Надо идти направо, через дамбу. Здесь втрое ближе.

– Правильно, – соглашается Таскиров.

– Нет, не правильно, – возражает вдруг Степан и приказывает нам разговаривать шепотом. – Там на за­саду нарвемся.

– Откуда это известно? – удивляюсь я.

А Степан на дорогу указывает.

– Глядите, след бронетранспортера.

– Так, может, он влево поехал, – не сдаюсь я.

Но Степан, вижу, стоит на своем:

– Косые зубцы по краям следа указывают направле­ние… Так куда он поехал? – спрашивает он.

– Вправо, – уже соглашается с Левадой Таскиров.

– Верно, – говорит Степан. – Значит, надо идти влево.

Степан возвращается к отделению, а я смотрю ему вслед и удивляюсь.

– Откуда он знает все? – спрашиваю у Таскирова.

А Таскиров отвечает без всякого уважения к старшему дозорному:

– Он не пишет, – говорит, – на занятиях писем Марусе.

– Разговорчики! – обрываю его. – Наблюдайте впе­ред!

Пошли мы дальше. Начали огибать озеро. Здесь до­зорному пришлось идти почти рядом с ядром отделения. Справа и слева камыш шелестит, а под ногами вода хлю­пает. Чувствую, что пятка моя не на шутку начинает бо­леть. А доложить Степану неудобно – ведь старший до­зорный я. И вдруг… (тут и о пятке своей позабыл) справа, на другом конце озера, как полоснет пулеметная очередь! Эхо кругом пошло, а я даже присел. В чем дело? Раздви­гаю в стороны камыш и замечаю: далеко на дамбе броне­транспортер, вспышки выстрелов и суетня.

– Кто-то из наших нарвался, – спокойно говорит Ле­вада.

И так мне неловко стало, что я предлагал идти через дамбу.

– Лопухи, – говорю о тех, кто нарвался на засаду и должен возвратиться ни с чем. А сам на Степана кошусь:

«Помнит он или нет о моем предложении?».

Чувствую, Таскиров меня локтем под бок толкает. По­вернулся я к нему, а он шепчет:

– Камандыр, – и кивает головой в сторону Степана.

Да-а, верно. Голова у Степана вроде работает. Надо бы и мне подтянуться. Ведь солдатская служба – дело-то серьезное, нужное. Там, в Яблонивке, небось думают, что Максим Перепелица уже офицером скоро станет, а я того… Впрочем, не такое уж великое дело отделением командо­вать. Подумаешь, следы бронетранспортера разгадал! Мы тоже еще себя покажем! Вот только пятка…

За озером перебежали быстро через небольшое мелко­лесье, и перед нами раскинулась широкая болотистая до­лина. В долине той колышется пожухлая прошлогодняя осока, а среди нее пробивается к солнцу молоденькая осока – тоненькая и густая, как грива коня.

Перед долиной остановились мы. Степан выполз чуть вперед и с таким важным видом рассматривает ее, что просто смех: вроде генерал вражеские укрепления.

– Чего на нее глядеть? – спрашиваю. – Перебежим быстро, и точка. Жалко – ноги запачкаем.

А Степан молчит, наблюдает. Потом поворачивается к нам и приказывает:

– Всем ползти по-пластунски!

Сдурел Степан! Совсем сдурел! Там же болото, выма­жемся, как черти. Я уже рот раскрыл, чтоб сказать ему об этом, как меня опередил Илько Самусь.

– Тут целый день ползти надо, – говорит он. – К сроку не поспеем.

А Степан ему в ответ:

– Кто здесь командир? Может, вы будете командо­вать, товарищ Самусь?.. За мной!

Не захотелось мне после этого вступать в разговор, и пополз я вслед за Степаном. Так даже лучше – пятка моя отдохнет.

Но не очень-то легко ползти по болоту. Уже через ми­нуту почувствовал я, как на локтях и на груди вода про­бралась к телу. Потом – на коленках. Да и спина от пота все больше мокнет. Рубашка так и прилипает к ней.

С этим можно было б еще мириться, если б в нос не бил такой противный запах тины и плесени. Тошнит!

Приходится терпеть. Ползу я, попеременно подтягиваю под себя ноги и бросаю тело вперед, а автомат, который лежит на правой руке, то за куст чернотала цепляется, то за кочку. Попросил я у Степана разрешения забросить оружие за спину. Не разрешил: нужно быть в боевой го­товности на территории «противника». Ну, думаю, черт с тобой. Вырвусь сейчас вперед и первым на ту сторону выползу. Знай наших. И только чуть-чуть взял в сторону, как из-под моего локтя плеснула тина и прямо мне в лицо! Ослеп я и от злости оглох.

– Дай дурню волю, – ругаю тихо Степана и проди­раю глаза. Продрал, оглядываюсь на товарищей и вдруг вижу, что такая же история с Ежиковым приключилась. Грязный он, как порося! Я даже захохотал.

– Чего ты? – спрашивает у меня Самусь.

– Ежиков утонул, – отвечаю.

А Самусю не до шуток. Тоже из сил выбился и промок весь.

– Кому это нужно? – шепчет он. – Перебежали бы быстро, и все.

– Вы же, дурни, не хотели, чтоб я командовал от­делением, – у меня бы не ползали так.

Вдруг Левада как зашипит на нас:

– Тише!.. – и взглядом вправо указывает.

Повернул я голову вправо и обмер. Сквозь осоку уви­дел на краю лощины замаскированный танк. Пушка его в нашу сторону развернута, а над башней торчит танкист и в бинокль смотрит. Кажется, смотрит прямо на меня. Я так и врос в болото.

В это время в небе стрекот моторов послышался… Ну, беда! Два вертолета откуда-то вырвались. И прямо на ло­щину, где мы лежим, курс держат. Один потом замер в воздухе на одном месте, видать болото просматривал. За­тем дальше повилял хвостом.

Вот тут мы все поняли, что шутки плохи. Я уже так старательно полз – прямо носом борозду среди кочек прокладывал. И не зря. Слева заметили еще одну засаду. Но и возле нее проползли без единого выстрела, как и требовалось.

И когда из нас уже выходил последний дух, выбрались мы на опушку леса.

– Встать! – шепотом командует Степан.

А у меня сил нет.

– Не могу, – отвечаю. – Привык… На пузе легче.

Однако подняться пришлось. Поднялся… охнул и сел. На пятку не наступить.

– Снимайте сапог, – уже на «вы» обращается ко мне Степан.

Разуваюсь. Глянул на свою ногу и ахнул. Растер до крови. И, как всегда, первым Ежиков подкалывает меня:

– Солдат… Портянку наматывать не умеет.

– На язык бы тебе такого болячку, – огрызаюсь и до­стаю индивидуальный пакет.

А Степан на часы смотрит. Видать, приближается время атаки. Роща «Фигурная» уже рядом.

Что делать? С бинтом ногу в сапог не сунешь? При­дется в одном сапоге бежать.

Так мне пришлось и сделать. Намотал поверх бинта портянку, привязал ее другим бинтом и вперед. В одной руке автомат, в другой – сапог. Потом додумался за поясной ремень сапог заткнуть.

Но все же отстал я от отделения. Добежал до оврага, что у рощи «Фигурная», когда наши уже разгромили там штаб «противника» и выстроились для разбора занятий.

Стоят солдаты в строю – подтянутые, подобранные (правда, солдаты только тех отделений, которые сквозь засады прошли). Стоят в тени ветвистых елей, а я бреду по крутой тропинке – грязный, усталый, в одном сапоге.

– Смотрите, и Перепелица дошел! – слышу голос старшины Саблина.

В ответ смешок прокатился. Но тут же затих. Старшин лейтенант Куприянов, командир роты нашей, ко мне обра­щается:

– Становитесь, рядовой Перепелица, в строй! То, что дошел – молодец! А вот ногу натер – плохо.

«Да разве только это плохо? – горько думаю я про себя. – А что было б, если бы не Степан Левада, а я, Максим Перепелица, принял на себя командование отде­лением? Первая же засада нас завернула б назад!».

И все оттого, что характер у меня перепеличий – по верхам летаю, а до сути военной службы не дохожу. Но дойду. Ей-ей, дойду, не быть мне Максимом Перепелицей!

Только подумал я это, как ко мне Саблин подходит.

– Вот сюда становитесь, – тихо говорит и ставит меня на самый левый фланг. – И не горюйте, дело будет. На­чало ведь положено?