Глава 9. «МНОГОГЛАЗ».

— Тыы виидеел еэгоо?

— В краасноом плаащеэ?

— Даа…

— Чтоо яа доолжеэн сдеэлаать?

— Оон доолжеэн уумеэреэть!

— Оон умреот…

* * *

Отряд уже почти сутки был в пути, и росомоны буквально валились с ног от усталости. Милав предложил устроить суточный отдых, только сначала нужно уйти подальше отсюда. Вышата согласился. По своим следам они вернулись к тому месту, откуда «цыгане» завернули их совсем в другом направлении. Еще два часа пути по широкой дороге, и тысяцкий объявил привал. Задымили многочисленные костры, воины в предвкушении отдыха повеселели, забалагурили. Некоторые, не дожидаясь трапезы, устроились спать.

Милав сидел на дубовом кряже, глядя в костер и помешивая длинным ивовым прутом угли, на которых запекались грибы. Кальконис устроился напротив. Ухоня лежал с подветренной стороны — чтобы, как он сказал, шкура (!) дымом не пропахла. Вышаты не было. Он с сотником Корзуном проверял исправность несения караула. Грибы еще не поспели, и Милав позволил себе задремать. Однако едва он смежил веки, как что-то заставило его встрепенуться. Он быстро осмотрелся по сторонам: Кальконис все так же сидел напротив и, казалось, дремал с открытыми глазами; Ухоня безмятежно развалился на траве, подставив щедрому солнцу свой мерцающий бок. Все было спокойно, но Милав знал, что это не так. Вглядываясь цепким взглядом в сочную зелень листьев, он осторожно положил руку на чехол Поющего. Ухоня открыл один глаз, и Милав понял, что ухоноид вовсе не столь уж безмятежен, как хочет казаться со стороны. Кузнец слегка кивнул Ухоне головой (со стороны посмотреть — ну, рассуждает усталый человек сам с собой). Почти в это же мгновение Милав почувствовал, что в его мозг кто-то пытается вторгнуться. Делалось это грубо и неумело. Милав вытолкнул наглеца из сознания и заметил, что Кальконис как-то обмяк и сполз на траву, едва не закатившись в костер.

«Одного свалили», — подумал Милав и ощутил едва уловимое движение за спиной Ухони.

Милав склонил голову набок, словно ему невыносимо захотелось спать, одновременно касаясь пальцами Поющего. Движение за спиной Ухони прекратилось, Милав тоже затаился. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он вновь заметил непонятное движение уже у самого тела Калькониса. Так и не разобравшись, с чем он имеет дело («всезнание» почему-то молчало), Милав решил атаковать. Он выхватил Поющего, одновременно нажимая кнопки, чтобы посох раскрылся. Щелчок прозвучал неестественно громко. Это послужило сигналом Ухоне, тело которого огромной мохнатой стрелой взвилось в воздух и обрушилось на то место, где воздух плыл и колебался, но совсем не так, как от жара костра. Милав тоже не опоздал — его Поющий уже перемалывал воздух. Там же. Секунду ничего не было слышно, кроме свиста посоха да хруста тигриных челюстей. Милав подумал даже, что невидимый противник — это просто наведенная галлюцинация, но в этот миг раздался ужасный рев, и взору Милава предстало безобразное чудище, которое они обрабатывали с Ухоней со старательностью пахарей. Чудище имело вид невообразимой смеси лап, хвостов, уродливых челюстей и множества глаз, смотревших на М илава со спокойствием и насмешкой!

Не прошло и минуты, как их окружили воины, ощетинившись мечами и копьями.

Подбежавший Вышата заметил лежащего Калькониса и спросил:

— Убит?

— Нет, — откликнулся Милав, — оно его усыпило. И меня пробовало, да ничего не вышло.

Вышата подошел поближе, пытаясь рассмотреть невиданное чудище.

— Осторожно, — предупредил Милав, — ужасно живучая тварь.

— А что это?

— Не знаю, — откликнулся Милав, — не распознается. Хотя мне кажется, что это те самые нагльбаары, которых мы подарили полионам.

Вышата с сомнением посмотрел на монстра, который был раз в десять больше самого крупного из болотных нагльбааров.

— Навряд ли, — сказал он. — Если только он… не объединил в себе всех болотных тварей!

— Вот именно, — согласился Милав. — Посчитай, сколько у него глаз, лап и пастей — получается, что это и есть те самые крохи-нагльбаары, которых Ухоня вылавливал по оврагам двое суток.

Ухоня издал рычащий звук, однако приблизиться к «многоглазу» не рискнул.

— Что будем с ним делать? — спросил Вышата. Милав думал совсем недолго.

— Можно было бы сжечь его, но считаю, что это неразумно.

— Что?! — поразился Ухоня. — Опять его за собой потащим? А вдруг он размножаться начнет? Прямо в клетке?!

— Бабка-повитуха из тебя скверная, — улыбнулся Милав. — Поэтому, если такое произойдет, разрешим тебе с ним расправиться.

Вышата спрятал улыбку за напускной суровостью, а обиженный Ухоня побрел к костру.

— Вы Калькониса-то из костра вытащите, — напомнил он ехидно, — а то сгорит ваш проводник!

Возбуждение в лагере едва начало спадать, как прибыли разведчики, которых Вышата отправил вперед разведать местность. Оказалось, что не более чем в часе пути находится какое-то укрепление, весьма похожее на крепость. И что с холма очень хорошо видно множество военного люда. Вышата зацепился памятью за слово «холм» и приказал сворачивать лагерь.

— Хочется верить, что разведчики видели крепость воеводы Кженского, сказал он Милаву, когда по всему лагерю зашумели голоса. — Если это так, безопаснее несколько дней отдохнуть под защитой крепости, чем в лесу ожидать очередного нападения. Да и эту страхолюдину попытать не мешало бы, — указал тысяцкий пальцем на «многоглаза», которого бдительно сторожили несколько гридей, пока для «гостя» готовился транспорт.

Калькониса приводили в чувство, пожалуй, дольше, чем грузили «многоглаза» на телегу. Сэр Лионель выглядел вялым и подавленным.

— Что это вы захандрили? — спросил его Вышата, когда отряд наконец-то выступил.

— Я себя неважно чувствую… — слабым голосом сказал Кальконис.

— Э-э, бросьте! Лучше поблагодарите Милава — он уже второй раз спасает вашу шкуру!

— Ни к чему это, — отозвался Милав. — Да и неизвестно еще, за кем приходил «многоглаз»…

Примерно через версту дорога стала заметно подниматься в гору. Вышата внимательно оглядывался по сторонам, и в памяти всплывали некоторые приметы окружающего леса. Уверенность его росла, и когда он поднялся на холм, то сказал Милаву повеселевшим голосом:

— Это то самое место! А вон и полионы к нам скачут. И я уверен, что тот крепкий воин в шлеме с перьями и есть воевода Кженский. Однако расслабляться не стоит. Верно я говорю, Ухоня?

— Сейчас проверим… — сказал ухоноид, и его тело истаяло в полуденных лучах.

Росомоны и полионы сошлись на вершине огромного холма, с которого вся окружающая местность была видна как на ладони. Полионов было не более двух десятков, и настроены они были достаточно миролюбиво. Однако Вышата, помня события прошлой ночи, решил подстраховаться и послал вперед сотника Корзуна (сотник был немного знаком с воеводой и мог его опознать). После того как сотник признал Кженского, настала очередь Милава. Кузнец приблизился к родовитому полиону и поклонился ему.

— Не сочтите за дерзость и неуважение к вам, но с нами случились странные события, и нам хотелось бы знать: перед нами действительно воевода Кженский?

— Да! — громко сказал воин в богатом зеленом плаще, имевший высокие перья на шлеме. — Я — воевода Кженский!

Милав внимательно посмотрел на собеседника и…

«Кженский Ненжес, воин в одиннадцатом колене, последние девять лет воевода в укреплении Верхняя Пава, холост, хотя имеет троих детей. Возраст равняется количеству шрамов на теле. Большой любитель женского пола, к неженскому полу относится вполне терпимо — терпит около семисот воинов в своей крепости».

Милав еще раз с почтением поклонился воеводе по-лионов и вернулся к Вышате.

— Ну? — Тысяцкий даже вперед подался.

— Это он…

Вышата просиял лицом и кинулся навстречу старому приятелю, которого, впрочем, непонятное поведение росомонов начинало все сильнее раздражать и даже тревожить.

— Что за балаган, Вышата? — спросил Кженский недовольным тоном.

Вышата сжал его в своих объятиях и поспешил объяснить:

— Не сердись, воевода, расскажу о случившемся — не поверишь!

— Так уж и не поверю? — усомнился Кженский.

— А вот поглядим…

* * *

Больше недели отдыхали росомоны у гостеприимного воеводы Кженского. Много было напитка хмельного выпито, много было разговоров долгих говорено. Выяснилось, например, что попали росомоны сначала действительно не к полионам в поселок, а в секту «Пришествие Избавителя».

— Я сам этих сектантов терпеть не могу, — объяснил Кженский, — но трогать их не имею права, потому как от самого короля Сигиза Мунда есть распоряжение письменное: не чинить сектам «Пришествия Избавителя» никаких препон. В противном случае и мои заслуги перед отечеством не помогут дадут под зад коленом!

Вышата задумчиво посмотрел на пустой кубок и грустно произнес:

— Получается, что и при дворе короля приспешники Аваддона успели гнездо свить?

— Да это бы еще полбеды, — продолжал сокрушаться воевода, — однако в последнее время по нашим землям много всякого непотребного люда бродить стало. И у каждого охранная грамота самого короля! Смотрю и поражаюсь: физиономия только на плаху или дыбу отправлять, а я ему обязан всякое содействие оказывать. Тьфу! — Кженский наполнил твердой рукой свой кубок и поднял его: — Хочу выпить за ваше дело тайное, которого хоть и не знаю, но уверен, что оно не во вред нашему народу!

Милав с Вышатой тоже наполнили кубки, и даже Кальконис с готовностью приложился к своему питью. Один Ухоня не принимал в застолье никакого участия, спокойно наблюдая за развитием беседы из своего угла.

— Теперь что касается того чудища, что вы привезли с собой, продолжил Кженский, неторопливо пощипывая гроздь винограда. — Подобной зверюги здесь никто и не видывал. Правда, доходили до меня слухи, что на дальних выпасах, именно в сторону восточных районов, пастухи встречались с чем-то подобным. Но я посчитал их слова пьяной болтовней и не придал им никакого значения. Было это достаточно давно: год или два назад.

Милав слушал внимательно и делал в уме кое-какие памятки.

— Все это может означать только одно — кто-то серьезно готовится к вторжению в страну Рос! — произнес он уверенным тоном.

— Да что вы такое говорите?! — искренне возмутился воевода Кженский. Наши народы больше двух веков живут в мире и согласии. Да как ты только мог такое подумать!!

— К сожалению, Милав прав. — Вышата поставил свой кубок на стол. Судя по твоим словам, королем Сигизом Мундом кто-то манипулирует. И даже если самих полионов не смогут склонить на открытое противостояние с нами, то рассчитывать на вашу помощь в будущей войне нам не придется.

Кженский, пораженный словами тысяцкого, молчал.

— Вообще-то у меня тоже были подозрения по поводу непонятного шевеления иностранцев при дворе короля, — проговорил он тихо. — Но я не думал, что все это успело так далеко зайти!

В этот вечер легли поздно, потому что всем хотелось подольше побыть под защитой надежных стен и побольше поговорить с человеком, который тебя так хорошо понимает.

ШЕПОТ?

— Напряжение вокруг него очень велико.

— Ему нужно собрать все силы для отстаивания Света.

— Он не дрогнет?

— Нет. Он понимает, что любая, даже крошечная, неуверенность в Свете мгновенно открывает вход тьме.

— Понял ли он, какие силы группируются вокруг него?

— Он еще не видит Водящего, но тянется к нему изо всей силы.

— Хорошо. Надеюсь, он всегда помнит, что ходит по краю пропасти?

— Я видел, как он без содрогания заглянул в нее, не страшась, что она овладеет им.

— Пусть он не забывает о ее существовании, — тогда каждое мгновение жизни будет восприниматься им еще тоньше, еще трепетнее…

Утром долго не могли решить, что делать с «многоглазом». Ухоня настаивал на его немедленном сожжении (гигант-нагльбаар внушал ухоноиду непонятный страх). Милав был против. Вышата в дискуссии не участвовал, а мнением Калькониса никто не интересовался. Все решил голос Кженского, принявшего сторону Ухони.

— Я думаю, его нужно уничтожить, — сказал воевода. — Уверен — не пройдет и недели, как здесь объявится какая-нибудь малопривлекательная личность с бумагой короля о том, чтобы отпустить этот болотный кошмар на свободу.

— Наверное, ты прав… — согласился Милав с доводом воеводы.

Участь «многоглаза» была решена.