НА ПОБЫВКЕ.

Эх… любовь!..

Скажите, кто имеет что-нибудь против любви?.. Никто! Нет, по моему мнению, человека на земле, который бы сказал, что любовь, мол, пустячное дело и такое прочее. Ничего не имею против любви и я, сержант Советской Армии, Максим Перепелица.

А вот если спросить у кого-либо из вас, что такое лю­бовь? Ответить, конечно, можно, но очень приблизительно, потому что точных слов для этого люди еще не придумали. И у меня нет таких слов, которые можно сложить в рядо­чек, поглядеть на них и узнать эту вроде и разгаданную, но все еще тайну.

Но есть у меня другое. Есть у меня понимание, что любовь, кроме счастья и радости, приносит человеку не­мало таких минут, которые горше самой старой полыни, самой желтой хины. Впрочем, все об этом знают, и, не­смотря ни на что, все готовы за любовь по целой скирде полыни сжевать и проглотить по мешку хины, потому что без любви не прожить человеку на белом свете.

Однако слова – еще не факт. А наш брат военный при­вык разговаривать языком фактов, чтобы в каждом слове была суть. Вот я и перейду к факсам.

Вы уже знаете, и это, конечно, никого не удивит, что у меня, сержанта Максима Перепелицы, есть на Винничине дивчина Маруся, по фамилии Козак. Одним словом, люблю я Марусю, да так люблю, что не только словом – песней об этом не скажешь! Скоро два года будет, как служу в армии, и за это время много пришлось почте поработать: часто обменивались мы с Марусей пись­мами, и в тех письмах каждая строчка, каждая буква лю­бовью дышала.

И вот мне и моему другу земляку, тоже сержанту, Сте­пану Леваде предоставил командир полка краткосрочный отпуск на побывку домой. Поехали мы. Всю дорогу только и говорили, что про полк да про нашу Яблонивку. Как оно в селе? Ведь давненько мы там не были. Душа кри­чит – так хочется домой Ну, конечно, и о наших девуш­ках говорили Степан – о Василинке Остапенковой, а я – о Марусе Козак. Степан, правда, больше слушал да думал. Любит он подумать; лишнего слова не скажет. Да кто не знает Степана Левады? Учителем бы ему быть, до того он рассудительный.

В Винницу поезд пришел на рассвете. Отсюда до Яблонивки рукой подать. Какой-нибудь час узкоколейным поездом проехать да еще часочек пешком пройтись.

Но поезд узкоколейный отходит не скоро. В самый раз времени хватит, чтобы привести себя в порядок. Дорога-то позади не близкая – запылились, обмундирование на нас поизмялось. А разве может солдат появиться среди людей, а тем более в родном селе, в помятом мундире?..

Вот и направились мы в комнату бытового обслужива­ния при новом вокзале. Часа два утюжили там нас, пуго­вицы чистили, свежие подворотнички к мундирам приши­вали. Вышли мы из той комнаты, как женихи, нарядные.

Наконец, Перепелица и Левада заняли места в вагоне узкоколейного поезда. Значит, мы почти дома. Огляды­ваемся со Степаном на людей – может, кого из Яблонивки увидим. Но разве в такую пору кто уедет из села? Весен­ние работы в разгаре! Однако в соседнем купе замечаю знакомлю жинку в белой хустынке. Да это же тетка Явдоха!

Так и рванулся я к ней.

– День добрый, титко Явдохо! – говорю.

А она глядит на меня и не узнает. Потом всплеснула руками и отвечает:

– И-и-и, Максим Кондратов! Неужто ты? Своим очам не верю!

– Он самый, – отвечаю.

– Хлопчик мой славный! Ой, який же ты став! Сидай со мной рядом да дай поглядеть на тебя! Ни за что не при­знаешь, изменился, вырос. А похорошел как!.. – и запела, запела. Не голосок у тетки Явдохи, а прямо мед. Умеет человеку приветливое слово сказать.

– Остановитесь, титко! – говорю ей. – Хватит слов. Нам цветы треба, шампанского!

Дробный смешок Явдохи по всему вагону рассыпается.

– Хватит, – говорит, – что я тебя, дурная баба, про­вожала цветами.

– Ну тогда, – отвечаю, – отпустите трохи гарных слов для Степана. Смотрите, какой вон генерал у окна сидит, – и указываю ей на Степана.

– И правда! – всплеснула руками Явдоха. – Батеньку мой, правда. Степан!.. Степанэ! Степаночку! Ходи сюда!

– Иди, иди, Степан, не важничай, – поддерживаю я. – Это же титка Явдоха. Не узнаешь? Кажись, не узнает.

– Узнаю, – отвечает Степан и подходит к нам. – Здравствуйте, титко! Хорошо, что встретили вас. Про село нам расскажите. В курс яблонивских новостей введите. Ну, как живете?

– Сами побачите, – отвечает. – Живем, беды не знаем. А я вот возила своей Оленьке трохи пирогов да яичек. Студентка она у меня, на учительницу учится. А вас и не ожидают дома, не знают, что гости дорогие едут. Оцэ ра­дость батькам! Оцэ счастье яке! – снова запела тетка Явдоха. – А вас на станции не встречают?

– Нет, – говорю, – хотим неожиданно нагрянуть.

– А так, так, – соглашается Явдоха, – неожиданно, неожиданно. От станции машиной нашей подъедем. Сегодня Иван Твердохлеб возит удобрения в колхоз.

– Как он там, Иван? – интересуюсь.

– Ничего. Хату ставит, женится. Слышала – скоро свадьба.

Ого! Люблю оперативность.

– А кто невеста? – спрашиваю. – Яблонивская?

– Эге ж, наша, сельская, – отвечает Явдоха. – Слав­ная дивчина, хоть и вертлявая трохи – Маруся Козак…

Своим ушам я не поверил.

– Маруся Козак?! – переспрашиваю у тетки.

– Эге ж, Маруся… – и вдруг голос тетки Явдохи осекся. Всполошилась она и затараторила: – Ой, що ж я балакаю! Брешут люди, а я, дурна баба, передаю вам. Не может того буты! Сам побачишь, Максимэ, что все это брехня чистая! Люди и не то еще могут наговорить…

Одеревенел Максим Перепелица. Ни рукой, ни ногой, ни языком не могу пошевельнуть. Тетка Явдоха еще что-то говорит, а я оглох. Уставил глаза в окно и света белого не вижу. «Неужели Маруся дурачила меня все время? А письма какие писала, обещала ждать Максима…».

Эх, Маруся, Маруся! Вот и колеса вагона вроде вы­бивают: «Маруся-Маруся-Маруся… Обманула-обманула-обманула…» Проклятые колеса!

Чувствую, Степан трясет меня за плечо.

– Пойдем, – говорит, – постоим на площадке, курить хочется.

Вышли. Степан даже в лицо мне боится глянуть. Спра­шивает:

– Выдержишь, Максим?

Я заскрипел зубами, вздохнул тяжело и твердо, со зло­стью, сказал:

– Выдержу! Еще и на свадьбу к Марусе пойду…

Но, скажу я вам, такой обиды еще никто в жизни не на­носил Максиму Перепелице. Да и не только в обиде дело. А с сердцем мне что делать? Не выбросишь же его! Прямо огонь в груди горит. Но никуда не денешься. Припоминаю, что Иван Твердохлеб – хлопец действительно красивый, боевой, в армии служил. Знать, Максиму далеко до него, раз Маруся забыла Максима…

Когда на нашей станции сошли мы с поезда, тетка Яв­доха предлагает:

– Поедемте к складам, там машина…

– Нет, – перебиваю ее, – нам хочется на поля яблонивские поглядеть. Пешком пройдемся, у нас чемоданы не тяжелые.

– Верно говоришь, Максим. Пошли, – поддерживает меня Степан.

– Ой, разве так можно?! – всполошилась Явдоха. – Вроде и домой не спешите. Возьмите хоть семечек на до­рогу, чтоб не скучно было. Вон их у меня сколько в ко­шелке осталось. Гарбузовые! Небось забыли там, в армии, какие они, гарбузы, есть? А парубкам нельзя про гарбуза забывать, – и тетка Явдоха уже на ходу сняла с меня фу­ражку и насыпала в нее тыквенных семечек – крупных, поджаренных. Степан выгребает из своей фуражки семечки в карман, а я гляжу на свою порцию и закипаю от злости. Не намекнула ли мне этим тетка Явдоха?.. Конечно, на­мек! Забыл, мол, Максим, что такое гарбуз, так не за­бывай…

Как махнул я из фуражки семечки на землю, Степан даже свистнул от удивления. А потом горько усмехнулся, вспомнив обычай наших девчат подносить нелюбому парубку, который сватается, тыкву в знак отказа. Поэтому яблонивские парубки больше смерти боятся тыквы. Под­цепить хлопцу гарбуза – хуже чем солдату наступить на мину!

И вот, кажется, тетка Явдоха намекнула мне про гар­буз. Но это мы еще посмотрим! Может, Маруся и не до­ждется, чтобы я сватов к ней засылал!

Идем мы со Степаном вдоль железнодорожного пути к тропинке, которая напрямик к Яблонивке ведет. А солнце так ярко светит с безоблачного неба, вроде ему и дела нет до моей беды. За кюветом в траве синими огоньками фиалки горят, золотится лютик и козлобород­ник. А вон одинокая вишенка вся белым цветом облеп­лена, нарядная, как невеста. Гм… невеста…

«Держись, Перепелица, – думаю, – дашь сердцу волю – раскиснешь».

Об этом и Левада начал толковать, когда мы свернули с железнодорожного пути на тропинку, отделявшую засе­янное поле от луга:

– Не жалей и не убивайся. Не стоит она того. Пре­зирай!

Ну что ж, попробую презирать.

Осматриваюсь вокруг. Все знакомо – каждый буго­рок, куст. Не одно лето провел я на этих полях, когда хлопчиком был и коров пас. Но замечаю и изменения. Далеко в стороне тянется дорога. Вдоль нее бегут теле­фонные столбы. Это новость! Значит, Яблонивка уже с телефоном. А может, и телеграф есть? Спрашиваю у Сте­пана, но он пожимает плечами и на другое мне указы­вает пальцем.

– Видишь, – говорит, – ольховский ров-то исчез!

И правда, раньше к самой Мокрой балке подступала глубокая канава, заросшая лебедой. Она отделяла нашу землю от Ольховской. А теперь поле ровное, без единой морщинки. Вот где раздолье для трактора или комбайна!

Уже и село впереди показалось. Хат не видно – только белые клубы цветущих садов и зелень левад. Кажется, слышно, как в яблонивских садах пчелы гудут, и чудится запах вишневого цвета. И еще заметны над садами высо­кая радиомачта да ветряной двигатель, поднявший в небо на длинной шее круглую, как подсолнух, голову. А над полем струится, точно прозрачный ручей, горячий воздух. Значит, земля добре на солнце прогрелась.

Прибавляем шагу. Эх, были бы крылья… Вроде по­светлело вокруг при виде родного села.

Но что же мне все-таки с сердцем делать?! Так щемит, что хочется самому себе голову откусить!.. Ох, Маруся, Маруся!

Когда пришли в Яблонивку, солнце склонилось уже к Федюнинскому лесу. Степан Левада повернул в свою улицу, а я – в свою. Иду с чемоданом в руках и на обе стороны улицы раскланиваюсь – с односельчанами здоро­ваюсь.

Вот уже и садок наш виден. Прямо бежать к нему хо­чется. Но не побежишь – сержант ведь, не солидно. А тут еще дед Мусий стоит у своих ворот – жиденькая бородка, рыжеусый, в капелюхе соломенном. Раскуривает трубку и с хитрецой на меня посматривает.

– На побывку, Максим Кондратьевич? – спрашивает.

– Так точно! На побывку! – отвечаю по-военному и спешу побыстрее пройти мимо деда. Уж очень говорлив он. А мне не до разговоров.

Но не так просто отвязаться от Мусия.

– Постой, постой, Максим! – просит дед и, прищу­рив глаза, к моим погонам присматривается. – Это что, командирские?

– Сержантские, – отвечаю и на минутку ставлю че­модан. – А вы, я вижу, весь двор свой обновляете? И во­рота новые и заборы. – На колодец тоже указываю, где вместо деревянного сруба цементный круг стоит.

– Э-э, Максим, – смеется старый Мусий, – и вправду ты давно в селе не был, раз такое спрашиваешь. Всем кол­хозом решили, чтобы село в порядок привести. Вот и при­водим.

Оглядываюсь вокруг. Точно: село вроде новую ру­башку надело.

– Ты на свою хату погляди, – предлагает Мусий. – Иди сюда, здесь виднее.

Подхожу к Мусию и за садом вижу свою хату. Но в первую минуту никак не могу понять, что с ней случи­лось. Не та хата! Ни соломенной крыши, ни зубчатой стрехи. Вот так батька! Нарочно не писал, что хату же­лезом покрыл. Пусть, мол, Максим ахнет от удовольствия.

– Да-а, – покачал я головой.

– Вот тебе и «да», – трясет бороденкой дед Мусий. – А Иван Твердохлеб вон какие палаты вымахал! По­смотри… Правда, женится хлопец. Треба, чтоб было куда молодую жинку привести.

По всем нервам стегануло меня упоминание о Твердохлебе. Схватил я чемодан и ходу. Но Мусий за рукав мундира поймал. Поймал и допрашивает:

– Не спеши, Максим. Скажи, погоны такие, как у тебя на плечах, продаются где-нибудь?..

– А как же. Продаются, – отвечаю.

– По документу чи свободно?

– Свободно.

Чувствую, что начинаю злиться. Но виду нельзя по­дать. Старый же человек со мной разговаривает.

– Так-так, свободно значит?

– Да свободно ж! – повторяю ему. – Можете и вы себе купить – хоть генеральские!

Засмеялся дед Мусий ехидненько и уже вдогонку мне колючий вопрос задает:

– А у тебя что, на генеральские грошей не хватило?.. Хе-хе-хе…

Махнул я рукой и зашагал быстрее. Не верит дед Му­сий, что из недавнего ветрогона, от которого «все село плакало», сделали в армии человека. Ну и пусть. По­верит!

А дома уже дожидаются Максима. Тетка Явдоха раньше нас добралась к Яблонивке (ясное дело – на ма­шине!) и по всему селу раззвонила, что с вокзала идут Степан да Максим.

На пороге хаты стоит мать и слезы утирает, а отец спешит навстречу.

Обнялись, почеломкались.

– Ну, покажись, який ты став, – говорит отец и по плечам меня хлопает. Широкий, мол.

…Одним словом, приехал я домой. А в хате на столе уже всякая всячина стоит (и когда только успела мать наготовить?). Отец наливает в чарки сливянку, мать при­двигает ко мне поближе тарелки с яичницей, салом, колбасой домашней, с капустой, с жареным мясом со сли­вами. Тут же соленые огурцы, квашеные помидоры, яб­локи свежие. Стол даже потрескивает, так нагрузили его.

Мать глаз не сводит с Максима и в то же время при­глашает к столу соседку Ганну, которая пришла что-то позычить и не решается переступить порог. Отец охмелел от второй чарки. Говорит, что душно, и открывает окно во двор, а сам небось думает – пусть все село знает, что к Кондратию Перепелице сын из армии приехал…

После обеда вышел я во двор. Хожу вокруг хаты, за­глядываю в садок, щупаю рукой молодой орех, посажен­ный когда-то матерью мне «на счастье». Даже не верится, что я дома.

Сажусь на порог хаты. На дворе уже смеркается. Пер­вая звезда с неба смотрит, хрущи в садку гудят, мимо во­рот коровы с пастбища возвращаются, пыль ногами под­нимают. От соседской хаты дымком тянет: знать, вечерю варят. И привычное все, знакомое. Спокойно живут люди. Даже не верится, что такая счастливая жизнь может быть на планете, которая несется сломя голову в бесконечном пространстве, отсчитывает годы, десятилетия, века.

Но что мне до веков? Что мне из того, что земля – планета, занята только своим полетом? Ведь до любви ей, до сердца моего дела нет!

Вдруг скрипнула калитка. Вижу – бежит к хате Галя, младшая сестрица Маруси Козак. Увидела меня, покрас­нела, глаза потупила, но «здравствуй!» сказала бойко. У меня почему-то сердце забилось так, вроде встретил саму Марусю.

– Ой, какая ж ты, Галю, большая стала! – говорю ей. – Наверное, хлопцы уже сохнут по тебе.

– Ов-ва, нужны мне твои хлопцы! – точно отрезала. А потом спрашивает: – Дядька Кондрат дома?

– Дома, – отвечаю.

– Пришла позычить маленькое сверло – батьке за­чем-то потребовалось.

«Так я и поверю, что тебе сверло нужно, – думаю про себя, – за сверлом не бежала бы через все село…».

– Иди в хату, попроси, если нужно, – говорю Гале, – а Марусе передай, пусть не забудет пригласить Максима на свадьбу.

Тут Галя уставилась на меня своими большими оченятами, такими же красивыми, как и у Маруси, сердито свела над ними крутые тоненькие брови, потом поверну­лась, мотнула длинными косичками и выбежала со двора. О сверле даже не вспомнила.

А вечером уговорил меня отец пойти в клуб на кол­хозное собрание. Надо же на людях показаться. Да и Сте­пан, наверное, будет там.

Пришли мы в клуб, собрание уже началось. Еще из дверей заметил я, что на сцене в президиуме восседает Степан Левада. Важный такой. Председательствует сам голова колхоза. Завидел он меня с отцом и вдруг говорит:

– Товарищи! Имеется предложение доизбрать в президиум собрания нашего дорогого гостя сержанта Со­ветской Армии Максима Кондратьевича Перепелицу!

В ответ весь зал загремел от рукоплесканий. Люди оборачиваются, смотрят в мою сторону, улыбаются при­ветливо. Мне даже жарко стало. А отец толкает под бок и шепчет:

– Иди, не заставляй себя просить, – а сам аж све­тится от горд ости.

Пробрался я в президиум и уселся за столом рядом со Степаном. Разглядываю знакомые лица яблоничан. Слева в третьем ряду узнаю Василинку Остапенкову. То-то Сте­пан все время туда глазами стреляет. Еле заметно киваю Василинке.

«А где Маруся? – думаю. – Наверняка с Твердохлебом где-то рядышком сидят». И уже настороженно смотрю в зал, боюсь увидеть ее очи. Заметят тогда люди, что Максиму не по себе!..

Вдруг из боковой двери входит в зал Иван Твердохлеб и вносит стул. Расфранченный – в сером костюме, при галстуке, волосы аккуратно причесаны. А на лице такая самоуверенность у Ивана, что смотреть на него не хо­чется.

Зачем ему стул понадобился? Ведь свободных мест хватает… Пробрался Твердохлеб по центральному про­ходу ко второму ряду и здесь пристроил свой стул. Только теперь увидел я, что с краю второго ряда сидит Маруся Козак. Подсел к ней Иван, а она даже бровью не повела. Вроде это ее не касается. Сидит и смотрит на меня в упор своими бесстыжими глазами. Ох, что то за глаза!..

Почувствовал Максим, как загорелось его лицо, и на­клонил голову к столу.

Не знаю, на самом деле или показалось мне, что в эту минуту в клубе вроде тише стало и докладчик – агроном наш – на миг замер на полуслове.

Наверное, показалось. Откуда же людям знать, что делается в душе Максима? Ведь когда был Перепелица ветрогоном, разве могли они догадаться, какая девушка ему нравится?..

Но это ж Яблонивка! Здесь дядько идет ночью по улице и знает, какой сон его соседу снится!

Чтобы прийти в себя, смотрю на агронома и вслуши­ваюсь в его доклад. Предлагает агроном расширить по­севную площадь. Дельное предложение. Оказывается, если на Зеленой косе выкорчевать кустарник, который тянется от леса до Мокрой балки, добрый клин земли прибавится у колхоза.

– Его же за три года не выкорчуешь! – бросил кто-то из зала.

– Дело, конечно, не легкое, – отвечает агроном. – Кустарник на Зеленой косе густой, колючий, но зато мел­кий, и повозиться с ним стоит.

Я наклонился к председателю колхоза и говорю:

– А чего с ним возиться? Выжечь его – и баста! А потом трактор с плугом пустить. Все коренья наверху окажутся.

Председатель посмотрел на меня внимательно, поду­мал и, написав записочку, передал ее агроному. А тот возьми да и зачитай эту записочку всему собранию:

«Максим Кондратьевич предлагает выжечь кустарник, потом пустить трактор с усиленным плугом, а затем рас­чищать почву от кореньев».

Прочитал, повернулся ко мне и говорит:

– Правильное предложение, Максим Кондратьевич! Этим мы сразу и землю удобрим. Пеплу же сколько полу­чит почва!

В зале начали аплодировать.

Потом выступали ораторы. Одни соглашались, другие не соглашались с предложением Максима, но все же по­решили – опылить кустарник горючей смесью и сжечь. Но прежде нужно отделить его от леса – расчистить ши­рокую полосу. Это работы на полдня, если дружно взяться. Значит, завтра и за дело, несмотря на то, что во­скресный день. Время не терпит.

Кончилось собрание, а я больше ни разу не взглянул на Марусю. Хлопцы и девчата расходятся из клуба парами, а я один, даже без батьки. Выдержал-таки харак­тер! Пусть знает Маруся, что Максим Перепелица и без нее не плохо себя чувствует.

На улице тихо-тихо, даже собственные шаги слышно. И светло от луны, которая золотой тарелкой прямо над селом повисла. Иду и прислушиваюсь, как где-то в зелени ясеней стрекочет кузнечик, а в чьем-то садку соловей точно молоточком по колокольчикам бьет… Из-за околицы вдруг донеслась песня, с другого конца села откликнулась вторая: поют девчата. Кто-то так тонко выводит, что го­лос, кажется, к луне долетает. Даже соловей в садку при­тих, заслушался.

А на второй день, как только взошло солнце, вышел я из дому, сунув за свой солдатский ремень топор. Напра­вился к Зеленой косе. Иду вкруговую, по-за огородами. Хочу посмотреть, что в поле делается.

Роса под ногами серебрится. В небе жаворонок зве­нит, слышен птичий гомон в левадах. Хорошо! Вроде бодро шагаю, нивами любуюсь и песню под нос мур­лычу:

Сыдыть голуб на бэрэзи, голубка – на вышни; Скажы, скажы, мое серцэ, що маешь на мысли! Он ты ж мэни обищалась любыты, як душу, – Тэпэр мэнэ покидаешь, я плакаты мушу…

Что-то не то пою! И откуда такие слова? Сердце раз­дирают. Ть-фу! Даже рассердился на себя. Но не заме­тил, как другую песню затянул:

…Вычды, Марусю, вынды, сэрдэнько, Тай выйды, таи выйды, — Тай выйды, сэрдэнько, Тай выйды, рыбонько, Тай выйды!

Эх, тяжело!.. Разве для того я домой приехал, чтоб сердце свое разрывать? Сожми его в кулак, Максим Пе­репелица, и помалкивай! Терпи!

Когда пришел я к Зеленой косе, там уже собралось много народу. Немедля взялись за дело. Разделились на две группы и с двух сторон начали вгрызаться в кустар­ник: хлопцы рубили все, что на пути попадалось, а дев­чата подбирали ветви и волокли их к одной куче. Иван Твердохлеб рубил в той группе, где была Маруся.

А Маруся – веселая, озорная, то и дело песню зате­вает, смеется. Но не тот смех у Маруси, какой всегда за душу Максима щипал. И лицо ее усталое, глаза ввали­лись. Да оно и ясно, – наверное, всю ночь простояла с Иваном у ворот.

Здорово я потрудился. Все горе свое вложил в руку с топором.

И вот возвращаемся домой. Еще рано, солнце высоко. По небу табунами плывут белые тучки, а по полю легкий ветерок гуляет, точно заигрывает с нами. Я иду в компа­нии наших хлопцев, рассказываю о службе в армии и по­сматриваю на стайку девчат, которые идут чуть впереди.

Вдруг там вспыхивает озорная песня:

Милый мой, хороший мой, Мы расстанемся с тобой, Не грусти и не скучай, И совсем не приезжай!..

– Кто это запевает? Никак Маруся? – спрашиваю у хлопцев.

– Она, – отвечает кто-то.

Трудно передать то, что чувствовал в эту минуту Мак­сим Перепелица. Почти возненавидел я Марусю. Как она может? Изменила мне да еще насмехается!

– Перепоем их, хлопцы? – предлагаю.

– Перепоем! – дружно отвечают.

И я запеваю:

В деревеньке Яблонивке Ты была, моя любовь,

Хлопцы подхватывают:

А теперь ты откатилась, Как вода от берегов.

Замолчали девчата. Молчит и Маруся. Но не долго молчит. Опять ее знакомый голосок, как кнутом, хлест­нул меня по ушам:

Ты, крапива, не шатайся, Не скосить бы в сенокосе. Паренек, не зазнавайся Поклониться б не пришлось.

Не выдержал я. Командую хлопцам идти напрямик, к цегельне, чтоб на те места поглядеть. И сворачиваем с дороги.

А Маруся с девчатами провожает нас новой частуш­кой:

С неба звездочка упала На сиреневый кусток. Я от милого отстала, Как от дерева листок!

Идем напрямик по полю и к песне девчат прислуши­ваемся. Горько мне. И тут замечаю, что вместе с нами идет Галя – сестрица Маруси. И все возле меня вер­тится. Нарочно отстаю немного от хлопцев. Отстает и Галя, но на меня не смотрит. Вроде ей и дела нет до Мак­сима Перепелицы. С грустью спрашиваю у нее:

– И ты, Галюсю, с нами идешь?

Галя метнула на меня свой лучистый взгляд и, отвер­нувшись, отвечает:

– Куда хочу, туда и иду! Не запретишь.

– А ты, Галинка, больно сердитая стала. Чем это я не угодил тебе? – и за плечи ее обнимаю.

– Не лезь, обнимака! – отрезала и вывернулась из-под моей руки.

Потом посмотрела на меня с упреком и спрашивает:

– А ты, что же, Максим, к нам дорогу позабыл?

– Приду, серденько мое, приду, – отвечаю Гале. А сам думаю: «Что если взаправду зайти к Марусе до­мой? Хоть на одну минуту… Посмотреть ей в глаза и уйти. Глаза не обманут».

Опять обнимаю Галю за плечи. Она больше не уворачи­вается, а вопросительно смотрит мне в глаза. Говорю ей:

– Передай Марусе, что Максим заглянет сегодня под вечер. Скажи – свататься придет Максим, – и смеюсь.

Галя даже носом повела – не пахнет ли насмешкой. Убедилась, что нет, и обеими руками поймала на своем плече мою руку. Стиснула ее и щекой прижалась, даже взвизгнула тихонько. Потом выскользнула из-под моей руки, вертнула своими косичками и убежала. До чего же шустрое девчатко!

Пришел я домой и начал слоняться из угла в угол, дожидаясь вечера. Мать дважды спрашивала, не захво­рал ли я, еще чего-то хотела сказать, но не решилась. А я все ходил да думал; и было о чем думать. В такую слож­ную обстановку Максим еще не попадал. Это тебе не так­тические учения. Тут ни военной хитростью, ни умением не добьешься своего. Да и добиваться я не намерен. Силой мил не будешь. Вот только в глаза Марусе хочется взглянуть. Почему она писала мне такие письма? Не­ужели насмехалась над Максимом?..

Когда начало вечереть, начистил я свои сапоги до чер­ного огня, заправил обмундирование как следует и пошел к Марусе. Пошел через сады, чтобы меньше видели. Вот и садочек, в котором хата Маруси стоит. Белым-бело от вишневого цвета! Пробираюсь по стежке, а ноги не слу­шаются, точно чужие. Дошел до плетня, но перемахнуть через него не решаюсь.

Вдруг слышу, скрипнула дверь. На пороге показалась Маруся – в новом платье, в туфельках на высоком каб­луке. Торопливо пробежала через двор к погребу. Я даже не успел позвать ее. И тут же возвращается она обратно.

Увидел Максим Марусю, и точно пощечину ему вле­пили – Маруся тащила в хату большущего гарбуза! На­верняка меня гарбузом встречать будет. Дернул же меня нечистый сказать Гале в шутку, что свататься приду!..

Маруся скрылась в хате, а я оглядываюсь по сторо­нам, не видел ли кто меня, и решаю, куда бы мне… Но тут опять дверь заскрипела. Что я вижу?! Из двери вы­скочил Иван Твердохлеб, а за ним еще два хлопца яблонивских. На ходу шапки одевают, торопятся. Замечаю, Иван так взволнован, что ничего не видит перед собой. Выхватил из кармана бутылку горилки и бац ею об ка­мень – вдрызг!

– Иван! Гарбуза, гарбуза от Маруси захвати! – кри­чит ему вслед Галя и катит по двору тыкву.

Понял, наконец, я, что это сваты вылетели из Марусиной хаты. Не знаю, какая сила перенесла меня через плетень. Одним духом перемахнул. А навстречу уже бе­жит Маруся. Раскраснелась, глаза горят и, скажу я вам, горят гневом. Подбежала ко мне, бледная, задыхается.

– Уходи! – говорит. – Уходи, Максим, чтоб очи мои тебя не бачили! Кому ты поверил?!. Как мог подумать обо мне такое?..

– Ругай!.. Серденько мое… Ругай меня, дурака! По­бей даже – не обижусь. На – бей! – и склоняю перед Марусей свою глупую голову.

– Как же ты мог, Максим?.. – спрашивает она таким го­лосом, что и мне плакать хочется. – Я целую весну на ули­цу из-за Ивана не хожу. А ты… ты… – и на грудь мне упала.

– Забудь, Маруся, – молю ее. – Не плачь. Прости Максима. Ведь еще не такая беда могла быть. Когда увидел я, что несешь в хату гарбуз, подумал – для меня. Уже в огород сигануть собрался.

Не хватило-таки характера у Маруси. Подняла голову, улыбнулась, и точно посветлело вокруг.

– Тебе гарбуза? – спрашивает. – Ой, Максимэ! Да я тебе вышитыми рушниками дорожку в хату выстелю…

Ну, а потом дело пошло на лад! Каждую ночь гуляли мы с Марусей по улицам. Нет, наверное, такой скамеечки у ворот, где бы мы не посидели. А песен сколько пропели…

И еще скажу про гарбузы. Когда я возвращался из отпуска и Маруся провожала меня на станцию, попросил я ее припасти целую подводу гарбузов разных калибров: должно же хватить их для всех сватов, пока я службу не закончу!..

Такая-то история с гарбузами. Но суть, конечно, не в гарбузах. Узнал, что такое любовь. Узнал, да словами об этом не скажешь. Только сердце может найти подхо­дящие слова. Но, видать, потому оно и немое, сердце-то мое, что еще нет таких слов. А если кто вам скажет, что есть, – стоит верить! Да, да, нужно верить! Как знать, может у кого-нибудь сердце уже и словами заговорило! А может, песней. В песне тоже смысл бывает. А в песне сердца – тем более!

И не забывайте, что все это сказал вам я, Максим Пе­репелица. Не забывайте и к своему сердцу прислушивай­тесь. Может, оно уже говорит или поет?