Колесо превращений.

Николай Петри. Колесо превращений.

…Неужели ты настолько наивен, что думаешь, будто каждое наше слово следует понимать буквально и что мы откроем тебе самую удивительную из истин? Артефиус

Книга первая. ЧАРОДЕЙ ЧЕРНОГО КВАДРАТА.

Ты должен сделать добро из зла, потому что его больше не из чего сделать. Р. П. Уоррен

Часть первая. КОВАРНЫЙ ЗАМЫСЕЛ.

Как мы можем знать, что такое смерть, когда мы не знаем еще, что такое жизнь? Конфуций

Глава 1. ВСЕЗНАЮЩЕЕ ОКО.

Аваддон был разгневан. Впервые за многие и многие века ему не удалось сотворить Аспида Омоложения. В течение последних часов, пока он готовил ингредиенты для таинства, он предвкушал тот счастливый миг, когда холодное и скользкое тело Змея Жизни, вызванное из векового прозябания в мире бесплотных теней, обовьется вокруг его худого, источенного временем тела и они надолго сольются в эйфорическом объятии. Потом наступит сладострастное ощущение мгновенного обновления и омоложения. Сок чьей-то рано оборвавшейся жизни вольется в него, и древний мир за стенами Темного Чертога заиграет новыми яркими красками!

Так было всегда — сколько себя помнит Аваддон!

Но сегодня произошло что-то страшное: Аспид Омоложения, ожидаемый чародеем с таким вожделением, не отозвался на его призыв, и Врата Перехода так и остались не замутненными ничьим присутствием. Аваддон испытал настоящий первобытный ужас! Все случившееся могло означать только одно: липики, записывающие каждый миг его жизни, дали понять, что началась последняя глава в его бесконечно долгой судьбе. Аваддон не был готов к этому. Он, которому подчинялись сонмы существ из зримого и потустороннего миров, считал себя почти бессмертным!

Почти…

Гнев Аваддона был ужасен. Таких страшных проклятий стены Темного Чертога не слышали за всю свою тысячелетнюю историю! Аваддон творил заклинания такой мощи, что рушились стены замка и исчезали в бездонных пропастях! Он успокоился лишь тогда, когда от Темного Чертога остались одни руины… Осмотрев развалины ледяным взглядом, Аваддон сотворил заклинание и исчез в образовавшемся проходе. Теперь он знал, что будет делать…

Каменная лестница привела его в огромный зал, в центре которого возвышался значительных размеров хрустальный шар. Это Всезнающее Око он отыскал благодаря манускрипту невообразимой древности. Когда это случилось, Аваддон был всего лишь учеником халдейского ученого-алхимика и — как все в его возрасте — мечтал о несбыточном… И ему повезло, ему сказочно повезло, потому что учитель, купив этот манускрипт на каком-то восточном базаре, не нашел в нем ничего интересного для себя и просто подарил его Аваддону. С этого и началось восхождение великого чародея. Аваддон поверил манускрипту с первого мгновения, как только его пальцы коснулись свитка, и был награжден за это той колоссальной магической силой, которую он приобрел благодаря Всезнающему Оку. Аваддон и теперь надеялся перехитрить неумолимых липиков-летописцев с его помощью.

Опустившись на колени перед хрустальным шаром (разве можно по-другому приветствовать творение легендарных жрецов Атлантиды?!), Аваддон смиренно произнес:

— О, великий и несокрушимый во времени Малах Га-Мавет! Тебя вызывает твой недостойный ученик Ав Ад-Дон! Если слышишь меня, приди и ответь!

Аваддон еще ниже склонился в поклоне и стал ждать. От напряжения и волнения у него тряслись руки, и капельки пота стекали со лба на каменные плиты перед его лицом. Но он не позволял себе даже шелохнуться — момента появления Малаха Га-Мавета в хрустальном шаре не должен был видеть никто, даже его самый верный адепт Ав Ад-Дон!

Секунды текли как столетия! Аваддону казалось, что прошла целая вечность. Но он терпеливо ждал, потому что в противном случае…

И Малах Га-Мавет снизошел к его мольбам! Шар изнутри наполнился светом, и глухой низкий голос, от которого задрожали своды зала, выплеснулся на коленопреклоненного чародея:

— Я здесь! Спрашивай!

Аваддон даже глаза плотно зажмурил — чтобы ненароком не узреть лика ангела смерти.

— Вопрошаю тебя, о великий Малах Га-Мавет, почему Аспид Омоложения из мира теней не откликнулся на мой зов?

— Ты сам знаешь почему. — Жуткий голос вытекал из хрустального шара и обволакивал Аваддона, пеленая и усыпляя его. — Твое тело стало как пустой сосуд, а душа твоя заблудилась в собственных потемках! Ты не можешь больше пользоваться знаниями Эйдоса. И липики уже дописывают последние строки твоей жизни!.. Что ты еще хочешь узнать?

Аваддон собрался с духом и заговорил:

— Я сотни лет был послушным орудием в твоих руках. Я никогда не прекословил тебе, потому что ты создал меня таким, какой я есть.

— Это правда…

— Если липики допишут мою жизнь, кто будет служить тебе?

— У меня впереди — Вечность. Меня это не волнует!

— Но ведь люди так забывчивы! Они могут уже через сто лет и не вспомнить о тебе! А с моей смертью уйдет и тайна Всезнающего Ока! Кто знает, сколько эонов лет минует, прежде чем его вновь обнаружат… И все это время твое бессмертное имя будет в забвении!

Слова Аваддона были крамольными, и Малах Га-Мавет мог прогневаться на него за это. Но выбора не было: какая разница — умереть сейчас или неделей позже?! Но, даже несмотря на это, Аваддон в ужасе замер, ожидая ответа…

— Возможно, ты прав… — Аваддону показалось, что голос Малаха Га-Мавета изменился! — Говори — чего ты хочешь?

— Я хочу подготовить преемника на свое место. Но мне нужно время!

— Сколько?

— Я учился у тебя больше века. Но ты — ангел смерти! А я — всего лишь человек: мне потребуется времени в два раза больше!

Наступила долгая пауза.

— Хорошо. Я дарю тебе два века!

— Что я должен сделать?

— Подойди с закрытыми глазами к хрустальной сфере и обними ее. Я буду говорить с тобой на языке Великого Знания. Приготовься посетить Эйдос!!

Аваддон, зажмурившись до рези в глазах, подошел к Всезнающему Оку и обнял шар. Руки сразу же парализовало жгучим холодом, и он услышал голос Малаха Га-Мавета, зазвучавший где-то внутри его естества:

— Приготовься слушать и запоминать. Великое Знание — это Великая Радость. Открой свой разум и впитывай поток бесценной информации! Благодаря мне твои познания в различных областях миропонимания огромны, но не безграничны. Я приподниму покрывало незнания, чтобы ты смог осуществить то, что я тебе обещал… Далеко отсюда живет языческое племя. Они называют себя «росомоны» или «племя Рос». Росомоны — мужественные и храбрые воины. Ростом они высоки, красивы собой и смелы в борьбе с врагами. Народ там могучий, телосложение у них крепкое, а мужество огромное, как их бескрайние леса. И есть среди них один князь удельный — Годомысл Удалой. Храбрый, образованный, справедливый. Обладает он способностями, о которых сам пока не подозревает: его светлая душа может проникать в самые потаенные планы Эйдоса! Если ты сможешь овладеть его даром, к тебе вернется способность вызывать Аспида Омоложения! Но запомни: природа и климат места, где они живут, могут не только повлиять на твои ментальные и физические способности — они способны видоизменять даже состав неорганической материи. Это значит, что твои способности у росомонов могут измениться. Ты что-то утратишь, а что-то — быть может — приобретешь. Сказанное относится и к самим росомонам: покидая свои земли, они тоже что-то теряют. Помни об этом. Край тот еще молод, и силы в нем неисчерпаемые! Если позволишь гордыне одолеть себя пропадешь. Ты понял меня, Ав Ад-Дон?

— Да, бессмертный Малах Га-Мавет!

— Через год в этом зале ты покажешь мне свои новые возможности, и мы поговорим о преемнике! Если не придешь, липики помогут мне разыскать тебя.

— Я сделаю, как ты велишь! Ты позволишь задать последний вопрос?

— Говори!

— Когда я овладею даром Годомысла Удалого, могу я вызвать тебя, чтобы ты сам забрал его в мир теней?

— Да…

Хрустальный шар погас, и Аваддон без сил сполз на пол. Его бил легкий озноб (так всегда бывало после контакта с Малахом Га-Маветом). Чародей дыханием согревал окоченевшие от холода руки и размышлял над последними словами ангела смерти. Ему дали отсрочку на целых два века! За это время он сможет кое-что придумать. Ведь и Малах Га-Мавет не единственное божество в мире теней! А с дикими язычниками чародей как-нибудь разберется…

Глава 2. ПЛЕМЯ РОС.

Дорога в страну росомонов оказалась долгой и трудной. Разные племена и народы, как в калейдоскопе, сменяли друг друга. У одних приходилось безопасность покупать за деньги, с другими можно было обойтись одной дипломатической беседой, а третьи сами предлагали себя в провожатые за миску похлебки и стакан дешевого вина.

Аваддон старался своим магическим даром пользоваться как можно реже, чтобы раньше времени не привлечь к себе ненужного внимания. Однако и абсолютное инкогнито ему было ни к чему, поэтому он позволял себе демонстрировать иногда искусство врачевания, — благо преуспел на этом поприще еще в молодые годы.

Практики ему в путешествии хватало: редко какой день проходил без стычек с многочисленными разбойниками, кишащими на дорогах. Скоро слава о нем, как об искусном лекаре, уже опережала его небольшой караван на много дней пути, и оставшаяся дорога к росомонам стала напоминать увеселительную прогулку. Это тоже устраивало Аваддона — он надеялся (и небезосновательно), что молва о нем рано или поздно достигнет вотчины Годомысла Удалого. Ну а князь, как человек прогрессивный и весьма образованный (для своего дикого края, разумеется!), не откажется пригласить известного лекаря для приватной беседы.

Аваддон обладал даром предвидения и очень на него рассчитывал. Однако в стране росомонов — как и говорил Малах Га-Мавет — природа оказалась в состоянии творить чудеса… с чудесными способностями самого волшебника! Аваддон обнаружил, что дар предвидения раз за разом стал отказывать в этом варварском крае. Это настораживало: если так будет продолжаться, то на его миссии можно будет смело поставить крест. Поэтому все необычное в пути начало вызывать в нем болезненное любопытство: будь то слишком назойливый путник, напрашивающийся в попутчики, или же явление природы, на которое Аваддон еще вчера не обратил бы никакого внимания. Теперь его могла насторожить любая мелочь, и, когда ему повстречался некто Лионель Кальконис, представившийся странствующим поэтом и философом, он принял его за подосланного шпиона. Аваддону все же удалось погрузиться в клоаку мелкой душонки нового попутчика и узнать, что нужно. Кальконис оказался такой же поэт и философ, как Аваддон — Годомысл Удалой!

Чародей еще «побродил» некоторое время по закоулкам сознания философа-шарлатана и пришел к выводу, что такой человек ему пригодится. Людям столь высокого уровня, как Аваддон, всегда нужен кто-то для выполнения некоторых… деликатных поручений. И Аваддон сделал Лионелю Кальконису предложение сопровождать его в дальнейшем путешествии. «Ваше благородное происхождение и очевидные таланты в словесности позволяют мне надеяться, что вы не откажетесь стать моим компаньоном!».

Аваддон, зная тайные желания Калькониса лучше, чем содержимое своего походного сундука, мог играть на чувствах этого человека, как на струнах сладкозвучной арфы. Впрочем, это не было слишком сложным занятием: душу Лионеля переполняли жадность, похоть и жажда власти — пусть небольшой (в рамках одного поселения или, на худой конец, над ватагой не слишком воинственных разбойников!), но — Власти! И Аваддон намеревался все это предоставить своему новоявленному компаньону, если дело пойдет хорошо.

Лионелю Кальконису тоже следует отдать должное: будучи человеком не особенно обремененным умственными способностями, он недостаток ума компенсировал находчивостью и сообразительностью. «Философ» сразу же по достоинству оценил предложение Аваддона, и догадался что вкладывал этот таинственный лекарь в понятие «компаньон». Однако моральных терзаний это не вызвало. Напротив, он ощутил какой-то душевный подъем в предвкушении событий, способных принести ему определенную материальную выгоду.

* * *

…Все началось с того, что однажды утром, когда Аваддон, Лионель Кальконис и несколько нанятых для их охраны воинов-фризов готовились в путь, к ним подскакала группа всадников. Неожиданное появление полутора десятков хорошо вооруженных людей заставило охранников-фризов схватиться за мечи. Однако стычки не произошло. Всадники расступились, и Аваддон увидел богато одетого росомона, который, спешившись, направлялся к нему.

— Будь здрав на все четыре ветра! Я — Тур Орог, тысяцкий великого князя Годомысла Удалого. А ты — Аваддон-лекарь из неведомой нам страны Гхот?

Аваддон насторожился. То, что предвидение вновь его обмануло, было бы еще полбеды. Но как сам Годомысл Удалой мог узнать о чародее?! Ибо, по оценкам мага, до земель удельного князя еще много дней пути. И праздная молва не могла успеть разнести вести о нем по дремучему краю росомонов! Это пахло изменой. Неужели Малах Га-Мавет нарушил свое слово?..

— Да, я целитель Аваддон, и моя родина Гхот действительно далеко от этого места.

— У нас к тебе поручение от князя.

— Я вас слушаю, благородные воины!

— Наш князь просит тебя посетить его владения и помочь ему.

— Чем может помочь безродный лекарь самому Годомыслу Удалому?

— Старые раны мешают князю отправиться в новый поход против племени обров. А слава о твоем искусстве достигла и наших мест. Мы просим тебя излечить князя. О награде можешь не беспокоиться. Все, что ты пожелаешь, в твоем распоряжении.

Аваддон внешне остался абсолютно спокоен и невозмутим, хотя в душе ликовал. Он встретится с Годомыслом не жалким просителем, а хозяином положения! Аваддон внутренне попросил прощения у бессмертного Малаха Га-Мавета за то, что позволил себе на миг усомниться в его намерениях. К неожиданному появлению тысяцкого Тура Орога ангел смерти тоже мог иметь определенное отношение. Аваддон был опытен в делах подобного рода: не радость, а озабоченность легла на его чело, словно он глубоко сомневался, стоит ли ему принимать это лестное предложение и хватит ли его скромных способностей, чтобы вылечить столь знатного господина.

Тур Орог расценил его колебания именно так и попытался успокоить:

— Твоя слава лекаря столь же велика, сколь слава Годомысла Удалого как воина! Мы будем молить богов, чтобы они помогли тебе в твоем искусстве!

«А вот этого мне хотелось бы меньше всего!» — подумал Аваддон, а вслух произнес:

— Я готов помочь вашему князю. Далеко ли до его земли?

— У нас много сильных коней, а в пути ждут свежие лошади. Дорога не покажется тебе долгой!

Ответ не удовлетворил Аваддона, но он сделал вид, что ему все равно.

— Могу я взять с собой этих людей? Они охраняли меня в дороге от разбойников.

— Ты вправе взять, кого захочешь, но со мной, кроме этих пятнадцати, еще сотня отборных воинов. Мы сможем защитить тебя, уж поверь мне!

Тур Орог производил впечатление человека непростого. Было в его облике что-то такое, что заставило Аваддона воздержаться от атаки на мозг тысяцкого: в начале нужно было собрать побольше сведений об этих людях, об этом крае. И Аваддон знал, кто поможет ему, — не зря же он терпел пустую болтовню Лионеля целую неделю!

На то, чтобы щедро рассчитаться с фризами и собрать нехитрый скарб в путь-дорогу, ушло совсем немного времени. И через полчаса они были на берегу реки, где к ним присоединился остальной отряд. Да, с таким впечатляющим эскортом не зазорно было путешествовать и многим королям! Теперь Аваддону нечего было беспокоиться о дальнейшем пути — верные люди князя сами везли его к Годомыслу. Замысел темного чародея начинал осуществляться…

Глава 3. ПТИЦА СИРИИ.

Весь неблизкий путь до владений Годомысла Аваддон посвятил внимательному изучению природы нового для него края. Наделенный способностями, о которых остальные не могли и мечтать, он видел в окружающем мире многое, что было недоступно обитателям этих мест. Аваддон неоднократно оказывался в состоянии крайнего удивления. Ему были абсолютно непонятны взаимоотношения росомонов с существами, обитавшими в лесу, в воде и в небе. У себя на родине он привык к тому, что тролли, вурдалаки, привидения, домовые и прочая нечисть держатся подальше от людей, которые знают об их существовании больше из легенд. В стране же росомонов все было наоборот! Когда Аваддон впервые с этим столкнулся, он испытал легкое потрясение.

Вечер уже переходил в ночь. В лагере готовились ко сну. Вдруг откуда-то с небес донеслось чудесное пение. Голос был так прекрасен, что чародей утратил ощущение реальности и мгновенно погрузился в состояние неизъяснимого блаженства. Он наслаждался и мечтал лишь об одном — чтобы райское пение никогда не прекращалось… Вокальное чудо оборвалось самым грубым образом: в уши Аваддона ворвался мерзкий звук такой силы, что чародей испугался за свой слух. Вскочив на ноги, он стал озираться по сторонам, совершенно не понимая, что происходит. На помощь пришел словоохотливый и всезнающий Лионель:

— Успокойтесь, уважаемый магистр… — Кальконис наделил Аваддона этим званием, считая, что на посторонних оно производит сильное впечатление. И где-то он был прав. — Росомоны так птицу Сирии прогоняют.

— Птица Сирии? Райская птица-дева?! Я всегда думал, что это миф!! Аваддон был просто поражен. — Но это невозможно! Ее уже столько веков никто не слышал!

— В этой стране, магистр Аваддон, возможно все.

— А ужасный звук, от которого я едва не оглох?

— О-о-о, этот инструмент придумал их знаменитый гусляр Боян-сказитель. Называется он «эстрах».

Аваддон опустился на свое место возле костра. Подошел Тур Орог, осведомился, все ли с гостем в порядке.

— Благодарю, мне уже лучше, хотя этот звук…

— Эстрах не гусли. Услады сердцу не приносит.

— А что бывает с теми, у кого этого инструмента не окажется в момент встречи с птицей Сирии?

— Птица зачаровывает человека до беспамятства, а потом с душой несчастного игрища устраивает. У меня лета три тому многих добрых мечников она перед боем скосила… пришлось уходить от ворога, так и не скрестив мечей. А вообще-то она — птица Сирии — дева добрая, с ней и смерть принять — слаще иной жизни!

Когда тысяцкий ушел, шурша плащом, похожим на княжеский корзно, Лионель Кальконис сказал, мечтательно глядя в ночное небо:

— Я в этих краях странствую уже добрый десяток лет, а вот пение птицы Сирии слышал впервые! Она только здесь, на севере, людям объявляется. Не знаю уж почему, но только слышат ее немногие из приезжающих издалека. Можно сказать, что нам повезло.

— Да уж, повезло… — пробормотал Аваддон, укладываясь спать на меховую подстилку.

Той ночью он долго не мог уснуть. Чем глубже в дебри непонятной страны он забирался, тем больше мрачных дум появлялось в его голове. После встречи с птицей-девой чародей вновь попытался войти в состояние, когда священный Эйдос открывает врата абсолютного знания человеческому разуму, но не смог этого сделать. Какая-то непонятная сила не позволяет ему творить заклинания. Этот край просто переполнен молодой необузданной энергией, и она не подчиняется чародею, и она же не дает ему использовать мощь его магии. Невидимый обычным людям мир, в котором силой мысли чародея творятся прообразы будущих его заклинаний, почему-то не воспринимает эти прообразы здесь, в стране Рос. Он либо отторгает их, либо создает нечто несуразное. Все это в целом заставляет задуматься о той невообразимой мощи, которой обладает край Годомысла, и если Аваддону удастся овладеть даром князя, то чародей может овладеть поистине колоссальной властью над физическим миром! Тогда даже ангел смерти Малах Га-Мавет будет считаться с ним, а не помыкать им как обыкновенным смертным! И если для достижения великой цели ему придется уничтожить этот молодой необузданный мир, он колебаться не станет!

* * *

Всему рано или поздно приходит конец. Завершилось и многомесячное путешествие Аваддона. Княжеский двор открылся неожиданно, когда многолюдный отряд Тура Орога, выехав из лесной чащобы, оказался на широком поле. Росомоны приветствовали край родимый согласно древним обычаям: все спешились и преклонили колена. Что они говорили — Аваддон не мог расслышать, поэтому поинтересовался у Калькониса:

— Что они делают?

— Просят землю-мать принять их и очистить от скверны.

— Дикари! — презрительно бросил Аваддон.

— Думаю, что вы, уважаемый магистр, не совсем правы.

— О чем это ты? — Вольность в словах новоявленного «компаньона» подчас раздражала надменного чародея.

— Если вы внимательно посмотрите на этих воинов, то сможете увидеть кое-что интересное…

Действительно, обострив зрение до орлиной зоркости, Аваддон увидел, как над некоторыми из росомонов заклубился едва видимый туман. Прошло несколько мгновений, и туман рассеялся. Но воины эти так и остались стоять на месте, в то время как остальные собрались продолжить путь. Аваддон мало что понял из происходящего, поэтому вновь обратился к Лионелю:

— А теперь что происходит?

— Духи земли обнаружили у этих воинов скверну чужих мест. Теперь им предстоит пройти очищение где-нибудь в священной роще. Эти места заповедны, их знают только волхвы, то есть волшебники.

— У них есть волшебники?..

— Ну, они как бы и не совсем волшебники, но молва о них ходит разная. Я бы предпочел держаться от них подальше…

Весь отряд уже направлялся в сторону княжеского двора, представлявшего собой настоящую крепость. Двор располагался на возвышенности, с одной стороны которой поднимались высокие крутые горы, а с другой протекала стремительная речушка, бравшая свой исток где-то в горах, хорошо различимых за редким туманом. Попасть в крепость можно было только по подъемному мосту, который по случаю встречи был опущен. Множество народу собралось на мост и по дороге к нему. Окинув взглядом окрестности, Аваддон оценил положение княжеского двора: при необходимости здесь можно организовать хорошую оборону. Он с уважением отметил надежность охранного частокола, составленного из вековых лиственниц. Внутри двор князя выглядел столь же надежно и долговечно. Конечно, это не гранитные стены его Темного Чертога, но и не сравнить с теми слабенькими крепостями, что он в изобилии наблюдал по пути сюда.

Прибывших встречали несколько воинов, одинаково крепких и богато одетых.

— Это знатные гриди, то есть княжеские телохранители и приближенные, пояснил всезнающий Калько-нис. — Здесь вам не королевский двор фризов или свеев — фрейлин и кавалеров тут не встретишь! Самый знатный воин — он же и самый главный вельможа!

— Варвары… — вздохнул Аваддон и спешился.

К нему уже подходили знатные гриди во главе с Туром Орогом. Тысяцкий выглядел веселым и счастливым.,

_ Ну что, Аваддон-лекарь, пора предстать пред ясные очи князя нашего, Годомысла Удалого, да продлят боги его жизнь!

— Я готов…

Глава 4. ГОДОМЫСЛ УДАЛОЙ.

Они прошли по широкому двору, поднялись на высокое резное крыльцо, вошли в массивную дверь и оказались в княжеских хоромах.

— Где князь будет встречать нас? В гридне али в одрине? — спросил Тур Орог.

— Князь еще слаб. Просил проводить вас в одрину, — отозвался милостник (любимец князя) Вышата.

— Веди! — бросил тысяцкий и широким шагом направился за Вышатой.

Одрина (опочивальня) князя быстро наполнилась людьми. Все громко говорили, но лишь до тех пор, пока властный голос не произнес:

— Тур, друг сердешный, покажи-ка мне сего знаменитого лекаря!

Воины расступились, давая проход заморскому гостю. На богато убранном дорогими тканями одре возлежал немолодой уже князь Годомысл Удалой. Аваддону, как врачевателю, сразу бросились в глаза неестественная бледность и худоба Годомысла. Взгляд его голубых глаз был тверд, но чародей отметил их нездоровый блеск. Похоже, князь был действительно серьезно болен. Что ж, Аваддона пригласили вылечить князя, и он его вылечит. Но только для того, чтобы…

— Ты и есть знаменитый Аваддон-лекарь? — Голос князя звучал мощно и властно, мало напоминая голос больного человека.

— Не знаю, чем я стал знаменит в вашей стране, великий князь, скромно произнес Аваддон, — я всего лишь лекарь ран телесных.

— Скромность — черта сильных, — рассудил Годомысл, и Аваддону показалось, что князь хотел сказать этим что-то еще.

«А он не прост!» — подумал Аваддон и ответил:

— Сильному легко быть скромным, потому что его скромность равна длине его меча!

Годомысл удивленно поднял бровь:

— Это слова не простого лекаря, но достойного мужа! У нас теперь будет достаточно времени — и для беседы душевной, и для лечения телесного. Всем ли ты остался доволен по пути в мои земли?

— Да, князь Годомысл, Тур Орог — достойный воитель. Дорога была мне не в тягость.

— Хорошо. Тогда можешь отдыхать. Завтра тебя пригласят. Вышата, обратился он к своему милостнику, — определи гостей в новый терем. И пусть они ни в чем не знают нужды! Понял ли?

— Понял, князь.

— Тогда оставьте нас с Туром одних.

Воины всем миром пошли прочь. Последним покои князя покидал Аваддон. И уже на выходе он увидел, что тысяцкий что-то быстро говорит князю на ухо, показывая в сторону гостей.

«Не обо мне ли шепчет Тур Орог?» — подумал он и понял, что времени на осуществление его замысла не так уж и много.

Их проводили в отведенные покои, принесли вещи, им принадлежащие. Перед уходом Вышата сказал:

— Подле вас неотлучно днем и ночью будут два отрока — Руц и Эфандр. Если что будет нужно, просто передайте им.

С этими словами Вышата оставил гостей одних — обживаться на новом месте.

Аваддон представлял себе отроков, обещанных милостником князя, в виде мальчиков-слуг детского возраста, однако, когда в комнату вошли отроки… В общем, оказалось, что отрок у росомонов — это не мальчик на побегушки а младший дружинник, выполняющий обязанности слуги. Руц и Эфандр своими телами заняли добрую треть горницы — Аваддон решил, что обязанности слуги у него будет выполнять Лионель Кальконис — от его природной худосочности хоть места в доме больше остается! Он поспешил отправить отроков восвояси, так и не поняв, кто из них Руц, а кто Эфандр. Прежде чем уйти, Руц (а может, Эфандр?) предупредил:

— Мы в подклети. Будем нужны — покличете.

— Покличем, — согласился Аваддон. — Вот он и покличет, — и указал тонким пальцем на Лионеля Калькониса.

В это время в одрине князя неспешно беседовали Годомысл и тысяцкий Тур Орог. И совсем не об Аваддоне, как показалось лекарю.

— Спокойной ли была дорога? — поинтересовался князь.

Теперь, когда рядом никого не было, кроме верного Тура, Годомысл выглядел несколько иначе. На его лице резче обозначились скулы, и темная пелена накатывалась на глаза, мешая рассмотреть лицо товарища детских игрищ.

— Спокойной, князюшко, — отвечал Тур Орог, делая вид, что не замечает состояния князя. — Хазары к нам который год уже не захаживают, в южных землях все спокойно. А мелкие ватаги разбойников против нашей-то силы как капля росы против ливня!

— Это хорошо, что на юге спокойно. Зато донесли нам секретные люди из стана обров, что готовятся они к новому походу. Ой, не ко времени это! Наследник мой, княжич Дагар, молод еще. Ему ли дружиной командовать? А меня, видно, болезнь-то совсем за себя сосватала! Похоже, скоро уже призовут меня предки…

— О чем это ты, друже Годомысл! — вознегодовал Тур. — Оставь эти мысли! Я привез тебе лекаря — самого лучшего, какого смог отыскать в землях своих и соседей наших. Молва гласит, будто он чудеса творит с больными и ранеными! Поверь, князюшко, в исцеление, и боги помогут нам!

— Хотел бы я верить, да только пророчество волхва Стовита не дает мне покоя. Видно, на роду мне написано смерть на одрине принять — как старцу немощному, а не на бранном поле — как подобает князю!

— Полно, Годомысл! Не время болезнь твою мыслями такими потчевать. Не впервой же нам от смерти-мачехи уходить! Не пришло еще время наше!!

— Ладно, любезный Тур, сладки твои речи, и слог твой приятен. Давай оставим пока болезнь-лихоманку. Позови ко мне княжича. Хочу поговорить с ним.

— Твоя воля, князь, иду.

Глава 5. БАЕННЫЙ ДЕДУШКА.

По случаю возвращения воинства из пути неблизкого в княжеском дворе топили многочисленные бани. Гриди с шутками-прибаутками носили из реки воду, поленья березовые подкладывали в каменки, чтобы жару в баньках поболе нагнать, веники березовые, заготовленные по всем правилам, с крыш доставали. Квас да мед-сбитенек с брагою-корчагою на вечернее пиршество снаряжали. Гулеванье славное намечалось — за возвращение братов из долгой отлучки да за княжеское здоровьице!

Аваддон, к вечеру уже вполне освоившись со своим новым жилищем, смотрел сквозь дорогие римские стекла — заморские цветные витражи — на непонятную ему суету княжеской челяди. Лионель Кальконис стоял рядом. Он успел обойти весь двор-крепость князя, познакомиться со многими гридями и даже пофлиртовать с девушками возле княжьего терема. Всем он представлялся правой рукой самого Аваддона-лекаря, знатоком греческой философии и сладкозвучной поэзии сэром Лионелем де Кальконисом.

— Позвольте полюбопытствовать, — поинтересовался чародей, флегматично наблюдая за жизнью на княжеском дворе, — кто и когда успел вас произвести в рыцари? Или титул «сэр» вы от Годомысла получили?

— Надеюсь, вы, магистр, не откроете этим варварам моей маленькой тайны, ведь они в рыцарстве ровным счетом ничего не понимают!

— Я бы не советовал вам так думать: полчаса назад я слышал из своего окна разговор двух варягов. Уж эти бравые воины знают о рыцарстве немного больше, нежели наши гостеприимные хозяева! Думаю, вам хватило сообразительности не представиться им внебрачным сыном Одина? Представляю их реакцию!!

— Я очень рад, что у вас, магистр, к вечеру значительно улучшилось настроение. На ваши не совсем справедливые замечания я не стану обращать внимания, потому что вы сами приказали узнать побольше о крепости и ее обитателях. А как я могу сделать это, если росомоны не будут уважать во мне знатную особу?!

— Знатную особу? — переспросил Аваддон. — Хм, в этом что-то есть… Продолжайте.

— Крепость охраняется хорошо. Гриди князя чувствуют себя здесь в полной безопасности, поэтому ничего не скрывают. Всего воинов в крепости около пятисот человек, еще столько же в ближайшем остроге Выпь, в часе конного пути отсюда. Общее население крепости до двух тысяч человек. С ближайшими весями — небольшими селами — до пяти тысяч. У Годомысла хорошо организовано сообщение с ближайшими острогами к городками. В течение суток он может собрать войско в 3000 воинов!

— А что удалось узнать о самом князе?

— Сегодня у росомонов банный день. Вечером будет большое питие за здравие, а завтра… а завтра вы получите много новых сведений!

В этот момент в комнату вошел Руц (с пятого раза Аваддон научился различать отроков, предоставленных в его распоряжение).

— Когда изволите в бане париться? — спросил он, почесывая могучую шею.

— Что делать?! — Аваддон никак не ожидал, что банное столпотворение за окном может и его каким-то образом коснуться!

— Я говорю, когда в баню идти собираетесь? У нас уже все готово!

Аваддон оказался в затруднительном положении. В мире, где он провел почти всю свою многовековую жизнь, процесс омовения тела никогда не являлся культом. Было достаточно раз или два в год попасть под хороший ливень — и проблема с помывкой отпадала сама собой. Но здесь, у росомонов, мылись, по-видимому, чаще, чем трапезничали! Неужели и его, Аваддона, ждет та же чудовищная участь?!

Руц терпеливо ждал. Чародей должен был что-то сказать. И он сказал:

— А завтра можно?..

Видимо, фраза была неудачной, потому что лоб отрока Руца резко уменьшился за счет полезших в гости к чубу добрых васильковых глаз! Аваддон понял свою оплошность и попытался исправить положение:

— Мы уже готовы, куда идти?

Руц расценил первую фразу чужестранца как удачную шутку, поэтому улыбнулся и широким жестом указал на дверь:

— Милости просим к баеннику в гости!

— Кто это — «баенник»? — тихо спросил Аваддон у Лионеля, когда они шли позади Руца.

— Извините, магистр, но я ведь не могу знать весь пантеон мифологических существ росомонов! Может, это молитва такая перед омовением?

Баня находилась за стенами княжеского двора недалеко от реки. От строения к воде спускались деревянные мостки — чтобы удобнее было взбираться по крутому склону. Из дверей бани валил дым, а внутри происходило какое-то непонятное действо: там кто-то ухал, как филин, а потом вдруг что-то зашипело, словно выводок змей, и из дверей вывалился второй отрок — Эфандр. Малый был не столь могуч, как Руц, но и с ним в одном помещении можно было рассчитывать только на место у порога! Эфандр зафыркал, словно конь, и выдохнул со счастливой улыбкой на устах:

— Ух лепота! Не зря наш князюшко так баньку эту любит! Ай, баенник-дедушка, спасибо тебе за усладу! А вот и гости наши заморские пожаловали! Уж ты, байнушко, уважь гостей! Прокали им косточки, чтобы от хворобы-лихоманки и следа не осталось!

Аваддону не слишком понравились слова отрока про его кости. К чему это он? Да и сам Эфандр в данную минуту мало походил на человека, только что совершившего ритуал омовения! Скорее, он напоминал мученика, которого только что вынесли из пыточной. Особенно его лицо — такое кра-а-асное! А глаза-то как блестят! Может, зельем каким надышался?! Банный обряд росомонов внушал Аваддону все больше недоверия. Кальконис тоже выглядел не слишком уверенным, особенно когда Руц бесцеремонно начал снимать с него одежду.

— Позвольте, я сам… — пробормотал Кальконис, когда лопатообразные ладони отрока опустились на его плечи.

— Как можно! — возмутился Руц. — Для нас гость в первый день священнее истукана Перуна! Так что вы уж расслабьтесь — мы и сами с одежей управимся!

С этими словами Руц вытряхнул Лионеля из остатков одежды и толкнул в клокочущий банный пар. Через некоторое время там же оказался и Аваддон. Чародею сначала почудилось, что их бросили в бурлящий котел. Легкие словно прикипели к грудной клетке, и первый глоток воздуха ему удалось сделать лишь тогда, когда он упал на пол и припал к щели у порога. Сэр Лионель де Кальконис искал спасения где-то рядом.

— Что это такое? — едва смог выдохнуть Аваддон, когда голое тело странствующего поэта и философа распласталось рядом.

— Это баня…

— О боги, это не баня, это страшное проклятие на нашу голову!.. И сколько времени мы должны терпеть?!

— Я слышал, что росомоны парятся несколько часов в несколько заходов!

— Что-о-о…

Бормотание за дверью Руц и Эфандр расценили по-своему.

— Видно, гостям пару поддать надобно!

— Нет! — попытался воспротивиться Аваддон.

— Давай, Эфандр, ублажим чужеземцев! — вскричал Руц, не поняв невнятного бормотания чародея.

Дверь распахнулась, кто-то из отроков прошлепал по спинам гостей, даже не почувствовав подобного мелкого препятствия на пути! Потом раздалось адское шипение — это полный чум (ковш) хлебного кваса опрокинулся на раскаленные камни! Аваддон подумал, что время, которое он выторговал у Малаха Га-Мавета, закончилось и он прямиком попал на адские жаровни!.. Сэр Кальконис стонал где-то внизу, веретенообразными телодвижениями пытаясь отыскать щель, в которой бы можно было глотнуть воздуха, хоть чуточку менее раскаленного, чем лавовый поток вокруг…

Пару минут они продержались, облизывая мокрые доски пола, а потом Аваддону пришла спасительная мысль:

— Нужно найти холодную воду!

Пришлось ползком пробираться в глубь бани. Видимости не было никакой. Искали на ощупь. Поэтому Аваддон ничуть не удивился, когда его рука наткнулась на голую ногу. Проклятый Кальконис!

Однако в этот самый момент Лионель подал голос совсем с другой стороны:

— Магистр, я нашел кадку с водой!

Аваддон поднял головуи увидел… Голый старик, словно окутанный облаком волос собственной бороды, весь усыпанный листьями, красными глазами смотрел на чародея.

— Что ж ты, тварь мерзкая, без молитвы в баню-то заявился?! — выдохнул он.

— Что вы говорите, магистр…

Продолжить Кальконис не успел, потому что страшный старик, набрав полный чум крутого кипятка, двинулся на Аваддона. Магистр медицины был в хорошей форме, поэтому одним прыжком преодолел расстояние до двери и вышел вместе с ней на улицу прямо в объятия онемевших от удивления отроков. Сэра Калькониса пришлось искать дольше: странствующий поэт и философ оказался в реке и никак не хотел оттуда выбираться! Пришлось отрокам применить силу иначе Кальконис мог подхватить простуду: вода в горной речушке была весьма и весьма студеной…

Глава 6. МЕРЗКАЯ НЕЧИСТЬ.

Час спустя, сидя за столом в своем новом тереме, Аваддон и Кальконис завершали трапезу. Отроки, приготовив еду, исчезли в одной из многочисленных комнат-клетей. В воздухе висела напряженная тишина.

Аваддон молчал, потому что гнев просто душил его, мешая произнести хоть одно слово. А Лионель Кальконис молчал по двум причинам: он до сих пор не мог согреться (простояв не менее получаса в прохладных водах речки Малахитки!), поэтому сидел сейчас в чьих-то пимах великанского размера и пил горячий медовый сбитень. Вторая причина — он видел гнев своего «компаньона». Сказать вслух что-либо ободряющее он не решался — облик чародея внушал ему непонятный страх.

Обстановка разрядилась с появлением Эфандра:

— Можно убирать со стола?

— Конечно… — буркнул Аваддон. Кальконис благоразумно молчал.

Убрав со стола, Эфандр обратился к Аваддону:

— Этот терем еще новый, своим домовым не успел обзавестись, так что спите спокойно, господа! А ежели что — мы…

— …в подклети, — хмуро сказал Аваддон. — Я запомнил!

Эфандр пожал плечами: дескать, чего сердятся чужеземцы? Ну, пошутил дедушка- баенник, ну, постращал маненько — чего обижаться-то! Оно ведь и впрямь — без молитвы в баню никак невозможно, правильно их баенник спровадил!

Когда шаги отрока затихли, Аваддон поднялся из-за стола, встал посередине комнаты и сказал Кальконису:

— То, что ты сейчас увидишь, должно быть похоронено в тебе, не облекшись в одежды слов. Если ты проболтаешься…

Кальконис выпучил от страха глаза и только мелко затряс головой, во всем соглашаясь с демоническим врачевателем. В этот миг он жестоко пожалел о том, что согласился на предложение, показавшееся в момент их первой встречи весьма заманчивым и перспективным. Боги! Что же теперь будет с несчастным Лионелем?!

Аваддон между тем вытянулся всем своим худым телом, поднял над головой руки и, устремив в потолок горящий адским светом взор, забормотал что-то на непонятном Кальконису языке. Последний забился в самый темный угол и оттуда со страхом наблюдал за тем, как сначала туман окутал фигуру чародея, а потом из этого тумана стали проступать очертания какого-то существа. Затем туман рассеялся, и взору Калькониса предстало чудовище, вид которого сразил несчастного философа наповал. Оно было столь ужасно и отвратительно, что на его фоне даже злополучный баенник казался существом сказочной красоты! Чародей закончил ритуал вызова нечисти и обратился к ней:

— Я маг Аваддон! Я вызвал тебя в мир живых людей, чтобы ты охраняла меня сегодняшней ночью! Несокрушимый Малах Га-Мавет должен посетить мой сон, и я не хочу, чтобы мне помешали! Ты все сделаешь, Мерзкая Нечисть, дабы не прогневать твоего господина — ангела смерти?

— Да, повелитель! Я буду здесь до первых проблесков зари. Никто не войдет и никто не выйдет из этой комнаты!

Аваддон удовлетворенно вздохнул, подошел к широкой лавке и лег, накрывшись цветным покрывалом. Кальконис дрожал мелкой дрожью в углу комнаты, со страхом наблюдая за тем, как на глазах уменьшается последняя свеча в подсвечнике. Еще несколько минут — и он окажется в кромешной темноте один на один с самым уродливым созданием, которое можно себе представить, от одного вида которого подгибаются колени, а сердце отправляется в пятки! Валенки свалились с его ног, и Кальконис решил, что это знак свыше. Он приготовился совершить самый героический поступок в своей жизни — шагнуть к двери!

— Я бы не советовал этого делать. — Голос ужасного чародея послышался из-под накидки, словно из могилы. — Нечисть шуток не понимает. Для нее нет разницы — велеречивый поэт или дубовое бревно. И то и другое она сотрет в порошок, если откроется дверь! Лучше спите. Завтра у нас непростой день!

Свеча — словно только и ждала этих слов чародея — погасла самым предательским образом! И Кальконису волей-неволей пришлось устраиваться на ночлег, вздрагивая всем телом и впиваясь зубами в собственную руку каждый раз, чтобы не дай бог не заверещать от ужаса, когда со стороны центра комнаты доносились звуки! Да, эта ночь состарила любителя приключений на добрый десяток лет, чего нельзя было сказать про Аваддона. Потому что, едва погасла свеча, чародей заснул сном младенца. Он погрузился в знакомое состояние непередаваемой легкости, которое сопровождает момент отрыва души от тела и начало свободного полета в мире теней.

Малах Га-Мавет уже ждал его.

— Я знаю все, что с тобой случилось в стране росомонов. — Голос ангела смерти заставлял Аваддона трепетать даже здесь, где понятие физической смерти теряло всякий смысл. — И я недоволен тобой! Ты не внял моим советам и позволяешь гордыне владеть твоим разумом! Я начинаю разочаровываться!

— Прости меня, несокрушимый во времени, но мои способности утратили у росомонов свою силу! Я не могу так же свободно, как и раньше, воспарять в область блаженного всезнания, и это доставляет массу неудобств. У диких росомонов нарушены все привычные представления о магии!

— Я тебя предупреждал! Но ты плохо слушал! Последний раз я помогаю тебе, Ав Ад-Дон, возомнивший себя непобедимым магом! Слушай и запоминай!!! Завтра тебя пригласят в покои Годомысла. Князь серьезно болен — ты это уже успел заметить. Но болен он лишь на физическом уровне, его душа — подобна доспеху несокрушимому! Уничтожить его физически тебе не составит большого труда. Но наша цель в другом — нужно ослабить его дух. И ты сделаешь это! Тебе достаточно потревожить физическую болезнь князя и под видом целительства заразить его своими пороками. Ты передашь ему часть своей сущности, которая окажется для Годомысла смертельной отравой, потому что заразит его ум и сердце! Твое магнетическое прикосновение станет для него осквернением, и его душевный доспех окажется неспособным противодействовать нашей дальнейшей атаке. И тогда уже ничто не помешает тебе завладеть его силой! Но помни: Годомысл очень опасен! Будь начеку!.. Утром, когда ты проснешься, у тебя будет мой подарок — он поможет тебе. Прощай, Ав Ад-Дон! Теперь мы сможем увидеться с тобой только у смертного одра князя — в тот момент, когда его бессмертная душа перейдет к тебе, а ко мне отойдет его никчемная бренная оболочка!..

* * *

Утро принесло сэру Лионелю де Кальконису ни с чем не сравнимое облегчение. Он открыл опухшие от страха глаза, а в комнате никого не было! Кальконису в первое мгновение даже показалось, что весь ночной кошмар плод его воспаленного воображения, «слегка» растревоженного вчерашней встречей с «добрым» дедушкой — духом-обитателем бани! Однако, увидев оплывшие свечи, собственные искусанные до крови руки и лужу вонючей слизи возле двери, Кальконис понял, что с рассудком у него все в порядке. И ему предстоит нелегкое житье возле безумного чародея, способного ради своих интересов садистски лишить человека его заслуженной ночной вазы!

Глава 7. КУДЕСНИК ЯРИЛ.

Душевные муки философа были прерваны появлением неразлучных отроков. Оглядев комнату (чародея на импровизированном ложе уже не было), они оба уставились на Калькониса глазами цвета василькового поля.

И в глазах этих Лионель прочитал «доброту» взбесившихся быков! Особенно после того, как один из них наступил в лужу у порога. Запах от нее шел… Руц зажал нос, а Эфандр, перешагнув останки ночного гостя (причем весьма и весьма осторожно!), приблизился к Кальконису:

— Что же это вы, уважаемый, и до отхожего места свое добро донести не можете?!

Сэр Лионель собрался было возмутиться подобным обвинением, но вовремя воздержался: вид Эфандра красноречиво свидетельствовал о желании подтереть непотребство на полу Кальконисом вместо тряпки! «Благородное происхождение» философа никак не вязалось с подобным оскорблением, поэтому он кое-как выжал на своем лице кривую улыбку и бочком-бочком протиснулся к двери, где его ждала вожделенная свобода.

Аваддона он нашел возле крыльца беседующим с Вышатой.

— После утренней трапезы князь Годомысл ждет вас к себе. Отроки предупреждены. Но не опаздывайте: князь ждать не любит!

— Мы будем вовремя! — Аваддон выглядел здоровым и свежим, чего нельзя было сказать о Кальконисе.

Когда они остались одни, Аваддон посмотрел на своего «компаньона» взглядом, от которого у философа растаяло последнее мужество.

— Что вы скажете о вчерашнем ночном госте, сэр Лионель де Кальконис? Голос чародея был, как всегда, тихим и ровным, но Кальконис уловил за показным спокойствием настоящую бурю чувств!

— О каком госте вы говорите, уважаемый магистр?

— О ночном госте! — Голос вытекал из горла Аваддона как змея, готовая при первом же промахе жертвы проглотить ее целиком!

— Ах, о ночном госте! Ну, как же — этот несносный Эфандр с его домовыми! Знаете, я спал как убитый!

— Это хорошо, что как убитый! — Язвительная ухмылка на лице чародея совсем не понравилась Кальконису. — Я тоже спал крепко… Ну что ж, пойдемте, перекусим, а там и к князю позовут.

Философ последовал было за чародеем, но почувствовал, что кто-то потянул его за рукав. Он оглянулся и увидел мальчика лет тринадцати в яркой красной рубахе ниже колен.

— А вы правда умеете добывать серу? — Его глаза смотрели не по-детски пытливо.

— Какую серу? — не понял Кальконис.

— Вчера у конюшни вы говорили Любавке, чтобы вас все «серой» величали! Значит, вы серу добывать можете? А мне не покажете — как?..

Кальконис догадался, чего от него добивается малец. О боги, насколько дремуч и невежествен этот народ, если путает звание рыцаря с какой-то вонючей серой!

— Нет, мальчик, «сэр» — это титул, — постарался он объяснить. — Меня все должны называть: сэр Лионель де Кальконис! Звучит?

— Звучит, только нам сподручнее «сера». Так понятнее будет!

— Я тебе дам — «сера»!.. — обозлился Лионель и попытался ухватить мальчика за рубаху.

Но попытка закончилась тем, что неведомая сила приподняла самого философа и тряхнула так, что все его дорогое одеяние затрещало, словно гнилой мешок! Это отрок Руц появился, словно из-под земли.

— Ты почто княжича нашего забижаешь? — рявкнул он в ухо философа.

— Как — княжича?! — Кальконис оторопел от услышанного и поспешил исправить положение с присущей ему изворотливостью. — Да вы не подумайте ничего дурного — я всего лишь рубашку хотел ему поправить!

— Рубашку, говоришь?!

Кальконису было искренне жаль своего нового платья, которое на глазах теряло роскошь и презентабельность.

— Только рубашку-у-у… — едва выдохнул философ, честно глядя на Руца своими плутоватыми глазенками.

— Ну, тогда извиняйте, «сера» Кальсона! — Руц выпустил Лионеля из рук — философ смог немного отдышаться. Но, видимо, по случайному недогляду отрок выронил чужеземца как раз в том месте, где недавно прошло стадо коров. И каких коров!..

Руц был на верху крыльца, когда Лионель решил восстановить честь своего имени:

— Меня зовут сэр Лионель де Кальконис! — гордо заявил он.

— Вот и я говорю: «сера» Кальсона!!! — И дверь захлопнулась.

Философ едва успел стряхнуть коровьи «подарки» со своей богатой одежды, как дверь вновь распахнулась и по лестнице сбежал озабоченный Аваддон. Отроки следовали за ним, торжественно держа на вытянутых руках два небольших ларца, в которых чародей хранил наиболее ценные ингредиенты для врачевания. Проходя мимо Лионеля, маг недовольно сморщил нос и приказал:

— Пойдешь последним! Да умойся где-нибудь по дороге! Ну и разит от вас, сэр Кальконис!

В одрине князя их ждали. Годомысл выпроводил лишний народ мановением руки, оставив тысяцкого, Вышату-милостника да древнего-предревнего старика с глазами горящими, словно раскаленные угли. Старик сразу не понравился Аваддону — было в его облике что-то такое, что даже самому чародею стало зябко под его пристальным, немигающим взглядом. Быть может, по поводу него и обронил Малах Га-Мавет фразу: «…а в его — князя — окружении многие способны проникать в высшие планы бытия…»? Если это так, то старика следует опасаться.

Князь Годомысл выглядел сегодня веселее. Даже румянец появился на его впалых щеках!

«Или он не так уж и болен, или здесь не обошлось без таинственного старика!» — подумал Аваддон и поклонился князю, витиевато поинтересовавшись его здоровьем.

— О моем здоровье я хотел бы у тебя узнать! — улыбнулся князь.

— Я готов, — ответил Аваддон, затем извлек из одного ларца амулет в форме веретена и приступил к делу.

Поведение амулета при осмотре вызвало большое удивление у всех, находящихся в комнате, за исключением непонятного старика. Амулет в руках мага то замирал над одними частями тела, то начинал неистово вращаться над другими, издавая при этом слабые монотонные звуки. Так продолжалось несколько минут. Потом Аваддон вернул амулет в ларец и поклонился князю:

— Я закончил. Не желаете ли узнать результат?

Князь крайне удивился:

— Но вы даже покрывала над моим телом не подняли?!

— В этом нет надобности. Я знаю, где и что у вас болит, князь Годомысл, я не знаю другого: смогу ли я вас вылечить!

При этих словах хладнокровие на миг изменило Годомыслу, и Аваддон успел заметить, как вздрогнул неустрашимый князь. Но миг слабости был недолгим, и князь спросил лекаря уже твердым голосом властителя:

— Что, мои дела так плохи?

— И да, и нет. — Аваддон тщательно подбирал слова, помня о присутствии старика. — Ваша болезнь — несколько воспалившихся шрамов — лишь следствие, причина хвори гораздо глубже… Я могу излечить раны телесные, но раны душевные мне врачевать не приходилось. Это скорее область жрецов и друидов, чем лекарей…

Некоторое время в одрине висело напряженное молчание. Потом Годомысл приказал:

— Оставьте нас с кудесником одних!

Аваддон бросил быстрый взгляд на старика и вместе со всеми вышел из покоев.

Когда дверь закрылась, кудесник Ярил приблизился к одру князя и медленно опустился на единственную скамейку, покрытую козьей шкурой. Он посмотрел на неустрашимого Годомысла Удалого, которого знал с первого дня его жизни, погладил его руку, некогда могущую подкову завязать в узел, а теперь безвольно лежащую на одре и способную разве что с ложкой деревянной управиться…

— Почему сразу меня не позвали, когда болезнь над тобой силу забирать стала? — спросил старик недовольным голосом.

— Искали, кудесник Ярил, долго искали. Но разве ж отыщешь тебя в наших дебрях?.. Да и молва прошла, что ушел ты в страну мертвых…

— Некогда мне помирать, когда с тобой беда такая приключилась! Лечить тебя буду! Так что думай, Годомысл, не о смерти, а о том, как обров бить собираешься! Понял ли, князюшко?

— Понял, Ярил-кудесник, понял, — улыбнулся князь.

— А теперь поведай мне: откуда лекарь сей знатный? Не нравится он мне, что-то темное в нем, страшное.

— Полноте, кудесник, что за речи такие?! Ты же в мире этом никого и ничего не страшишься!

Ярил только головой махнул:

— Ладно, может, это я от старости стал видеть то, чего на самом деле и нет вовсе! — И, помолчав, добавил: — Пусть лечит. Да только я рядом буду! Одолеем, князь, твою хворь — молитва поможет!

Глава 8. ДЕМОНИЦА ФЛОРАТА.

Так и повелось: дважды в день — утром и вечером — Аваддон приходил к князю и в присутствии молчаливо наблюдающего за ним кудесника врачевал Годомысла. Используя все свое искусство, он старался как можно быстрее получить зримый результат лечения, чтобы успехами усыпить бдительность назойливого старика и хотя бы ненадолго остаться с Годомыслом наедине. Аваддона совершенно не волновал тот факт, что князь физически крепчал день ото дня, — когда придет нужный момент, то Малах Га-Мавет сможет одолеть физическую оболочку князя, какой бы крепкой она на тот момент ни оказалась. Но старик, словно чувствуя что-то, ни на миг не отлучался из одрины князя! Аваддон понял, что пора устранить ненавистного кудесника. И у него созрел план…

Вечером, когда неразлучные отроки молча убрали со сюда остатки вечерней трапезы, Аваддон поманил к себе Калькониса, мгновенно побледневшего в ожидании чего-нибудь ужасного, и негромко заговорил с ним:

— Завтра мне понадобится твоя помощь… — Лионель в ответ лишь испуганно сглотнул и согласно закивал головой. — Ты узнал, где проводит ночь кудесник Ярил?

— Конечно, магистр! Князь предложил старику покои в своих хоромах, но тот отказался. Он ответил Годомыслу, что не может ночевать в крепости, потому что ни на минуту не должен прерывать связь с какими-то там корнями… Вы извините, магистр, но у этих росомонов такие толстые двери из-за них ровным счетом ничего не слышно! Я смог лишь понять, что кудесник должен спать только в лесу — иначе он может утратить свой дар!

— Хм-м, а это хорошая новость, оставим ее как запасной вариант! задумчиво произнес Аваддон, глядя сквозь Калькониса отсутствующим взглядом. — Тогда мы сделаем так…

Эта ночь (как и предыдущая) оказалась для несчастного философа бессонной и наполненной кошмарами. До самых петухов (под впечатлением приказа Аваддона) Кальконису грезились ужасные вещи: то его поймали на месте преступления и ужасный старик-кудесник пытает «серу» в каком-то мрачном месте. То сам Аваддон, превратившись в Мерзкую Нечисть, старается нарезать тело несчастного поэта на мелкие кусочки, чтобы накормить двух ненасытных отроков, принявших обличье упырей! И вид у них был такой препротивный, когда они чавкали огромными ртами и от удовольствия курлыкали… или кукарекали?!

О боги! Проснувшись в холодном поту с головой, раскалывающейся от боли, бедный Кальконис готов был расцеловать всех петухов в округе за то, что не дали досмотреть ему концовку ужасного сна! Ибо к снам Лионель относился весьма трепетно.

За трапезой Кальконис был молчалив и рассеян. Аваддон посмотрел на помятую физиономию «компаньона» и ухмыльнулся:

— Хорошо ли почивали, сэр Лионель де Кальконис? Слышал, вам новый титул присвоили… более подходящий вашему облику! Не желаете поинтересоваться, что означает сие таинственное слово — «кальсоны»?

Лионель покраснел и быстро сказал:

— И знать не желаю! Разве могут эти варвары по достоинству оценить тонкую душу настоящего поэта! У них пошлости одни на уме!

— Значит, не желаете? — подвел итог чародей, не скрывая ехидной усмешки. — А зря, колоритное словечко, скажу я вам…

Остаток трапезы протекал в молчании. Аваддон кушал с большим удовольствием — видимо, долгие ночные прогулки по бесплотному миру теней нагоняли завидный аппетит. Чего нельзя было сказать про Калькониса, которому после ехидных слов Аваддона и кусок-то в горло не лез! Так и встал «поэт с тонкой организацией души» из-за стола голодным и растревоженным предстоящей миссией.

Уже уходя к князю, маг на ходу бросил опечаленному философу фразу, от которой у последнего настроение не улучшилось ни на йоту:

— Помни, — прошипел чародей, ужасно закатив глаза, — если увидишь ЭТО раньше кудесника, — навсегда останешься в земле росомонов в виде деревяшки безобразной!

Что и говорить — умел Аваддон подбодрить человека в трудную минуту!

Кальконис обреченно поплелся выполнять поручение чародея. В голове его бродили мрачные мысли по поводу сегодняшнего пророческого сна… Но не зря же он сам себе присвоил рыцарский титул! Он покажет этим надменным дикарям, что собой представляет настоящий гигант философской мысли и титан рифмоплетства! Однако совсем некстати в мозгу промелькнула грустная мысль: «…и никто не узнает, где могилка моя…» Боевой задор почему-то сразу улетучился (может, полетел искать эту самую могилку?!), и Лионель заметно скис.

В гридне их терема Кальконис с опаской приблизился к шкатулке, в которой находилась… Аваддон назвал ее Флоратой-демоницей, превращавшей первого, кого увидят ее слепые глаза, в клубок из трав, кустарников и деревьев. Дрожащими руками Лионель взял шкатулку, но сразу же поставил ее на место. Немного подумал и завернул опасный футляр в кусок яркой восточной ткани-оксамита. Так-то надежнее будет! Тяжко вздохнув над своей нелегкой долей, он отправился на ратный подвиг.

До ворот из княжеского двора Лионель добрался спокойно. Правда, ему почудилось, будто кто-то крадется за ним. Он даже остановился ненадолго но вокруг все было спокойно. Гриди, женщины, дети сновали по двору по своим надобностям, и никому из них не было дела до трясущегося от страха чужеземца. Кальконис облегченно вздохнул и продолжил путь мимо ворот к опущенному мосту. Стражники, увидев Калькониса, только копьями махнули дескать, ступай себе, чудо ты заморское! Подобное пренебрежение его персоной на сей раз не вызвало у Калькониса обычного возмущения. Сейчас его интересовала только шкатулка, которая своим содержимым буквально жгла руки несчастному философу.

Он был уже на мосту, и до спасительного леса оставалось совсем недалеко, когда знакомый голос заставил его вздрогнуть:

— Сера Кальсона, а для чего вам шкатулка? — Перед Кальконисом стоял княжич Дагар и сверлил его не по-детски серьезными глазами.

— Да я… травы целебные собирать иду для лекаря Аваддона…

— Кто же траву в шкатулку собирает?! — удивился княжич.

— М-м-мы… собираем! — Ой, не ко времени принесло княжича, ой, не ко времени! Кальконис даже озираться стал: может, и отроки где вокруг обретаются? Но на дороге никого не было, и философ немного осмелел: — А я в шкатулку еще ракушки всякие ценные да камешки складываю!

— Покажи, — попросил недоверчивый мальчик и потянулся руками к шкатулке.

— Нет! — Кальконис от страха стал снега белее. — Их нельзя доставать они солнечного света боятся!!!

— Чего это они должны света бояться, если ты их на берегу собираешь?

— А это секрет, я не могу его тебе сказать. Я слово Аваддону давал!

Княжич подозрительно смотрел на Калькониса. Последнему ничего не оставалось, как пообещать назойливому мальчишке:

— Я тебе потом дам посмотреть.

— Когда?

— А когда соберу все!

— Не обманешь?

— Как можно?! — неподдельно возмутился Кальконис недоверчивости мальчика.

Княжич еще раз посмотрел на странного чужеземца и пошел обратно к воротам, оглядываясь по дороге. Кальконис перевел дух и потрусил в сторону близкого леса. Ему следовало спешить, чтобы успеть оставить шкатулку у шалаша кудесника, пока тот не вернулся из крепости. Философ торопился, как мог, глядя только на свои рука, крепко сжимающие опасную вещь. Поэтому он не видел, как смышленый княжич, так и не поверив болтовне Калькониса, разматывает боевую пращу и вкладывает в нее увесистую гальку. И в тот момент, когда Кальконис, окрыленный скорым завершением своей миссии, шагнул за спасительные кусты, скатанный рекою до зеркального блеска камень вонзился в правую ягодицу философа. Удар оказался таким сильным, а главное — неожиданным, что шкатулка выпала из рук Калькониса и стремительно полетела вперед, словно скорость камня мгновенно передалась ей. Время для Калькониса словно остановилось — и это спасло его: слетевший в полете кусок ткани Флората, освобожденная из открывшейся при ударе о дерево шкатулки, приняла за первый видимый ею после заточения материальный объект!

Что здесь началось!!! Деревья вокруг словно с ума посходили: вытаскивая из земли корни, они хватали ими Калькониса и тянули его к себе; кустарники старались опутать философа чудовищно удлинившимися побегами; даже трава, шевелясь и извиваясь, пыталась заползти под одежду! А там, где секунду назад еще был виден кусок оксамита, теперь творилось что-то невообразимое! Огромный шар из растений всех форм и видов, шевелясь и вздрагивая, катился на Калькониса!..

Конечно, сэр Лионель — храбрый человек, но не до такой же степени! Поэтому он использовал все свои физические данные, чтобы не стать одной из мириад травинок в теле Флораты!.. Ноги сами несли Калькониса, и в этот момент он им вполне доверял, правда, мало понимая, куда именно они несут его! Он опомнился лишь тогда, когда его трясущиеся руки захлопнули за ним тяжелую дверь…

Стало очень тихо. По ногам стекали струйки воды (когда только он успел перебраться через речку Малахитку?!), Кальконис замер и принюхался. Запах показался ему знакомым. С этим запахом у него было что-то связано… Хорошее или плохое? — вопрос в данной ситуации совсем не праздный! Тем более что кто-то настойчиво хватал философа за мокрые ноги!

Кальконис обернулся. Да, он ожидал увидеть все что угодно, но это было чересчур! Дедушка-баенник, выбравшийся из-под полка, где он играл в кости с коллегой по банному искусству — лохматой, страшной старухой-обдерихой, тряс его за ногу!

— А-а-а, старый знакомый! Проходи на полок, располагайся, а мы уж тебя попотчуем!

Баенник взмахнул руками, и его борода метелью облепила старческое тело. В руках старика появился крапивный веник, едва ли не с него ростом! Баенная матушка-обдериха обернулась гигантской драной кошкой и, мурлыкая себе под нос, стала обходить Калькониса с фланга. Оценив диспозицию, философ решил смертельно измотать противника, поэтому применил свою излюбленную тактику — просто дал деру!

О, как самозабвенно он отступал! Пятки еще неделю после этого требовали к себе бережного отношения! Кальконис расслабился лишь после того, как стрелой пронесся мимо опешившего от его вида Эфандра и захлопнул за собой дверь гридни. Он опустился прямо на пол (большая лужа стала быстро расти под ним, намекая на…) Но Кальконису было не до таких пустяков. Уняв готовое взорваться сердце, он с облегчением прошептал:

— А сон-то оказался не вещий!..

Как заблуждался последователь римских стоиков! Послышались возбужденные голоса, и кто-то бесцеремонно отодвинул Калькониса дверью в сторону — вместе с его лужей. На пороге появились три физиономии, единодушно желавшие превратить многострадального поэта во что-нибудь мелкое и безобразное…

— Лечить вам его надо от недержания… уважаемый лекарь! — недовольно проговорил Руц. — А то ведь никуда не годится — он с улицы и прямо за это дело… Срамота!.. А за собой пусть сам убирает! — закончил Руц и даже плюнул в сердцах под ноги съежившемуся Кальконису.

— Он уберет… — пообещал Аваддон тихим голосом, И Кальконис понял, что только сейчас и начинаются его главные неприятности. — Он все уберет!!

Отроки пошли по коридору, о чем-то возбужденно переговариваясь. Аваддон вошел в комнату, закрыл за собой дверь. (Пло-о-отно так закрыл!) И наклонился к философу, у которого от страха перед предстоящей экзекуцией сердце не то что в пятки ушло, а вместе с речной водой прямо на чистые плахи пола вытекло!

— Чем хвалиться будете, достойный сэр Лионель де Кальконис? — Чародей умел произносить имя философа с такими интонациями, что самому Кальконису становилось противно! — Успешно ли завершилось дело, которое я поручил вам?!

— Н-н-не совсем…

— А что вам помешало в этот раз? — Спокойный голос чародея не предвещал философу ничего хорошего.

— К-к-княжич…

— Что — княжич?

Аваддон уже поднял тело Калькониса с пола и теперь держал его на весу, медленно сжимая пальцы на тонкой шее «светоча философии».

— Княжич… пращей… выбил шкатулку… у меня из рук… — хрипел Кальконис. — Я не виноват… я был… почти на месте…

— А ты не лжешь?! — Пальцы ослабили хватку, и сэр Лионель подумал, что сегодня, быть может, ему удастся дожить до вечерней зари.

— Это правда, магистр Аваддон! — Голос предательски дрожал. — Истинная правда!

О том, что его простили, Кальконис догадался во время свободного полета от двери к противоположной стене. И даже об стену он ударился не то чтобы больно, а так… Слолзая по гладким бревнам на широкую лавку, Кальконис видел, как к нему приближается фигура чародея. Но продолжения экзекуции не последовало. Аваддон опустился рядом на лавку и сочувственно посмотрел на «компаньона» — страдальца.

— Значит, говоришь, княжич помешал?..

— Да…

Смотреть на чародея снизу вверх, да еще с телом, свернутым в спираль, было крайне неудобно. Но Кальконис даже моргнуть боялся, чтобы не вызвать новую вспышку гнева у Аваддона. Чародей о чем-то глубоко задумался. Потом, словно окончательно что-то для себя решив, сказал:

— Завтра никакие силы двух обитаемых миров не помешают мне избавиться от кудесника! Он навсегда исчезнет с моей дороги!! — И через минуту добавил уже совсем другим голосом: — Вечером я буду занят. Поэтому прибери здесь все. У нас будут гости…

Глава 9. ДЕВА ТОНКОГО ДЫХАНИЯ.

Вечерний сеанс лечения оказался для Аваддона знаменательным. Когда чародей вошел в одрину князя, Годомысл стоял у оконного витража, опираясь на плечо Ярила-кудесника! Лицо князя светилось непередаваемым восторгом.

— Поистине ты сказочный лекарь! — Голос князя так и звенел от переполнявших его чувств. — Сознаюсь, что не поверил я тебе вначале. За что готов повиниться!

— Что вы, князь Годомысл, моя заслуга лишь в том, что я смог пробудить силы в вашем организме, все остальное сделал несокрушимый дух воина!

Аваддон сам был несколько обескуражен поворотом событий. Он никак не мог предположить, что князь пойдет на поправку столь стремительно! Совсем не этого хотелось чародею. Однако вида он не подал.

— Я тоже готов признать за вами великие знания целителя! — Аваддону было непривычно слышать голос кудесника, который все эти дни безмолвной статуей безотлучно находился при князе. — Я благодарю вас за князя и прошу вашего согласия величать вас «кудесник-целитель»! Этого звания даже я — в мои большие годы — не заслужил еще!

С этими словами Ярил повесил на шею Аваддону, склонившему свою голову, небольшой амулет в виде двойной стрелы. Слова Ярила были искренни. И у чародея где-то в глубине его непроницаемо-черной и погрязшей в пороках души шевельнулось некое подобие доброго чувства к нему. Аваддон даже испытал легкий укор совести, потому что он уже решил участь Ярила и приговорил его своим судом… Но чувство раскаяния посетило его на столь короткий миг, что он едва заметил его и… сразу же благополучно о нем забыл.

— Я тронут вашей заботой, князь. Но должен напомнить, что лечение не закончено и вставать вам еще рано.

— Ладно-ладно, кудесник-целитель. Я и сам вижу, что рано, — ноги-то с непривычки совсем не держат… — Годомысл позволил уложить себя на мягкие покрывала, и Аваддон приступил к своим обычным обязанностям.

Выполняя привычные процедуры, чародей бросал короткие, незаметные взгляды на кудесника и смаковал подробности своей будущей расправы над ним. А Ярил, утратив свою постоянную подозрительность, сидел рядом с Годомыслом со счастливой улыбкой на устах и о чем-то мечтал, полузакрыв глаза. У Аваддона даже появилось желание прямо сейчас, пользуясь удобным случаем, воздействовать на князя, но он вовремя одумался: а вдруг этот хитрый старик устроил ему коварную ловушку?..

…Вечера Кальконис ожидал с понятным содроганием: сегодняшний день никак нельзя было считать для него удачным, а здесь еще вспомнилась Мерзкая Нечисть, пахнущая как стадо дохлых коров. А уж то, что осталось на полу от ночного гостя после его исчезновения, — бр-р-р! — пришлось убирать сэру Лионелю! А потом — Флората…

Аваддон, видя состояние своего незадачливого «компаньона» и понимая причину его терзаний, счел нужным успокоить:

— Не переживайте так, сэр Лионель, сегодняшний гость, а точнее, гостья, понравится вам обязательно!

Кальконис недоверчиво посмотрел на чародея. Если маг так говорит, то, возможно, вечером он призовет из мира теней создание, в десятки раз мерзопакостней, чем Нечисть, потому что чувство юмора у мага значительно отличается от юмора обыкновенных людей!

— Вы, магистр, видимо, смеетесь надо мной! Разве может явиться из мира теней создание, которое мне понравится?

— Может, уважаемый философ, может! И в этом вы убедитесь через несколько минут.

Кальконис на всякий случай забился в самый дальний угол их общей с чародеем опочивальни и стал со страхом наблюдать за манипуляциями чародея. Процесс вызывания был ему уже знаком, и он с нетерпением ждал финала…

— О, Дева Тонкого Дыхания, приди в мир людей — тебя вызывает Аваддон, ученик и верный адепт несокрушимого во времени Малаха Га-Мавета! — Голос чародея трепетал, словно кленовый лист под осенним ветром.

В центре комнаты произошло какое-то движение, неожиданно пахнуло сыростью и плесенью. Пламя свечей заколебалось и погасло. Кальконис дрожащей рукой поспешил зажечь их снова, каждую секунду ожидая внезапного нападения, — в краткий миг перед наступлением мрака он успел заметить, как в комнате что-то зашевелилось. Но свечи не хотели гореть, а шум от середины комнаты стал перемещаться к Лионелю. Этого Кальконис уже не мог перенести, и в его горле стал зарождаться вопль, от которого — если он вырвется наружу — проснется весь княжеский двор! В этот критический миг свечи вдруг вспыхнули сами, и Кальконис сразу увидел и ухмыляющегося Аваддона и… Деву Тонкого Дыхания. О-о-о, это творение загробного мира отличалось от Мерзкой Нечисти по всем статьям! Кальконису — как настоящему ценителю изящных искусств — это стало понятно с первого взгляда.

Тонкодыханная Дева выглядела вполне аппетитно, несмотря на почти полную ее прозрачность! Похоже, сегодняшняя ночь обещает быть спокойной…

— Дева Тонкого Дыхания, — заговорил Аваддон, — я вызвал тебя, чтобы ты охраняла меня, пока я буду в стране твоего народа! Никто не войдет и никто не выйдет из этой комнаты до рассвета!

— И даже этот красавчик, который мне подмигивает? — Тембр голоса Девы был где-то приятен… где-то…

— А этот — особенно! — ответил чародей и стал укладываться спать.

— И не подмигивал я никому, — возмутился Кальконис. — С какой стати я буду с ней перемигиваться! Вот еще!!

Аваддон только ухмыльнулся в ответ на реплику философа и сказал, укрываясь с головой:

— Ну ладно, веселитесь — только сначала свечи задуйте. А у меня дела…

— Постойте, постойте, магистр, — затараторил Кальконис, не до конца осознав намеки коварного чародея, — о каком таком веселье вы говорите?..

Но Аваддон уже спал, а вот Дева Тонкого Дыхания…

— Ну что, красавчик, времени у нас предостаточно, так что давай ухаживай за мной.

— Да с какой стати! — возмутился Кальконис: дыхание у Девы не было таким уж тонким. Скорее наоборот. — Не собираюсь я за вами ухаживать. Мне спать надо!

— Ну, нет, аппетитный кусочек человеческой плоти, спать ты не будешь! Нам здесь до утра охранять велено. Понял, мешок с костями? — Голос Девы звучал теперь совсем иначе.

— А вы не обзывайтесь! — храбро сказал Кальконис и съежился под взглядом Девы.

— Да что ты, сладкий мой, и в мыслях не было! Это я так, любя… Вот сейчас свечки задуем и…

— Не надо гасить свечи! — пропищал Кальконис, сраженный мыслью о том, что ему придется провести ночь в полной темноте рядом с этой…

— Надо, кусочек ты мой сладкий, кровушкой напоенный, хозяин приказал.

— Аваддон мне не хозяин! — Кальконис пытался из последних сил отстоять свою независимость. — Я свободный человек!..

— Конечно, вот мы свободно и проведем эту ночь…

Кальконис и рта открыть не успел, а свечи уже погасли, и он физически ощутил, что тьма наваливается на него. А может, это была и не тьма вовсе?..

В который раз утро явилось для Калькониса избавлением. Он бревноподобно лежал на полу и чувствовал себя совершенно опустошенным. Дева Тонкого Дыхания не дала ему уснуть ни на минуту. Кальконис так устал, что даже не заметил ее исчезновения при первых проблесках зари. Ему хотелось лишь одного — хоть час, хоть полчаса забыться сном, чтобы самую малость восстановить совершенно подорванное здоровье.

Но и этому скромному желанию философа не суждено было осуществиться. Едва он смежил веки и отдался во власть бога сна Морфея, как кто-то бесцеремонно толкнул его в бок. Кальконис вздрогнул и проснулся.

— Вставайте, сэр Лионель, — сказал Аваддон, и его лицо расплылось в широкой улыбке, — Что это с вами?

— Где?! — похолодел от ужаса мгновенно проснувшийся Кальконис.

— Что у вас с головой?

— Голова у меня просто раскалывается… — пожаловался философ.

— Да нет, с волосами у вас что?!

Кальконис кинулся к зеркалу, лежащему в одном из ларцов чародея. Достал его трясущимися руками и с опаской взглянул на себя. Проклятая Дева! Она сотворила с его волосами что-то ужасное! Вся голова сэра Лионеля была покрыта тонюсенькими косичками, сплетенными из его дивной красоты длинных волос! О-о-о, это была для красавца Калькониса настоящая трагедия! Однако бессердечный Аваддон даже не позволил философу вдоволь настрадаться над утраченной красотой…

— Пошевеливайтесь, Кальконис. С минуту на минуту начнется…

— Что «начнется»? — недоумевал философ. Аваддон подозвал Калькониса к себе и тихо сказал ему на ухо:

— Сегодня ночью я собрал хорошую ватагу из разбойников всех мастей. И скоро они будут здесь.

— В крепости?! — похолодел Кальконис.

— Да нет же, — воскликнул Аваддон, — в лесу! Я покончу с кудесником их руками, и на меня не упадет даже тень подозрения!

— Как же так, магистр, ведь вы не покидали спальни всю ночь! удивился философ.

— Разумеется! Я собрал все эти отбросы общества благодаря универсальному свойству тонкого мира притягивать себе подобное. Мне было достаточно провести там несколько мгновений, и вокруг меня уже роились оболочки спящих разбойников. Потом я внушил им кое-что, они сразу же вернулись в свои тела и отправились в путь. Надеюсь, все уже добрались сюда и разыскивают кудесника.

— Что же вы им внушили?

— Я вложил в их пустые головы мысль, что Ярил где-то у себя в ските хранит драгоценности из тайной казны князя Годомысла!

Едва он произнес эту фразу, как до них снаружи донеслись звуки боевого рога. Через минуту на улице послышались топот, крики, бряцание оружия.

— Началось! — удовлетворенно произнес Аваддон и стал собираться к князю. Ничего, что еще рано, — боевой рог уже разбудил весь двор!

Глава 10. РАЗБОЙНИКИ.

Годомысла Аваддон нашел не в одрине, где он обычно врачевал князя, а в гридне. Здесь собралось множество народу. Князь сидел на широкой лавке, опираясь на нее руками. Говорил Вышата:

— Стража заметила всадников еще на рассвете. Но тревоги это не вызвало — их было всего несколько человек, и выглядели они вполне мирно. А потом, когда рассвело и стало видно, что они вооружены, стража ворот в рог протрубила. Но лиходеи даже с места не тронулись, чтобы на зов откликнуться. Тогда конный дозор решил проверить ослушников. Но едва они от моста отъехали, как со всех сторон разбойники посыпались. Человек тридцать, не меньше! К этому времени Тур Орог с охранной сотней подоспели. Ворогов-то враз порубили, но в запале боя никто не видел, что еще с полсотни лиходеев в кустах стерегутся. А когда воины наши павших собирать стали, тут они и рванули прочь по лесной тропе. Тысяцкий со своими гридями — за ними. А мы сразу следопытов во все стороны выслали — может, еще где засада; вот они-то и сообщили, что кудесника Ярила в шалаше нет, а возле самого шалаша все поломано да разбросано. Самого кудесника, видно, тати проклятые с собой в полон взяли…

— Что-о-о! — Голос князя, несмотря на болезнь, гремел, как раскаты грома. — Кудесника Ярила, моего наставника, у самых стен двора в полон взяли! А вы где были?! Кто осмелился злодеяние поганое совершить?!

Даже милостник Вышата, опасаясь княжеского гнева, отступил к стене.

— Кто осмелился на княжеский двор покуситься?! — Голос Годомысла продолжал сотрясать стены гридни.

— Тати… — Только Вышата отважился перед буйствующим князем слово молвить. — То бишь лихоимцы, разбойничающие по дорогам…

На минуту в гридне повисло молчание. Годомысл о чем-то напряженно думал. Его верные воины замерли, боясь нарушить мысли княжеские. Все ожидали новой бури, но ее не последовало — князь успокоился.

— Послать тысяцкому еще сотню воинов — пусть перевернет всю округу, но найдет татей поганых! И еще небывалый случай, чтобы разбойники мелкие в такую силу сбивались. Кто-то собрал их вместе. Для чего? И зачем им чародей понадобился? — Князь внимательно оглядел всех присутствующих, задержав пронзительный взгляд на Аваддоне, спокойно встретившем пытливый взор Годомысла, и на Кальконисе, который сжался, словно шагреневая кожа. — Коня мне! Сам хочу посмотреть на татей!

— Но, князь, вам еще рано на коня садиться… — попытался отговорить Годомысла чародей.

— Князю перечить! — Годомысл так зыркнул на лекаря, что у него отпала всякая охота к дискуссии. — На обеденную трапезу ожидаю вас всех к этому столу. Тогда и поговорим.

Атмосфера в крепости Годомысла изменилась. Аваддон и Кальконис почувствовали это, едва покинув хоромы князя. В воздухе витал дух тревоги, встречавшиеся по пути люди выглядели озабоченными и хмурыми. Чужестранцы поторопились в свой терем, чтобы ненароком не угодить кому под горячую руку. Кальконису все происходящее пошло только на пользу — у него появилась возможность наконец-то выспаться, а вот Аваддон был крайне озабочен — такой реакции на свою затею с чародеем он никак не ожидал. Ох уж эти росомоны, и все-то у них не как у людей…

* * *

Годомысл сам побывал на месте разоренного разбойниками шалаша кудесника, потом, вернувшись к подъемному мосту, приказал привести плененных татей. Живых разбойников обнаружилось всего трое. Двое из них получили серьезные ранения и не могли приветствовать князя стоя, они лежали на траве. Третий оказался совершенно здоров, потому что во время короткого боя его просто столкнули в реку, откуда потом и выловили рогатинами.

— Говори как на духу! — приказал князь, когда к нему подвели пленника — мужичка небольшого роста, в грязной рваной одежде. — Если не слукавишь, смерть примешь легкую и быструю!

Мужичок упал на колени и жалобно заскулил.

— Кто привел вас сюда и зачем? — спросил Годомысл, с отвращением глядя на ползающего у ног его коня человека.

— Крыс и Дыряб разбудили нас сегодня середь ночи и велели собираться, — скулил полоненный тать. — Говорили, что им видение было: будто у крепости этой старик один обретается и ему место ведомо, где казна твоя тайная, князь, схоронена. А когда сюда примчались, здесь уже народу много было, и все про старика того говорили. Только откуда столь народу набралось — не знамо… Я из них почти никого не встречал ранее…

Разбойнику этому князь верил — слаб был нутром тать, чтобы князя обманывать.

— А где Крыс и Дыряб?

— Крыс — вот он! — указал мужичок на одного из лежащих. — А Дыряба в самом начале боя твои гриди срубили.

Годомысл указал рукой на Крыса, и двое бравых гридей схватили его и подтащили к князю. Крыс был ранен в грудь и стоять без посторонней помощи не мог. Гриди не давали ему упасть, пока князь, наклонившись к лошадиной гриве, разговаривал с предводителем татей.

— Слышал, что я спрашивал?

Крыс согласно мотнул головой и застонал от боли.

— Говори, что знаешь!

— Прав Лоханька, — хрипел Крыс, — было мне ночью видение. Сон то был, но словно наяву! Позвал меня кто-то, говорит: добыча вас богатая ожидает нужно только старика поймать да о месте тайном спытать его. Я проснулся, а следом и Дыряба соскочил и слово в слово мой сон пересказал. Тут мы и поняли, что видение нам было… Только когда сюда попали, догадались нечистое это дело: чтоб враз все ватаги гулящие в одном месте собралися! Мы как раз решали, что делать будем, когда у ворот рожок заиграл. А дальше понятно: каждый за жизнь свою постоять должен…

— Кто во сне твоем про старика говорил, помнишь? — Князь приник к самому лицу раненого татя. Крыс слабо мотнул головой:

— Прости, князь. Сон то был…

Годомысл выпрямился, подозвал Вышату и спросил у него:

— Что думаешь?

— Прямо голова идет кругом! Понятно, что их кто-то собрал в одном месте. Но кто это мог быть? Может, обры чего надумали?

— Зачем обрам мой кудесник? Да и про какую такую тайную казну говорил Лоханька?

— Нужно к Лесному Народу на поклон идти! — твердо сказал Вышата.

— Да ты очумел, что ли? — возмутился Годомысл. — Чтобы я — удельный князь — к ним за помощью подался?! Никогда!

— Значит, одна надежда — на погоню тысяцкого, — покорно согласился Вышата и, заметив, что Годомысл покачнулся в седле, испуганно воскликнул: Князюшко! Да на тебе лица нет! Скорее, помогите князю!..

Годомысла спешно доставили в его покои и послали за лекарем. Когда посыльный умчался за Аваддоном, князь сказал своему милостнику:

— Будешь рядом — вместо Ярила… Чую неладное вокруг!

— Мой меч всегда при мне! — ответил Вышата с готовностью.

— Вот и славно, а к вечеру, может, и Тур Орог с хорошими новостями возвернется…

Аваддон спешил к Годомыслу в самом чудесном расположении духа. Он все правильно рассчитал: разбойники увезли кудесника в надежное место, и вредный старик теперь ему не помеха. Князь остался без присмотра, а раз за лекарем послали в неурочное время — значит, князю стало гораздо хуже, и задача его, Аваддона, значительно упрощается.

Но в опочивальне князя его ждало разочарование. Вышата сидел точно на том же месте, где вредный старик каменным истуканом торчал последнее время. Чародею даже показалось, что это и не Вышата вовсе, а сам кудесник, неведомым образом помолодевший на много десятков лет, сейчас пристально следит за всеми его действиями! Гнев навалился на великого мага так стремительно и внезапно, что он ненадолго потерял над собой контроль, а когда пришел в себя, то увидел стоящего перед ним Вышату с обнаженным мечом.

— Не надо так стремительно приближаться к князю! — сказал милостник и со звоном вложил меч в ножны.

— Я только спешил помочь! — Аваддон уже полностью овладел своими эмоциями и теперь лихорадочно рассуждал над тем, как ему загладить свой невольный порыв. — Князю нужна срочная помощь!

— Делай свою работу, лекарь…

Годомысл в диалоге не участвовал, он и выходки Аваддона не заметил, потому что находился в полубессознательном состоянии: прогулка верхом отняла у него столько сил, что теперь он с трудом балансировал на грани беспамятства. Видя такое состояние князя, Вышата оказался в затруднительном положении. С одной стороны, он должен разрешить лекарю помочь князю, но с другой — поведение Аваддона его сильно насторожило, с таким выражением лица, какое было у чародея, раны не врачуют! Если бы здесь был кудесник Ярил!

Вышата скрепя сердце позволил Аваддону приступить к лечению.

Прошло не более получаса, и Годомыслу стало легче. Он даже открыл глаза и слабо улыбнулся Вышате.

— Я приду вечером, как обычно, — сказал лекарь, видя, что князь пришел в себя.

Вышата вопросительно посмотрел на князя, и тот согласно кивнул.

Аваддон собрал инструменты в свой ларец и, поклонившись князю, вышел. Уже закрывая за собой дверь, он заметил слабое движение у себя за спиной. Он быстро обернулся, но, кроме двух вооруженных гридей, стоявших в самом конце коридора, ничего не увидел. Видимо, показалось…

В это время в одрине князя происходил следующий разговор:

— Отправь сотни две воинов к брату моему названому — Эрдусу. Старшим пусть Мстислав Меченый поедет. Наказ ему дашь, чтобы о делах наших только самому Эрдусу все рассказал. Супруге моей Ольге — ни слова, пусть в спокойствии в доме родительском гостит. А Эрдусу — быть готовым к походу: думается мне, что силы тайные на похищении Ярила-кудесника не остановятся. Поэтому Ольгу охранять — как меня самого! Понял ли?

— Все сделаю, князь, как воля твоя прикажет!

— А теперь ступай. Отдохнуть хочу… Что-то тяжело мне… мысли черные сердце давят…

Вышата с тревогой посмотрел на князя и негромко кашлянул.

— Что еще? — спросил князь, не открывая глаз.

— Дозволь Аваддона-лекаря не пускать к тебе нынче вечером!

— В чем причина твоей странной просьбы?

Вышата замялся. Говорить Годомыслу о мимолетном срыве Аваддона он не хотел, тем более что и сам-то сейчас был не совсем уверен — правильно ли оценил поведение чародея? Но что-то подсказывало Вышате — не пускай иноземного лекаря к князю!

— Чего молчишь? — Князь с трудом приоткрыл веки и мутным взором глядел на своего милостника.

— Ярила нет, дозволь мне эту ночь за тобой поухаживать. Завтра, если будет на то воля богов, Тур Орог с кудесником возвернутся… А что до лекаря… опасный он! Глядит тебе в глаза — словно копьем рану бередит!.. Дозволь не пускать его к тебе!

— Делай как знаешь… — Голос князя стал совсем тихим. — Спать хочу… не тревожь меня больше…

Вышата на цыпочках вышел из покоев Годомысла и плавно прикрыл за собой дубовую дверь. Потом негромко позвал сотника Руслава, обретавшегося в конце коридора.

— Стражу у покоев князя утроить! — быстро говорил Вышата. — В гридне чтобы постоянно гриди с оружием дежурили! Здесь, у одрины, сам на охрану встанешь. И чтобы никакого шума! Я всю ночь буду у князя, а сейчас — мигом за Мстиславкой Меченым: княжеское дело к нему большой важности!

Глава 11. ТАЛИСМАН АБСОЛЮТНОГО ЗНАНИЯ.

Аваддон сосредоточенно готовился к предстоящему решающему сражению за обладание силой Годомысла. Он проверил содержимое обоих ларцов, в которых хранились необходимые для лечения вещи, — они ему больше не понадобятся. Кончилось то время, когда великий маг и чародей Ав Ад-Дон пресмыкался перед какими-то варварами-росомонами, врачуя их физическую немощь! Пришел час показать этому темному народу истинное лицо несокрушимой магии, которой владеет верный адепт могучего Малаха Га-Мавета Аваддон — маг девятого уровня и чародей Черного Квадрата!!! Теперь уже ничто не сможет помешать ему установить собственную масть над заносчивыми росомонами, способными побеждать только еще более диких обров! И поможет ему в этом подарок ангела смерти (да будет его имя пребывать на устах моих еще тысячу лет!).

Аваддон с благоговением взял в руки то, что в памятную ночь разговора с Малахом Га-Маветом последний подарил ему. Это был Талисман Абсолютного Знания, в уменьшенном виде точно повторяющий хрустальный шар Всезнающего Ока. С помощью этого Талисмана Аваддон без труда одержит верх над Годомыслом: в Талисмане сконцентрирована вся мощь Всезнающего Ока, которому не может противостоять ни одна сила физического мира!

Чародей с отвращением сорвал с себя амулет в виде двойной стрелы, подаренный ему ненавистным кудесником, и швырнул его от себя. Потом с трепетом и великим почтением надел (скорее даже возложил!) на себя переливающуюся цепь Талисмана Абсолютного Знания. Пока он проделывал этот обряд, достойный самых могущественных королей, вездесущий Кальконис, молча наблюдавший за ним все это время, незаметно поднял брошенный амулет и чуть менее торжественно, чем чародей Черного Квадрата, произвел себя в звание кудесника-целителя, быстро нацепив амулет и поглубже спрятав его в складках одежды — чтобы Аваддон ненароком не увидел! Да, теперь титулов у философа было не меньше, чем у Искандера Двурогого: сэр Лионель де Кальконис, кудесник-целитель племени Рос! Ох, как красиво звучит! Кальконис даже зажмурился от удовольствия. Радужные картины светлого будущего уже рисовались перед его мысленным взором, когда суровая действительность напомнила о себе увесистым подзатыльником. (Фу-у-у, магистр Аваддон совершенно утратил светские манеры в этом диком крае!).

— Готовьтесь, уважаемый сэр Лионель, мы скоро покидаем эту негостеприимную страну!

— Разве князь Годомысл уже здоров? — Наивный Кальконис, несмотря на всю свою находчивость и изобретательность в делах житейских, так и не осознал до конца, с каким человеком (да и человеком ли?) свела его неумолимая судьба!

— Не-е-ет, философ ты мой велеречивый, князь Годомысл уже никогда не будет здоров!

— В-в-вы отравили его? — От ужаса Кальконис стал заикаться.

Аваддон удивленно посмотрел на него:

— С чего вы взяли?

— Ну, как же — князь сегодня уже и на лошади скакал?!

— Успокойтесь, сэр Лионель, — сказал Аваддон с хитрой ухмылкой на лице. — Князь безнадежно болен. А на сегодняшнюю поездку, как ни прискорбно об этом говорить, у него ушли последние жизненные силы. У князя осталась всего одна ночь. И эту ночь мы проведем вместе с ним.

— Мы? — выдохнул Кальконис. — Вы хотите сказать, что…

— Годомысл умирает, и мне понадобится ваша помощь, чтобы облегчить его страдания.

— Но я…

— Вы пойдете вместе со мной!!

Трансформация в поведении чародея испугала Кал-кониса, и он торопливо забормотал:

— Конечно, конечно, магистр Аваддон…

— А сейчас сходи к отрокам — пусть приготовят поесть!

— Меня уже здесь нет…

Оставшись один, Аваддон еще раз внимательно обдумал предстоящую ночь. Значит, так, первое — это князь Годомысл, который благодаря своей верховой прогулке зачеркнул все многодневные усилия лекаря и сейчас находится в том же состоянии, в каком пребывал до приезда чужестранцев. То есть болезнь прогрессирует, и силы удельного князя тают быстрее, чем снег под весенним солнцем. Это просто замечательно, потому что без физического сопротивления тела князя силой его тайной можно будет овладеть очень быстро: процесс заражения души весьма скоротечен, не пройдет и двух часов, как духовный доспех росомона станет уязвим, и дело завершится! Помешать этому уже не может ничто, так как вторая заноза в мыслях чародея — кудесник Ярил навсегда устранена с помощью пришлых разбойников. Дальше — тысяцкий Тур Орог, кинувшийся со своими воинами в погоню за плененным Ярил м. По этому поводу можно было бы поволноваться, если бы Аваддон заранее не подготовился. Благодаря Талисману Абсолютного Знания маг сумел-таки увидеть в будущем наиболее вероятный вариант развития событий и кое-что предпринял…

…Аваддон самодовольно потер руки: имея Талисман Абсолютного Знания, он мог творить с глупыми росомонами все, что ему взбредет в голову! Та-а-ак, значит, и наиболее грозная сила в лице тысяцкого в ближайшие дни не будет ему помехой. И кто же остается из грозных (хи-хи!) противников? Только Вышата — любимец и милостник удельного князя? Ну-у-у, это и не противник вовсе! Так, рыбешка мелкая, питающаяся крошками княжьей милости. Да я раздавлю его, как мизгиря крошечного!..

Глава 12. ЛЖЕТЫСЯЦКИЙ.

Вышата, к счастью, не слышал характеристики собственной персоны из уст Аваддона. Он исправно выполнял наказ князя Годомысла: сто двадцать достойных воинов из близлежащего острога во главе с сотником Мстиславом Меченым уже скакали в вотчину Эрдуса со строгим наказом хранить и оберегать пуще глаза своего супругу князя — Ольгу. Кроме того, по всему обширному княжескому двору было увеличено число стражи, а конные разъезды патрулировали в округе дороги и широкие лесные тропы. Казалось, молодой военачальник предусмотрел все…

… Кони бешено летели по траве, вырывая куски земли и швыряя их под ноги несущимся следом. Всадники лавиной рассыпались по полю, обходя с флангов небольшую группу татей, спасающихся верхами.

— А-а-а… — неслось над полем, и от единого дыхания сотни разъяренных гридей становилось не по себе…

Тати знали, что им пощады не будет. Поэтому неслись прочь от настигающей их лавины с безысходностью обреченных.

Распаленная погоней гридь настигла их у самой кромки леса. Боя не было — просто масса разгоряченных лошадиных тел сжала в круг горстку растерянных татей. Зазвенели грозные мечи воинов. Но зычный голос покрыл своей силой все остальные звуки:

— Не казнить татей! Допрос сначала учиним! — Тур Орог въехал в расступившийся круг: — Кто старший у вас?

Ему навстречу двинулся один конник. Тотчас рядом с тысяцким выросло несколько дюжих воинов, которые без труда разоружили разбойников и поскидывали их с лошадей наземь. И уже пешим подтащили предводителя татей к тысяцкому.

— Где Ярил-кудесник?

— То неведомо нам, воевода, — ответил пленник, — его увезли другие…

— Врешь, пес смердящий! — Тур Орог сгреб захрипевшего татя огромной дланью и подтянул к себе. — Все видели, что вы везли с собой тело, в мешок замотанное. Говори, где кудесник?!

— Скажу, воевода, — едва сипел разбойник, — только отпусти… задыхаюсь…

Тысяцкий швырнул татя в руки гридям и крикнул:

— Говори, да поживее!

Тать потер дрожащей рукой передавленное горло и сиплым голосом заговорил:

— У шалаша кудесника нас три ватаги собралось, и каждой было велено большой мешок травой поплотнее набить да на лошадь отдельную привязать, чтобы видимость была — будто человека везут связанного…

— Кто велел?

— Незнаком он нам, воевода. Как только мы мешок-то смастерили, дал он мне узорочье небогатое и показал, куда нам скакать следует. А сам — на коня и в другую сторону…

— Врешь, тать мерзкий, смерти ищешь?! — закричал тысяцкий и в бешенстве выхватил меч.

— Не врет, воевода… — обронил кто-то из гридей.

К тысяцкому подвели лошадь с притороченным огромным мешком, лежащим поперек седла. Послышался свист меча, и из распоротого мешка посыпалась измятая луговая трава…

Гнев застил глаза Тура Орога: провели, как вьюношу неопытного, провели!..

— Всем по коням! Пленников с собой! Если сбегут — сам казню виновного! Отдыхать будем, когда кудесника отыщем. Впере-е-ед!!!

И первым рванулся по оставленным на поле следам…

…Аваддон трапезничал долго и со вкусом — ночь предстояла трудная, и неизвестно было, когда в следующий раз придется откушать в тихой и спокойной обстановке. Наконец, насытившись, чародей встал из-за стола и как бы невзначай коснулся талисмана кончиками пальцев — мгновенно по телу пробежала легкая дрожь: Талисман Абсолютного Знания начинал набирать силу. Особым зрением Аваддон уже видел, как меняется структура вещества на границе его тела, взятого под покровительство Талисмана. Со стороны же все выглядело вполне безобидно — легкое дрожание воздуха вокруг чародея — и больше ничего.

— Пора, — сказал Аваддон тихо и посмотрел на мгновенно соскочившего с лавки Калькониса. — Понесешь это позади меня! — Он вручил «философу» небольшой узелок.

Кальконис молча взял ношу и преданными глазами уставился на чародея.

— Значит, о славе мечтаешь, о власти? — неизвестно почему спросил Аваддон. — Будет тебе власть! Над всей вотчиной князя власть будет!!

И шагнул от остолбеневшего Калькониса…

Двор князя напоминал осажденную крепость. Проходившие мимо воины недружелюбно оглядывали двух иноземцев, мысленно обвиняя их во всех своих несчастьях. Но Аваддона это мало тревожило. Да он и замечал-то их едва его занимали совсем другие мысли.

К великому удивлению чародея, его даже в гридню не пустили. А на шум, который он поднял, требуя провести его к князю, явился недовольный Вышата.

— Почто шумишь, лекарь? — спросил милостник тоном господина, снизошедшего до разговора с каким-то червем ничтожным.

Аваддон почувствовал, как волна слепого гнева закипает в нем… Нет, еще не время!

— Я должен увидеть князя! — Голос чародея казался спокойным, но каких усилий ему это стоило!

— Годомысл спит. Будить не велено.

— Но я должен быть рядом, если ему станет хуже!

— А почему князю станет хуже? — Тон милостника был просто оскорбителен.

— Потому что он болен! — Чародей сказал это так быстро, словно плюнул в ненавистную физиономию.

— Приходи завтра!

— Нет, я останусь здесь, чтобы…

— Хорошо, ты останешься здесь… навсегда! — осклабился Вышата и медленно потянул из ножен меч.

В гридне повисла гробовая тишина. Где-то зашуршала мышь, да звонко на всю комнату — застучали зубы у стоявшего позади чародея Калькониса. И Аваддон решил уступить, несмотря на клокотавший в его душе вулкан бешенства… Вот тебе и мелкая рыбешка на княжеской трапезе!

…Свежий воздух немного остудил голову Аваддона, готовую расколоться от едва сдерживаемых чувств. Кальконис стоял рядом, не шевелясь и не дыша. День медленно клонился к закату.

— Ну что ж, — глубоко вздохнул Аваддон, — несчастный юнец, ты бросил мне вызов?! Тогда берегись!..

Дрожание воздуха вокруг чародея становилось все отчетливее — теперь его видел и Кальконис. Аваддон положил скрещенные руки на Талисман и заговорил быстро и малопонятно для Лионеля:

— О всеобъемлющее знание, собранное титанами мысли за тысячи минувших веков, вопрошаю тебя ничтожной помощи — обрати мое тело в телесную оболочку росомона Тура Орога, но не трогай священный кувшин Моей души! И-Эр-Ри-Ах!!!

Тело чародея полностью скрылось в облаке клокочущего тумана. Потом пелена стала таять, таять… Кальконис испуганно оглянулся по сторонам — а вдруг кто увидит? Не заметив ничего подозрительного, философ повернулся к Аваддону и… ноги несчастного борца за изящность рифмы не удержали его, и он мешком сполз на траву, снизу вверх глядя на стоящего перед ним… тысяцкого Тура Орога! Это было невероятно, такое сходство просто невозможно — настоящий Тур Орог!!

— Пойдем, — сказал Аваддон голосом тысяцкого и шагнул в сторону высокого крыльца. — Нас с нетерпением ждет Годомысл!

Появление Тура Орога заставило гридей засуетиться. Со всех сторон посыпались вопросы:

— Нашли кудесника Ярила?

— Что за люди эти разбойники?

— Ярил не ранен?..

— Где князь? — спросил Тур Орог-Аваддон, не обращая на вопросы никакого внимания.

— Наверху, в одрине…

Тур Орог-Аваддон шагнул к лестнице.

— За мной не ходите, потом все скажу…

Гриди недовольно загудели, но за лжетысяцким никто не последовал, и только Кальконис, воспользовавшись суматохой, ужом скользнул за своим господином. Быстро поднявшись в одрину князя, лжетысяцкии приказал всех стражей увести вниз. Сотник Руслав возмутился:

— Приказ Вышаты. Не могу ослушаться!

— А меня, значит, ослушаться не боишься?!

— Дозвольте Вышату позвать?..

— С Вышатой я сам разберусь. Ступай!

— Не могу, воевода…

В этот момент открылась дверь, и в коридор вышел милостник князя.

— Чего шумишь, Руслав? — недовольно спросил он и, заметив тысяцкого, изумленно воскликнул: — Тур! С какими новостями пожаловал?

— Пойдем, скажу только князю!

— Годомысл спит. Будить не велел. Слаб очень…

— Разбуди, я должен сообщить!

— Да ты что, тысяцкий, белены объелся! — изумился Вышата такой непочтительностью к воле князя. — Думай, что говоришь-то! — И тут заметил, что коридор почти пуст и только недалеко двое стражей с Руславом стоят. Где стража?! — с негодованием спросил он у сотника.

— Тысяцкий своей волей их в гридню отправил, — оправдывался Руслав.

Вышата перевел свой взор на лжетысяцкого, и что-то его насторожило. Он заметил за спиной Тура Орога Калькониса, держащего в руках какой-то сверток, — откуда этот лекарский пес? Потом внимательно всмотрелся в фигуру тысяцкого. Что-то не так… О боги! — этот талисман он сегодня видел на шее ненавистного Аваддона!.. Озарение снизошло на Вышату, и он все понял.

— Измена-а-а! — Его страшный голос потряс стены дома.

Прыгнув назад, он подпер спиной дверь в покои князя и выхватил меч. В этот же самый миг Аваддон, бывший настороже, вырвал у Калькониса узелок и разорвал его голыми руками — на пол что-то с шумом посыпалось… Двое стражей и сотник Руслав, бросившиеся на призыв Вышаты, увидели, как там, где падали звонкие горошины, мгновенно возникали отвратительные твари с огромными когтистыми лапами. Первый стражник, остолбеневший от неожиданности, был ими разорван в мгновение ока. Вышата, поняв, с кем имеет дело, уже орудовал мечом и продолжал кричать:

— Измена! Демоны в доме!!

А потом ему было не до криков — он едва успевал отбиваться от наседавших на него тварей. Гора тел перед ним росла, но росла и боль в разорванном чьей-то когтистой лапой плече. Дорогая серебряная кольчуга висела на нем лохмотьями, а нагрудная пластина — подарок Годомысла — была залита его кровью и кровью нападавших тварей… Вышата слышал, что шум внизу нарастает, а это могло означать только одно: гридь спешит ему на выручку!

Милостник не мог видеть, что Аваддон горсть за горстью бросает страшные горошины на пол, на лестницу, в гридню. И что жестокая сеча уже выплеснулась за стены княжеского дома — повсюду свирепствовали кошмарные создания, вызванные чародеем.

Боль в теле росла, а помощи все не было. Вышата ничего перед собой не видел, кроме смертоносной копошащейся массы, из которой к нему тянулись уродливые морды, утыканные рядами острых зубов, и лапы с длинными когтями кинжальной остроты. Положение было критическое. Вышата понял, что противостоять натиску монстров он не может. Нужно было отступать в одрину.

На то, чтобы открыть дверь, а потом ее захлопнуть перед мерзкими созданиями, рвущимися внутрь, у Вышаты ушло несколько драгоценных секунд и почти все оставшиеся силы. Поэтому, наложив засов на массивную дверь, открывавшуюся внутрь опочивальни, он без чувств сполз на пол. В голове шумело, глаза почти ничего не видели, но уши смутно улавливали крики со двора:

— Демоны в доме!

— Налегай, браты!!

— Выручим князя нашего!!!

Глава 13. ВЕСТНИКИ СМЕРТИ.

Вышата с улыбкой слушал крепкую ругань и вдруг встрепенулся: за дубовой дверью стало тихо.

«Неужто отступила нечисть поганая?» — подумал милостник с невольной радостью.

Однако шум за стенами терема не стихал — бой шел жестокий! Вышата с облегчением закрыл глаза — хоть толику малую успеть отдохнуть: неизвестно, когда придут гриди ему и Годомыслу на выручку.

С другой стороны двери события разворачивались совсем в другой плоскости. Надо признаться, Аваддон, несмотря на всю свою прозорливость, никак не ожидал подобного сопротивления росомонов! Ему казалось, что достаточно будет вызвать тварей из клоаки зла, где они обретаются в ожидании вызова в физический мир, и все эти ничтожные людишки разбегутся, как тараканы по щелям. Но случилось невообразимое: они возомнили себя способными одолеть темную рать Аваддона! И надо отдать им должное: им это в какой-то мере удалось! Но больше всего Аваддона поразил Вышата — уж от этого юнца зеленого чародей никак не ожидал подобной отваги! Но то, что случилось, уже занесено липиками-летописцами в скрижали истории. И не в его, Аваддона, власти что-либо изменить в прошлом. Однако он может изменить будущее. Прямо сейчас!

Слушая доносившиеся со двора звуки боя, он вновь подивился храбрости росомонов и понял, что пора спешить — темное воинство таяло на глазах, а гридям на помощь уже спешили многочисленные сторожевые отряды, откликнувшиеся на призывный зов боевого рога. И Аваддон начал действовать. Сначала он вернул себе свой истинный облик мага и чародея, а потом, обратившись к Талисману Абсолютного Знания, заговорил:

— Я, маг девятого уровня и Чародей Черного Квадрата Ав Ад-Дон, призываю силу недр земных и великой сини небесной — помутите рассудок всех варваров-росомонов, находящихся сейчас в крепости, дайте мне полную власть над их чувствами, над их разумом. Лишите их воли на срок в тысячу лет. И пусть ни одна крамольная мысль не родится в их головах! Отныне я — их полный владыка и повелитель! И пусть так будет, ибо этого алчет ангел смерти — Малах Га-Мавет!

Что-то произошло там, снаружи… Аваддон не мог видеть всего, но он знал. Вот сейчас светлое вечернее небо над крепостью вдруг потемнело, заклубилось, выдавливая из своего нутра аспидно-черные тучи. Потом засверкали молнии столь яркие, что свет обернулся тьмою, а тьма стала абсолютно непроницаемой. И раздался грохот силы невозможной, от которого многие лишились зрения, а некоторые — навек заблудились в потемках собственного разума. Затем на землю пала тишина, в которой слышались крики немногих воинов, так и не поддавшихся магическому воздействию.

Все, дело сделано! Не пройдет и несколько минут, как падут последние защитники князя, которые смогли уберечь свой разум от атаки Аваддона! Осталось разыграть последний акт трагедии — разобраться с Вышатой…

Аваддон вновь обратился к таинственной силе Талисмана, и Кальконис, в полуобморочном состоянии продолжавший стоять среди многочисленных тел темного воинства, увидел, как чародей стал стремительно уменьшаться в размерах. Через мгновение у порога гридни стоял крошечный Аваддон, пропищавший Кальконису:

— Спрячься где-нибудь, чтобы никто тебя не заметил!

Кальконис не стал себя долго упрашивать и нырнул в ближайшую дверь.

Аваддон самодовольно потер свои микроскопические ручки и протиснулся в щель под порогом.

Вышата понял, что от полученных ран его рассудок помутился, потому что увидел, как мимо него пробежало крохотное существо, да еще и ручкой милостнику помахало! Вышата в который раз потерял сознание. Поэтому он не мог видеть, как крохотное существо, принятое им за плод собственного воображения, подошло к одру Годомысла и стало расти, превращаясь в князя. Достигнув размеров человеческого тела, существо — теперь точная копия самого Годомысла — столкнуло властителя на пол и укрыло покрывалом. Потом перешло на другую сторону, легло на одр и жалобно застонало. Вышата немедленно услышал призыв князя и ринулся к нему.

— О боги, благодарю вас за то, что князь пришел в себя! — радостно воскликнул он. — Годомысл, мы должны уходить! Демоны в твоем доме!!

— Конечно, Вышата, — едва слышно произнес Аваддон-Годомысл, — пойдем к нашим верным гридям… вниз… во двор…

Вышата осторожно подхватил князя за талию и поволок его к выходу. Отвалил запор с двери, осторожно выглянул в коридор. Никого! Напрягая остатки сил, побрел с князем в сторону гридни, с трудом перебираясь через завалы из тел славных росомонов и трупов темного воинства.

На дворе время от времени слышались крики, брань, звуки затухающего боя. Это заставляло милостника спешить: похоже, нечисть ломит воинов князя! И если он, Вышата, не успеет к последним защитникам — князя ему не спасти…

Не ведал еще Вышата, что страшное заклинание уже превратило воинов Годомысла в безмозглых истуканов, способных выполнять только волю своего нового владыки — Аваддона. А воля его была проста — уничтожить всех, кто смог сохранить свое Я под натиском черной магии. Не ведал верный милостник, что ворота в крепость уже закрыты, что бьются последние защитники не с нечистью поганой, а со своими же кровными братьями, с которыми еще утром они делили кров и трапезу. Поистине — месть Аваддона оказалась чудовищной!

Ничего этого Вышата не знал. Он стремился лишь вывести князя из гнезда демонов, в которое превратился собственный дом Годомысла. А там — как Судьба распорядится. Милостника волновали в данную минуту лишь безопасность князя и то, как им присоединиться к сражающимся гридям. Поэтому он как-то не сразу понял, что рука Годомысла, еще минуту назад безвольно болтавшаяся вдоль тела, теперь крепко держит его за горло!

— Князь! — недоуменно выдохнул Вышата, обернувшись к Годомыслу.

Князя уже не было — перед Вышатой стоял Аваддон!

— Князь твой там, — осклабился чародей и указал взглядом наверх, — с ним теперь мой господин, Малах Га-Мавет!

Продолжая сжимать пальцами горло Вышаты, Аваддон оттеснял его к стене гридни. Ему так не терпелось покончить с этим молодым варваром, что чародей совершенно позабыл о том, что он один против юного воителя! А Вышата, с великой горечью осознав, что Аваддон (будь проклято это имя во веки веков!) все-таки перехитрил его, понял, что пришел его последний час… Душа милостника заклокотала. Его тело, едва способное еще минуту назад поддерживать князя, до краев наполнилось силой гнева.

Вышата отшвырнул от себя Аваддона, отлетевшего к противоположной стене и оттуда с содроганием наблюдавшего за последующими событиями. А молодой воин с жуткой улыбкой на лице стал срывать с себя изодранные и окровавленные лохмотья, в которые превратилась его одежда, произнося при этом:

— Ты прости меня, мать-земля русская, за то, что не уберег я князя своего удалого, ты прости и прими меня с покаянием, ибо силы темные были сильнее меня!

Голос Вышаты рос, набирая силу. Аваддон, испуганный и беспомощный, стал торопливо рыться в карманах одежды. Через мгновение его трясущаяся рука уже бросала под ноги Вышате зерна черного жемчуга, принимавшие форму невероятно омерзительных созданий — Вестников Смерти. А Вышата все продолжал наращивать мощь своего голоса:

— …и прошу я: сохрани память обо мне светлую, и попроси заступничества перед князем, и не дай погани запредельной осквернить тело мое молодое! Прими меня с миром, мать-земля!..

По мере того как падали слова с уст Вышаты и росли в высоту тела Вестников Смерти, молодой воин, все больше и больше распаляясь, впадал в дикую, первобытную ярость. Это был уже не просто человек — это была кара небесная на головы тех, кто осквернил молодую землю росомонов. И когда последнее молитвенное слово сорвалось с губ милостника, он издал рев такой силы, что стены вокруг вздрогнули и голос Вышаты услышали последние оставшиеся в живых защитники князя. Они бросились на голос с криками: «Не оставим Годомысла!». И бой закипел снова.

Вышата не обратил на клич товарищей никакого внимания. Он был до такой степени накален и наэлектризован жаждой мести, что видел перед собой лишь богомерзкие пасти Вестников Смерти, — остальное перестало для него существовать. Он с бешеной яростью кинулся на противников и так страшно орудовал двумя мечами, взятыми из рук убитых товарищей, что почти достал Аваддона, в страхе бросившегося наверх, в одрину. Чародей торопливо бежал по ступеням, скользким от крови, а вслед ему неслось:

— …и очистятся реки хрустальные, и зазеленеют дубравы загнившие, и не останется на земле нашей ни одной твари и ни одного исчадия ада…

Глава 14. «НЕКТО».

Дубовая дверь захлопнулась, надежно защитив мага от страшного Вышаты. Аваддон отдышался, вернул тело Годомысла на место (князь по-прежнему был без чувств) и встал на колени. Наступила заветная минута.

— О, великий и несокрушимый во времени Малах Га-Мавет, приди на вызов ученика твоего недостойного Ав Ад-Дона!

Чародей с надеждой устремил свой взор на зажатый в руке Талисман Абсолютного Знания. Некоторое время ничего не происходило. Между тем шум внизу все нарастал, словно там сражался не один человек против десятка монстров, а целая дружина! Тревога стала овладевать Аваддоном: неужели ангел смерти оставит его своей милостью именно в эту минуту?

Но ангел смерти снизошел до своего верного адепта. Он явился ему так, как никогда не являлся: без завесы хрустального шара, в своем подлинном естестве. Аваддон, который служил ему сотни лет, впервые увидел Ма-лаха Га-Мавета. А увидев, сразу же пожалел об этом (зачем ангел смерти разрешил узреть свой истинный лик, что позволено лишь тому, за кем он пришел?).

Малах Га-Мавет приблизился к Годомыслу и взял его за руку. Многочисленные глаза, которыми было покрыто его тело, одновременно смотрели во все стороны. Это было жутко. Аваддон отвернулся, чтобы не искушать ангела своим видом.

— Ты можешь приступать, — сказал Малах Га-Мавет тусклым, бесцветным голосом. — Он настолько слаб, что и комару сопротивляться не сможет.

Аваддон приблизился к Годомыслу и обхватил его голову своими руками. Голова князя была горячей, но вспухшие на висках вены бешено пульсировали в разрушающемся теле князя жизнь била ключом! Перенос отпечатка черной души чародея на светлую душу князя занял совсем немного времени. Прошло не более минуты, и чародей отошел от одра князя, уступив место Малаху Га-Мавету. Ангел смерти поманил к себе трепещущего Аваддона и приказал:

— Встань здесь и держи Талисман перед его глазами. Час настал!

Чародей встал, где ему указал ангел, и снял с шеи Талисман. В этот момент веки Годомысла дрогнули, и он широко открыл глаза. Говорить он не мог — отпечаток Аваддона уже вел в нем свою разрушительную работу. Чародей слегка качнул Талисман в своей руке, и он начал раскачиваться на цепи подобно маятнику. Влево — вправо, влево — вправо… Аваддон с усмешкой наблюдал за неистовой борьбой в душе князя, отражавшейся в его больших голубых глазах. Чародей упивался своей местью. Вот он — его поистине звездный час!

Скорость движения Талисмана-маятника все возрастала. Аваддон увидел, как потускнели глаза Годомысла, как затрепетали его веки, а тело затрясло мелкой дрожью. Критическая минута приближалась.

— Его дух ослабел, — сказал Малах Га-Мавет, — возьми его силу, а я возьму тело.

В его руках появился огромный сверкающий меч. О, как любил ангел смерти вот такие минуты абсолютной власти над бренными человеческими оболочками! Миллионы раз он совершал таинство уничтожения плоти, но каждый раз с вожделением ждал этого сладострастного мига. Вот и сейчас: он встанет у изголовья больного со своим обнаженным мечом, на острие которого повиснет капля смертельной желчи. Годомысл увидит многоглазое тело ангела смерти с мечом в руках, от страха у него откроется рот, и крохотная капелька упадет в него, навсегда упокоив князя…

— Бери его силу! — сказал Малах Га-Мавет, когда тело князя от тряски готово было скатиться на пол.

Аваддон остановил маятник и шагнул к бьющемуся Годомыслу. Протянул к нему руки и…

… Вышате казалось, что его нечеловеческая битва с Вестниками длится целую вечность. Он не чувствовал боли от многочисленных ран, его руки, орудующие мечами, словно жили самостоятельной жизнью. Молодой воин уже почти ничего перед собой не видел из-за рваной раны на лбу, но его руки находили противников сами и карали их.

Со двора не доносилось ни единого звука — там висела странная тишина. Но Вышата все равно стремился туда, чтобы последний раз увидеть догорающий день, вдохнуть свежего воздуха — от смрада, исходящего от Вестников, Вышата едва мог дышать, и его последней заветной целью была дверь. И он дошел. Уже не чувствуя рук и упав на колени, он толкнул дверь в надежде увидеть последнюю искру божьего света.

Но дверь не поддалась. Те, с другой стороны, страшась непобедимого гридня, подперли ее бревном…

Вот она какая — смерть! В княжеском доме и в одном-единственном шаге от света!.. И Вышата, собрав последние крупицы сил, крикнул в надвигающуюся на него морду:

— Прости, князь!..

Это был не крик. Это был ураган боли, который родился в груди молодого воина и, вырвавшись из нее с последним дыханием, пошел гулять по хоромам князя, убив двух посланников, погасив все оставшиеся факелы. Ураган проник в одрину князя через сорванную с петель дверь.

… Аваддон увидел, как замер вдруг князь, его глаза просветлели, в них вспыхнул такой огонь ненависти, что маг отшатнулся. Проклятый Вышата даже смертью своей смог помешать ему!

— Читай заклинание! Скорее! — крикнул взбешенный Малах Га-Мавет. Уж он-то знал, какими ужасными и непредсказуемыми могут быть последствия прерванного таинства.

Аваддон вновь схватил Талисман и поднес его к самому лицу Годомысла. Маятник качался, слова заклинания текли, на кончике меча стала набухать ядовито-желтая капля. Но глаза князя оставались открытыми и ясными! Все быстрее качается маятник-Талисман, все быстрее льется речь чародея. Но глаза князя открыты!

Аваддон со страхом глядит на ангела смерти и слышит в ответ его гневную фразу:

— Читай второй круг!!

— Но этого нельзя делать! — От надвигающегося ужаса Аваддон посмел перечить самому хозяину!

— Читай второй круг! — заорал взбешенный Малах Га-Мавет. — Иначе он завладеет нашей силой!!

Аваддон дрожащим голосом начал заклинательный круг заново, ежесекундно ожидая чего-нибудь непоправимого. И — о чудо! — веки князя дрогнули, глаза медленно-медленно стали закатываться.

— Владей силой Годомысла! — крикнул Малах Га-Мавет и поднял свой жуткий меч. Аваддон положил Талисман Абсолютного Знания на лоб князя и уже собрался было возложить свои руки на его чело, но…

В этот миг в углу одрины поднялась шкура бурого медведя и бросилась на Аваддона с жутким воплем:

— Не трожь князя!!!

Аваддон от неожиданности подавился последними словами заклинания и замер над князем. А шкура уже прыгнула на одр и рванула амулет со лба Годомысла,

— Не-е-ет! — только успел крикнуть чародей, и в этот миг с миром что-то случилось…

Заревели, застонали небеса, и на землю обрушился чудовищный грохот. Закачался княжеский дом, сложенный из вековых лиственниц. Померк свет, словно оглушенный небесными стенаниями. В этом хаосе звуков Аваддон смог расслышать лишь одну фразу Малаха Га-Мавета:

— Верни Талисма-а-ан!..

Но чародей видел перед собой только распростертое тело Годомысла — ни Талисмана, ни того, кто его схватил, в одрине не было. Лишь особый запах, свойственный колдовству наивысшего уровня, висел в застывшем воздухе.

— Талисман, — продолжал бесноваться ангел смерти, — ищи Талисман!

Аваддон, еще не до конца осознавший катастрофические последствия случившегося, соображал недостаточно быстро. Гнев Малаха Га-Мавета подстегнул его: предмет такой магической силы обязательно оставляет след в окружающем мире. Нужно лишь найти этот след!

Чародей начал действовать стремительно. Он сотворил заклинание Властителя Туч и, окутанный плотным облаком клубящегося тумана, стал подниматься в небо — сквозь потолок, сквозь крышу. Преодоление физических препятствий воспринималось лишь как легкое покалывание головы.

Оказавшись в небесном просторе, Аваддон в полную силу дал выход гневу, копившемуся в его черной душе долгие месяцы. Благодаря орлиной зоркости своего зрения, он мог видеть любое живое существо в округе на многие версты. И горе было тому, кто оказывался на пути взгляда Аваддона, — никого не щадил беснующийся чародей. Небесный путь его колесницы из грозовых облаков на земле был отмечен многими смертями. А после того как Аваддон с содроганием понял, что потерял след Талисмана (хотя в это было просто невозможно поверить!), он словно взбесился. Чувствуя, что силы оставляют его, а заветный Талисман еще не найден, он всю свою злость и желчь изливал на опостылевшую землю росомонов. Он плевал в озера, чтобы замутить их первозданную чистоту, сыпал проклятия на дремучие леса, чтобы породить в них первозданный хаос, испражнялся на хлебные поля, чтобы отравить посевы.

Беснования Аваддона прервались лишь в районе Малахитовых гор. Чародей увидел, как откуда-то снизу, с покрытых тайгою склонов, к нему метнулась сверкающая изумрудная стрела. Потом была яркая вспышка, падение и…

…Аваддон открыл глаза в одрине Годомысла. Здесь все было по-прежнему: в узорчатые витражи окна втекал умирающий вечер, князь без движения покоился на своем месте, Малах Га-Мавет стоял у разбитой двери опочивальни. Было тихо.

— Где Талисман? — Голос хлестнул чародея по лицу.

— Я не нашел его… — едва смог выговорить Аваддон и замер, ожидая расправы, — янтарная капля на острие меча ангела смерти по-прежнему ждала своей минуты, и ей было совершенно все равно, чьи уста оценят ее вкус…

— Ты разочаровал меня, — сказал Малах Га-Мавет. — Я ухожу. Но запомни, недостойный лекарь человеческих оболочек, ты не сможешь войти в покои Всезнающего Ока без Талисмана. Прощай, ничтожный, не хочу даже имени твоего произносить!

Очертания ангела смерти стали расплываться.

— Владыка! — крикнул Аваддон. — А как же князь?..

Малах Га-Мавет замер, всматриваясь в дерзкого чародея своими многочисленными глазами. Потом подошел к Годомыслу, занес над ним свой меч и сказал:

— Мы не смогли забрать его душу, зачем же мне тело! Пусть навсегда застынет над пропастью между двумя мирами!

И, растерев смертельную желчь по всему лезвию, взмахнул мечом над князем. Радужное сияние окутало фигуру Годомысла, заискрилось, обволакивая князя, а затем и половину одрины. Аваддон шарахнулся в сторону, чтобы сияние, замораживающее само время, ненароком не задело его. Сияние погасло вместе с последними сполохами вечерней зари.

Глава 15. ВЫШАТА-МИЛОСТНИК.

Аваддон остался в темноте один. Что-то зашуршало у него за спиной — он обернулся. Кальконис с видом преданной собаки вымученно улыбался:

— Магистр, мне уже можно не прятаться?..

Аваддон даже не понял вначале, чего хочет от него этот недоумок. Потом, сообразив, устало ответил:

— Пойди на двор, возьми двадцать-тридцать воинов и наведи здесь порядок. Закопаете всех в одном месте. Понял?

— Не совсем, магистр, — вкрадчиво произнес Кальконис, — эти гриди во дворе… они меня не того… Как же я могу им приказать?

— Не бойтесь, сэр Лионель, — невесело усмехнулся Аваддон, — крепость в наших руках. А все ее защитники — самые преданные нам воины. Идите, они безропотно выполнят любое приказание.

Кальконис был уже на лестнице, когда его догнал приказ чародея:

— Вышату у крыльца оставь. Он мне еще пригодится…

Оставшись один, Аваддон горько вздохнул: такого жестокого поражения он никак не мог предвидеть. Ведь все складывалось замечательно! Если бы не этот таинственный «некто», своим появлением внесший в священный ритуал полную сумятицу, был бы Аваддон сейчас самым могущественным чародеем физического мира! А так… Кто же это мог быть? Аваддон терялся в догадках. Он еще раз внимательно осмотрел гридню. Нашел место, где прятался этот таинственный «некто». В том, что это был именно человек, а не какая-либо другая живая тварь, он не сомневался. Своим особым чутьем он смог уловить даже остаточное тепло тела того, кто скрывался под медвежьей шкурой. Но более подробной информации получить ему не удалось. Дело в том, что, нарушив ритуал, этот «некто» внес дисгармонию в невидимую сферу магических манипуляций, и рамки ее оказались разрушены. Причинно-следственные связи утратили свою логику, и окружающий мир стал непроизвольно развиваться по новым законам. А законов этих Аваддон, увы, не знал…

Он задумчиво смотрел на спокойное лицо князя Годомысла и думал о том, что еще не известно, кому из них повезло больше. Самому чародею, оставшемуся в живых, но потерявшему почти все магические силы, да еще и запертому в крепости, или Годомыслу, который под завесой остановившегося времени может долгие века возлежать на своем одре, будучи одновременно и живым, и мертвым?..

За невеселыми думами Аваддон не заметил, как ночь окутала измученную колдовством землю. До него доносились приглушенные звуки из коридора и гридни — бывшие воины князя выполняли поручение чародея. Но он был занят другим. Прикладывая все свои усилия, Аваддон пытался по обрывкам мировых линий, пронизывающих событийную грань видимого и тонкого миров, отыскать след того, кто разрушил чертог его честолюбивых замыслов одним своим появлением.

Он услышал чье-то вежливое покашливание и на фоне двери в коридор, где мелькали огоньки факелов, увидел знакомую фигуру философа.

— Все готово?

— Н-н-не совсем… — неуверенно промычал Кальконис.

— Говори!

— Вышата…

— Что — Вышата? — сразу насторожился Аваддон: имени княжеского милостника он не мог слышать без содрогания.

— Его нигде нет.

— Как нет?!

… На последний крик боли и отчаяния Вышата истратил всю силу, оставшуюся от многотрудного боя. И теперь спокойно смотрел на надвигающуюся на него тень. Мышцы рук окаменели, силы их не хватило бы даже на слабое движение пальцев. Он просто ждал, когда острые когти найдут его тело и подарят, наконец, покой, в котором он так нуждался.

Тень все ближе, ближе… От крови, вытекающей из раны на лбу, ресницы слиплись, и Вышата видел лишь смутные очертания того, кто шел, чтобы забрать его жизнь. Да это и к лучшему, что он ничего не видел: не хотелось в последние минуты лицезреть отвратительные рожи Вестников Смерти.

Тень наклонилась над ним и…

— Очнись, воин, не смогу я один тебя в подклеть утащить!

Вышата встрепенулся.

— Ты кто? — едва слышно спросил он.

— Кто-кто? Дед Пихто! — передразнил его старческий голос. Подсоблять-то мне будешь?

— Попробую… — сказал Вышата.

Да куда там! Все тело было словно в клочья изорвано! И от первого же торопливого движения Вышата потерял сознание.

— Ой, лихо-то какое! — вздохнул голос. В это время сверху донеслись чьи-то голоса, и дом заходил ходуном. — Ой, грехи наши тяжкие, да что же это деется!

Шаги зашаркали куда-то в темноту.

… Тени колебались, то наваливаясь на Вышату, то отступая. До него, словно сквозь слой пуха лебединого, смутно донеслись слова:

— Ох, и тяжел милостник!

— Не скули ты! Лучше тяни ровнее!

Голова Вышаты с глухим стуком упала на что-то, и сознание вновь ускользнуло от него, словно ящерица по горячим камням. А когда он опять открыл глаза, то услышал только недалекий шум реки, так и задремал, им убаюканный…

— Нет его нигде, — повторил Кальконис, на всякий случай отступив в коридор. — Я везде проверил, во все комнаты заглянул — нет его!

Аваддон молча бросился мимо Калькониса вниз, в гридню. Сам осмотрел все до последней подклети — проклятый милостник как сквозь землю провалился! Эх, был бы у него Талисман, он бы сразу отыскал Вышату. Ну вот — еще одна неприятность на голову чародея! Вышата слишком много успел узнать за этот вечер, и если он доберется до тысяцкого… А впрочем, это теперь уже не имело никакого значения. Брать приступом крепость они все равно не решатся — здесь только враги (так, во всяком случае, должен думать Тур Орог).

Была уже глубокая ночь, когда Аваддон позволил себе лечь спать. К этому времени он в сопровождении Калькониса обошел весь княжеский двор, осмотрел сторожевые башни, проверил надежность ворот и исполнительность бывших гридей князя. Осмотром остался доволен и даже повеселел немного.

— Как вам новая роль коменданта крепости, сэр Лионель? — спросил Аваддон.

— Я еще не совсем освоился, — дипломатично ответил Кальконис. — Все это так неожиданно…

— Пустяки, — бросил небрежно Аваддон, — через недельку вы привыкнете и даже во вкус войдете!

— Недельку?.. — поперхнулся Кальконис. — Разве мы не покидаем эти негостеприимные для нас края?

— Конечно нет, любезный «компаньон», у нас здесь — еще очень много дел! Так что спите, сэр Лионель.

«Терпеть не могу, когда он произносит мое имя таким тоном!» — подумал Кальконис, задувая свечи в комнате, которую они выбрали для себя в обширном доме князя. Уже засыпая, Лионель нащупал на груди амулет кудесника, так удачно им подобранный, и лодка сладких грез закачалась на волнах глубокого сна… Быть может, сон Калькониса не был бы столь радостным и безмятежным, если бы он знал, что в эти самые минуты к стенам крепости приближается отряд Тура Орога.

Глава 16. ПАУЧОК-БЕРЕЗНЯЧОК.

— Кто идет? — Голос прозвучал из-за густых зарослей кустарника, и вслед за этим на дорогу выехали несколько всадников.

Рассвет коснулся только верхушек деревьев, а под сень их еще не заглядывал. Поэтому всадники сторожевого разъезда ничего впереди не видели, но явственно слышали всхрапывание лошадей и скрип седел.

— Тур Орог с охранной сотней! — донеслось из темноты.

— Стойте, пусть сам тысяцкий подаст голос!

Впереди произошла заминка, потом послышался приближающийся голос:

— Службу справно несете. Молодцы! — Тысяцкий подъехал к сторожевому разъезду. — Как дела на княжеском подворье? — спросил он, продвигаясь по светлеющему лесу стремя в стремя со старшиной разъезда.

— Страшные дела, воевода!.. — печальным голосом отозвался старшина.

Пока сторожевой разъезд вместе с охранной сотней добрались до места почти рассвело. Тур Орог теперь знал о событиях в крепости во всех подробностях. Плюс его собственные наблюдения за переменами в природе во время погони за татями. В сумме получалась удручающая картина неожиданного нападения черных сил на вотчину Годомысла.

То, что видел тысяцкий во время многочасовой скачки по следу полоненного Ярила, поколебало его первоначальное мнение о причастности ко всему происходящему обров. Племя это было слишком диким, чтобы использовать столь могущественные силы. Во время набегов они рассчитывали только на свое численное преимущество да на дикую, первобытную ярость. Но тогда кто же?

— Кто-нибудь выходил из крепости? — спросил воевода, когда по его приказу собрались все сотники и старшины.

Ему ответил сотник Эдам — это его люди находились наиболее близко к крепости, когда случилось невероятное колдовство.

— Как только тучи поганые заклубились над княжеским подворьем — ворота сразу же закрылись, а мост поднялся. Мы не могли ничего сделать, — говорил Эдам. — Так и стояли здесь и слушали, как браты наши головы кладут за стенами! И криков этих нам по гроб жизни не забыть! А потом все стихать начало. К этому времени перед мостом поднятым наших сотни три собралось, мы даже о штурме подумывать начали. Но здесь из дома княжеского крик раздался. Уж больно страшный! По голосу мы поняли, что это Вышата, смерть лютую принял. Тут уж мы не выдержали — на штурм кинулись, да пока через реку перебрались, небо-то над крепостью и разверзлось. Нам не до штурма стало, потому как вся природа против нас ополчилась: вода из речки Малахитки, словно живая, на нас бросилась, да земля-матушка враз мачехой обернулась и ну качать нас да в воды студеные окунать. А на берегу деревья, ровно нечисть какая, по дороге гуляют!.. Многих братов через то мы потеряли. Потом все вроде утихло, и тишина жуткая на нас с небес пала. Мы подождали немного, а потом я сторожевые разъезды в разные стороны отправил — по дорогам широким да по тропам лесным. А крепость мы сразу в кольцо взяли — к тому времени из острога еще сотни две подошло. Так что с тех пор из крепости никто и не выходил. И слухачи наши лучшие ни звука оттель опознать не могут. Словно нет там ни одной живой души!

— Быть может, это так и есть… — сказал Тур Орог задумчиво, и со всех сторон послышались тяжелые вздохи (в крепости у многих дети да жены остались).

Через два часа местность вокруг крепости Годомысла совершенно преобразилась. Повсюду рубили деревья для изготовления временных мостков через речку Малахитку, из длинных тонких лесин готовили лестницы, а на большом костре обжигали торец гигантской лиственницы — будущего тарана для разрушения ворот.

Гридь князя во главе с тысяцким Туром Орогом готовилась к штурму.

… Все тело жгло, словно его сунули в костер да там и забыли на веки вечные. И еще эти голоса! Чего им от меня нужно?.. Мысли путались, перемешивая недалекие воспоминания с обрывками яви. Вышата пытался открыть глаза и не мог, лишь чьи-то слова назойливо текли в его уши и там оставались, дробясь на мелкие осколки…

— Корни травы-убегуньи принесла?

— Да вот же они, в чуме настаиваются!

— А паука-березняка?

— Забери его, проклятого, он мне все волосы запутал! И на кой он тебе понадобился?!

— Э-э-э, старая, ничего ты в лечении не смыслишь, — проскрипел старческий голос, и Вышата понял, что может открыть глаза.

Его веки затрепетали, потом он увидел смутные очертания чего-то невысокого и лохматого. Секунду спустя «фокусировка» улучшилась, и Вышата рассмотрел голого старика, неистово натирающего его тело.

— Ты кто, дедуля?.. — спросил он слабым голосом. Старик поднял на него глаза, до краев наполненные неистребимым весельем, и ответил:

— Баенник я княжеский. Аль не узнал?

— А почему ты голый?.. — продолжил Вышата, не вполне осознавая, что же с ним происходит.

— Почему-почему — по кочану! — осклабился старик. — Чай, не в гридне княжеской мы с тобою, а в баньке его любимой! Понял наконец?

— Понял… — отозвался Вышата и закрыл глаза — пусть попривыкнут малость. Не просто это — с того света на этот перепрыгивать!

Жжение прекратилось. Вышата почувствовал легкую прохладу по всей коже. Было немного щекотно, и он заерзал на полке.

— Смирно лежи, непоседа княжеский, а то паука-березняка раздавишь! прикрикнул старик строго. — Паучок-то еще не все раны твои лечебной паутинкой оплел.

Вышата замер, чувствуя, как маленькие паучьи лапки перебирают по его телу. И в том месте, где он замирал для своей работы, почти сразу же расплывалось тепло сладкое и легкость приятная.

Прошло немного времени, и дремотное состояние Вышаты прервал недовольный вопрос баенника:

— Ты чего молчишь, как истукан? — Помощницу свою, обдериху, баенник отправил за очередным лекарством, и ему не с кем стало поговорить — вот он и приставал к милостнику.

— Сам же просил пауку не мешать, — отозвался Вышата.

— Ну, просил… А ты, между прочим, мог бы и поблагодарить меня!

— За что?

— Вот те раз! — баенник даже поперхнулся. — Я, можно сказать, тебя из пасти демона вынул?!

В бане было темно, и Вышата не боялся, что старик может увидеть хитрую улыбку на его лице. А баенник между тем распалялся все больше:

— Да это что же получается: я своей жизни драгоценной не жалел, тебя от смертушки выручаючи, а ты мне — ни спасиба короткого, ни поклона в пояс?!

— Будет тебе, дедуля, и поклон до земли, и благодарность до гробовой доски! — с улыбкой сказал Вышата. — Дай только на ноги подняться!

— Да я что ж, без понятия, что ли? — сразу смягчился старик. — Ты отдыхай, отдыхай. Это я так…

Скрипнула дверь, и в баню просочился конус бледного рассвета. Вышата увидел, как через порог прыгнула кошка с букетом какой-то травы, крепко зажатым в зубах.

— Принесла? — встрепенулся старик, увидев кошку.

— Принесла, но больше не пойду! — Кошка запрыгнула на полок рядом с Вышатой. — Ты мне во как надоел! — сказала она и провела лапой по шее. Светает уже, вот гриди меня и приметили. Хорошо успела кошкой оборотиться. А то бы порешили они меня, горемычную, как лазутчицу вражескую. Оне сейчас ой какие лютые!

Старик, не слушая болтовню обдерихи, внимательно разглядывал траву, что она принесла.

— Ты чего это притащила, старая, — накинулся на обдериху баенник, — я же просил с семью лепестками цветов-то нарвать. А здесь восемь!

— Да ты в своем ли уме, дед-домосед! — не осталась в долгу обдериха. Я ведь ни читать, ни считать не умею! Ты, что ли, грамоте меня обучал?

— Ну ладно, подруга, извини уж… — замялся баен-ник. — Я ж совсем забыл про это. Ну да ничего, обойдемся как-нибудь. Последний разок пробегусь своими пальчиками по телу молодому, да и пойдем мы с тобой, обдериха, в кости играть. А ты чего это так пялишься на молодца, а? Он небось не в шальварах заморских здесь разлегся!

— Тю-ю-ю, понесло тебя кривым боком, болтун несносный, — обиделась обдериха, заканчивая наводить чистоту на своем кошачьем теле. — Да неужто я мужиков голых в бане не видела?! — Рассерженная баенная матушка спрыгнула на пол и грациозной кошачьей походкой направилась к двери. — Не хочу играть с тобой! — И выскочила в открывшуюся дверь.

Баенник, усердно работая руками над телом Вышаты, лишь головой махнул вслед обдерихе:

— Ох, и вредная же! Но в молодости была красавица писаная и характером помягче. Я из-за нее здесь, почитай, со всеми лешими да домовыми передрался! Сладкие времена были…

Где-то недалеко послышались голоса.

— Все! — заторопился старик. — Поспешать мне нужно — а то как бы не увидели меня!

Старик направился к двери, но Вышата задержал его вопросом:

— Дедуля, ты уж поведай, как спас-то меня?

— Дык случайно, молодец. Был я у овинника в гостях, когда это страшное действо произошло. Там мы все страсти колдовские и пересидели. А как успокоилось все, я к себе в баньку засобирался. В этот момент и услышал, что ты, детушко, с жизнью своей молодой прощаешься. И жалко мне тебя стало. Попросил овинника — он и помог тебя тайной тропкой сюда донести. А здесь я с шишигой-демоницей столкнулся — она по делу важному ко мне приходила. Шибко я ее просил, чтобы силы тебе вернула: она это может, ежели захочет. Ну и мне ей кое-чего пообещать пришлось. Она и помогла. А уж мы с баенной матушкой дело и завершили. Вот!

Вышата хотел от всего сердца поблагодарить старика, да пока с мыслями собирался — того и след простыл. А на пороге стоят гриди и на него, как на привидение, смотрят.

— Кажись, Вышата… — пробормотал один из них, на всякий случай доставая меч.

— Кажись, он! Только чего он голый-то?

— А может, это и не Вышата вовсе, а морок поганый? — предположил первый. — Давай сначала мечом его опробуем?

— Я вам дам — мечом! — незлобиво откликнулся Вышата. — Лучше из одежды чего дайте, а то срамота полная!

Глава 17. НА ШТУРМ!

В походном шатре, стоявшем в двух полетах стрелы от подъемного моста, за трапезой сидело несколько знатных воинов из ближайшего окружения Годомысла. Трапеза постепенно переросла в военный совет, на котором все говорили по очереди, после того как Вышата рассказал им о событиях, произошедших во дворе князя прошлой ночью. Самым горячим на совете оказался Эдам, который и минуты не мог посидеть спокойно.

— Мы должны взять крепость сегодня же! — горячился он, не находя своим рукам места и хватаясь то за рукоять меча, то за посуду на столе.

— Охолони, — вразумлял молодого непоседу пожилой Сороб, служивший сотником еще у отца нынешнего князя. — Нельзя идти на приступ сейчас.

— Да почему же?! — не унимался Эдам.

— Не время! — коротко бросил немногословный Со-роб. — Мы не знаем, что творится в крепости. Пусть сначала слухачи потрудятся, сведения соберут.

— Какие сведения, если за всю ночь там ни один огонек не загорелся?! Эдам вскочил от возбуждения.

— Сядь! — приказал Тур Орог. — Прав Сороб: неведомо нам, какая сила за стенами прячется. И пока мы этого не узнаем — штурма не будет.

— А как же Годомысл? — не вытерпел Эдам.

Все посмотрели на Вышату. Милостник князя, одетый, как и подобает воину его ранга, отвечать не спешил. Он еще и еще раз пытался вспомнить детали вчерашнего боя — быть может, он упустил что-то очень важное? Да нет вроде…

— Последний раз я видел князя в его одрине. А потом Аваддон в личине Годомысла попросил, чтобы мы спустились вниз к гридям. Больше я не видел князя. А во время рубки с Вестниками Смерти я уже ничего не слышал…

— А княжич Дагар? — Вопрос дался тысяцкому с большим напряжением.

— С половины княгини Ольги не доносилось никаких звуков. Я не видел ни девок дворовых, ни самого княжича. Неведомо, что с ним сталось…

Некоторое время в шатре висела напряженная тишина.

— Что княгине Ольге скажем, когда с вопросом к нам обратится: где муж ее, а наш князь, да где княжич, сын ее любимый, а наш наследник? — спросил Тур Орог у задумчивого собрания.

Отвечать никто не отважился. Да и что было отвечать, коли все воины знатные — вот они, за столом сидят, мед сладкий пьют, а о судьбе князя своего и наследника никто и не знает.

— Замысел коварного Аваддона нам неведом, — произнес наконец Тур Орог. — Чего он хочет от князя? И добился ли цели своей черной? Не знамо… Поэтому решим так: послать гонца к княгине Ольге — пусть она узнает всю страшную правду. А уж как она с нами поступит — на то ее княжеская воля. Далее — за крепостью следить и днем и ночью, всех подозрительных в округе ко мне, на разговор пристрастный. Особенно искать тех, кто колдовством мечен либо облик меняет. Таких — огнем пытать до правды! Нечисти поганой не место на земле нашей1 Верно ли сказал я, гридь княжеская?

— Верно, воевода! Истинно твое слово!

* * *

Кальконис со страхом смотрел на раскинувшиеся за стенами крепости силы росомонов.

— Что же теперь будет? — спрашивал он у Аваддона, стоявшего рядом.

— Ничего, — спокойно ответил чародей.

— Но они могут захватить крепость?!

— Не думаю. — Со сторожевой башни, где они сейчас стояли, было как на ладони видно, что собирались предпринять росомоны. — Штурма не будет. Пока, во всяком случае.

Кальконис замялся, но, пересилив себя, все-таки отважился:

— Магистр, могу я вас побеспокоить еще одним вопросом?

— Нет, не можешь!

Кальконис молча проглотил эту пилюлю и продолжал со страхом смотреть на людской муравейник там, за рекой.

— Кстати, — сказал Аваддон, когда обиженное сопение за спиной начало его раздражать, — что ты узнал о Вышате?

— Ничего, магистр, к моему великому сожалению! От вашей темной рати к утру ничего не осталось, а росомоны — кого ни спроси — твердят только одно: «Воля чародея Аваддона — моя воля» и больше ничего. И смотрят пустыми глазами — даже мурашки по коже!

— Так и должно быть. У них теперь нет собственного сознания. И ни одна мысль не родится в их головах без моего ведома.

— Конечно, конечно, — затараторил Кальконис, — но говорить с ними бр-р-р!

— Говорить с ними, я думаю, не очень страшно, а вот оказаться на их месте… — Аваддон внимательно посмотрел на Калькониса. — Надеюсь, вы понимаете, о чем я, уважаемый «компаньон»?

— Разумеется, магистр Аваддон. — Широкая улыбка едва поместилась на побледневшем лице философа. — Меня уже здесь нет! Я уже все узнал!

— Вот и славно, — сказал чародей, провожая взглядом неуклюжую фигуру, летящую к земле, словно на крыльях.

«Тяжело ходить в фаворитах у сумасшедшего мага, — думал в эти мгновения Кальконис, — особенно в то время, когда пятьсот воинов желали бы поговорить с тобой на языке меча и секиры…».

* * *

Вечером, когда солнышко уже закатилось за самые высокие деревья, Вышата осторожно открыл дверь и шагнул в темное сырое нутро бани.

— Дедушка баенник, — тихо позвал он, — отзовись!

Тихо… Вышата захлопнул дверь и вновь позвал:

— Дедушка баенник! Это я, Вышата!

— А то кто же еще сподобится старика бедного пугать! — Голос донесся откуда-то снизу, милостник в темноте ничего не видел. Он шагнул вслепую и замер от визга: — Да что ж ты мне по рукам-то топчешься!..

Вышата отшатнулся и сконфуженно пробормотал:

— Ты уж извини меня, дедушка, не приметил я тебя, больно темно здесь!

— Знамо дело, что ж, я со светом спать буду?! — Баенник взял Вышату за руку и подвел к лавке. — Садись, молодец-удалец.

Вышата на ощупь опустился на лавку и неуверенно спросил:

— Можно лучину зажечь?

— Ни к чему это — у меня от света глаза болят. А глупости болтать и без света можно!

— То не глупости, дедушка баенник, я к тебе от самого воеводы княжеского — тысяцкого Тура Орога с просьбой великой.

— Ну, коли так…

— А просьба такая: проводи меня в крепость ходом тайным, каким этой ночью спас меня. Хочу судьбу князя нашего Годомысла спознать!

— Эх, гридень ты неугомонный, — старик тяжело вздохнул в темноте, — не могу я сделать этого.

— Да как же…

— Не могу, потому как ход этот живому человеку одолеть невозможно! воскликнул баенник.

— Но ведь ты вынес меня по нему. Разве не так?

— Так, да не совсем. — Старик в темноте зашагал по бане, иногда задевая колени молчавшего Вышаты. — Ход этот только для нас да духов бестелесных годен. А тебя мы с овинником по нему несли в те минуты, когда ты уже почти и не жилец был. Вот так-то…

— Да-а-а, — протянул Вышата, — оконфузился я перед воеводой! И как только теперь ему на глаза покажусь?

Старик сел рядом на лавку. Вышата почувствовал запах хвои и еще чего-то неуловимо знакомого.

— А ты чего воеводе наобещал-то? — спросил баенник как бы между прочим.

— Нужно узнать, что там в крепости происходит: кто на стенах на страже стоит, что с Годомыслом и княжичем Дагаром, что с семьями гридей… Не зная этого, Тур Орог не хочет штурмовать крепость.

— И правильно, что не хочет, — сказал баенник. — В крепости дела темные происходят, это и нам не нравится. Поэтому я помогу тебе: у меня там, почитай, все домовые в родственниках ходят. Так я через них и выведаю, что надо. А ты здесь сиди да меня дожидайся!

Баенник встал с лавки и пошел к двери. Вышата негромко сказал:

— Ты, дедушка, там того… береги себя. Ты мне теперь роднее отца будешь…

Старик хлюпнул носом и растворился в непроницаемой мгле.

Вышата терпеливо ждал до рассвета. Он покинул свой пост лишь после того, как в проем открытой им двери вместе с туманом просочился и рассвет. Он понял, что ждать дальше бессмысленно: в светлое время дух бани не станет разгуливать на виду у людей. А еще у него появилось тревожное предчувствие, что со стариком что-то случилось. Вышата отправился к тысяцкому с твердым намерением вернуться сюда с приходом ночи.

И он вернулся. Открыл настежь дверь, сел на лавку напротив. И стал терпеливо ждать. Ему очень хотелось верить, что с баенником ничего страшного не произошло. В конце концов, он же просто дух, привидение, хотя и вполне материальное. Что может с ним случиться?.. Постепенно дверной проем чернел, сливаясь с темнотой внутри бани. Вышата задремал, лишь звук близких шагов заставил его встрепенуться. Он вскочил на ноги и стремительно шагнул к двери. В нескольких шагах от себя он увидел очертания нескольких человек и мгновенно напрягся. Губы, готовые окликнуть баенника, остались плотно сомкнутыми, а меч уже был у него в руках. В это мгновение он услышал смеющийся голос старика-баенника:

— Ох, и скор же ты, молодец, на расправу!

— За сутки ожидания чего не передумаешь, — сказал Вышата, убирая меч. — А кто это с тобой?

— Да, почитай, из-за них я и задержался. Это все девки сенные из окружения княгини Ольги. Я их у этого… у Кальсоны взял.

— Как это — взял?! Да ты давай рассказывай. Только вот девушек куда-то пристроить надо. На полок их, что ли?

— Да ты что, молодец, а вдруг обдериха ко мне в гости объявится? А у нас такой малинник! Нет, пускай у порога стоят — им, горемычным, от этого никакого ущемления нету. Потому как от душенек ихних ничего, окромя глаз, не осталось.

— Как это?.. — не понял Вышата.

— А ты меня, милостник, не торопи. Я, можно сказать, в тылу вражьем жизни лишался, поэтому и хочу обсказать сей подвиг со всеми тонкостями. Слушать-то будешь?

— Да хоть до утра!

— Нет, до утра не сдюжу — поспать малость хочется. Намыкался я с этими девками! Ну так вот…

Глава 18. УБОГИЙ РЫК.

В шатре Тура Орога было не протолкнуться. Сам тысяцкий и несколько наиболее знатных гридей сидели в центре на широких лавках, а остальные, в числе которых были старшины и десятские из наиболее отличившихся в последние дни, толпились по стенам. Все со страхом, жалостью и затаенной злобой на тех, кто сотворил такое, смотрели на стайку девушек в центре шатра. Недовольный, глухой ропот медленно клубился над толпой.

— Тише, гридь княжеская, — поднял руку Тур Орог, — послушаем Вышату.

Милостник князя поднялся со скамьи и встал так, чтобы его могли видеть все.

— Слушайте, браты, и не говорите потом, что слова мои прошли мимо ушей ваших! — заговорил он, оглядывая знакомые лица. — Обратился я с поклоном низким и просьбой большою к баеннику, что в баньке княжеской обретается. Некоторые воскликнули: «Знаем мы старика этого, веселый баенник…» — Так вот, — продолжал Вышата. — Старик в просьбе моей не отказал и сам в крепость отправился. А когда вернулся, то поведал мне вещи ужасные. Рассказал он, что колдовством черным поганый колдун Аваддон превратил всех, находящихся в крепости, в кукол безмозглых, которые стали почитать его, как своего господина.

— Да как же это?

— Гридь княжеская — на коленях перед колдуном?

— Да быть того не может?!

— Может, — сказал Вышата. — И доказательством тому — девушки эти, коих многие из вас лично знают. — Шум голосов несколько поутих, и Вышата продолжал: — Слушайте далее: нет у поганого колдуна своего воинства, и по стенам крепости на его охране стоят лишь други наши да сродственники! А князь наш светлый — Годомысл Удалой — в одрине своей почивает. И не понятно: жив ли князюшка или мертв, ибо ни дыхания слабого, ни стона тихого из груди его не вырывается. А о судьбе наследника — княжича Дагара, ничего не ведомо, ибо девицы, за ним приглядывавшие, сами видите, в каком положении.

Повисла напряженная тишина. Внимание всех обратилось на девушек, смотревших вокруг пустыми, ничего не понимающими глазами. И скрежет зубовный пролетел по шатру — то гнев свой справедливый пытались обуздать воины. А через мгновение тишина взорвалась криками:

— На штурм!

— Покараем поганого колдуна!

— Отомстим за кровь нашу, иноземцем пролитую!

Тур Орог поднялся со своего места и призвал всех к тишине:

— Тише, братья! Не пугайте криком своим девиц обеспамятевших. Послушайте слова мои. Гнев ваш и нетерпение понятны. Но подумайте: на кого штурмом идем? На своих же! А вина их только в том, что маг у них душу отнял да разум помутил. Разве поднимется рука на создание такое?!

— Что же делать?.. — послышались крики. — Научи, воевода, а мы не подведем!

— Непростой это вопрос, но скоро вы все узнаете ответ на него. А пока вернитесь к делам своим, службу справно несите. Наш князь с нами! Понятна ли речь, гриди?

— Верно говоришь, воевода!

— С нами князь Годомысл!

— Не уйти Аваддону от кары справедливой!..

Воины шумной толпой покинули шатер. Остались лишь двое: Тур Орог и Вышата, да девушки, которые по-прежнему безучастно взирали на события, происходившие вокруг них. Тысяцкий подошел к одной из них и взял за руку.

— Любава, неужто не узнаешь меня?

Вышата мягко коснулся руки Тура Орога.

— Она ничего не помнит, — сказал он. — Но я знаю, как помочь им… попробовать помочь.

Тысяцкий обернулся к нему. Надежда мелькнула в его глазах:

— Говори!

— Есть скит в двух днях пути отсюда…

— Ты о Нагине-чернокнижнике речь ведешь?

— О нем, воевода, только не спеши запрет вершить. Дедушка баенник говорил, что ведун этот способен память возвращать да бесов из тела изгонять силой молитвы.

— Князь не велел знаться с чернокнижником, — строго сказал Тур Орог.

— Знаю, воевода. Это все из-за пророчества волхва Стовита: Нагин его прилюдно обманщиком да шарлатаном обозвал, вот князь и прогневался на него. Нам-то до этого какое дело? Только верю я: поможет девицам Нагин встречался я с ним прошлым летом. Зело образован, а нравом кроток — не чета Стовиту. Так как решишь, Тур Орог?

Тысяцкий молчал. Ходил вокруг девиц, в глаза им заглядывал, да только почти сразу же и отводил свой взор — страшно было смотреть в черную бездну их глаз.

— Ладно, — наконец решился он, — отправишь их к Нагину завтра утром. Прикажешь Эдаму сопровождать и охранять в самом скиту. Может, чего и получится? — добавил он негромко. — Я за Любаву в ответе перед ее отцом погибшим. А слово, данное сотоварищу, нарушать зело тяжко…

Вышата молчал, не желая мешать течению мыслей тысяцкого.

— Бери девиц да ступай, — сказал Тур Орог. — Хочу один побыть…

* * *

Кальконис медленно, но верно из ранга «компаньона» переместился в разряд обыкновенного слуги, прислуживающего своему господину за трапезой. Он уже не сидел за одним столом с Аваддоном, а стоял за его спиной в позе самого преданного лакея. И был, между прочим, этому очень рад. А все потому, что ему так и не удалось выполнить приказ чародея отыскать следы Вышаты и Дагара. Поэтому вечером разгневанный Аваддон разжаловал его до лакея. Ну и без рукоприкладства, разумеется, не обошлось. Голова до сих пор, словно чугунная, — это следы того, как Аваддон вдалбливал (в буквальном смысле!) почтение к своей персоне и к своим приказам. Дело едва не кончилось еще более плачевно для сэра Лионеля. Однако Кальконису удалось убедить разбушевавшегося мага в своей исключительной необходимости и полезности, и Аваддон согласился.

Таким вот образом совершилось низведение сэра Лионеля де Калькониса, кудесника-целителя страны Рос до положения ничтожного лакея!

— Кальсонька, принеси еще сбитня, — проговорил Аваддон елейным голосом. — Нужно отметить твое «повышение».

— Сию минуту, магистр! — отрапортовал Кальконис и отправился за напитком, глотая слезы обиды и успокаивая выскакивающее из груди сердце.

Вернувшись, он наполнил бокал Аваддона и замер за его спиной.

— За что пьем мы сей хмельной напиток? — спросил чародей, внимательно прислушиваясь к реакции Калькониса за своей спиной.

— За мое повышение! — Голос философа был как у покойника.

— Изумительный ответ! — воскликнул довольный Аваддон. — Если ты себя и дальше зарекомендуешь достойным моей высочайшей милости, то года через два или три станешь… старшим лакеем! Как вам такая перспектива, сэр Кальсонька?

— Я польщен вашим доверием!

— И это достойный ответ! — сказал Аваддон, закончив трапезу. — А пока ты не дослужился до столь высокого звания, я хочу тебе кое-что поручить… в последний раз!

Кальконис в напряжении замер: что еще задумал ужасный чародей, чтобы унизить его, ведь он уже и так сполна испил чашу страдания!

— Я выполню любое ваше поручение, магистр! — Голос Калькониса звенел от усердия.

— Разумеется, иначе я… А впрочем, не буду открывать этого ма-а-аленького секрета — тебе ведь ужасно хочется узнать, во что ты превратишься, если…

Кальконис так громко сглотнул предательский ком ужаса в горле, что Аваддон улыбнулся:

— Сейчас вы мне стали даже нравиться, сэр бывший «компаньон», потому что с радостью готовы броситься выполнять мой приказ. Да?

— Да!

— Ну, тогда слушайте, любезный Кальсонькин. От вас требуется сущий пустяк — мелочь, о которой и просить неудобно, — вы должны отыскать того, кто украл Талисман Абсолютного Знания!

Кальконис с недоумением осознал, что мир вокруг изменился: пол качнулся ему в лицо, а стены сошлись шатром за его спиной. Он понял, что лежит на спине, а чародей с искренним сочувствием поливает его из кувшина.

— Я вижу, сэр Кальсонькин, вы так обрадовались моему приказу, что едва в обморок не упали. Ну, не стоит так рьяно за дело браться. Вы же знаете, как заботит меня ваше здоровье! Чего же вы молчите?

— Я… не совсем понимаю: где искать этот Талисман? — пробормотал Кальконис и, когда спасительная струя Аваддона иссякла, поднялся с пола.

— Я все доходчиво объясню, — сказал чародей, легонько встряхивая Калькониса. — Вы немного побродите по округе, зайдете в пару-тройку деревень. И везде, как бы между прочим, будете выспрашивать о событиях памятной вам ночи. Цель у вас одна: найти существо, способное превращаться в кого угодно…

— Не погубите, магистр Аваддон! — взвыл Кальконис и бухнулся перед чародеем на колени. — Да меня первый же гридень за воротами на копье посадит! Они такие страшные слова кричат, когда меня на стенах видят! Смилуйтесь!

— Хватит причитать! — рявкнул Аваддон, и Кальконис проглотил свой скулеж, даже не поперхнувшись. — Я уже обо всем позаботился. Хотя, для острастки, тебя и не мешало бы отправить к росомонам на пару часов!

— Но, магистр…

— Цыц! Пойдешь в стан росомонов в другом обличий. В таком, что даже мать родная не узнает! Ни у кого подозрений не вызовет вид несчастного юродивого…

— Юродивого?! — взвыл Кальконис. Неужели непрерывный поток несчастий на его умную голову никогда не иссякнет?

— А ты что же, на обличив Годомысла рассчитывал? — осклабился Аваддон, довольный реакцией Калькониса. — В облике убогого Рыка тебе удобнее всего будет по деревням да весям бродить и народ баламутить речами бессмысленными. Кстати, к подобной пустой болтовне у тебя прирожденный талант. Вот и потрудись во имя своего светлого будущего!

Еще полчаса затратил Аваддон, чтобы подготовить убитого горем философа к его новой миссии. А потом торжественно сказал:

— Пора!

— Как? Уже?! — совсем упал духом Кальконис, рассчитывавший на то, что безжалостный чародей даст ему хотя бы сутки, чтобы привести расстроенные чувства в порядок.

— Разумеется, уважаемый философ! Я по глазам вижу, как хочется вам нести глагол истины в темные массы росомонов! Ну что ж, идите и несите себе на здоровье!

Кальконис и рта не успел открыть, как какая-то неведомая сила уже закружила его в водовороте гулкой тишины да и выплюнула в стане росомонов, разбитом напротив крепости. Кальконис еще не успел вжиться в новую роль, как его собственный голос загнусавил:

— …и сонмы демонов на землю пали, осквернив поля и реки. И много твари живой погибло. И было это знамением!..

Кальконис исподтишка оглядывался вокруг, продолжая нести околесицу. Вот несколько воинов направились к нему — Кальконис внутренне сжался, каждую секунду ожидая неминуемого разоблачения. Но гриди молча окружили его и внимательно слушали бред. Впрочем, какой же это бред, если язык, совершенно ему не подчиняясь, говорил сущую правду?

— …и был среди них воин могучий, именем Вышата, и были твари поганые из темных глубин ада, возжелавшие смерти богатыря могучего. Но пали твари поганые от меча воина, и был спасен княжеский милостник чудесным образом!..

— О чем это Рык глаголет? — спрашивали подходившие воины.

— Видать, знамение убогому было. Ишь, как речь-то льется — будто сам за спиной Вышаты в том бою стоял!

— Да тише вы, дайте откровение послушать! — возмущались вновь подходившие гриди.

А Кальконис продолжал изливать на росомонов поток «бредятины» (слышал бы ее Аваддон — не стал бы, наверное, так доверять философу!):

— …и Аваддон злокозненный захотел силу княжескую отобрать. И вызвал демона мерзкого из мест смрадных. И творили они колдовство поганое, да не одолели князя. И застыл Годомысл на веки вечные, так и не поддавшись им…

Кальконис-Рык, осознав, что не в силах остановить непрерывный поток разоблачений, решил уносить ноги от все увеличивающейся толпы слушателей. И бочком, бочком стал протискиваться в сторону. А гриди недоуменно вопрошали:

— Чего это с ним?

— Да, видать, за новым откровением подался, горемычный…

Откровения, говорите? Ну-ну…

* * *

С новым телом Кальконис свыкся на удивление быстро. И комплекция неведомого Рыка его устраивала, и рост, но вот манеры! С такими манерами его ни в один порядочный дом не пустят. Да и грязен оказался юродивый Рык просто до тошноты. Однако искупаться Кальконис не мог, хотя его путь и проходил почти все время в непосредственной близости от реки Малахитки. Но какое-то неведомое чувство говорило ему, что юродивый отродясь не мылся. Это — так сказать — его отличительная черта. И если кто-либо заметит Калькониса за купанием, пойдут кривотолки, от которых и до разоблачения недалеко. Так и пришлось путешествовать философу с гримасой отвращения на лице к собственному телу. А куда деваться? Лучше в этом вонючем теле, чем под пятой у непредсказуемого чародея!

Но больше всего Калькониса волновала его необъяснимая правдивость во время спонтанных откровений. Стоило ему увидеть любого встречного, как язык самостоятельно начинал выдавать такое, что только поспешное бегство спасало его от полного саморазоблачения! Видимо, магия Аваддона, не подпитываемая мощью Талисмана Абсолютного Знания, дала сбой, и несчастному Кальконису приходилось все время быть начеку. А это совсем непросто в местах, где едва ли не за каждым поворотом можно было повстречать воина, охотника или торговца. Россказни его передавались из уст в уста.

Поэтому прибывшая через четыре дня к осажденной крепости княгиня Ольга знала обо всех событиях едва ли не лучше самого Тура Орога. И все благодаря словоохотливому Кальконису!

Сам философ находился в довольно затруднительном положении. Дело, порученное ему Аваддоном, не продвинулось ни на шаг. Кальконис, конечно же, спрашивал у людей о той ночи. И они ему с большой охотой отвечали. Но то, что он слышал, мало что давало. Ибо появление Аваддона на облаке породило вокруг столько фантастических слухов, что разобраться в них не было никакой возможности. Кальконис на все махнул рукой и решил просто быть самим собой… то есть Рыком, с которым он свыкся настолько, что перестал замечать козлиный запах, исходящий от тела, и вонь, источаемую его малозубым ртом. А через неделю после ухода из крепости Кальконис и вовсе решил туда не возвращаться: роль грязного, но свободного юродивого нравилась ему больше, чем роль чистенького холуя.

Часть вторая. ИЗ ТЕЛА — В ТЕЛО.

Лишь самые умные и самые глупые не могут измениться. Конфуций

Глава 1. ВОРОН.

Окончательно проснувшись и не делая резких движений, он медленно очень медленно — стал открывать глаза.

«Та-а-ак, что мы имеем на сегодняшнее утро?».

Плавно повернул голову влево, затем вправо. Дерево. Толстые ветки. Омытые дождем листья.

Наученный горьким опытом прошлых дней, он не стал сразу осматривать себя, а попробовал угадать, кем же он сегодня проснулся?

Вчерашний день казался подернутым легкой дымкой, сквозь которую он смог разглядеть лишь очертания небольшой поляны. Ага, полезной информации ни на грош. Ладно, пока обойдемся без нее. Тем более — он знал это по собственному опыту — через некоторое время воспоминания о вчерашнем дне вернутся к нему до мельчайших подробностей.

Глядя на едва покачивающиеся на ветру ветки березы, он вдруг понял: с его зрением что-то не так… И в это же самое мгновение в мозгу вспыхнуло и запульсировало сообщение:

«Ворон, птица семейства вороновых. Самая крупная птица отряда воробьиных. Длина до 70 см, масса до 1,6 кг. Всеяден».

Последнее слово понравилось ему больше всего и напомнило, что он, похоже, зверски (или птичьи?) голоден. Что ж, пора размять затекшие крылья и испытать сладостное чувство свободного падения с вековой сосны на… Об этом он как-то не успел еще подумать, а сильные крылья уже сорвали его с места и бросили в штопор… День начинался весело и не обещал ничего хорошего впереди.

Овладеть крылатым телом ему удалось лишь после того, как он обломал несколько толстенных ветвей, напугал дремлющего в дупле филина и проткнул головой чье-то прошлогоднее гнездо. Потом стало полегче и, можно даже сказать, повеселее, потому что на крутом вираже ему удалось ухватить за гладкий хвост надменную белку-летягу и так громко каркнуть в ухо чопорному дятлу, что последний надолго застрял своим клювом в расщепленном дереве. Вот потеха!..

Еще несколько кульбитов у самой поверхности земли. Затем экстренное торможение когтями, хвостом, клювом и крыльями. И он услышал чей-то негромкий смех. Повернувшись на звук всем телом, он уставился на наглеца правым глазом (левый почему-то смотрел совсем в другую сторону!).

За те несколько секунд, что он летел (пожалуй, «летел» — слишком громко сказано!) с огромного дерева, он успел вспомнить кое-что из вчерашнего дня. Согласно его воспоминаниям, перед ним теперь стоял его товарищ по скитаниям:

«Ухоноид бестелесный обыкновенный, умом не отягощен, дружелюбен, бескорыстен, любит соловьиные песни, самих же соловьев органически не переваривает (потому что переваривать нечем). С другом по несчастью вежлив. Обладает одним недостатком — полным отсутствием плоти. Отзывается на позывной „Ухоня“».

— Ка-ар-рк… Тьфу ты, как прошла ночь? — спросил Ворон, клювом поправляя перья на брюшке.

— Спокойно.

Было странно слышать голос, который, казалось, доносился одновременно со всех сторон. Ворон с важностью павлина шагал по опавшей хвое и пытался разобраться в той мутной реке информации, что стремительно проносилась в эти мгновения в его голове. Ухоня терпеливо ждал целую минуту, а потом спросил:

— Ну что, напарник, куда теперь?

Ворон скосил правый глаз в поисках говорившего и ответил:

— Я же просил тебя: не зови меня «напарник»!

— Хорошо, напарник.

Ворон недовольно взмахнул крыльями, на что Ухоня возмущенно сказал:

— А чего ты обижаешься?! Я ведь должен тебя как-то называть. Не «вороной» же, в самом деле?!

— А я должен тебя видеть — не могу же я с пустотой разговаривать!

В воздухе произошло какое-то слабо уловимое движение, и рядом с Вороном возникло нечто, отдаленно напоминающее человеческое ухо.

— Так сойдет? — спросил Ухоня, слегка шевельнув розовой мочкой.

Ворон открыл клюв и сказал:

— Кар-р-ртинка да и только…

Ухоня посчитал ниже своего достоинства спорить с какой-то там птицей и плавно поплыл по поляне. Ворон выждал секунды три (для солидности!) и нехотя поковылял за ним.

— Да не спеши ты так! — каркнул он, когда Ухоня скрылся за густым малинником. — Не привык я еще ходить на этих коротких ногах.

— А как насчет крыльев?

Ворону показалось, что ухоноид сложился в огромный язык и плавно поплыл в его сторону.

— Между пр-р-рочим, над убогими смеяться грешно. Понял?

— Понял, — ответил Ухоня, — но и ты учти: мне нелегко изображать видимый объект, будучи по природе своей абсолютно нематериальным.

Ворон скосил на товарища немигающий глаз:

— Ладно, Ухоня, не сердись. Ты же знаешь: при трансформации я каждый раз веду себя м-м-м… немного странно. Да и вообще, невидимый ты мне даже больше нравишься.

— Не подлизывайся.

— И в мыслях не было!

Некоторое время они молча парили над деревьями. Ворон, плавно помахивая крыльями, что-то высматривал впереди. Ухоня, вернув себе невидимость, плыл где-то рядом.

— Напарник, я вот все хотел спросить тебя: откуда ты это знаешь? — Ты о чем? — спросил Ворон, ожидая от товарища какого-нибудь подвоха.

— Да все эти твои странные слова… «трансформация» и прочие… Когда я их от тебя слышу — они кажутся мне полной белибердой… А потом я их сам употребляю, словно учился на филфаке в МГУ. Кстати, а что такое МГУ?

Ворон слегка повел клювом в сторону предполагаемого нахождения Ухони и ответил:

— Что такое «мгу», я не знаю… Может, так мычит корова новой секретной породы, если ее с гусем скрестить? — Ворон ненадолго задумался. Что же касается источника моих знаний, то… в тот момент, когда я встречаю что-либо неизвестное, не имеет значения, что это — человек, животное или что-то другое — у меня происходит какое-то прояснение в уме, и все становится понятным.

— Ты меня, конечно, извини, напарник, но, может быть, ты того…

— Наверное, я действительно «того», если продолжаю тебя слушать!

— Но я же заранее извинился!! — возмутился Ухоня.

— Ты бы лучше подумал заранее…

— Эх, напарник, я на тебя зла не держу. Ты же сам признался, что у тебя после изменений не все…

— Ухоня!

— Ладно, ладно, я молчу, а то по шее получу и до ворот не долечу.

— До каких ворот? — не понял Ворон — он видел под собой лишь деревья до самого горизонта.

— Что бы ты без меня делал?! — сказал Ухоня и бледной лентой скользнул вниз.

Когда они оказались на небольшой поляне, Ворон действительно увидел перед собой высоченные ворота из огромных почерневших дубовых бревен. Ворота казались такими старыми, что было боязно к ним подходить — а вдруг рухнут? Сверху на исполинские дубовые кряжи была положена сосна не менее впечатляющих размеров, вся испещренная полуистлевшими фигурками. Ворон взмахнул крыльями и стал внимательно разглядывать то, что было вырезано на сосне многие и многие годы назад безвестными зодчими. Но ни острое зрение, ни его непонятные способности не помогли — он так ничего и не смог уразуметь…

Обходя дубовые колоссы валкой походкой бывалой птицы, Ворон пытался вызвать в себе то состояние, когда знания приходят мгновенно и непонятно откуда. Но странно — на этот раз у него ничего не получилось… Перед мысленным взором плыли концентрические круги всех цветов радуги и… все.

— Ну как? — поинтересовался Ухоня.

Ворон неопределенно повел крылом в воздухе, что, видимо, должно было означать напряженную работу мысли.

— Я-я-ясно, — протянул Ухоня, — значит, ты не уверен, те ли это ворота, что мы искали последнее время?

Ворон отвечать не стал. Цепляясь когтями за траву, он подлетел к самой середине деревянных колоссов и хотел было пройти между ними. Но Ухоня закричал таким страшным голосом, что Ворон замер от неожиданности и даже попятился от ворот. Черные перья встали дыбом, а хвост распушился, как у павлина.

— Ты чего орешь как резаный?! — возмутился он.

— Да у тебя и впрямь с мозгами не того… Ты что, забыл, о чем нам говорил тот противный лешак?

— Не забыл я ничего, — насупился Ворон, — он сказал, что Ворота Забытого Зодчего помогут мне увидеть мой настоящий облик.

— А с чего ты взял, что это они и есть? А если ты ошибаешься?! Может, это Врата Помутнения Рассудка? Ты меня извини, конечно, но ты, напарник, и в нормальном-то состоянии не подарок. А если у тебя с головой что-нибудь приключится… Не-е-ет, я лучше сам сначала попробую…

— Это ничего не даст, — уже спокойно ответил Ворон. — Ты нематериален. Что ты сможешь увидеть? К тому же ты что-то там говорил про Врата Помутнения Рассудка? Впрочем, тебе это не грозит — разве можно потерять то, чего нет?!

— Ладно, посмотрим!..

Ворон на всякий случай отошел назад — мало ли что? Ожидая увидеть нечто потрясающее, он даже прищурил свой правый глаз, но… ничего не произошло. Он разочарованно каркнул и стал ждать объяснений.

— Как дела, напарник? — спросил он ехидно.

— Отлично! — как ни в чем не бывало откликнулся Ухоня. — Я думаю, нам надо навестить нашего вчерашнего приятеля.

— Золотые слова! Кстати, а кем я был вчера?

— А ты не помнишь?! Быком-производителем!

— Да-да-да, я начинаю что-то припоминать… А далеко нам лететь до лешего?

— Как раз столько, чтобы ты успел все вспомнить и не задавал глупых вопросов!

Та-а-ак, Ворон теперь был не просто Ворон — теперь он был карающий меч правосудия! И ему даже стало чуточку жаль лешака… но лишь чуточку!. Лешачиные холмы он увидел еще издалека. Оставалось преодолеть лишь несколько верст. Времени было предостаточно, чтобы успеть кое-что вспомнить и наметить план действий. Впрочем, какой там план! Нужно просто поговорить с этим лешаком, Как мужчина с мужчиной… ну или как ворон с лешим, на худой конец! А там — как бог на душу положит.

Видимо, на земле их успели заметить до того, как Ворон с Ухоней осчастливили обитателей Лешачиных холмов своим присутствием. Потому что к тому времени, когда они опустились на поляну перед живописной халупой, там уже никого не было. Однако Ворона этот пустяк не остановил, и, помня события вчерашнего дня, он сразу же устремился в заросли гигантского лопуха, где и нашел сердешного, трясущегося от страха, словно в лихорадке. Итак:

«Леший Лешак Лешакович, абсолютный леший изумрудных кровей, возраст 1359 лет по летоисчислению Случайных Чисел. По причине юношеского возраста — не женат. Существо вредное, злопамятное, истинный обитатель Лешачиных холмов. Кличка труднопроизносимая: Лешачилошич, в простонародье — Шило».

С каким превеликим удовольствием Ворон вонзил свой клюв в нижепоясничную область лешего! В душе у него все так и запело! Совсем иначе поступил Шило: он почему-то выскочил на поляну и стал изображать бегуна на стайерской дистанции. После девяти кругов по поляне, когда Ворона утомила картина мельтешащих лешачиных ног, он с извинениями уронил небольшую жердь под ноги старательному спортсмену. Ну вот, теперь можно было и поговорить. А все-таки хорошо быть вежливым!!

Шило пересек поляну, кувыркаясь и подстригая носом траву-мураву, и оказался в знакомых лопухах. Лежа на спине и разбросав в стороны руки, он следил за тем, как вальяжной походкой морского волка к нему приближается ненавистное создание с клювом и в перьях. Усевшись на грудь несчастному бегуну, Ворон неторопливо вытер об лешего свои когти и клюв и только после этого спросил:

— Как спали этой ночью, уважаемый?

— Х-х-хорошо… — Заикание было лешему даже к лицу (или к морде?).

— А вот я не очень. Засыпал на берегу ручья в облике бычка, здоровьем не обделенного, а утречком проснулся на дереве птицей чернокрылою. А потом еще мы с моим ущербным товарищем Ворота какие-то искали, о которых нам житель местный песни сладкие пел вчерашним росным утром. Да что-то не нашли мы ничего. Может, не там искали?

— Может… — сразу согласился леший.

— А может, ты нас обманул ненароком?

— Может… то есть… нет! Конечно нет! Да разве бы я себе позволил?!

— Позволил, сердешный, позволил. Вчера, когда ты висел, рогами к стене пришпиленный, услышали мы с Ухоней рассказ интересный о Воротах сказочных, пройдя через которые, можно увидеть свой облик истинный. А нам бы этого ой как хотелось, ибо странствуем уже долго и каждое утро в новом обличье! И ведь мы тебе поверили, отпустили с миром… А ты нас куда послал? Просто и повторить-то неудобно! Вот мы и решили вернуться да исправить ошибочку вчерашнюю. Ты уж не сопротивляйся, сладкий ты наш! Мы и без того судьбой обижены, а ты себе такие шутки позволяешь! Нехорошо!

В течение всего монолога Ворон покачивал своим массивным клювом, приноравливаясь — с какого органа лешачьего тела начинать сегодняшнюю трапезу.

— Ты чего это? — От подозрений лешему даже холодно стало.

— Да вот раздумываю: твою печень сейчас съесть или на ужин оставить? Вчера, когда я мыкался тут с тобой в облике быка, ты мне был абсолютно несимпатичен, а сегодня — очень даже ничего! Я бы даже сказал, что сегодня ты вызываешь у меня определенный гастрономический интерес. А как собеседник ты — тьфу! Никакой полезной информации. Так что сам понимаешь… А про Ворота я лучше у Бабы Яги спрошу. Я думаю, мы с ней найдем общий язык.

— Ага, — дрожащим голосом пролепетал Шило, — по поводу языка ты не ошибся — она их очень любит, особенно птичьи, да с грибной подливкой! Да и вообще, это Баба Яга заставила меня морок на вас навести, чтобы вы настоящие Ворота не нашли!

— А есть ли они — настоящие? — подал голос Ухоня.

— А как же! — Леший от негодования даже заерзал под Вороном. — Нам без этих Ворот никак нельзя. Бывало, соберутся ведьмы на шабаш и давай друг перед дружкой своими способностями похваляться. И до того к утру напохваляются, что половина зверья в округе в виде монстров непотребных разгуливает. Ужас просто! Такие страсти увидеть можно, что со страху и помереть недолго. Вот они, сердешные, и поспешают к Воротам Забытого Зодчего, чтобы, значит, вернуть себе свой истинный облик. Я и сам ходил туда не однажды. Вы же знаете, ведьмы — они такие непредсказуемые!..

— Значит, ты можешь нас туда проводить? — Ворон все еще не отказался от намерения перекусить чем бог послал.

— Проводить-то недолго, — замялся Шило, — да только вам от того пользы не будет.

— Это еще почему? — Ворону все больше начинала нравиться мысль о свежей лешачьей печени.

— Слышал я, что колдовство на вас навели шибко страшное. Не могли такого сотворить наши местные…

— А кто мог? — Ворон подумал: а не поискать ли ему камня точильного клюв поправить?

— Не знаю я этого! Но только шепчутся вокруг все, что опасно с вами: порчены вы колдовством темным. А чтобы вы с Воротами нашими ничего не сделали, Баба Яга и попросила заморочить вас, закружить по лесу. А моей вины здесь нет!

Вот ведь, лешак непотребный, смог-таки испортить аппетит Ворону! Ну да ничего, разберемся. И с колдовством черным, и с Бабой Ягой каверзной!

— Ладно, пойдем смотреть Ворота ваши. Далеко ли до них?

— Да нет, это совсем рядом. Я ведь состою как бы смотрителем при них.

— Хорошо, смотритель, но смотри у меня! Если опять чего пакостное надумаешь, учти, что ворон — птица всеядная, да к тому же голодом изморенная.

Ворон так широко раскрыл свой клюв, что леший собрался проститься с жизнью.

— А теперь пошли!

Глава 2. УРОЖДЕННАЯ ЯГУСИНСКАЯ.

Дорога действительно оказалась короткой. Леший торопливой походкой вел их по едва видимой тропинке, Ухоня шелестел где-то рядом, иногда становясь смутно различимым на фоне зелени. А Ворон, удобно устроившись на плече лешака, думал о том, что события начинают развиваться в совершенно непонятном направлении. Еще несколько дней назад в неторопливых беседах с Ухоней они пришли к согласию в том, что ничего особенно сверхъестественного с ними не происходит. Ну, пошутил кто-то из местной многочисленной колдовской братии, ну, наколдовал чего не следует, — превращений в этих лесах хоть пруд пруди! А то, что память их собственная не пускала обоих дальше нескольких дней, тоже особенных страхов не вызывало. Те же ведьмы иногда память на короткий срок могут умыкнуть, чтобы потом с бедолагой пакость какую сотворить. Но опять же не со зла, а скорее от отсутствия других развлечений в здешних местах. Съезд ведьмачий (то есть, пардон, шабаш), он ведь еще ой как не скоро, а подурачиться да покуражиться всем хочется. Вот и шуткуют по-бесовски. То бишь маются от безделья, горемычные… А теперь выходит, что случившееся с ними местный колдовской контингент считает опасным даже для себя! Такого в этих местах отродясь не было! А если предположить, что… нет, об этом и думать-то страшно! И все-таки ужасная мысль сверкнула в сознании Ворона, заставив на мгновение замереть его сердце: а вдруг он так и не сможет вернуть себе свой первоначальный облик? Вдруг ему так и придется до скончания своего века мыкаться в чужих обличьях, не в силах разорвать порочный круг превращений?

Мысли эти были настолько ужасны, что Ворон, подавляя бурю клокочущих эмоций, изо всей силы вонзился когтями в плечо лешего. Лешак от неожиданности и боли кинулся куда глаза глядят, решив, наверное, что его многострадальная печень не дает-таки Ворону покоя. Совсем по-другому оценил ситуацию Ухоня. Видя дерзкий побег коварного лешака, он с быстротой молнии скользнул ему наперерез и на короткое мгновение материализовался перед ним в виде столь устрашающей медвежьей морды, что несчастный леший так и хлопнулся в траву без чувств!

— Да-а-а, Ухоня, твое поведение никак не назовешь тактичным. А вдруг он помер?

— Дождешься, как же! Скорее всего, лесные слухи на него так подействовали, что он боится нас, как черт ладана! Может, он прав: на нас действительно лежит не то порча, не то проклятие какое темное?

— Хотелось бы думать, что это не так. А пока давай приведем в чувство эту ошибку природы.

Однако им ничего ну удалось предпринять: леший, видимо, услышав слова Ворона, истолковал их по-своему и теперь стоял перед ними с видом преданной собаки. Ворону даже стало его немного жаль (но лишь самую малость!).

— Итак?

— Да мы уже почти на месте. Идемте.

Узкая тропинка неожиданно вывела к широкой поляне. Так вот они какие Ворота Забытого Зодчего. Каменные, массивные. И такие старые, что само время рядом с ними кажется остановившимся. Ворон даже уточнять не стал у лешего — те ли это Ворота. И так было видно, что поляна весьма популярное место у лесных жителей. Вся она была истоптана, словно здесь стадо коров в течение месяца молоко нагуливало! А уж у самих Ворот и травы не было! Это ж какая тьма народа здесь гулевания устраивает! Да-а-а, весело живет лесная братия, ничего не скажешь!

Леший остановился и терпеливо замер.

— А может, не надо!.. — жалобно протянул он.

— Надо, Шило, надо!

— А вдруг что случится с Воротами? — продолжал канючить он. — Как же тогда бедным зверюшкам быть?

Что-то шевельнулось в вороньей душе, а ну как и вправду что с Воротами приключится? Испортятся они бесповоротно? Получится, что и себе не помог, и другим удружил?

Неизвестно, чем бы закончились душевные переживания Ворона, если бы в небе не раздался резкий свист и вслед за этим на поляну не рухнула живописная старуха в ступе и с помелом наперевес. Ворон лишь глазом моргнул и…

«Баба Яга, в девичестве — Костяная Нога, урожденная Ягусинская. Пола женского, возраста неопределенного. Истинная владелица избушки на курьих ножках. Обладает выдающимися (в смысле: выдает себя за кого попало!) способностями. Обладает значительным недостатком: любит сленг и ненормативную лексику».

— Батюшки, едва успела! — выдохнула она и выбралась из ступы. — Ах вы, охальники! Чего это удумали, ироды проклятые! Да как вы посмели посягнуть на такую достопримечательность! Да я вас!..

— Охолони, бабуля, — с достоинством ответил Ворон. — Зачем на странников напраслину возводить? Не собирались мы ничего с этими Воротами делать!

— Ишь какой говорун пернатый выискался! Щелкаешь своим пустым клювом, а того не ведаешь, что едва нас всех к погибели безвременной не привел!

— Я бы попросил вас, бабуся…

— Никакая я тебе не бабуся, леталка в перьях! Слушай, когда старшие к тебе с разговором обращаются!

Ворон хотел было открыть клюв и поставить зарвавшуюся бабулю на место, но передумал — с Ягой ссориться никак нельзя. Только она одна могла им помочь сейчас. Да и то если сама захочет, уж больно привередлива!

— Мы слушаем вас со всем вниманием!

— А чего слушать?! Убирайтесь подобру-поздорову, иначе…

— Не-е-ет, Баба Яга, так у нас разговора не получится. Иди ты нам поведаешь, почему мы не можем воспользоваться Воротами, или мы сделаем это сами, без вашего на то разрешения. Вот!

Баба Яга даже задохнулась от возмущения:

— Да я тебя сейчас же в лягушку, а то и вообще в Камень-молчун превращу за речи крамольные!

— Как хотите, бабуся, да только меня этим не испугаешь. Был я и камнем у березки белоногой, был и жабою болотной. Можете начинать прямо сейчас. Но помните: завтра с рассветом от вашей магии и следа не останется, а я могу превратиться… — Ворон на секунду задумался, — да хоть в Змея Горыновича! Ох, и повеселюсь я тогда, ох и покуролесю!

— Да ты, болтун черноклювый, никак пугать меня вздумал? Горынычем шантажируешь? Ох, и молодежь пошла! Да я, может, на тыщу лет тебя старше! Ну, никакого уважения к заслуженному пенсионеру альтернативного колдовства!

Баба Яга еще долго сокрушалась по поводу падения нравов среди «зеленой и пустоголовой» молодежи. Но потом все-таки успокоилась, взгромоздилась на ступу и заговорила:

— Ладно, прощу я вас на первый раз! Тебя и дружка твоего. Да скажи ему, чтобы не крутился вокруг меня! А то не посмотрю, что невидимый!.. Так вот, несколько дней назад принесла на хвосте сорока-почтарь новость, что движется в наши края сила неведомая, колдовство ужасное. Будто выглядит оно как облако черное да смрадное. Издалече видимость такая, словно гроза собирается дождиком землю искупать, а когда поближе-то подплывет, так все вокруг темнеет, молнии хлестать начинают и запах дюже мерзкий струится! А если кто живой в это время под облако попадает — мертвым падает, а потом растворяется бесследно!

— Бабуля, чего это ты нам здесь рассказываешь? Это не колдовство, а прямо страсти-мордасти какие-то!

— А ты не перебивай меня, птичка-невеличка! Лучше дальше послушай! Так вот, дошла, значит, туча эта до Малахитовых гор. И остановилась. Повисела некоторое время, да и растаяла. Не то солнышко красное растопило, не то по каким другим причинам, а только пропала она насовсем! И все бы ничего, да только стали замечать жители лесные вещи непонятные — то деревья куда-нибудь с поляны погулять отправятся, не спросив разрешения у лешего, то гора каменная сама собою уползет, а то рыбы вдруг летать начинают! Непорядок это, потому как никто из нас к этому рук своих не прикладывал. А значит, случиться это ну никак не могло! Вот и выходит, что пожаловало к нам колдовство чужое, заморское. А ведь в деле колдовском все ой как не просто! Уж я-то знаю! Не одного Ивана Царевича на этом откушала!

— А мы-то с Ухоней здесь при чем? — не вытерпел Ворон.

— Фу-у-у, ну какой же ты все-таки нетерпеливый! — Баба Яга возмущенно заерзала на ступе. — Неудивительно, что именно на твою долю это несчастье и выпало. Была б моя воля…

— Бабуля, ты о чем это? — Ворона начали терзать смутные сомнения…

— Да все о том же, — не унималась Баба Яга, — что не все смерть тихую и спокойную приняли в облаке этом вонючем. Нашлись и такие, которые участи сей смогли избежать. Вот они и рассказали, что видели внутри этого облака фигуру худобы невероятной и бесовской наружности. И одеждою он тоже не наш — заморский. И что фигура эта речи произносила на языке тарабарском, да все плевала в реки наши чистые, в озера хрустальные. И грозилась на все четыре стороны. А потом, когда он над Малахитовыми горами очутился, — тут с ним что-то такое и приключилось! Затрясся весь, задрожал, будто его болезнь падучая скрутила, а потом как зыркнет вниз да как закричит страшным голосом. А потом все исчезло, и начались всякие странности. О них я уже говорила.

— Говорила, — согласился Ворон, — только мне не совсем понятна моя с Ухоней роль в этой истории. Может, и нас, кто- нибудь с этим… видел?

— Нет. Ни трава полевая, ни деревья лесные, ни птицы небесные о том не ведают. Получается, что вас с твоим чудищем бестелесным и вовсе как бы не существовало. И сотворил вас иноземный колдун с какой-то шпионской целью. А чтобы тебе было легче дела свои Черные проворачивать, ты и меняешь личину каждое утро. Так что к нашим Воротам подходить не моги! Понял?

— Я только одно понял, — сказал Ворон, укоризненно качая клювом, — у тебя, бабуля, во время полета, наверное, все мозги повыдувало! Да на кой черт ему нас создавать, если он самолично мог в своем облаке поганом на эту поляну опуститься, пикничок закатить с жареной бабусятиной-ягусятиной и с салатом из лешего?

— Типун тебе на язык! Чего непотребное болтаешь! Говорю же — порча на тебе страшная, и клубится вокруг тебя колдовство мерзкое, чужестранское! Ты уж не обессудь — иди своей дорогой. Может, еще чего у лесных обитателей выведаешь. А мы с тобой разговаривать более не хотим — вдруг сглаз на тебе заразный?!

Очень хотелось Ворону от негодования плюнуть Бабе Яге под ноги, но короткий птичий язык не дал ему этой маленькой радости. Пришлось улетать несолоно хлебавши…

Убравшись подальше от злополучной поляны, Ворон опустился на толстый березовый сук и, дождавшись, когда Ухоня примостится рядом, заговорил с ним:

— Знаешь, а ведь Баба Яга кое в чем права!

— И в чем же? — Голос Ухони был невозмутим, казалось, слова Яги не произвели на него никакого впечатления.

— Я об этих моих превращениях. Раньше такого ведь здесь не было?

— Не знаю. Я себя дальше недели не помню.

— А я знаю!

— Откуда?

Ворон неопределенно помахал крылом над головой.

— И получается, что бабуся права и появление заморского чародея и все, что происходит с нами, как-то связано между собой. Нам остается только найти эту связь. И есть еще одно: никто из лесных жителей помогать нам не хочет — раз, все нам почему-то категорически не рады — два, мы не можем вспомнить, что с нами было неделю назад — три. Слова Яги о том, что заморский чародей сотворил нас, чтобы шпионить, — полная чушь. Ведь мы ничего не помним! А что это за шпион, спрашивается, если он не знает, за кем шпионить? Однако мысль о происшествии в районе Малахитовых гор неделю назад кажется мне интересной. Нужно побольше узнать о том, что же там произошло на самом деле…

— И когда летим, напарник?

— Да хоть сейчас. Дай только перекусить чем-нибудь, а то от голода у меня голова кружится. Все-таки надо было чего-нибудь отклевать у лешего уж больно неприятная личность!

… Была уже почти ночь, когда они опустились на дерево на окраине не то деревни, не то городишка под названием «Рудокопово». Деревня была большой и славилась рудных дел мастерами.

Устраиваясь на ночлег поближе к массивному стволу, Ворон с тревогой подумал о том, в облике кого (или чего?) он встретит завтрашний рассвет? А если он превратится во что-нибудь нелетающее — так и будет сидеть на вершине дерева, как курица на насесте? Мысль ему показалась забавной особенно если вдруг он окажется… деревенским боровом!

Глава 3. КРАСНЫЙ ВОЛК.

Но судьба оказалась к Ворону более благосклонной. И хотя всю ночь его мучили кошмары о том, что он, будучи превращенным в заплывшего салом борова, пытается удержаться на предательски ненадежных ветках, хватаясь за них попеременно то ногами, то зубами, а то и тонюсеньким хвостиком (на манер заморского обезьяна), он все же сорвался. При этом он так неистово вопил, что ветви под ним обломились и он полетел к далекой-далекой земле, по пути собирая своим упитанным телом всевозможных обитателей ненавистного дерева. А когда до земли оставалось не более двух саженей, он отчетливо увидел на месте своего возможного приземления целый выводок ежей! Не-е-ет, такого издевательства над собой он не мог допустить даже во сне! И… проснулся. Это он понял по тому, что кто-то бесцеремонно тянул его за ногу (если, разумеется, он обладал подобными конечностями в сегодняшней ипостаси!).

Открывать глаза ему не хотелось. Несмотря на многодневный опыт постоянных трансмутаций, ему было не все равно, в каком теле провести очередной день.

Однако его продолжали куда-то тянуть, и это начинало раздражать! Он приоткрыл один глаз ровно настолько, чтобы определить наглеца, покусившегося на его плоть. Разумеется, мысль эта была правильной, но вот последствия!..

Огромный матерый вепрь, покрытый грубой щетиной бурого цвета, с черными, выпирающими из зловонной пасти клыками, загнутыми вверх и в стороны, тащил его в направлении небольшого оврага. Ого! Картинка веселенькая! Оставалось только определить — кем же все-таки желает полакомиться это чудище кабаньего мира? Ответа долго ждать не пришлось…

«Красный волк, млекопитающее семейства волчьих. Единственный вид рода. Окраска ржаво-красная; длина тела до 100 см, хвоста — до 50 см. Питается крупными копытными».

Информация оказалась своевременной, потому что вепрь, столкнув тело Красного Волка в яму из-под вывороченного дерева, принялся закапывать его своим чудовищным рылом. У Красного Волка было не больше пары минут — вепрь работал со скоростью шагающего экскаватора! Просто так ринуться на дикого кабана Красному Волку и в голову не приходило. Хоть он и копытный, этот малосимпатичный вепрь, однако он едва ли является обычной пищей волков! К тому же он вдвое крупнее и, пожалуй, втрое тяжелее! Исход схватки можно предугадать заранее. Но, к счастью, у Красного Волка были на этот счет кое-какие соображения.

Для успеха компании не хватало только Ухони. И где он умудряется болтаться, когда его невидимое присутствие так необходимо?! Ладно, ждать больше не имело смысла — гора рыхлой земли начинала ощутимо давить на бока. И Красный Волк, набрав полную грудь воздуха, попытался изобразить рев ураганной силы. Однако голосовые связки Волка преподнесли сюрприз: из его пасти вырвался лишь трудно переводимый вой:

— У-у-у-у-хоня!..

Конечно, это был не шедевр вокального искусства, но Красный Волк рассчитывал хотя бы на внезапность своей голосовой атаки. Вепря же вой не смутил, и он планомерно завершал свое черное земляное дело.

— Ты чего вопишь с утра пораньше? Не видишь — вепрь-то глухой, как пробка?! — Невозмутимый Ухоня уселся поверх земли на грудь Красному Волку и стал внимательно изучать его своим ухо-глазом (или глазоухом?).

— Ты где был?! — Волк понял, что израсходовал на эту гневную фразу весь запас воздуха, и теперь страшно выпучил на товарища холодные волчьи глаза.

Ухоня сообразил, что пора действовать, и сработал по известному сценарию. Он трансформировался в груду аппетитных желудей и неторопливо поплыл в сторону от кабана. Вепрь, удивленно хрюкнув, бросил последний ком земли прямо на морду Волка и легкой походкой трехсоткилограммового поросеночка потрусил за своим излюбленным лакомством.

Когда Ухоня вернулся, Красный Волк уже выбрался из земляного плена и пытался отряхнуть песок со своей шкуры. Весь его вид говорил о том, что если бы не Ухонина нематериальность — быть бы ему проглоченным заживо! Однако ухоноид — существо незлобливое, и обижаться на него долго невозможно. И Красному Волку ничего не оставалось, как принять события такими, какими они обрушились на него сегодняшним утром.

— В облике Красного Волка ты смотришься очень даже симпатично!

— Спасибо… — буркнул Волк, привыкая к волчьей пасти. — Поднимись на дерево, посмотри, в каком направлении деревня. Этот кабан меня совсем запутал!

Однако Ухоня и не думал улетать. Он распластался мерцающим покрывалом возле Волка и сказал:

— Я не знаю, где деревня.

— Но ведь вчера…

— Вчера была деревня, а сегодня ее нет!

— Постой, постой! Как это нет деревни? Куда же она подевалась?!

— Это не она подевалась — это мы куда-то подевались… Если ты посмотришь повнимательнее вокруг, то поймешь, что это не вчерашний лес — мы в дубовой роще. А ты всю ночь беспечно продрых под дубом, на ковре из желудей. Видимо, твоя шкура основательно пропахла ими, вот вепрь и принял тебя за свой завтрак!

— А ты хорошо смотрел? — Красному Волку показалось подозрительным, что впервые при трансформации произошла и подмена местности. Нужно об этом хорошенько поразмышлять!

— Я не только хорошо смотрел, я еще и хорошо летал! Но Малахитовых гор я нигде не заметил.

— Да, все это довольно странно, ты не находишь?

— Нахожу. А еще мне кажется интересным тот факт, что всю сегодняшнюю ночь я неусыпно следил за тем, чтобы не пропустить момента твоего превращения и…

— И?

— И заснул!

— И это весь твой интересный факт?

— Конечно! Я ведь не сплю. Никогда! А сегодня ночью я вдруг почувствовал такое сильное желание поспать, что пришел в себя лишь под этим дубом. Ты был уже Волком, вокруг все было тихо — вот я и отправился на экскурсию по окрестностям.

— Это лишний раз говорит о том, что нам кто-то или что-то пытается помешать попасть в Рудокопово. Возможно, там мы сможем получить кое-какие объяснения!

— Так-то оно так, да только вопрос: в какую сторону нам идти?

— Нужно побродить по лесу. Может, найдем кого из Лесного Народа?

— Может… Вепря, например!

— Ухоня! Не испытывай терпение голодного хищника!

— Извини, это я так — не подумавши…

— То есть — как обычно?

Ну что ж, утро, несмотря ни на что, начиналось интересно! Однако найти представителей Лесного Племени оказалось делом совсем не простым. Облик Красного Волка не располагал лесных обитателей к откровениям, а Ухоня — тот вообще годился лишь для психической атаки на противника! Оставалось уповать на волю случая. И он, этот самый случай, подвернулся им с самой неожиданной стороны.

— Ухоня, что это там плывет? — спросил Красный Волк, когда они, лежа в траве на большой поляне, бездумно глазели в высокое летнее небо.

Ухоню не нужно было долго упрашивать. Через мгновение от его лопоухого невидимого тела остался лишь инверсионный след! Красный Волк стал терпеливо ждать возвращения напарника. Появился он на удивление скоро. И не один рядом с ним шагал крепкий мужичок небольшого роста в длинной рубахе, штанах и лыковых лаптях. Мужичок безбоязненно подошел к Красному Волку, поклонился ему и поздоровался:

— Будь здрав, кто бы ты ни был, на все четыре ветра!

Красный Волк решил быть на высоте и, поднявшись на задние лапы, поприветствовал вежливого гостя легким поклоном и витиеватой (как ему показалось) фразой:

— Будь и ты здрав, добрый человек!

Мужичок в ответ улыбнулся и сказал:

— Да я вроде и не человек, но на добром слове — спасибо!

Глава 4. ОБЛАКОПРОГОННИК ДРОН.

Красный Волк понял, что его способности к мгновенному знанию дали сбой, и попытался вернуть их волевым усилием. Не сразу, но попытка удалась…

«Облакопрогонник, он же Облакогонитель, мифическое существо, пребывающее в дождевых и градовых тучах, управляющее движением туч, осадками, ветром и погодой. К встречным людям проявляет дружественные чувства».

Последняя фраза значительно обнадежила Красного Волка, хотя его и Ухоню отнести именно к людям было весьма проблематично!

— Зовите меня Дрон, — сказал мужичок. — Я слышал, вам нужна помощь?

Красный Волк бросил косой взгляд на слабо мерцающего Ухоню и ответил:

— Мы бы хотели добраться до Малахитовых гор. Но совершенно не представляем, где это находится.

— Мне как раз в ту сторону. Но до самих гор вам придется добираться одним — там совсем другие планетники облака гоняют. Если согласны — милости просим!

Дрон достал из-за спины грубую веревку и показал рукой на цепляющееся за вершины деревьев пухлое бело-голубое облако:

— Полезайте!

Красный Волк с сомнением посмотрел на свои крепкие лапы, потом — на веревку и отрицательно покачал красношерстной мордой:

— Боюсь, у меня ничего не выйдет!

Однако Дрон и слушать ничего не стал. Он сгреб в охапку оцепеневшего от неожиданности Красного Волка, быстро обвязал его веревкой и исчез в листве, оставив Волка рассуждать о его нелегкой звериной доле. Страдать в одиночестве ему долго не пришлось — веревка рванулась вверх, и он почувствовал, что ночной сон может оказаться пророческим! Но Ухоня парил где-то рядом, и Красному Волку было неловко впадать в приступ аэрофобии у него на глазах. Тем более что накануне, в теле Ворона, он показывал ему такие фигуры высшего пилотажа! Да, но ведь это было вчера, а сегодня он обыкновенный Волк, которому воздушные ванны категорически противопоказаны!

Душевные терзания Красного Волка закончились тем, что он мешком плюхнулся на перинообразную поверхность облака и позволил себе немного расслабиться, уткнувшись мордой в облачное молоко. Заставить его в эти мгновения посмотреть вниз не смогли бы никакие силы.

Так продолжалось целых полчаса. А потом Волк почувствовал себя если не настоящим профессионалом-погонщиком облаков, то уж точно — специалистом в этом нелегком деле! А еще через час всех троих облаконавтов связывала такая прочная дружба, что стороннего наблюдателя взяла бы оторопь, если бы таковой оказался поблизости!

Разобравшись с помощью Дрона, как управлять непростым воздушным хозяйством, Красный Волк упросил-таки облакопрогонника продемонстрировать в действии все его искусство. Дрон не возражал:

— А чего? Я завсегда хорошим э-э-э… божьим тварям рад помочь! Чего спытать желаете?

— Град можно? — робко попросил Ухоня. — Я еще ни разу в жизни града не видел!

— Можно и град, — согласился Дрон. — Только на земле его смотреть повеселее будет!

— Это ничего — и там и там успею!

— Ну, тогда гляди!..

И Дрон начал ловко орудовать гигантскими цепями, перемалывая ими глыбы голубого льда. Когда огромная гора градин небольшой величины была готова, облако под ней словно протаяло, и градины, подхваченные налетевшим порывом ветра, посыпались на лес, поле, речку. Ухоню словно этим же порывом ветра сдуло! Вернулся он через некоторое время мокрый и счастливый.

Красному Волку затея пришлась по душе, и он попросил разрешения поучаствовать в ледяном созидательном труде.

— Только смотри — растирай лед хорошенько, иначе градины разного размера получатся. А за это от Небесной Канцелярии и схлопотать недолго!

— Не подведу!

Однако работать волчьими лапами было несподручно — градины получались неровные и разномастные. Дрон безапелляционно забраковал весь его труд и, растопив градины, выплеснул их коротким слепым дождем на какое-то поле. Красный Волк особенно не расстроился, потому что облакогонитель уже объяснял ему, как с помощью радуги закачивать в тучи воду, а потом проливать ее на землю веселым летним ливнем. Потом они учились сбивать туман в тучи. Потом… Потом они просто сидели на краю облака, и Дрон рассказывал им про свою нелегкую жизнь… там, на земле…

— Рыбарь я, вот через труд этот и пострадал. Годов уж тому двадцать будет. На Ульме-озере дело было. Так-то озерцо спокойное, но норовистое. Если на середину вышел, — зри и сушу вдалеке, и небо над головой, и воду неспокойную под челноком! А не то — беда! А был у меня в учениках Васютка, сиротинка круглая — как галька на памятном Ульме-озере. Вот с ним-то мы и промышляли. Не богато, конечно, но на жизнь хватало… А в тот памятный день улов у нас был славный, да и озеро спокойное. Мы уже почти невод-то весь выбрали, а тут Васютка чегой-то потянул неровно — и бултых в воду! Так-то бы ничего, да запутался, видно, ну и тонуть, знамо дело! Я за ним, его-то распутал и в лодку подсобил. А самому-то ужо сил не хватило — вода была еще шибко студеная… Это меня уже потом, как утопленника, на это место определили. Эх, грехи наши тяжкие!

Помолчали.

— А чем же ты здесь питаешься, дядя Дрон?

— Народ по доброте душевной мучицы белой раструсит по ветру али в огонь-едун бросит, чтобы, значит, меня уважить и от града оберечься, а ветерок-стригунок ее ко мне прибивает. А порой, когда совсем невтерпеж от одиночества делается, то спускаюсь на землю перед какой деревней и жду первого встречного, прошу у него молока от черной коровы да яичек от курочки черной. Тем и кормлюсь.

— А другие облакопрогонники, они тоже как ты?

— Нет, у каждого своя дорога на это облако. Я-то из людей — по своей нерасторопности смертушку не вовремя принял, а есть такие… о-о-о, лучше и не связываться! Есть и упыри, и двоедушники, и висельники-крамольники! Так что вдругорядь будьте поосторожнее. А то нарветесь ненароком на душу какую демоническую! Уж она отвезет вас, куда попросите!!

— Вообще-то мы не из пугливых. — Красный Волк не хотел показаться Дрону пустым хвастуном, но слова сами слетели с волчьего языка. — И сможем за себя постоять!

— Хорошо бы, — согласился Дрон. — Да только не всегда храбрость побеждает. Случается, что и хитрость силу ломит!.. Вот ты по обличью вроде как волк, а по душе — совсем ягненок бесхитростный! А друг твой и вовсе не понять что: то ли демон, то ли оболочка чья-то телесная, а по душе — такой же телок, как и ты! Вот и выходит, что обличье — одно, а душа-то совсем другое!

Ухоня хотел возмутиться подобной оценкой его сущности, однако Красный Волк изобразил своей пастью нечто глубокомысленное, и ухоноид воздержался от реплик.

— Только вы сильно-то не пугайтесь тому, что вы мне так понятны. Я человек, и душа у меня человеческая, поэтому сразу могу узнать родственное создание. А упыри — они кто? — мертвяки, души не имеющие, для них всех облик ваш — загадка неразрешимая. Это я вас так, на всякий случай пужаю…

Ухоня блеклой лентой скользнул по красно-бурой шерсти Волка и шепнул ему на ухо:

— Может, он что-нибудь про случай в Малахитовых горах знает?

— Может, и знаю, — сказал Дрон, — да только нечего у меня за спиной шептаться! Я ж вам обо всем как на духу рассказал, а вы — шептаться!

— Не подумайте чего обидного на свой счет, просто я не хотел отрывать вас от ваших профессиональных обязанностей. — Ухоня был еще тот дипломат!

— Да ладно… — буркнул Дрон, на которого фраза Ухони произвела сильное впечатление.

Почти ничего нового в его рассказе не было. Практически то же самое им поведала вчера Баба Яга. Но кое-что Красный Волк все же взял себе на заметку.

Скоро внизу пошли знакомые места, и Красный Волк смог разглядеть на горизонте вершины Малахитовых гор.

— Дальше вам придется идти самим, — извиняющимся голосом сказал Дрон, — здесь могут гонять тучи только хмурники.

— И на том спасибо, дядя Дрон, — сказал Красный Волк, когда облакогонитель лихо спланировал к самой земле. Красный Волк спрыгнул в густую траву и с облегчением почувствовал под ногами твердь земную. Он помахал передней лапой облакопрогоннику и крикнул вслед улетающему облаку: — Может, увидимся еще…

— Увидимся-а-а… — донеслось сверху, и облако поплыло прочь.

— Вот так всегда, — вздохнул Ухоня, — только встретишь хорошего человека — уже и расставаться пора!

— Не переживай, Ухоня, у нас с тобой еще столько дел! А Дрона мы отыщем… потом…

— Обещаешь?!

— Клянусь самым острым клыком в своей пасти!

— Ну, тогда прямиком в Рудокопово?

— Конечно! — согласился Красный Волк и тяжело вздохнул: — Эх, мне бы вчерашние крылья!

— Ты чего там бормочешь? — поинтересовался Ухоня, успевший собрать вихрениями своего тела всю паутину в ближайших кустах.

— Так, — откликнулся Красный Волк, — думаю…

— Только ты не злоупотребляй этим процессом, а то привыкнешь!

— Ухоня…

— Я уже дней десять Ухоня, а вот кто ты?

«Хороший вопрос, — подумал Красный Волк, — я бы не отказался найти на него какой-нибудь ответ!».

Глава 5. ВОДОВИК.

Бежать первые два часа было тяжело, а потом Красный Волк втянулся и перестал замечать свой бег. Ветер обдувал красно-бурую шерсть, сильные мышцы играли под ней, чуткий нос улавливал множество незнакомых прежде запахов.

Окружающий мир был наполнен спокойствием, и Красный Волк позволил себе заняться анализом полученной информации. Первое и, пожалуй, самое важное небольшая нестыковка в рассказах Бабы Яги и облакогонителя Дрона о таинственном чародее в черном облаке. Баба Яга сказала, что чародей, оказавшись над Малахитовыми горами (феноменальная память мгновенно прокрутила в мозгу Красного Волка весь разговор, и он нашел нужные слова), «затрясся весь, задрожал… а потом как зыркнет вниз, да как закричит страшным голосом… а потом все исчезло, и начались всякие странности…» А у Дрона было несколько иное объяснение: «…и оказался чародей сей поганый над горами Малахитовыми, и ударил в него луч яркий из самого сердца гор…» Итак, можно сделать вывод, что чародея остановил луч, исходивший «из самого сердца гор»! Что это был за луч и где оно, «сердце гор»? Хочется надеяться, что мы узнаем об этом в Рудокопове… Второе — подмена местности совместно с трансформацией тела. Либо это простая случайность, либо кто-то сознательно не пускает нас в деревню. Первое объяснение наиболее вероятно, потому что добраться до поселения горных мастеров весьма несложно, даже в зверином теле. Что же касается второго, то… информации слишком мало, чтобы сделать определенный вывод. Узнаем что-либо у горняков в Рудокопове, тогда и будем строить версии. А пока… несите, ноженьки, Красного Волка, да не роняйте его!

— Там что-то происходит… — Ухонин голос вывел его из задумчивости.

Остановившись, и Красный Волк увидел впереди занимательное зрелище: вокруг водяной мельницы, обосновавшейся на широком стремительном ручье, носился безобразный старик небольшого росточка, весь опутанный тиной. Он высоко подскакивал и вопил истошным голосом. Его длинная борода развевалась, как воинский стяг, а огромные зеленые усы топорщились, выдавая сильное возбуждение старика. Да старика ли?

«Водяной — злой дух, воплощение стихии воды как отрицательного и опасного начала. Владеет мельницей-умелицей, но налогов в казну не платит. Побывав на Востоке, завел гарем из женских духов воды — водяниц, за что неоднократно бит соседями — водяными-холостяками. Прижимист, малообщителен. Позывной в лесном эфире — Водовик».

Красный Волк вышел из леса и направился прямиком к обезумевшему непонятно от чего водяному.

— Ой, разорили, треклятые! Ой, пустили по миру меня, и детушек малых, и жен моих несчастных, общим числом — пятнадцать!

— Ты чего, дедушка, так убиваешься? — спросил Красный Волк, вложив в волчий голос побольше участия и сострадания.

Водовик перестал вопить и воззрился на красно-рыжее чудо. Чудо было… не-е-е, не в перьях — оно было в волчьей шкуре и внимательно смотрело на страдальца водяного.

— Еще одна тварь безумная на мою больную печень! — вновь завопил Водовик и опрометью бросился в другую сторону.

— Что это с ним? — спросил Красный Волк. — Мы к нему со всем уважением, а он, бяка такая, сразу обзываться?!

— А давай догоним его и спросим? — предложил Ухоня.

Однако догонять Водовика им не пришлось: взъерошенный старик, обежав мельницу по кругу, вновь оказался перед Ухоней и Красным Волком.

— Так вы не с ними? — обрадовался Водовик.

— С кем — с ними? — не понял Красный Волк, но ответа на свой простой вопрос он так и не получил — водяной дедушка взбрыкнул ногами и опять унесся куда-то за мельницу.

— Так мы с ним неделю разговаривать будем, — предположил Ухоня, — и ничего не узнаем!

— Узнаем!.. — пообещал Красный Волк и приготовился.

Когда Водовик показался из-за неказистых построек, сложенных из почерневших от воды и ветра бревен, Красный Волк приготовился к прыжку и свалил неугомонного старика, когда тот пробегал мимо. Поставив передние лапы на грудь примолкшему Водовику, Красный Волк извиняющимся тоном произнес:

— Прошу прощения за неучтивость, но не могли бы вы объяснить — что здесь творится?

Водовика как кипятком ошпарили — на таких визгливых нотах он изливал гостям свою обиду:

— Шиликуны, что б им ни дна ни покрышки! Ой, разорили, ой, богатства, в трудах тяжких нажитого, в один миг лишили!

— Да подожди ты убиваться! — Красный Волк слегка надавил своими лапами на грудь старика. — Ты толком можешь объяснить?

— Угу… Только ты слезь с меня, — сказал водяной дедушка, — лапы у тебя, что у медведя, — всю грудь продавил! Да как же я теперь детушек моих, и женушек моих, и…

— Дедуля, не отвлекайся!

— Ах да… А про што я говорил-то?

— Шиликуны — что это за звери такие?

— Вот уж звери истинные! Это же надо, что они с мельницей моей умелицей сотворили!

— А покороче.

— Можно и покороче, — сразу как-то сник Водовик. — Шиликуны — это местные сезонные демоны. Большие специалисты в деле воды и огня. Их время только зима лютая, когда у меня под водой курортный сезон заканчивается и я на зимние квартиры перебираюсь. Обычно шиликуны объявлялись в декабрь-студень, а уходили в январь-просинец. А нынче их принесло в самый июнь-хлеборост. Мыслимое ли дело?!

— И в этом вся причина вашей нервозности? — спросил Красный Волк.

— Да как вы не поймете! — возмутился Водовик. — Шиликуны — сезонные демоны! Их время — зима. Не могут они летом по лесам шастать!

— Делов-то, — встрял молчавший Ухоня, — погуляют по лесочку июньскому да к себе вернутся! Они же, бедолаги, небось лета никогда не видели!

— То-то и оно! Они появляются зимой, когда вокруг снега лежат в три аршина глубиной. А любимая забава шиликунов — бегать по улицам деревень с огромными железными сковородками, наполненными раскаленными углями, да разбрасывать их. Зимой-то ничего — сыпанут уголья в снег, они пошипят-пошипят и погаснут. А летом! Они же мне чуть мельницу не спалили!

— Дела-а-а… — протянул Красный Волк. — А где они сейчас?

— Да кто их знает, может, где на перекрестке дорог толкутся, жертву поджидают. А может, и в Рудокопово подались, там-то им найдется, где разгуляться. Так что ежели вы тоже путь-дорогу к мастерам горным держите, то будьте поосторожнее — шиликунам нет разницы, кого в свои игры бесовские ворожбой заманивать: человека, животное али еще тварь какую!

— Не хочу быть назойливым, — обиженно проговорил Ухоня на ухо Волку, но сдается, что эпитет «тварь» предназначался для меня?

— Да подожди ты… — оборвал терзания Ухони Красный Волк и вновь обратился к Водовику: — А как они выглядят — на тот случай, если мы с ними повстречаемся?

— Их ни с кем не спутаешь. Сами-то росточку небольшого, у кого конские ноги, у кого козлиные, головы заостренные, изо рта огонь пылает. А из одежды все они носят белые самотканые кафтаны с кушаками и остроконечные шапки — в такую-то жару! Так что вы их ни с кем не спутаете. Ну, прощайте, мне еще погоревать малость нужно, а то спать не смогу спокойно!

Старик заложил крутой вираж, и его широкая борода затрепетала где-то у самой водяной мельницы. До Красного Волка успело долететь только начало фразы:

— Ой, да что ж вы, ироды шиликунские, наделали! Ой, да чем же я теперь буду кормить своих детушек и супружниц, общим числом — пятнадцать…

— Так, с Водовиком все понятно, — сказал Красный Волк, когда вопли водяного перестали долетать до него. — А вот с шиликунами понятно не все. Похоже, что и на сезонных демонов каким-то образом подействовал таинственный чародей. Значит, изменения в мире носят глобальный характер, и это уже настораживает. Впрочем, не будем поддаваться панике раньше времени. Поселение горных мастеров не за горами (а ничего так каламбурчик!), значит, надо поспешить — день почти на излете!

Глава 6. РУДОКОПОВО.

Остаток пути до знаменитого на весь край поселения горняков оказался спокойным, что удивило Красного Волка, но не Ухоню.

— Согласно теории случайных чисел, — разглагольствовал полупрозрачный ухоноид, — с нами сегодня уже не случится ничего экстраординарного. Кстати, а что означает это мозгодробительное слово километровой длины?

— Сам выбирайся из дебрей высокой словесности! — огрызнулся Красный Волк, которому было не до умствований Ухони. Его занимал вполне прозаический вопрос: как в облике хищника ему удастся раздобыть нужные сведения? Ухоноид в этом деликатном деле тоже не помощник. Горняки — народ крепкий, но суеверный, привыкли к своему пантеону нечистой и потусторонней силы. Им здесь новые монстры ни к чему — особенно в свете последних событий. Вот и получается, что добраться до Рудокопова смогли, а дальше-то что?

Красный Волк поделился своими сомнениями с Ухоней, который был большой мастер давать неожиданные (и почти всегда бесполезные) советы.

Ухоня отреагировал мгновенно, словно он думал над этим вопросом минимум неделю.

— Ну, напарник, ты меня удивляешь! — начал Ухоня издалека, бессовестно набивая себе цену. — Это же задачка с одним неизвестным — для самой безграмотной малышни!

— Ухоня!

— Я пытаюсь спасти твою красивую, но очень уязвимую шкуру!

— А если поконкретнее?

— Да, пожалуйста! Ты как-то говорил, что помнишь свои прежние состояния?

— Помню, и очень отчетливо!

— Ну вот!

— Что — вот? — рассердился Красный Волк. — Когда не надо, ты словами, как при поносе, брызгаешь, а когда надо — «нукаешь», как возница на лошади! Дело говори!

— А я на тебя и не обиделся нисколечко! — спокойно сказал Ухоня, став на мгновение видимым в форме длинного вибрирующего языка. — А дело пожалуйста, если сам не догадался. Доберешься до первых домов в обличье Волка, а там изображай из себя, кого сможешь!

Красный Волк только зубами клацнул на свою недогадливость.

— Это мысль… — неторопливо сказал он, изображая на волчьей морде сомнение.

— Да это гениальная мысль! — возмутился Ухоня, не чувствуя в словах Красного Волка подвоха. — Представляешь, как тебе будет легко по улицам бродить в форме… — Ухоня задумался.

— Ну-ну, продолжай! — Красный Волк терпеливо ждал, как выкрутится ухоноид на этот раз.

— А это уж ты сам решай! — вывернулся довольный Ухоня. — Мое дело генерировать идеи, а твое — воплощать их в реальность! Кстати, а что означает слово «генерировать»?

— Примерно то же, что и «кастрировать»!

— Фи-и-и, как грубо! — обиделся ухоноид.

Красный Волк понял, что он слегка перегнул палку, и решил исправить положение. Он бросился вслед за слабо видимым ухоноидом, пытаясь ухватить его розовую мочку своими клыками. Из этого, разумеется, ничего не вышло, но Ухоне игра понравилась, он оттаял своей невидимой душой и больше не сердился.

— Мир? — спросил Красный Волк, когда ухоноид расшалился до того, что стал вокруг волчьего тела заворачиваться радужной спиралью.

— Мир, — отозвался Ухоня и исчез где-то впереди.

Красный Волк потрусил вслед за ним, деревья расступились, и они неожиданно оказались на краю обрыва. Волк замер и стал любоваться раскинувшейся внизу панорамой.

Рудокопово совсем не походило на деревушку в общепринятом смысле этого слова. Нет, здесь был небольшой город, поделенный на несколько слобод. Не вызывало сомнения, что дома с примыкавшими к ним огородами, уходящими вдаль, относились к крестьянской слободе, а разномастные домики, жмущиеся к самым горным склонам, — слобода горных мастеров. Были и другие, в которых без труда можно было определить слободу торговцев, дома и амбары которых тянулись вдоль широкой дороги, ведущей в низинные районы вотчины Годомысла. Была и слобода рыбаков (или «рыбарей», как их называл облакопрогонник Дрон), домишки которой располагались на невысоком берегу речки Малахитки, и от каждого дома к воде вела протоптанная в траве узенькая тропка, обрывавшаяся у мостков для причаливания лодок.

— Ничего себе «деревушка»! — воскликнул Ухоня. — Да это целая столица какого-нибудь мелкого королевства! Здесь же народу — как форелей в Малахитке!

Красный Волк в задумчивости почесал лапой торчком стоящее ухо и сказал:

— В обличье жабы болотной по такой «деревне» не напрыгаешься!

— Точно, — согласился Ухоня и, видя, в каких расстроенных чувствах находится его товарищ, предложил: — А давай я быстренько на разведку слетаю?!

Красный Волк молчал. Он не то чтобы не доверял ухоноиду, нет — но его смущала детская наивность Ухони и абсолютная несерьезность в поведении. Надо думать, что обитатели Рудокопова не обрадовались появлению неизвестного чародея на прошлой неделе, и память тех событий еще свежа. А в такой ситуации любая безобидная выходка Ухони может значительно осложнить их дальнейшее пребывание в городке (язык не поворачивается назвать сей славный «мегаполис» простой деревней!). Впрочем, другие планы на ум не пришли. Правда, была надежда на очередную трансформацию сегодняшней ночью. А вдруг ему повезет и он проснется завтра… человеком! Это было бы здорово! И значительно облегчило бы его задачу! Вот только куда девать несговорчивую частичку «бы»? С таким же успехом он может проснуться завтра и лошадью, и коровой или вообще выйти на повторный круг трансформаций!

— Напарник, ты уснул, что ли? — Ухоноид рвался в разведку, как арабский скакун за призом. — Что решил?

— Выбора нет. Слетаешь на часок, покрутишься в разных местах и мухой назад!

— Мухой не получится.

— Почему?

— Не люблю я это антисанитарное насекомое! Я лучше пчелой туда и обратно. Пчела — это тебе не муха гадкая, пчела — это…

— Я могу и передумать!

— Ни за что!!

Ухоня прошелестел в траве и исчез. Красный Волк остался один. Он еще раз внимательно рассмотрел городок, запоминая расположение улиц и многочисленных дорог, серыми ниточками выползавших из Рудокопово во все стороны. Он с фотографической точностью зафиксировал план городка в своей памяти (Красный Волк знал, что это ему обязательно пригодится в будущем). И растянулся на теплой траве, скрестив вытянутые лапы перед собой и глядя на лежащий перед ним городок. Ему оставалось только ждать и надеяться на то, что Ухоня по доброте своей душевной не приведет за собой взбудораженную толпу крепких мужичков с рогатинами да топорами.

Закатное солнце приятно грело волчью шкуру, а веселые стрекозы беззаботно шелестели крыльями над самым ухом. Красный Волк задремал. Сон ему приснился хороший-хороший — настоящий человеческий сон. Правда, кроме ощущения, что сон был про людей и о чем-то бесконечно близком и дорогом, Красный Волк ничего не запомнил… Назойливый голос вторгся в его сознание винтом Архимеда предлинной и весьма нудной фразой:

— … Я так старался, летал как угорелый, совал свое изящное ушко в каждую дырку, чтобы собрать по крохам драгоценную информацию, которая мне нужна как собаке пятая нога; и что я нахожу здесь, где оставил своего горячо любимого товарища и напарника по бесконечным скитаниям? Он спит!

— Не сплю я, — сказал Красный Волк, зевая, — от твоей болтовни даже стрекозы на лету передохли. Дело говори.

Ухоня понял, что напарник его драгоценный еще заторможен после сна, и переводить на него свое красноречие — все равно что бисер метать перед свиньями,

— Можно и дело, — сразу согласился Ухоня, — только ты лучше сядь сначала, а то упадешь еще…

— Я уже лежу! — напомнил Красный Волк.

— Тогда и я лягу, а то ноги у меня гудят после такой прогулки!

— Ноги? Ну-ну. А ты, случаем, ни в кого там не превращался!

— Конечно нет! — даже обиделся Ухоня. — Это я так, образно выражаясь.

— А ты не выражайся — ты говори. — Красный Волк громко клацнул зубами, изображая напряженное внимание.

Ухоня распластался рядом с Волком, отрастил из своего ухообразного тела две костлявые ноги и, дрыгая ими в воздухе, стал рассказывать:

— Про случай с чародеем здесь каждый ребенок знает, но самые информативные — это такие толстенные бабуси на местном базаре, правда, версия у каждой своя. Поэтому вдаваться в подробности не буду — мы уже обо всем этом наслышаны. А вот что нам неизвестно, так это причина, по которой колдун-болтун позорно бежал с поля боя. А причина тривиальна до неприличия!

— Да?

— Его подстрелили, как птицу в полете!.. Некоторые из очевидцев утверждают, что видели, как со стороны горы Таусень в облако ударил яркий зеленый луч. И безобразия колдовские сразу же прекратились! А дальше все как в тумане — сплошные домыслы. Каждая торговка свою версию отстаивает, вплоть до крика и мордобоя. Занятное, скажу я тебе, зрелище! Суммируя все гипотезы, я понял следующее: гора Таусень — место заповедное и мало посещаемое — по причине дурной славы. Говорят, что в ней сама Хозяйка Медной горы обитает, что хранятся в ее дворце подземном сокровища сказочные, людям недоступные. Бабули-торгули в одном лишь были единодушны: это Хозяйка наказала самозванца, покусившегося на ее владения. А вот как она это сделала — им неведомо, и из-за этого у них еще одна потасовка вышла. Но я не досмотрел ее до конца — к тебе спешил с новостями.

— Ладно, — сказал Красный Волк, — с нахальным волшебником все более-менее понятно. А что-нибудь про нас не узнал?

— Куда там! — махнул тощей ногой Ухоня. — Здесь такие дела неделю назад творились, что говорящий волк или нематериальное ухо — едва ли не самое обыденное явление!

— О чем это ты?

— Любой мальчонка может с десяток историй поведать о летающих рыбах, бегающих деревьях, шагающих булыжниках или о воде, которая потекла вспять и затопила половину Рудокопова!

— И вся эта галиматья до сих пор продолжается?

— Нет, — сказал Ухоня и на минуту о чем-то задумался. — Все прекратилось уже на следующий день.

— Вот это меня и интересовало, — задумчиво произнес Красный Волк, выходит, что наш случай отличается от всего остального. Что бы это могло означать?

Ухоня вместо ног отрастил плечи и пожал ими:

— Не знаю, напарник, все это слишком сложно для меня.

Красный Волк обратил внимание на то, что уже вечер. Золотисто-розовые лучи заходящего солнца играли в кронах высоких деревьев, быстро поднимаясь к самым макушкам. Внизу под деревьями сгущался мрак. Рудоко-пово, расположенное в распадке между горами, почти полностью погрузилось в темноту. В домах загорались огни, на реке появились слабые отблески — это рыбари вышли на ночной лов.

Предпринимать что-либо на ночь глядя было неразумно. Красный Волк и Ухоня решили, что лучше дождаться утра. А там… Уже устраиваясь поудобнее под огромной елью, Красный Волк услышал голос Ухони:

— А ты попробуй перед сном думать о том, кем бы ты хотел завтра проснуться. Может быть, это тебе и поможет? А я караулить тебя стану, чтобы как вчера не получилось.

— Ну-ну, — пробормотал Красный Волк, пытаясь перед сном вспомнить то состояние чего-то близкого и родного, которое он испытал сегодня вечером. Быть может, от того, как ему это удастся, и будет… что будет?

Но Красный Волк уже спал. Ему снилось, что он молодой вожак и что на его стаю охотятся хитрые и коварные звероловы. Вот они ранили его самку и теперь гонятся за ним самим. Красный Волк напрягает все силы, чтобы уйти от погони, и почти спасается, но вдруг ему под ноги попадает что-то живое. Он падает, и его настигают звероловы. Их длинные руки тянутся к нему, хватают за горло и начинают душить. Красный Волк пытается сопротивляться, но дыхания ему не хватает, сознание мутится, он из последних сил старается вырваться и впивается зубами в ближайшую руку…

Глава 7. МИЛАВ-КУЗНЕЦ.

— Ой, басурман проклятый, что ж ты наделал! — Вопль ворвался в его сознание и заставил мгновенно проснуться. Он приготовился рвануться прочь на всех четырех лапах, но с первой попытки ему не удалось этого сделать… да и со второй тоже!

Он ошарашенно посмотрел по сторонам, и только тогда до его сознания стал доходить весь комизм происходящего. Он не мог использовать свои сильные волчьи лапы просто потому, что их не было!.. Он стоял на четвереньках, упираясь ладонями в мох и брыкаясь согнутыми в коленях ногами. Но и это было еще не все: самым неприятным оказалась тонкая старушечья рука, в которую мертвой хваткой вцепились его зубы. Он даже успел распознать вкусовыми рецепторами неприятную горечь полыни на чужой коже, непонятно что делающей у него во рту.

— Ой, лишилась рученьки-кормилицы! — Еще одной порции завываний он бы не выдержал, поэтому разжал зубы, да так и замер с открытым ртом. Что ж это делается на свете белом, люди добрые!

— Он понял, что отвисшая челюсть и выкатившиеся на Лоб глаза принадлежат не Красному Волку, а…

«Милав-кузнец, вьюнош приятной наружности. Нравом кроток, сердцем справедлив. Здоровьем не обижен (потому как никому не позволяет обижать слабых!). Мамку-папку не помнит, но обидчиков немногочисленных забывает. Любит: с девицами — семечки лузгать, с парнями — мед пить».

Вот так дела… Милав медленно закрыл рот, еще медленнее встал с колен. Старушка стремительно уменьшилась в росте и теперь достигала кузнецу едва ли до груди. Она уже не причитала, а только баюкала руку, спасенную из зубастого плена.

Милав осторожно вздохнул всей грудью, с восторгом ощущая могучее тело росомона-кузнеца. Какая благодать! Однако расслабляться не стоило внимательные глаза старухи так и сверлили верзилу. Нужно было как можно быстрее найти достойное объяснение случившемуся. Милав шевельнул самой длинной извилиной и заговорил:

— Прости ты меня, бабушка, да зла не держи на Милава-кузнеца, потому как не по своей воле покусился на длань твою немощную. А причиной тому колдовство басурманское, через которое и страдаю. Снятся мне ночами твари мерзкие и ужасные — вот и спасаюсь от них как могу. А в Рудокопово иду в надежде, что найдется там душа добрая — отпоит меня от порчи да сглаза, вылечит душу покалеченную…

Милав говорил, а сам дивился — ишь как складно реченька льется, и ведь почти душой не покривил — только о превращениях своих необычных умолчал. У старухи по мере рассказа кузнеца о его несчастье глаза все теплели, теплели, а когда Милав закончил свою душещипательную историю словами: «…а ежели никто не поможет мне, то удалюсь в горы да смерти искать стану!» старуха в сердцах воскликнула:

— Что ты, что ты! И думать забудь об этом, а душеньку твою мы очистим от скверны — сейчас многие через это страдают.

— Эх, бабушка, вашими бы устами, да мед кушать, а не со мной, оболтусом, речи разговаривать! Я ж вам чуть руку не оттяпал! Больно?

— Боль — что слеза: утрется за два раза! — махнула рукой старуха. — У тебя кто из родни в Рудокопове имеется?

— А как же! У меня родня в любой кузнице: молот-отец да мамка-наковальня!

— Экий ты потешник! А знаешь что — иди-ка ты ко мне. Изба у меня хоть и старая, но просторная — места хватит. А о горюшке твоем я позабочусь — и с травами знакома, и с заговорами нехитрыми. Ну как? — Старушка по-матерински смотрела на Милава.

— Да неудобно мне как-то, — промычал кузнец, — не хочу я быть никому в тягость. Я ж сюда на работу шел, а хвороба — она так, сбоку припеку.

— Чего ж неудобно? — спросила старуха. — Я, чай, не девка красная, чтобы стыдиться житья в моем доме. А втягость ты мне не будешь: заместо какой-никакой платы за постой по хозяйству поможешь — и вся недолга.

— Да соглашайся ты! — донеслось до Милава на пределе слышимости — это Ухоня, чтоб его за такую ночную охрану!

— Хорошо, бабушка, — сказал Милав после недолгой паузы, — определяюсь к вам на жительство! Только скажите, будьте любезны, как звать-величать вас?

Старушка даже слегка зарделась от такого галантного.

— Зови меня бабушка Матрена.,

«Матрена — телом ядрена!» — прилетел легкий шепоток, и Милав подумал об Ухоне — поймаю, положу на наковальню и…

— Хорошо, бабушка Матрена, пойдемте смотреть ваши хоромы!

— Да ну тебя, кузнец-молодец, скажешь тоже — «хоромы»!

— А что! Мне после лесной чащи теперь любой дом — хоромы! — сказал Милав и спохватился: не сболтнул ли чего лишнего? Да вроде нет.

Спускаясь по холму вниз, в сторону крестьянской слободы, кузнец вдруг спохватился:

— Бабушка Матрена, а ты зачем сюда приходила-то?

— Так за травами, — откликнулась старушка, — скоро змеи свадьбу править зачнут — покусают многих, вот я заранее и готовлю траву для облегчения людского. Здесь места на целебные травы шибко богатые: и марьин корень есть, и папоротник, и вероника, что «змеиной травой» зовется. Вот только чертогрыза не отыскала, а это самое сильное средство от укуса!

— Неужто, бабушка Матрена, есть трава с таким страшным названием? удивился Милав.

— Есть, как не быть! — отозвалась старушка. — Чертогрыз кладут на растравленную рану от укуса змеи и ждут, когда трава яд вытянет. А название верное, потому как считается, что сам черт яд высасывает да в сторону сплевывает.

Милав шел рядом со старушкой и о чем-то думал.

— Ты чего закручинился? — спросила бабушка Матрена, заметив перемену в настроении кузнеца.

— О змеях помыслил, — отозвался Милав, — я раньше о них как-то не думал, а теперь…

— Тю-ю-ю, кузнец-удалец, нашел о чем горевать! — воскликнула старушка. — Да я тебе из коры ясеня такой оберег сделаю — все змеи стороной обходить станут!

«Бабушка Матрена только о ползающих змеях говорит или о двуногих тоже?» — чревовещал невидимый Ухоня.

Так за разговорами и неслышными для старушки комментариями невидимого Ухони они дошли до Матрениной избы. А изба у бабушки Матрены оказалась действительно не хоромы. Добротный лет сто тому назад дом из сосновых кряжей теперь выглядел ветхим стариком, доживающим свой век на мхом поросшей завалинке. Милав осмотрел древнее строение, помнившее, наверное, еще бабушку самой бабушки Матрены. Опытный глаз кузнеца, не боявшегося и плотницкой работы, сразу прикинул, что можно сделать с этим раритетом деревянного зодчества.

— Ну, вот что, бабушка Матрена, — сказал Милав старушке, — ты в избу ступай, дела свои делай, а я здесь малость осмотрюсь.

Бабушка засуетилась, побежала в избу. Милав услышал, как там зазвенела посуда, — сердобольная старушка собиралась попотчевать случайного гостя. Ну что ж, пусть себе суетится, а у кузнеца и свои дела найдутся.

— Как тебе старушка? — Голос ухоноида нарушил течение мыслей кузнеца.

— Я с тобой еще поговорю по поводу сегодняшнего утра, — пообещал Милав вполголоса. — А сейчас не мешай мне: хочу помочь старушке за доброту ее, потому как неизвестно — в кого завтра превратится кузнец.

И Милав принялся за работу, не обращая внимания на оправдательную болтовню Ухони. Первым делом кузнец решил немного выправить скособочившийся на одну сторону дом. Он принес тонкое бревно длиной в десять аршин, подкатил к углу валун пудов на двадцать, подкопал угол сгнившего сруба и воткнул в ямку бревно. Приладился поудобнее и, используя валун как точку опоры, а бревно — как рычаг, навалился всем своим телом. Изба скрипнула, бревна захрустели, и Милав услышал крик из дома:

— Ой, да неужто опять колдун проклятый шуткует? — Бабушка Матрена вылетела на крыльцо и, увидев, чем занят кузнец, всплеснула руками: — Да ты никак мою избу порушить собрался?!

— Не волнуйтесь, бабушка Матрена, я дому вашему костыли примериваю, чтоб стоял ровнее!

— Ну, коли так… — И старушка вернулась к своим горшкам.

А у кузнеца было еще много работы: плетень упавший поправить, крыльцо выровнять, навесы кованые закрепить, чтобы дверь до конца закрывалась. В общем, дел было невпроворот.

Часа через три бабушка Матрена позвала Милава:

— Прошу откушать работничка молодого. Уж не побрезгуй: хлеб-соль на столе, а каша в печи — хошь ешь разварную, хошь — на бабку кричи!

— Кричать не стану, — отозвался Милав, — а откушаю с удовольствием. Где умыться можно?

— Да хоть в избе, а то и у колодца!

— У колодца приятнее будет!

— Молодому-то на воле все за благость! — сказала старушка и пошла в избу за рушником.

Глава 8. РЫК-БЕЗУМЕЦ.

… Милав-кузнец трапезничал с бо-о-ольшим удовольствием. Давно он не испытывал такого блаженства. В прежних-то ипостасях ему разве до еды было? А здесь — каши мисочка, размером с добрый тазик, грибочки соленые, яблочки моченые, капустка квашеная с листом смородиновым, репа печеная — в печи мореная, да медок душистый, да сбитенек игристый! В общем, пой, душа, веселись, да на чрево молодое не сердись!

— Уважила, бабушка Матрена, угощеньицем, — промолвил Милав, облизывая деревянную ложку и кладя ее на стол. — Давно не едал я так славно!

— На здоровье, молодец, на здоровье! — отозвалась старушка.

— Пройдусь я по городку да работой поинтересуюсь, — сказал кузнец, вставая. — Если задержусь маненько…

— Ладно, — сразу поняла старушка, — гуляй себе сколько хочешь дело-то молодое!

— Да я…

— Полноте, че я, мамка тебе, чтобы отчета требовать? Я тебе в сенях постелю — душно в избе-то.

— Ну, коли так, я пошел.

— Иди, милок, молодость-то она не вечная. Ступай…

И Милав оказался на улице.

— Какой план? — Ухоноид был рядом и жаждал деятельности.

— Выпороть бы тебя… — буркнул кузнец, оглядываясь по сторонам — нет ли кого поблизости.

— Нельзя меня пороть. Я — реликтовый ухоноид. Таких больше на всем белом свете нет!

— И хорошо, что нет. Здесь от одного-то с ума сойдешь!.. Так ты скажешь, где тебя носило, когда я старушке руку отгрызть пытался?

— Понимаешь… — Ухоня был в большом затруднении. — Там недалеко озеро, а в нем русалки синхронным плаванием занимались. Так красиво! Ну, я и задержался немного…

— Все понятно, извращенец ты невидимый, пока я в одиночку членовредительствовал — ты бессовестно подглядывал за русалками. Вуайерист!!

— Ты меня такими ужасными словами не оскорбляй! — возмутился ухоноид. — Подумаешь, русалки! Да они даже на берег не выходили!

— А ты не пробовал единственным плавником вместо ног по траве шоркать? — Милав уже не сердился на ухоноида — сегодня им предстояли серьезные дела, и нужно, чтобы Ухоня соображал быстро и точно, а не дулся, как жаба-пузырь.

— Ух ты, а я об этом и не подумал даже!.. — воскликнул Ухоня.

— Молчи! — прошептал Милав: им навстречу двигалась толпа. Люди шли медленно, головы всех были устремлены в центр скопления, откуда доносился чей-то голос.

Кузнец посторонился, пропуская народ.

— …и много зла сотворил злодей Аваддон на земле Рос, и восстали на него росомоны, как один человек… — услышал Милав писклявый голос из толпы. Но увидеть того, кто говорит, кузнецу не удалось, люди стеной закрывали оратора.

Тогда он дернул за рукав ближайшего зеваку и спросил:

— Кто это?

— Рык юродивый! — Зевака на счастье Милава оказался весьма словоохотливым. — Говорят, он с бесами сражался в крепости князя Годомысла! И одолел их!!

Кузнец скептически отнесся к словам зеваки, сопоставив писклявый голос говорившего и воображаемую орду демонов. Но за юродивым вместе с толпой все-таки последовал: что-то подсказывало ему — убогий Рык ведает то, что и ему, Милаву, знать следует. И не ошибся. Часа через два блужданий по всему Рудокопову он узнал намного больше, чем за все дни скитаний по лесу. Теперь картина событий последних дней стала ему совершенно понятна, за исключением самого главного: что же случилось с ним и Ухоней и кто они наконец?

Ответа на этот жгучий вопрос в речах юродивого Милав не нашел. К этому времени толпа, окружающая убогого Рыка, поредела, и кузнец смог внимательно рассмотреть его. Первый же взгляд на Рыка принес информацию:

«Рык-безумец, мужчина неопределенного возраста, слабоумием страдает с детства. Родителей не помнит, потому что вообще ничего не помнит. Любит глупо хихикать, не любит мыться».

В этот миг глаза кузнеца и юродивого встретились, и Милав почувствовал легкий укол в сознании…

«Лионель Кальконис, странствующий поэт и философ, не сочинил ни одной поэтической строчки, не прочитал ни одной книги. Возраст: на вид лет сорок, в душе — старик стариком. Недостатки — тьма, достоинства — неровно дышит к слабому полу (иногда и совсем не дышит!). Корыстен, заносчив, страдает манией величия».

«Вот так дела!» — подумал Милав и шестым чувством понял, что пора уносить ноги. Потому что глаза юродивого стали по-настоящему безумными, и он уже широко раскрыл рот, чтобы завопить на всю слободу. А кузнецу совсем не улыбалось услышать вопль убогого: «Стража! Хватай оборотней!» — и он припустил что было сил.

Милав перевел дух лишь тогда, когда оказался на другом конце Рудокопова. А если учесть, что спринтерский забег проходил по пересеченной местности, позади домов и других построек (чтобы никому на глаза не попасться), то результат его должен был оказаться весьма приличным…

Ухоня, который из обрывочных объяснений кузнеца во время торопливого бега ничего не понял, спросил тяжело дышавшего Милава:

— А ты чего улепетывал от Рыка, как заяц трусливый?

— Еще не знаю, — сказал Милав, — но думаю, что юродивый имеет к нам самое прямое отношение…

— Поясни.

— Если бы это было так просто! — вздохнул кузнец, о чем-то напряженно думая. — Знаешь, это так неожиданно: тело одного, а душа другого. Поэтому я немного растерялся. К тому же мне показалось, что он узнал меня!

— А может, он узнал не тебя, а твое тело? — спросил Ухоня.

— Нет, — твердо сказал кузнец. — Мы смотрели друг другу в глаза. Наши тела здесь ни при чем. Я уверен, что он знал меня до того, как все случилось…

— Что предлагаешь?

— Надо подумать…

— А чего думать? — возмутился Ухоня. — Давай выследим его и утащим в какое-нибудь темное местечко! А там он нам сам все расскажет!

— Нет, — твердо сказал Милав, — трогать его нельзя, да и где? С ним рядом все время народ толпится. Меня другое занимает: складывается впечатление, что мы с этим неопрятным юродивым одного поля ягоды. У нас обоих тело не гармонирует с внутренним содержанием!

— А нельзя ли попроще? — взмолился Ухоня.

— Я думаю, что и его и меня превращал один и тот же колдун. И этот колдун…

— Ты ошибаешься, напарник, — уверенно заявил Ухоня, — и сейчас я разобью твою версию в пух и прах!

— Я буду этому несказанно рад!

— Ладно, значит так, — по поводу вашей общей грядки: все это полная ерунда, между вами общего не больше, чем между мной и… и… да вон тем гусем!

— Но почему? — недоумевал Милав.

— Юродивый этот, Рык, по слухам, уже несколько дней здесь ошивается. И все в виде грязного, вонючего пугала. И никак иначе! Ну что, съел?

— Съел… — грустно сказал кузнец. — А ты-то чего радуешься, ведь это и тебя касается!

— А я не радуюсь. Я так за справедливость борюсь! — гордо ответил Ухоня.

К этому времени они уже выбрались с задворок горняцких изб и оказались недалеко от местного питейного заведения — кружала.

— Пойдем, послушаем, как здешний народ в кабаке кружит! — предложил Ухоня.

Милав подумал немного и согласился с ухоноидом: сейчас их интересовала только информация и ничего более. А уж как она пахнет — перегаром питухов (от слова «пить», а не «петь»!) из местного кружала или ароматом немытого тела — большого значения не имело. И кузнец шагнул на порог питейного дома.

Если бы он мог прозревать будущее, трижды подумал бы, прежде чем коснуться двери…

Внутри было темновато, а запахи, доносившиеся из кухни, не способствовали улучшению аппетита. Несколько столов, с десяток лавок — вот и все скудное убранство храма зеленого змия. Кузнец слегка поморщился от запаха, немедленно атаковавшего нос, рот и даже уши! Выбрал местечко за самым длинным столом, неподалеку от трех выпивох, что-то горячо между собой обсуждавших. Едва он сел. рядом, как черт из табакерки, появился хозяин.

— Что будем пить, уважаемый?

Милав осмотрел лоснящуюся не то от жары, не то от «скудного» питания физиономию и понял, что чревоугодие в этом месте может выйти ему боком, поэтому ограничился только питьем.

— Братину сыта, — сказал он.

Лицо хозяина едва заметно скривилось.

— Но этот напиток слишком слаб для такого богатыря! — Подобострастная улыбка на лице не позволила заподозрить в его словах какой-либо иной, обидный для кузнеца смысл.

Милав поднял на хозяина свои карие глаза, в которых плескалась сила и ворона, и волка, и тихо сказал:

— Если мне хочется сладкого напитка на меду, сиречь сыта — я его и заказываю. Ты понял?

— Конечно! — отшатнулся хозяин и поспешил за прилавок, смешно виляя упитанными окороками. Через минуту он появился с огромной кружкой сыта. Милав бросил ему мелкую монету и стал слушать, о чем говорят выпивохи рядом с ним. Разговор показался ему интересным.

— …в штольне хорошей руды теперь совсем нет, сколь ни робишь в забое — только обальчик — пустая порода, да обманка идет. А раньше-то как было! Только кайлом махнешь — а малахит так и отлетает, а окромя малахита еще королек с витком нередко попадались! А теперь…

— И не говори, Айтын, видать, Хозяйка Медной горы шибко на нас серчает!

— А чего на нас-то? Пусть колдуна этою мерзкого и лихоимит!

— Ты болтай, да с оглядом! А то как бы не услыхала она тебя! Найдут тогда твое тело раздавленное где-нибудь у подножия Таусеня…

— Тьфу ты, чего болтаешь-то?

— А того… Не гневи Хозяйку, коли от нее кормишься!

Милав прислушивался к разговору и не чувствовал вкуса напитка, который потягивал мелкими глотками. Неожиданно в разговоре возникла пауза, пространство вокруг кузнеца подернулось туманом, тело заходило ходуном, и Милав понял, что с ним что-то произошло. Он со страхом опустил голову вниз, ожидая увидеть… да кто его знает — что он ожидал увидеть!

Глава 9. ОНЕГА-ВЫШИВАЛЬЩИЦА.

Его глазам предстали… тонкая женская рука, держащая братину сыта, и… сарафан!

«Онега-вышивальщица, девица приятной наружности, не перестарок — всего семнадцать годков. Станом — хрупка, косою — обильна. Охальникам спуску не дает (особенно зимой — на санном спуске!). Обладает большим чувством юмора и ма-а-аленькой грудью».

Вот те раз!.. Рука задрожала и поставила недопитую братину на стол.

— Напарница, пора делать ноги! — Совет Ухони пришелся кстати.

Онега уже поднималась со скамьи, продолжая слушать разговор трех горняков, которые так ничего и не заметили, когда рядом с ней появился хозяин. Он с интересом смотрел на молодую девушку, невесть каким образом оказавшуюся в его убогом заведении.

— А куда парень-то подевался? — В его глазах появился сальный блеск (сальный не от слова «сало», а… ну, в общем, понятно).

— Мамка меня за ним послала… — Врать нужно было быстро, а главное убедительно. — Ну, он и ушел…

— Через закрытую дверь?

— Ага…

Разговор становился опасным!

— Ну, так я пойду? — спросила Онега самым нежным голосом.

— Иди… — тихо сказал хозяин, видимо, так до конца и не решив, как же ему поступить.

Онега потупила взор и медленными шажками направилась к двери.

— Постой, — окликнул ее хозяин, нашедший-таки способ извлечь выгоду из создавшегося положения, — а кто платить будет?

Онега застыла как вкопанная — вопрос был явно провокационным. Девушка пошарила по сарафану, но ничего не нашла — видимо, раньше она не злоупотребляла походами в подобные злачные места! А хозяин продолжал буравить ее спину своим взглядом. Тогда Онега обернулась к нему и храбро сказала:

— Он уже заплатил!

— А откуда ты знаешь, ведь тебя здесь не было?! — злорадно ухмыльнулся хозяин.

«Ну-ка, врежь ему, напарница!» — возник в голове задорный голос Ухони.

— Откуда-откуда? От верблюда! — выкрикнула Онега и выскочила за дверь, успев перед этим увидеть вытянутую физиономию хозяина кружала,

На улице девушка почти бегом кинулась в ближайший проулок: куда угодно, лишь бы подальше от этого места! Ухоня плыл где-то рядом, и Онега слышала его тихое бормотание.

— Знаешь, мне Рудокопово что-то совсем не нравится, — сказал Ухоня, когда девушка позволила себе остановиться. Они находились в каком-то лесочке, недалеко от слободы горных мастеров, здесь можно было не опасаться нежелательной встречи.

— Мне тоже… — сказала недовольным голосом Онега.

— За неполные полдня — два позорных бегства! — сокрушался Ухоня. Если так пойдет и дальше, то мы начнем бегать от любой драной кошки! Нет, так больше продолжаться не может!

— Есть идеи?

— Разумеется! Находим вонючего юродивого и…

— А как быть с этим? — охладила Ухонин пыл Онега, показав на подол сарафана. — Так и пойдем на убогого в атаку: девица слабосильная да монстра невидимая?

— Нда-а-а… где-то промашка вышла… — глубокомысленно изрек Ухоня.

— Не промашка, а случайность. Хотя я перестаю уже верить в случайности, — ответила Онега. — Я думаю, что нам действительно нужно понаблюдать за Рыком. Ведь именно после моей с ним встречи начался новый этап в превращениях, — теперь трансформация б.

Идея была проста, а значит, должна была сработать. Ухоня вновь предложил Онеге вспомнить опыт своих прежних перевоплощений. Если ей это удастся, то вопрос самообороны отпадает сам собой! Дело оставалось за малым: научиться самой искусственно вызывать в памяти тот облик и ту оболочку, которые ей потребуются. И Онега старалась. От напряжения тряслись руки, и кружилась голова, перед глазами плыли круги, увлекая девушку в бесконечный водоворот знакомых и незнакомых ощущений, из которого она выныривала лишь для того, чтобы вдохнуть глоток воздуха и вновь окунуться в омут воспоминаний. Ухоня был на страже и с сочувствием наблюдал за действиями Онеги. Он уже пожалел о том, что предложил такой… негуманный выход из положения, и собирался просить ее отказаться от ужасной затеи, когда заметил, что тело девушки начало изменяться! Процесс был скачкообразным и малоприятным для наблюдения, однако закончился весьма благополучно — Ухоня с огромным удовольствием увидел перед собой знакомую волчью морду. Ну, разве не красавец! Он поспешил поздравить Красного Волка с успехом, но… метаморфоза повторилась в обратном порядке, и перед ухоноидом вновь стояла Онега — измученная, несчастливая.

— Процесс еще не стабилен, — сказала она с напряжением, — но это уже дело простой тренировки. Главное — я поняла сам принцип!

Девушка дала себе полчаса отдыха, а потом вновь вернулась к своим необычным занятиям. Ухоня почти с мистическим ужасом смотрел на то, как Онега почти мгновенно меняет облик, за минуту проходя все свои состояния от куска горной породы до атлетической фигуры кузнеца.

— Ухоня, как же это здорово! — с восторгом сказала Онега.

— Видела бы ты себя со стороны… — пробормотал ухоноид. — Я со страху, наверное, уже седой как лунь.

Онега не обратила на слова Ухони никакого внимания — ее мысли были поглощены обретенной способностью. У девушки даже дух захватывало от перспектив, открывающихся перед ней после овладения искусством метаморфозы. Однако маленький червь сомнения не давал ей до конца насладиться радостью ее смущало то, что она не могла долго контролировать искусственно вызванный облик. Стоило на короткий миг переключить сознание на что-либо другое, как ее тело самопроизвольно возвращалось в прежнюю оболочку. Получалось, что воспользоваться своим новым даром ей можно только в исключительных обстоятельствах. Но сегодняшний опыт показывал — в Рудокопово они попали не зря, времени на тренировку будет предостаточно. Что ж, она теперь готова и к этому!

— По твоему лицу видно, что черная полоса в нашей жизни закончилась, сказал Ухоня, помолчал и спросил: — Значит, я могу навестить нашего нечистоплотного приятеля на предмет его полного рассекречивания?

— Да, Ухоня, — ответила девушка, — теперь за мою честь ты можешь не волноваться! — И ухоноид увидел, как изящная ладонь мгновенно трансформировалась в кулак кузнеца, превратившийся далее в камень!

— Вообще-то я и раньше сильно за тебя не переживал… — нашелся Ухоня.

— Тогда встретимся у бабушки Матрены!

Девушка выбралась из естественного лесного убежища и направилась в сторону Матрениного дома. Память услужливо подсказала кратчайший путь до него, и Онега ничуть не волновалась, что может заблудиться в хитросплетении улочек, проездов и тупиков. Теперь ее походка несколько отличалась от первых робких шажков. Сейчас она обрела уверенность и изящную поступь молодой пантеры, вышедшей на охоту за глупыми самодовольными самцами. Поэтому, услышав на одной из небольших торговых площадей гул толпы, она не шарахнулась испуганно в сторону, как сделала бы еще два часа назад, а пошла на шум, гордо подняв голову и ловя восхищенные взгляды тех самых самцов, на охоту за которыми она и вышла.

Она подошла поближе и услышала зычный голос бирича-глашатая, сборщика податей и блюстителя общественного порядка в одном лице.

— … И повелел воевода Тур Орог с особым пристрастием отыскивать тех, кто обличья человечьего не имеет либо меняет его аки одежу на теле своем. Но чтоб не случилось оговора напрасного, сие превращение должны видеть хотя бы трое. И ежели такое случится, и будут три свидетеля колдовства непотребного — тащить мерзкое создание на двор городского старшины, но самосуда по дороге не чинить — ослушники сами в темной окажутся.

Вот это номер! Выходит, что нас с Ухоней и с этой стороны обкладывать начали? Интересно узнать — откуда ветер дует?

Онега — прямая, грациозная и неприступная, как дикие утесы горы Таусень — проследовала мимо закончившего свою речь бирича. Глашатай свернул грамоту, взял сулицу — короткое метательное копье, которым он был вооружен, как блюститель порядка. И тут заметил девушку. Бирич что-то шепнул двум сопровождавшим стражникам и сквозь поредевшую толпу кинулся за Онегой.

«Ну вот, неужели мне так и не дадут спокойно до избы добраться? подумала Онега. — Ладно, бирич худосочный, устроим тебе приемчик!».

Онега торопливо свернула за угол ближайшего сруба, краем глаза заметив, что бирич уже почти настиг ее. А бирич, видя, что девица ускользает, ухватился за подол сарафана.

— Куда так спешишь, девица-краса? — спросил он, не отпуская подол и вместе с ним заворачивая за угол.

— Порты не лапай! — Густой бас словно придавил бирича низкими вибрациями. Глашатай поднял глаза… — Я говорю, штаны-то мои отпусти! повторил здоровенный детина и рванул ногу так, что бирич отлетел к стене.

— Как это… а девица где? — пролепетал бирич, ошарашенный случившимся.

— Какая девица? — спросил детина и захрустел сжимаемыми в кулаки пальцами. — Никак пошутковать со мной вздумал?

Вполне возможно, бирич искренне пожалел в эту минуту о том, что отпустил стражников. Он поднялся на ноги и, озираясь по сторонам, неуверенно сказал:

— Здесь вроде девица была?

— Ах, девица! Так она вона! — Здоровяк показал на стайку девушек, что стояли от них шагах в десяти и над чем-то громко смеялись.

Бирич удивленно посмотрел на девушек, потом на детину с бычьей шеей. В его глазах появилась тень сомнения. Тогда здоровяк торопливо объяснил:

— Девки мимо меня, что стрекозы спорхнули, а я здесь Кузьму-плотника дожидаюсь! Не видал его случаем?

— Да нет…

— Ну, тогда я за ним сам пойду… — И детина скрылся за углом.

Бирич некоторое время стоял в глубоком раздумье. Девицы его больше не занимали. Наконец он выглянул из-за угла и… Ничего не увидел! Смутные сомнения, закравшиеся в его сердце, стали превращаться в уверенность… Конечно, если бы бирич был более наблюдательным, он бы заметил под ногами большой голыш, появившийся лишь минуту назад…

Глава 10. МОКРАЯ РОГОЖА.

…Онега чертыхалась всю оставшуюся до избы дорогу: не так-то просто оказалось выгадать время, чтобы никого поблизости не было. Добрых полчаса пришлось валяться на улице, глотая пыль от многочисленных ног, пока удалось вернуть себе облик девицы! И сейчас она чувствовала себя такой же грязной, как и юродивый Рык. Хотелось лишь одного: добраться до сеней и хоть полчаса спокойно отдохнуть, не опасаясь, что кто-то заметит твое не совсем нормальное поведение.

Недалеко от избы Матрены Онега вспомнила, что ее новый облик бабушке совсем не знаком. Вот бы заявилась она к ней в таком виде! Дескать, здрасте — вот она я, какая красавица! Да-а-а, сейчас нужно все время быть начеку, иначе и глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в пыточной у городского старшины.

… На шаги кузнеца выглянула бабушка Матрена.

— А, вернулся, касатик, — обрадовалась старушка, — пойдем, перекусишь. А то, чай, намаялся в незнакомом городе!

— Нет, бабушка Матрена, — отозвался Милав-кузнец, — кушать не буду. Мне бы соснуть часок — я и вправду намаялся!

— Дак вот здесь и ложись! — показала старушка на широченную скамью, занимавшую едва ли не треть сеней. — Я сейчас и мягонького чего-нибудь принесу.

— Нет, ничего не надо. На жестком спина крепче будет!

— Ну и ложись себе. А я уже и травку какую-никакую готовлю — вылечим мы твою хворь-то, не сомневайся!

— А я… и не совме… сонме… сомне… ваюсь… — Язык Милава едва во рту ворочался! Нечеловеческая усталость вдруг навалилась на него, подмяла под себя, скрутила и убаюкала.

Уже проваливаясь в сон, как в черную бездну, Милав подумал: нужно попробовать нейтрализовать усталость, используя естественные преимущества каждого тела. У волка это скорость и выносливость, у ворона — отличное зрение, у кузнеца — огромная физическая сила, у жабы… у жабы… кабы… абы… Мысль затухала медленно, словно угли костра в безветренную погоду.

Но не успел еще Милав долететь до самого дна бездонного колодца тяжелого сна без сновидений, как в его уши набатом ворвался голос бабушки Матрены:

— … Ах ты, блудница голоногая, ишь, разлеглась, как царица! А ну, убирайся из дому моего, а то…

Милав почувствовал, что по его лицу немилосердно гуляет мокрая тряпка! Пора было принимать срочные меры. Да какие там, к лешему, меры — нужно было просто удирать отсюда, пока на теле остался хоть один не истерзанный разъяренной старушкой кусочек девичьей плоти! И Милав задал доброго стрекача, на ходу осознав, что бегать в сарафане мужику несподручно. Да кабы мужику!.. Онега совсем упустила из виду, что, засыпая, она теряет контроль над своим телом, и оно само выбирает себе форму. Так это что получается — ей теперь и спать нельзя?!

Обо всем этом Онега успела подумать, пока ноги несли ее прочь от Матрены. Далеко бежать смысла не было — все равно придется возвращаться, чтобы предъявить старушке ее Милана, иначе она что-нибудь обязательно заподозрит.

Прорвавшись сквозь заросли густой высокой травы, она вышла к избе Матрены уже в облике Милава. Тело под рубахой ныло (бабушка Матрена оказалась крепка на руку!), а ноги заплетались от усталости. Сон длиною в несколько минут, закончившийся настоящей экзекуцией, не только не освежил кузнеца, но еще больше стянул его тягучими оковами усталости. Он решил, что покажется на глаза Матрене и сразу же отправится куда-нибудь вздремнуть. Куда? Да куда угодно — лишь бы мокрой тряпкой не будили!

Кузнец осторожно сел на крыльцо и с видом, что он обретается здесь, как минимум, последний час, стал смотреть на малиновый диск солнца, медленно скатывающийся за поросшие деревьями горы. Бабушка Матрена едва на него не наступила, когда с тихим ворчанием выскочила на крыльцо отжать памятную для тела кузнеца рогожу.

— А ты чего здесь, словно колода, уселся? — поинтересовалась она.

— Да я вроде выспался уже… — И как только язык повернулся сказать такое! В глаза хоть лучины вставляй — а здесь такие речи…

Бабушка Матрена внимательно посмотрела на кузнеца, потом оглянулась на сени, словно хотела там обнаружить незваную гостью. Но гостьи не было — был добрый молодец Милав-кузнец, со щенячьей тоской взирающий на закатное солнце… И старушка решила пока о недавнем происшествии не думать — мало ли что в мире нашем деется?

Милав выждал еще несколько минут для приличия и, чувствуя, что через минуту заснет прямо на крыльце и никакие рогожи его не поднимут, крикнул в открытые сени:

— Погуляю немного. Воздухом подышу…

Ответа не последовало. Слышала ли его старушка? Видимо, слышала, но почему-то промолчала… Милаву было в данную минуту не до нее, поэтому он устремился в ворота, а потом сразу же свернул в сторону с твердым намерением залечь в ближайшей баньке. И пусть только кто попробует его разбудить!..

Но его все-таки разбудили! Он понял, что по телу его гуляет что-то жгучее, от чего кожа на руках и ногах огнем горит. И весь этот ритуал сопровождается умными, идущими от самого сердца наставлениями:

— … Не бегай за парнем, как блудница последняя, не назначай свиданий в чужих банях, не крадись по подворьям, как тать в нощи…

Онега сообразила, что на все мифические проступки, ей приписываемые, девичьего здоровья никак не хватит, поэтому перехватила инициативу в свои руки. Она спокойно вырвала крапивный веник из рук опешившей старушки и отбросила его в угол.

— Хватит измываться-то, бабушка Матрена, — сказала она старушке, которая от ее слов так и села.

— А ты откель меня знаешь? — всплеснула та руками.

— Оттель… — грустно сказала девушка и направилась к двери. — Больше не побеспокою, — сказала она и пошла от бани прочь.

Обида была на бабу Матрену просто зверская! И чего ее в баню-то понесло? Прямо не знахарка, а сыщик какой-то… Однако обижаться слишком сильно на старушку не стоило — как-никак единственный их союзник в городе. А раз так, то придется опять в облике кузнеца на догорающий день любоваться. Впрочем, догорающий день уже дотла сгорел, потому как на дворе почти ночь!

Бабушку Матрену Милав встретил на крыльце. Старушка молча подошла к нему и села рядом. Молчать было как-то неудобно, но что мог сказать кузнец в этой ситуации?

— Ты вот что… — заговорила старушка, глядя в пустоту, — ложись спать. Я тебя тряпкой больше не буду привечать.

— О чем это вы? — попытался Милав изобразить удивление на своем лице, впрочем, не очень удачно.

Бабушка Матрена перевела свой взор на кузнеца, и взгляда этого Милав не выдержал. Стыдно, ой как стыдно пожилому человеку в глаза-то лгать! Милав опустил голову и молчал. Изворачиваться не хотелось, оправдываться тоже. Старушка расценила его молчание по-своему и заговорила:

— Баньку-то для тебя истопить хотела. А завтрева с утречка и к лечению приступить собиралась. Пришла, а там краля давнишняя разлеглася… Ну, я и не стерпела — больно девки пошли ныне бесстыжие. А как крапивой-то ее прижгла — самой нехорошо стало. Тут и баенница моя, обдериха, объявилась, да все и пересказала… И давно это с тобой, сердешный?

— Да дней десять…

— Ладно, ложись спать. Утро вечера мудренее… — Старушка поднялась на ноги и зашаркала в избу. — Я тебе тулуп на лавке оставила, — донесся из темноты ее голос. — Коли замерзнешь — укройся.

Комок в горле не позволил кузнецу ответить. Он еще долго сидел на крыльце, наблюдая за тем, как все больше и больше звезд высыпает на высокое темное небо. Луны не было, поэтому нельзя было увидеть, как крохотная слезинка стекла по щеке и упала на сарафан… Кузнецы не плачут, а вот молодым девицам это не возбраняется!

Глава 11. МЕДВЕДЬ-ЛОМАКА.

Милав проснулся оттого, что ему стало невыносимо жарко. Он пошарил рукой, чтобы сбросить тулуп, принесенный сердобольной старушкой, и дать своему телу немного освежиться. Но рука тулупа не обнаружила. Тогда почему так жарко? Мысль была еще сонной, но требовала объяснений. Кузнец еще раз пошарил по телу уже более осознанно и удивился тому, что тулуп оказался вывернутым наизнанку. Но он же хорошо помнил, что, засыпая вчера вечером, он чувствовал, как щекочет длинный мех, попадая в ноздри. Наверное, я во сне так крутился, что вывернул свое «одеяло»! Объяснение было правдоподобным, и Милав со спокойным сердцем рванул шерсть прочь от себя, предчувствуя радость свежего воздуха на своем теле. Но радости он не испытал, напротив — режущая боль окатила его от макушки до пят и заставила взвыть громко и пронзительно. Он рванулся в сторону, словно убегая от неожиданного натиска непонятной боли и… со страшным грохотом упал на пол. Еще не до конца придя в себя после, мягко говоря, необычного пробуждения, он увидел, как на пороге избы выросла фигура бабушки Матрены, да так и застыла, словно статуй греческий.

— Ты чего это, баб Матрена, — недоумевал Милав, глядя на раскрытые в ужасе глаза старушки, — это же я, Милав-кузнец! Али не признала?

Бабушка Матрена медленно сползла по косяку на порог и замерла там, не произнеся ни звука. Теперь и Милав стал кое о чем догадываться. Закрыв глаза, он прислушался к своему внутреннему голосу и попытался осознать свое новое естество через внутреннее восприятие. Ощущения были новыми и совершенно незнакомыми. Значит, его сегодняшняя ипостась — что-то необычное. Милав открыл глаза и осмотрел себя. Нда-а-а…

«Медведь бурый, родовое имя — Мечк, состоит в близком родстве с медведем белым — ошкуем. В табели о рангах занимает высшую позицию, имея титул Стервятника, то есть самого большого и свирепого медведя в мире росомонов. К медведям, стоящим на низшей ступени развития, как то: овсяник-корнеед и муравьятник-малой — относится с терпением. Образован (по лесным меркам), любознателен. Плотояден лишь во время зимней спячки, остальное время посвящает поискам густоватого, липкого и сладкого вещества, выделяемого пчелой-медуницей, в виде сотов в восковых ячейках, что расшифровывается тремя вкусными буквами: МЕД».

Мечк Стервятник, сиречь медведь, неуклюже поднялся с пола и сел на скамью, затрещавшую под натиском многокилограммового тела. Его огромная фигура заполонила все пространство сеней, и в полумраке были видны лишь черные умные глазки, хлопающие с виноватым видом.

— Бабушка Матрена, вы не бойтесь, — вновь повторил теперь уже Мечк, это же только медвежья шкура, а в душе я все тот же Милав-кузнец!

Старушка медленно обрела способность членораздельно излагать свои мысли и сказала:

— Сердцем-то я понимаю, но глазам дюже страшно!.. Да и… — бабушка Матрена замялась, — я покушать кузнецу готовила, а не медведю!.. Экий ты, право, здоровенный!!

— Это ничего, — воскликнул Мечк, — мне надо полчаса, чтобы пообвыкнуться с этой личиной, а потом вы с Милавом и потрапезничаете. Хорошо?

— Подождать-то можно… — сразу согласилась старушка.

В этот момент на крыльце послышались чьи-то шаги, и сквозь закрытую дверь донесся визгливый голос:

— Матрена, ты дома?

Мечк увидел, как побледнела старушка и ее глаза забегали в поисках решения. Медведь ринулся было в горницу, чтобы там спрятаться, но старушка остановила его свистящим шепотом:

— Куды? Там же светло! Прячься здесь!..

Мечк попытался втиснуться между стеной и лавкой, но с таким же успехом можно было попробовать спрятаться в берестяном туесочке, притулившемся возле двери! И Мечк, слыша, что дверь с той стороны уже отворяют, просто рухнул на пол, прижавшись поближе к стене и спрятав нос между лап. Как раз в этот миг дверь в сени распахнулась, и кто-то вошел. Затем дверь закрылась — бабушка Матрена постаралась!

— За помочью пришла к тебе, соседка, — прогнусявил неприятный голос, спина меня совсем замучила… Ломит — ну никакого продыху! Чего присоветуешь?

Пока бабушка Матрена собиралась с мыслями, с тревогой поглядывая на груду бурого меха в углу, «неприятный голос» уселся всеми своими окороками прямо на медведя, видимо, приняв его сослепу за накрытую овчиной лавку. Мечк Стервятник ощутил, как масса, наверное, не уступающая весу самого медведя, стала ерзать на нем, устраиваясь поудобнее. Пресс женского тела оказался столь силен, что ему пришлось закусить лапу, чтобы не зарычать. А «неприятный голос», по-видимому, расположился в сенях надолго, потому что завел разговор, конец которого предполагался лишь после безвременной кончины раздавленного медведя. Бабушка Матрена, похоже, угадала состояние Мечка и поспешила выпроводить незваную гостью.

— Я приготовлю тебе беленное масло и вечером сама занесу, — сказала она. — Будешь перед сном натираться. Только склянку держи крепко запертой, а то…

Мечк с облегчением почувствовал, что мягкая рыхлая гора, придавившая его к полу, поднимается. «Неприятный голос» еще пытался нескончаемой болтовней удержаться на пороге, но бабушка Матрена едва ли не силой увлекла его за собой на крыльцо. Открывшаяся дверь еще раз осветила гору бурой шерсти, которая за последние минуты ощутимо уменьшилась в размерах, и медведь остался один. Через некоторое время вернулась бабушка Матрена. Мечк Стервятник встретил ее в облике Милава-кузнеца, с гримасой боли растирающим спину.

— Что, намяла тебе бока Парашка-громобойша? — улыбнулась старушка.

— Да есть немного… — отозвался Милав. Они прошли в избу и сели за стол перед окном. Бабушка Матрена стала угощать гостя:

— Кушай, молодец, кушай. Ох, и не легкая твоя судьбинушка…

— А что за масло вы громобойше присоветовали? — спросил Милав, разминаясь пирожками с зайчатиной.

— Хорошее лекарство. И боль снимает, и действует быстро. Вот только кто запахом его надышится, особливо в тепле, раздражается сильно да пристает ко всем — ссоры беспричинной ищет. А с габаритами Парашки — это просто погибель!

Оставшаяся часть трапезы прошла в молчании. Бабушка Матрена, имея за плечами тяжелый багаж прожитых лет, понимала, что может твориться в душе кузнеца, и не приставала к нему ни с вопросами, ни с советами. А сам Милав думал об Ухоне, который до сих пор не вернулся. Что могло задержать любознательного ухоноида возле юродивого столь долгое время? Он, конечно, не волновался за безопасность своего невидимого товарища, но все-таки… Если с ним самим стали происходить непонятные и опасные метаморфозы, то и Ухони это могло каким-то образом коснуться тоже. Милав решил после завтрака сразу же отправиться на его поиски. Он поблагодарил старушку и сказал, что ему пора. Бабушка Матрена ответила, что ждет его в любое время, и Милав покинул избу с предчувствием, что спираль событий начинает закручиваться все туже, — недостает лишь какого-нибудь слабого толчка, чтобы она лопнула и швырнула его навстречу неизвестности…

Сомнений по поводу того, где искать пропавшего Ухоню, у Милава не было. Если с ухоноидом все в порядке (а кузнецу хотелось в это верить без всяких «если»), то искать своего спутника он должен там, где юродивый занимается своими «публичными чтениями». А найти убогого Рыка было совсем не сложно — достаточно спросить об этом у первой встречной женщины, не страдающей обетом молчания. Поэтому не более чем через час Милав-кузнец уже «наслаждался» образной речью Рыка, ставшего за последние дни личностью весьма популярной в Рудокопове. Он несколько раз обошел еще небольшую (по случаю раннего времени) толпу зевак, жаждущих новых откровений, в надежде, что Ухоня заметит его.

Так и случилось. Знакомый голос, от которого у Милава сразу потеплело на сердце, зазвучал где-то у самого уха:

— Ой, чего я тебе расскажу, напарник!..

Глава 12. ТАИНСТВЕННЫЙ СТАРИК.

Милав внимательно осмотрелся по сторонам: не следит ли кто за ним, и сказал, что им нужно уединиться куда-нибудь. Ухоноид предложил спуститься к речке Малахитке да там, на плесе, тихо обо всем и потолковать без соглядатаев. Милав согласился с разумным предложением и стал бочком обходить толпу. Он торопился скрыться, пока юродивый не заметил его и не поднял шум, поэтому совсем не обратил внимания на злобные глаза согбенного старика, следившего за каждым его шагом.

Милав с Ухоней спустились к реке. Кузнец сел спиной к воде, а лицом к пологому берегу, чтобы видеть перед собой любого, кто захочет к ним приблизиться. Предосторожность эта не была чрезмерной — внутреннее чутье все время говорило ему об опасности, их подстерегающей. Милав не мог знать, с какой стороны и в каком виде подстерегает их эта невидимая опасность, поэтому хотел быть готовым ко всему. Но пока что берег был чист — рыбари с их нехитрыми снастями подозрений не вызывали.

— Теперь можешь рассказать о своей ночной одиссее, — сказал Милав, не забывая поглядывать по сторонам.

— Новостей много, и все они, боюсь, не в нашу пользу! — Ухоня тоже из соображений предосторожности не стал применять материализацию, и кузнец мог знать о его присутствии лишь по тихому голосу, вливавшемуся в сознание, минуя слух. — Я был рядом с Рыком неотлучно все это время. Ты оказался прав: юродивый ни на минуту не остается один, за исключением двух случаев, когда он ходил… в общем, куда даже царь без свиты ходит!

— Ухоня, можно и без интимных подробностей!

— Без подробностей нельзя — тогда картина окажется неполной!

— Ладно, — вздохнул Милав, — валяй с подробностями.

— Рядом с Рыком постоянно обретается человек десять-пятнадцать, не считая сердобольных старушек, которые его уже за святого почитать стали! Выходит, что выкрасть его в такой толпе фанатиков не удастся, поэтому я и остался рядом с ним на ночь. Ему кто-то предложил овин в слободе рыбарей, вот там вся эта компания и расположилась на ночлег. Рык лег отдельно — ему из рогожи комнатку в углу овина отгородили. Оставили еды какой-никакой, фонарь даже заморский повесили. Это, наверное, чтобы он свои пророчества лучше видел! — хихикнул Ухоня. — Вот здесь и начинается самое интересное. Я еще днем заметил на его шее кольцо железное с куском ржавой цепи. Окружающие говорят, что это он вериги на себе носит, чтобы плоть свою усмирять, а дух возвышать. Не знаю, как насчет духа, но я бы тоже не отказался так свою плоть усмирять: когда никто не видит, он ест, как боров! В общем, когда он остался один, кольцо на шее засветилось. Рык взял в руки конец цепи и замер. Мне показалось, что он хотел сорвать ошейник с себя, но диаметр был лишь чуть больше шеи, и снять ошейник ему не удалось. Тогда он стал вполголоса что-то бормотать. Я расслышал только несколько слов, что-то похожее на: «…оставь меня…» и«…я больше не хочу служить…» Я тогда ему буквально на голову сел, чтобы ни одного слова не пропустить. Но юродивый молчал как рыба об лед! Скорее всего, он находился в трансе, потому что тело его раскачивалось, губы были плотно сжаты, а глаза… бр-р-р… казались пустыми и бездонными. Это продолжалось около часа, а потом он мешком упал на солому. Минут через десять зашевелился, открыл глаза и стал озираться вокруг так, словно видел все впервые. Это показалось мне странным. К еде он не притронулся, посмотрел на нее с брезгливостью лорда и даже сплюнул в сторону. Потом он стал осматривать себя с такой гримасой отвращения на лице, словно только что обнаружил свое немытое тело. А вот дальше совсем интересно: фигура Рыка окуталась туманом, сквозь который проступали очертания тела, и, знаешь, это был совсем не юродивый!.. Запахло озоном, туман рассеялся, и все стало вроде как прежде. Только рядом с юродивым стоял какой-то старик. Тело его лучилось, словно внутри него был источник света. Юродивый что-то стал шептать ему на ухо. Я постарался приблизиться, и вот тут…

Ухоня замер на трагической ноте, и Милав поторопил его:

— Что? Да говори ты!

— Мне показалось, что Рык увидел меня!

— Не может быть! — остолбенел Милав.

— Наверное, может. — Шепот ухоноида приобрел какие-то новые тревожные — нотки. — Он смотрел прямо на меня. Понимаешь, не в сторону меня, а прямо на меня! Знаешь, мне стало чертовски неуютно в том овине, и я… в общем, я позорно бежал с поля боя.

Повисла тишина. Милав пытался осознать услышанное, но мысли путались, и только тревога в душе росла, нависая теперь над ним огромной черной тучей. Он даже не сразу понял, что Ухоня продолжает свой рассказ:

— … К самому утру я отважился снова заглянуть в каморку Рыка. Он спал безмятежным сном. Старика не было. Его не оказалось и в самом овине: как он умудрился оттуда выбраться — непонятно, потому что ворота были все время у меня на виду! А у юродивого на шее кольца уже не было. Я остался сторожить у дверей овина. Утро началось, как обычно: народ потянулся к Рыку в надежде уелышать что-нибудь новое, но юродивый повел себя странно. Он сказал, что откровение было, но он должен молчать до поры до времени. Народ это подхлестнуло посильнее, чем быка тряпица багряная, он прямо забурлил, ожидая, что юродивый объявит виновника всех бед. Поэтому, когда я тебя увидел в толпе, то сразу поспешил. Сдается мне, новоявленный Рык задумал какую-то гнусность. И нам в ней отводится не последняя роль.

Ухоня замолчал.

— Получается, что теперь не мы ищем виновника своих бед, а нас разыскивают непонятно по какой причи не? — медленно заговорил Милав. — И причина эта должна быть серьезной. Что думаешь, Ухоня?

— А то и думаю, что силы, нас разыскивающие, сами в чем-то замешаны. Иначе не стали бы прятаться и хорониться, так же как и мы сами.

— Это не аргумент. Я тут с одним глашатаем встречался — нами интересуется не только юродивый…

— Слышал я, что кричат биричи по всему Рудокопову. Они не только нас, они вообще любых оборотней разыскивают. Постой-постой…

— Что?! — встрепенулся Милав, услышав, как замер Ухоня на полуслове.

— Оборотни! — воскликнул обрадованный ухоноид. — Рык-убогий — тоже оборотень! Понимаешь?!

— Не совсем…

— Ну как же! Ночное происшествие с юродивым доказывает, что он не тот, за кого себя выдает! Быть может, он специально бродит по весям, чтобы нас обнаружить? Вчерашнюю встречу с ним помнишь?

Милав еще раз ощутил то необычное состояние, которое он испытал, встретившись с Рыком взглядом… Теперь слова Ухони показались ему не лишенными смысла.

— Ты не узнал, кто такой Лионель Кальконис? — спросил он.

— Иноземец, который прибыл в эти края вместе с Аваддоном.

— Вот это да! — присвистнул Милав. — Значит, ближайший к Аваддону человек разгуливает по дорогам, обливая грязью себя и своего хозяина! Тебе не кажется это странным?

— Вообще-то есть немного… как-то не вяжется все это с могучим колдуном, способным весь край переворошить! — задумчиво проговорил Ухоня. Хотя у меня есть кое-какие мысли на этот счет…

— И что за мысли? — поинтересовался Милав, собственное мнение которого застряло в мертвой точке, словно телега в промоине.

— В мире произошли изменения, затронувшие, возможно, не только обитателей страны росомонов, но и самого мага. Тогда становится более понятной вся чехарда с юродивым, ну и с нами…

— Одни предположения! — возразил Милав. — Точно нам известно лишь то, что юродивый ищет нас. Более того, это уже не юродивый, а Лионель Кальконис!

— Напарник! — Голос ухоноида зазвучал совсем необычно.

— Что? — встрепенулся Милав, думая, что им угрожает опасность. Он быстро оглядел берег, даже на реку обернулся. Везде было спокойно.

— Я думаю, что юродивый — уже не Кальконис.

— А кто же?

— Это мы скоро узнаем. Пошли!

— Куда? — не понял Милав.

— К бабушке Матрене, — ответил Ухоня, — попрощаешься с ней на несколько дней. У меня появился план…

— Да ты толком-то можешь все объяснить? — вспылил Милав, которому совсем не улыбалось следовать за ухоноидом, не будучи посвященным в детали его задумки.

— Скоро узнаешь! — нагло ответил Ухоня и больше на колкие слова кузнеца не отзывался.

Глава 13. ОТВОРИ, МАТРЕНА!

Пришлось кузнецу смириться с молчанием товарища и придумать правдоподобное объяснение для доброй старушки. Оказавшись в избе бабушки Матрены, Милав еще не знал, что скажет ей. И отсрочка в виде обеда была весьма кстати. Милав ожидал, что, очутившись в знакомых стенах в обществе сердобольной старушки, предчувствие надвигающейся опасности отпустит его. Но вышло совсем наоборот: едва он сел за стол и принялся за еду, совершенно не замечая вкуса пищи, он ощутил, как напряглось все его тело.

Бабушка Матрена заметила перемену в нем и тревожно спросила:

— Чегой-то на тебе лица нет! Али случилось что?

Ответить Милав не успел, потому что его глаза, все это время бездумно глядевшие в окно, заметили непонятную суету за невысоким плетнем. Бабушка Матрена проследила его взгляд и всплеснула руками:

— Батюшки, да что ж это деется-то?!

За плетнем столпились до десятка вооруженных стражей городского старшины. За их спинами угадывались праздношатающиеся зеваки, весьма охочие до дармовых зрелищ. Среди стражников цепкий взгляд Ворона выхватил фигуру вчерашнего бирича, рядом стоял сухой старик, злобный взгляд которого, казалось, проникал сквозь стены. Все это Милав успел заметить за долю секунды и теперь вопросительно смотрел на старушку. В его глазах был укор.

— Ты что, — вскинулась обиженная Матрена, — на меня подумал?! Давай в огород через окно, а я их в дом не пущу!

В фигуре бабушки Матрены появилась такая воинственность, что Милав не стал спорить с нею.

— Беги, милок, — сказала она, вооружаясь ухватом, — авось свидимся!

Старушка бросилась в сени. За дверями уже слышался громкий топот. Милав рванулся к окну, выходившему в огород.

— Там тоже засада! — крикнул Ухоня, блестящей лентой скользнув по плечу кузнеца. — Давай за мной!

Милав услышал, как в дверь громко застучали и чей-то властный голос прокричал:

— Отвори, Матрена, в твоей избе оборотень!

— Сам ты оборотень! — ответила рассерженная старушка. — Ломай дверь, охальник, но помни, что это я тебя от сглазу дурного в прошлом годе лечила, а значит, смогу и приворожить тебе всю эту гадость обратно!

Милав не слышал, чем закончилась словесная перебранка, — он вслед за Ухоней скользнул в открытый зев подполья, прополз на животе по влажному грунту, натыкаясь на многолетние залежи куриного помета, и оказался перед небольшой дверцей, которую и выбил благополучно. Упал в метровую крапиву, замер. Ухоня всколыхнул своим телом верхушки травы и улетел на разведку. Где-то над головой послышались крики, и яростный голос бабушки Матрены прокричал:

— Это вам, супостаты, за то, что на старух с копьями пошли!

Вслед за ее словами послышался звон разбитой посуды и чьи-то душераздирающие вопли. В этот момент вернулся Ухоня и поманил кузнеца за собой.

— Обложили крепко, — объяснил он на ходу, — без стычки не пробиться. Но мы пойдем в сторону баньки — там и стражи поменьше, и от дома подальше, так что подозрения от бабы Матрены отведем.

— Дело, — согласился Милав. — Сейчас заварим здесь кашу!

— Только ты, напарник, не забывай: стражники — они люди подневольные, куда скажут — туда и идут. Так что ты не очень…

— Не боись, Ухоня, — пообещал кузнец, и его руки стали превращаться в молоты. — Мы потихоньку…

Стражников он увидел издалека. Их было трое — молодые, вооруженные длинными, неудобными для ближнего боя копьями. Милав не стал с ними церемониться: приблизился тихо и быстро расправился, надолго отключив их резкими ударами по голове. Сложив тела, как бревна для просушки, Милав кликнул Ухоню:

— Ты здесь?

— Конечно, напарник!

— Тогда дуй на разведку! Твоя цель — старик с противным взглядом. А я следом…

— Да ты что, — возмутился Ухоня, — они же тебя сцапают сразу!

— Не сцапают, — уверенно заявил кузнец. — Иди!

Через несколько минут в толпе перед домом бабушки Матрены появилась привлекательная девушка. Она протиснулась к самой ограде — видимо, ей хотелось рассмотреть все происходящее поближе. И оказалась возле сухонького старика, по виду — божьего одуванчика. Никто и не заметил, как тонкая девичья рука сжала старческое запястье со звериной силой, а потом, словно невзначай, и к голове старика приложилась — никак у деда температура? Старичок обмяк и, если бы не вовремя подставленное плечо девушки, сполз бы, бедолага, прямо в траву. Девица подхватила старичка и стала с ним протискиваться через толпу.

— Эк дедушку-то сморило, — сказал кто-то, — так и висит на внучке, как куль с мукой!

— Видать, девка здоровая, — отозвался другой, — вон как резво старикашку поволокла!

Через час они были в самой глухой части горной слободы. Здесь уже можно было не опасаться встретить кого-либо — прошлогодний оползень разрушил немногочисленные домишки, лепившиеся к самой горе, и народ ушел отсюда, посчитав место дурным. А последние события, связанные с проделками чародея, и вовсе отвадили людей от этих мест — отсюда начинался путь к горе Таусень.

Милав-кузнец сбросил с плеча старческое тело и пнул его ногой.

— Эй, божий одуванчик, пришло время побеседовать! — сказал он, присаживаясь на нагретые солнцем камни.

Старик молчал. Милав наклонился к нему.

— Может, он помер? — спросил Ухоня, которым овладела обычная веселая беспечность.

— Ну да, — возмутился кузнец, — что же, я его зазря волок через весь городок? Не-е-ет, он у меня заговорит! — И Милав стал трясти старика как грушу.

Старик не проронил ни звука. Кузнец всмотрелся в его глаза и отшатнулся — ему показалось, что на него смотрит не сам старик, а тот, кто находится по ту сторону его глаз.

— Что за черт! — выдохнул Милав. Он оторвал от своей рубахи длинную полосу и завязал ею глаза старика. Потом отозвал Ухоню в сторону: — Мне думается, что с помощью этого деда за нами следят!

— Так давай его бросим!

— Нельзя. Если его найдут здесь, то сразу догадаются, куда мы пошли.

— А куда мы пошли, если не секрет?

— Для тебя — секрет! — сказал как отрезал Милав. — Ты меня что-то не очень в свои планы посвящаешь!

Ухоноид нисколько не обиделся.

— Можешь и не говорить, — спокойно сказал он, растекаясь искристым покрывалом по камням, — мой план прост — нужно идти искать Хозяйку Медной горы.

— Зачем? — не понял Милав.

Ухоня слегка пошевелил своим едва видимым телом и с достоинством ответил:

— Затем, что только одна Хозяйка смогла справиться с взбесившимся чародеем!

— Ну и что?

— Ну, ты даешь, напарник. Порой мне кажется, что с каждой новой трансформацией в твоей голове остается все меньше мозгов! Неужели ты не догадался, что наш юродивый и есть Аваддон!!

Если бы на голову Милава рухнула небольшая гора, он бы, наверное, испытал меньшее потрясение, чем от слов ухоноида.

— Аваддон?

— Разумеется! Сначала он послал Лионеля Калькониса под видом убогого Рыка отыскать нас. Тот и шастал по дорогам, выслеживая. А в Рудокопове мы попали ему на глаза. Он сообщил об этом магу. Только не спрашивай, как он это сделал, я не знаю. А ночью я случайно оказался свидетелем… м-м-м… переезда колдуна в тело юродивого.

— А старик?

— Что?

— Я про него говорю! — И Милав не очень вежливо пнул лежащее тело. Ухоня замялся:

— Ну-у, про старика ничего не могу сказать. Возможно, он — глаза и уши Аваддона. Хотя может быть просто зачарован волшебником, а на самом деле достойный поселянин с кучей родственников и толпой сопливых ребятишек.

— Ладно, — сказал Милав после долгого раздумья, — решим так…

Они шли уже несколько часов, и с ними, к счастью, пока ничего не случилось. Либо непонятный старик, которого Милав по-прежнему тащил на себе, оказался невинной жертвой коварного мага, использовавшего его в качестве соглядатая для своих целей и потерявшего к нему всякий интерес после того, как Милав похитил его у дома бабушки Матрены. Либо впереди их поджидало нечто, с чем кузнецу встречаться не слишком бы хотелось. К сожалению, от его желания мало что зависело.

Дорога их пролегала по неширокому распадку. Дно его было усеяно камнями — от небольших окатанных галек до гигантских валунов, которые приходилось преодолевать с большими трудностями. Тело старика становилось по мере продвижения вперед все тяжелее. Кузнец подумал: а не бросить ли его здесь, авось оклемается? Но что-то подсказывало ему — старик еще пригодится. Хотя вполне могло оказаться, что сам Аваддон внушает ему подобные мысли через старческое тело. Для чего? Да чтобы подстроить какую-нибудь гадость, к примеру, вон за тем скальным выступом, который показался впереди и представлял собою идеальное место для засады.

Милав остановился, опустил свою ношу на камни и негромко позвал ухоноида:

— Посмотри, что там за выступом. Только тихо!

— Обижаешь, напарник: я — сама осторожность!

Милав заметил, как в мареве, струившемся от нагретых камней, появилось едва видимое глазом сгущение и медленно поплыло в сторону узкого каменного горла. Милав присел рядом со стариком, почувствовав, что страшно устал.

Глава 14. ПЕЩЕРА РАЗБОЙНИКОВ.

Кузнец успел немного размять шею и плечи, когда колеблющийся контур прозрачно-голубого уха материализовался перед ним. Милав вопросительно посмотрел на Ухоню.

— У тебя чутье, как у собаки… то есть я хотел сказать — как у волка! — смутился ухоноид. — За камнями дюжина парней живописной наружности. Типичные разбойнички. Дальше — пещера большая. В ней еще с десяток лиходеев отдыхает. А потом путь свободен.

— Другой дороги нет? — спросил Милав. Затевать бучу с ватагой злодеев было чистым безумием.

— Гора Таусень — за два перевала от нас. Чтобы туда попасть, минуя разбойников, нужно вернуться в Рудокопово и идти на юг. А это еще дня два…

— Нет, два дня — большой срок, — размышлял Милав, — нас обязательно найдут. Тогда остается один путь…

— Надеюсь, ты не забыл — впереди два десятка головорезов! — тактично напомнил Ухоня.

— Не забыл, потому что их силу мы превратим в слабость!

— Тоже мне — волшебник! — съязвил Ухоня.

— Волшебство здесь ни при чем, просто нужно головой почаще думать.

— То-то ты всю голову на камнях отсидел!

— Ухоня!

— Ладно, умолкаю, а то на твои возмущенные вопли скоро все разбойники сюда сбегутся!

Ночь в горах наступает быстро: еще минуту назад оранжевый блин солнца изо всех сил цеплялся за иззубренные вершины, расплавленным золотом вечерней зари заливая восточные склоны гор, — и вот уже последние, самые жизнелюбивые его лучики скользят по камням вверх, оставляя за собой мрак, сырость, тревогу.

Милав дал Ухоне последние наставления и, удостоверившись, что серебристое тело ухоноида уплыло в направлении каменного горла, стал трансформировать себя. Через минуту рядом с телом старика, которого кузнец предварительно убрал с тропы и спрятал в глубине естественной гранитной выемки, стояло огромное тело Мечка Стервятника. Медведь шагнул в темноту к завалу из гранитных валунов, многие годы назад образовавшемуся в результате оползня. Добравшись до завала, он осторожно выглянул из-за камня. Впереди горел большой костер. Вокруг него сидели несколько вооруженных людей. Еще какие-то неясные тени мелькали на границе видимости. Беспечность разбойников говорила о том, что они чувствовали себя здесь в полной безопасности. И Милав поверил, что его безрассудная затея может увенчаться успехом.

Продолжая оставаться начеку, он выдвинулся из засады и боком стал продвигаться дальше, вжимаясь всем телом в камень. Ему нужно было успеть добраться за завесой темноты хотя бы до тех глыб, что лежали недалеко от людей, сидевших у костра, прежде чем Ухоня начнет светопреставление. Милаву казалось, что прошла уже целая вечность. От внутреннего напряжения бурая медвежья шерсть лоснилась от пота. Следовало поторапливаться, любой отблеск костра на медвежьей шерсти мог выдать его. Оказавшись за спасительным укрытием, он с облегчением вздохнул и стал всматриваться в том направлении, куда скрылся ухоноид. Там была пещера с отдыхающими разбойниками. Оттуда должен поступить сигнал. Мечк Стервятник ждал, успокаивая дыхание и готовясь к схватке.

Что-то зашуршало у него под ногой. Медведь почувствовал, как тонкое змеиное тело оплело его волосатую ногу. Он героически терпел целую минуту, но когда бесцеремонное создание змеиного царства стало вползать ему на плечи, медведь не выдержал. Изловчившись, он поддел наглую гостью кривым когтем и швырнул ее в толпу сидящих вокруг огня разбойников. Змея угодила как раз на шею тому, кто сидел к медведю спиной. Разбойник замер в ужасе, а остальные шарахнулись от костра с завидной прытью. Кто-то успел крикнуть осипшим от страха голосом:

— Летающие змеи! Вестники Хозяйки Медной горы!

В этот момент и устроил ухоноид свое представление. Со стороны мутной на фоне безлунного неба горы Таусень в сторону разбойников двинулась… Ничего себе разыгралась фантазия у шалуна Ухони! Он материализовался в огромную огненную пасть, способную одним глотком отправить в свое нутро пару всадников вместе с конями! И эта чудовищная пасть надвигалась прямо на пещеру, откуда стали выскакивать обезумевшие от ужаса люди. Разбойники спотыкались, падали, сбивали друг друга с ног, спасаясь от огненного монстра в спасительную тьму. Мечк Стервятник внимательно наблюдал за происходящим из своего укрытия и ждал подходящего момента. И когда он увидел, что из пещеры больше никто не появляется, он решил действовать. Превратив медвежьи лапы в наковальни, он стал крушить ими камни с такой силой и быстротой, что каменная крошка сыпалась на землю вперемешку с искрами. При этом он не забывал реветь ужасным голосом, от которого и самому порой становилось страшно.

В итоге они овладели вражеским лагерем, что называется, без единого выстрела. Оставалось проверить — не спрятался ли кто в камнях. Эту обязанность Милав, вернувший себе облик кузнеца, взял на себя. А Ухоню отправил за разбойниками — узнать, не захотят ли они вернуть себе логово. Ухоня вернулся через полчаса и сказал, что разбойники могут возвратиться сюда только с рассветом. Они посчитали, что сама Хозяйка Медной горы прогнала их отсюда, а с ней в этих краях никто не спорит. Милав тоже ничего не нашел. Оставалось проверить пещеру. Он взял огромную головню из костра и решительным шагом направился в нее. Внутри пещера выглядела обжитой и даже уютной. На низких нарах, изготовленных из тонких, разрубленных пополам бревен, лежало множество разномастных шкур. В центре — огромное кострище, в котором еще тлели угли. На вертеле над ними исходила ароматным соком косуля. Почуяв запах мяса, Милав понял, что ужасно голоден. Он направился к вертелу, оглядываясь по сторонам в поисках хорошего тесака, с помощью которого можно «побеседовать» с аппетитной косулей на гастрономическом языке. Его внимание привлекло какое-то странное сооружение в дальнем от входа конце пещеры.

Подойдя поближе, он увидел, что это большая клетка, со всех сторон накрытая шкурами. Он сделал знак Ухоне быть начеку. Вход он нашел не сразу. А когда нашел, то застыл в изумлении — на полу клетки лежало связанное тело с мешком на голове.

Глава 15. НАХОДКА.

Ухоня задумчиво присвистнул и предложил ничего не трогать.

— А вдруг это опять проделки Аваддона? — спросил он, с опаской косясь на находку.

Милав в нерешительности застыл. Оно вроде и верно: путь к горе Таусень свободен. К утру они во-о-н где могут оказаться. Да и есть у Милава уже ноша — зачем еще одна? Но с другой стороны — если кто-то связан и спрятан надежно под таким слоем шкур, значит, разбойники дорожат им! Милав решительно направился к находке.

Он разорвал крепкие кожаные путы, сорвал с головы мешок и… так и есть — еще один старик! Милав от досады крякнул и понес старика к рубиновым уголькам в центре пещеры. Положил седобородого на какую-то подстилку, а сам принялся разжигать огонь — в пещере стояла тьма такая, что и жаркого не отрежешь! Через некоторое время костер разгорелся, и Милав заметил, что старик внимательно за ним наблюдает. Кузнец отрезал большой кусок от бока косули и протянул его освобожденному узнику.

— Угощайтесь! К сожалению, питья предложить не могу — я здесь не местный! — и принялся за еду, больше не обращая на старика никакого внимания.

Некоторое время в пещере было тихо, только смачный хруст да слабое потрескивание костра нарушали ночную тишину. Наевшись мяса, Милав захотел пить. Он отправился на поиски — не могли же разбойники без воды обходиться? Используя головню вместо факела, он скоро нашел и воду в больших каменных корытах, и мед в бочонках. Один бочонок он захватил с собой и, вернувшись к костру, предложил молчаливому старику огромную корчагу меда. Старик не отказался и выпил все в один присест! Либо разбойники старика жаждой мучили, либо здоровья в нем будет поболее, чем в кузнеце! Милав наполнил корчагу старика вновь, затем приложился к своей. Ароматный напиток защекотал ноздри и приятно распространился по желудку.

— Вкусна пища, да горек хозяин! — сказал загадочный старик.

Странно было слышать в пещерной пустоте его глубокий, чистый голос.

Милав пожал плечами:

— Да я и не хозяин в местных хоромах.

— А распоряжаешься, как в собственном доме. — Глаза старика хитро блеснули.

— Дак спросить не у кого — все разбежались! — ответил Милав с улыбкой.

Старик помолчал, смакуя напиток.

— Наверное, вида твоего богатырского испугались? — сказал он, и непонятно было: шутит или говорит серьезно. — Две дюжины разбойников одного кузнеца испугались! Да, измельчал народишко…

Милав так и замер — старик правда сказал «кузнеца» или ему почудилось? На всякий случай он поближе придвинулся к костру — там много обгорелых головней, которые можно использовать как огненные палицы. Старик, словно ничего не замечая, продолжал смаковать медовый напиток. А Милав, сделав вид, что потянулся за новой порцией мяса, попробовал снять вертел вместе с оставшейся частью косули — с таким оружием можно и возвращения разбойников дожидаться! Старик усмехнулся в длинную белоснежную бороду и сказал:

— Разбойничьей шайки не побоялся, а одинокого старика страшишься?

— Вот еще! — фыркнул Милав, швырнув на место вертел. — Это я так, мяса хотел отрезать…

Старик продолжал загадочно улыбаться.

— Товарищу своему скажи, что он может не прятаться.

— Какому товарищу?! — опешил Милав.

— А тому, что за твоей спиной сейчас сидит и рожи мерзкие мне корчит!

Милав быстро обернулся, но ничего не увидел. А старик кинул прутик куда-то в темноту и сказал с укором:

— Негоже за глаза над людьми изгаляться!

— Да кто ты такой, чтобы учить нас?! — вспылил Милав.

— Я — кудесник Ярил!

Под сводами пещеры повисла долгая пауза. Из болтовни юродивого Рыка Милав и Ухоня знали о том, что случилось с кудесником и кем он приходится самому Годомыслу Удалому. Однако им и в голову не приходило, что они могут где-либо столкнуться с этим легендарным человеком, которого знает каждый росомон от мала до велика. К тому же все считали, что кудесник если и жив, то, во всяком случае, находится очень далеко от этих мест. А получилось, что разбойники перехитрили самого тысяцкого Тура Орога — он гонялся за похитителями по всему приграничью, а злодеи упрятали Ярила под самым его носом!

Кудесник Ярил спокойно ждал, пока его освободители придут в себя. Он ворошил длинным прутом умирающие в костре угли и поглядывал на кузнеца. Милав почувствовал, как легкая вуаль невесомого тела ухоноида скользнула за его спину, будто спряталась от внимательных глаз кудесника.

— Чего молчишь, Милав-кузнец? — с хитрым прищуром спросил Ярил.

Милав хлопнул несколько раз открытым ртом, словно рыба, вынутая из садка, и наконец выдавил:

— Откуда вы меня знаете?

— Я же кудесник! — просто ответил старик. Милав с сомнением посмотрел на Ярила.

— Если вы такой волшебник…

— Я кудесник, Милав, — поправил кузнеца Ярил, — а не волшебник.

— Хорошо, если вы такой могучий кудесник, то почему сами не освободились?

— А ты умный юноша. Кого-то ты мне напоминаешь… — задумчиво произнес Ярил. — Что касается моего освобождения, то Аваддон, зная мою силу, нашел уязвимое место — мне на голову надели специальный мешок, сотканный из черного льна и тонкой магии, а чтобы я не мог пользоваться силой природы, меня и поместили в эту клетку. Там шкуры только черных животных, а прутья кованы с помощью древней магии. Из такой ловушки я бы сам никогда не выбрался. Поэтому я хочу поблагодарить тебя, Милав-кузнец, за мое освобождение. И знай: о чем бы ты ни попросил, я сделаю это для тебя, если пожелание твое не нарушит равновесия в мире!

Милав смутился и пробормотал:

— Вообще-то я был не один. Ухоня…

Из-за спины кузнеца выплыл ухоноид, приняв по такому торжественному случаю свою настоящую форму — бледно-розовое полотнище, похожее на человеческое ухо.

— Я готов извиниться за неподобающее поведение, — пробормотал Ухоня, временно позабыв о своей любви к вычурным и цветастым фразам.

Кудесник только рукой махнул и широким жестом пригласил Ухоню к костру.

— А теперь я хотел бы услышать вашу историю, — сказал он, когда Ухоня обвился своим телом вокруг туши косули и закачался на вертеле, как на качелях.

Милав рассказывал долго и обстоятельно, часто обращаясь за помощью к Ухоне. Дважды подбрасывал задумчивый кудесник хворост в костер, и дважды все прогорало до рубиновых угольков. В пещеру стал затекать молочный туман — признак раннего утра, а Милав все говорил. Наконец, налив в свою корчагу остатки меда и промочив уставшее горло, он закончил:

— Вот так мы и нашли вас в этой пещере…

Кудесник молчал. Уже и туман истаял под первыми лучами яркого солнца, нырнувшими в горный лабиринт, и птицы запели-защебетали, обрадованные тем, что счастливо пережили эту ужасную ночь. А кудесник молчал. Милав спохватился, что за долгой беседой совсем забыл о своей ноше — старичке, и стремглав кинулся на его поиски. Вернулся нескоро и в расстроенных чувствах.

— Старик пропал…

Кудесник очнулся от своих дум, поднял на Милава глаза и сказал:

— Значит, Аваддон уже знает о том, что здесь случились. У нас в запасе не больше пяти-шести часов.

— Что вы хотите этим сказать? — не понял Милав.

— Разбойники всю ночь шли в Рудокопово. Возможно, они уже там и обо всем сообщили чародею. С его способностью затуманивать людям разум он может от имени городского старшины отправить сюда десятка три конных. А пока все раскроется — ни его, ни нас уже не будет! Мы должны торопиться!

— Куда?

— А вы не догадываетесь? — вопросом на вопрос ответил кудесник.

Глава 16. ХОЗЯЙКА МЕДНОЙ ГОРЫ.

Сборы заняли совсем немного времени: как раз столько, чтобы найти вместительную суму и положить в нее добрый кусок жареного мяса, две дубовые корчаги да бочонок меда. Ухоня пытался тайком от Милава втиснуть туда еще десяток совершенно ненужных в походе вещей, но кузнец был настороже, и все старания ухоноида оказались тщетны. Кудесник нетерпеливо поглядывал в ту сторону, куда скрылись ночные беглецы. Милав перехватил его взгляд и, не обращая внимания на стенания Ухони, взвалил тяжелую суму на плечи и зашагал вслед Ярилу. Ухоня скользил где-то рядом и ворчал недовольно:

— Это ж надо, столько добра! А ты ничего не взял! Ведь мы могли и бабушке Матрене кой-чего подбросить!

— Не возьмет баба Матрена награбленного. И хватит об этом!

Ухоноид обиженно замолчал и выразил свое несогласие тем, что стал абсолютно невидимым. Милав усмехнулся про себя и позвал товарища:

— Ухоня…

— Нет его! — Голос прилетел откуда-то сверху. — Помер!!

— Ну, если помер…

Некоторое время они шли молча. Кудесник выбирал тропинку среди нагромождения камней, кузнец нес поклажу, а Ухоня, по-прежнему обиженный, иногда скользил рядом с Милавом, впрочем, не задевая его. Солнце поднялось к зениту. Стало жарко. Милав расстегнул ворот рубахи в надежде, что слабый ветерок хоть немного охладит его тело. Но в этой каменной теснине и ветер был горячим и ленивым, поэтому Милаву оставалось безропотно терпеть духоту. Он смотрел на кудесника, неутомимо шагающего в своем длинном, до пят, балахоне, и дивился — неужто ему не жарко?

— Потерпи, Милав, скоро дождь будет, — сказал Ярил, словно услышав мысли кузнеца.

— Да я вроде не самый слабый в нашей компании, — пробормотал Милав, задетый за живое.

— А это как посмотреть… — загадочно произнес Ярил.

Милав лишний раз убедился, что кудесник чего-то недоговаривает.

«Наверное, он знает про нас что-то такое, чего говорить пока не хочет, — подумал кузнец. — Что ж, его право».

Милав, погруженный в думы, не заметил, что кудесник вдруг остановился и повернулся к нему. Через мгновение его холодная ладонь легла на плечо кузнецу. Милав вздрогнул и удивленно посмотрел на Ярила.

— Что?

— Ты стал терять облик, — сказал кудесник мягко, но настойчиво заглядывая в глаза Милаву. — Неужели ничего не почувствовал?

— Нет! Ухоня, что случилось?

Ухоноид не стал вредничать и торопливо объяснил:

— На мгновение ты превратился во что-то аморфное. Только сума осталась неизмененной. А потом все вернулось на место. Зрелище, скажу тебе, не для слабонервных!

В это время кудесник внимательно осмотрелся по сторонам, сделал несколько веерообразных движений над головой и вокруг тела кузнеца. Ухоня и Милав внимательно следили за его руками. Кудесник поспешил объяснить свои телодвижения:

— Аваддон сам не отважится забираться в эти горы — он еще не забыл, какой прием ему здесь оказали. Но он хочет как можно точнее узнать, где мы находимся. Поэтому пытается воздействовать на тебя через тонкий Шр образов. Твое перевоплощение, даже частичное, вызывает в том мире вибрации, и по ним Аваддон может отследить тебя. Так что когда ты захочешь трансформироваться — помни об этом! И еще. Я чувствую, как магическое давление нарастает. Вокруг тебя, Милав, концентрируется что-то очень мощное — нам следует поспешить.

Кудесник поправил свое одеяние, кончиками пальцев коснувшись массивной застежки-аграфа на своем поясе. Прикосновение к аграфу вызвало в ладони легкое покалывание. Ярил посмотрел на притихших спутников И улыбнулся.

— Хозяйка нас в обиду не даст. Вперед!

— А захочет ли она помогать нам? — с сомнением произнес Милав.

— Этого я не знаю, — признался кудесник, — Хозяйка Медной горы делает только то, что сама хочет, и никакие уговоры здесь не помогут.

— Утешил… — буркнул недовольным голосом Ухоня.

— Но я почему-то уверен, что без помощи она нас не оставит! — Голос Ярила был твердым, без тени сомнения. Уверенность кудесника передалась Милаву. Кузнец подумал о том, что, не повстречай они Ярила, неизвестно еще, смогли бы они отыскать твердыню Хозяйки в этом каменном хаосе.

Ближе к вечеру жара стала спадать. Потянуло прохладой. Милав размечтался, предвкушая скорый отдых. Но суровый окрик кудесника вернул его к действительности.

— Внимательно смотри под ноги! — сказал он, указывая на многочисленных ящериц и змей, почти сплошным ковром покрывавших каменную россыпь, по которой они шли последнее время. — Если раздавишь хоть одну — быть беде!

Милав так и замер с поднятой ногой — куда же ее опустить, если то место, где была его ступня еще секунду назад, уже покрыто копошащимся живым клубком! А еще кузнец с горечью подумал о том, что баба Матрена так и не сделала ему оберег от змей — сейчас бы он ему ой как пригодился! Мысли мыслями, но бесцеремонные змеи уже стали обвиваться вокруг его ног, а ящерицы добрались до волос и пытались свить из них неплохие веревки. Милав поискал глазами кудесника в надежде получить от него какой-нибудь совет и с удивлением обнаружил, что Ярил совершенно спокойно стоит на камнях и вокруг его ног на добрую сажень во все стороны нет ни одного ползучего гада.

— Как это вам удается? — спросил Милав.

— Они меня знают… — просто ответил кудесник.

В это мгновение что-то произошло. Змеи и ящерицы, среди которых были и полуаршинные вараны, мгновенно исчезли, отчего камни показались голыми и сиротливыми. Ощутимо повеяло прохладой, и Милав почувствовал, как его тело медленно куда-то движется. Сопротивляться он не пытался, да это было и бесполезно — бархатный туман, спеленавший его, оказался на ощупь вполне осязаемым и даже немного упругим.

— Ухоня… — позвал Милав, опасаясь, что невидимого ухоноида забыли.

— Здесь я, напарник, — отозвался Ухоня, — и, честно говоря, не очень этому рад — как бы мы с тобой из огня да в полымя не попали!

— Поглядим…

Туман рассеялся как-то вдруг, и они оказались… Навряд ли найдутся слова в несовершенном нашем языке, чтобы описать открывшееся им после того, как последние рваные хлопья туманного бархата истаяли. Они оказались в гигантской каменной полости, расположенной, по-видимому, где-то глубоко в недрах горы Таусень. Огромные колонны самых разных цветов устремлялись вверх и терялись в невообразимой вышине. Повсюду лежали россыпи самоцветов, размеры и чистота которых потрясали воображение. Милав, почти ничего не ведавший в горном деле, тем не менее без труда определял почти любой минерал, оценивая на глазок его вес и размеры. От обилия цветов голова шла кругом. Казалось невероятным, что такое великолепие каменного мира может быть собрано в одном месте. Красота природных каменьев ошеломляла, ибо красота эта была красотой самого Бытия.

Милав почувствовал, что радужная круговерть каменьев затягивает его. Мир медленно вращался вокруг, но кузнец был еще в состоянии вычленить захватывающие его воображение образцы природного зодчества. Перед его взором расстилались полотна радиально-лучистого и ленточного малахита, в перемежающихся светлых и темных полосах которого взгляд мог заблудиться, как в лесной чаще. Потом Милав отметил изумительное разнообразие ониксов, желтовато-янтарная мягкость которых была словно жидким светом залита изнутри. Далее пришла очередь чароита потрясать воображение бесконечным разнообразием лучистых потоков в виде включений «снопов» и «солнц» черного эгирина. А дальше сознание кузнеца оказалось погребенным под сотнями минералов, которые уже не могли вызвать никах эмоций, ибо наступила полная насыщенность, и новая информация воспринималась лишь как отдельные вспышки. Струйчатый обсидиан темно-серого цвета с серебристо-перламутровым отливом… серовато-зеленый нефрит дымчатых оттенков… редчайший ярко-зеленый жадеит, приближающийся к изумруду своей цветовой гаммой… Кто-то больно ударил Милава по щекам, и он осознал себя стоящим в каменном зале перед кудесником Ярилом. В глазах продолжали мелькать радужные сполохи, но Милав усилием воли подавил их и… Наверное, не все чувства притупились в нем под водопадом каменного изобилия. Он увидел Хозяйку Медной горы и понял, что все увиденное ранее только прелюдия к истинной красоте. Никакими словами он бы не смог описать ее. Даже его информатор выдал в мозг лишь одну фразу:

«Хозяйка Медной горы…».

И это было все! Невероятно, но в мире абсолютного знания о ней не было ничего известно!

Милав заметил, что старый кудесник церемонно склонил голову перед Хозяйкой. Кузнец поспешил сделать то же самое. Ухоня распластался где-то внизу, приняв облик некоего ювелирного изделия. У Милава мелькнуло подозрение: не захочет ли неугомонный борец за справедливость наполнить кувшин-тело самоцветами, рассыпанными по всему полу? Кузнец решил повнимательнее приглядывать за товарищем.

— Давно ты не был у меня в гостях, — сказала Хозяйка, и у Милава сложилось впечатление, что ее голос доносится сразу со всех сторон. Или это акустика?

— Да, Хозяюшка, — согласился Ярил, — тому уж полвека минуло.

— Что привело тебя ко мне на этот раз?

— Нужда, Хозяюшка.

— А кто это с тобой?

Милав открыл было рот, чтобы во второй раз за неполные сутки приступить к утомительному рассказу, но кудесник сделал ему жест рукой и заговорил сам:

— Мы пришли за советом. Если тебе будет угодно, то разум наш в твоей власти.

Хозяйка внимательно осмотрела всю троицу и сказала:

— Помыслы ваши чисты. Но мне непонятны образы в голове этого юноши. Они текут стремительно, словно вода в горном ручье. Росомоны так мыслить не могут.

Милав вздрогнул. Неужели Баба Яга оказалась права, и он — злобное порождение Аваддона?

— Нет, — успокоила его Хозяйка Медной горы, прочитав тревожные мысли, — я хотела сказать, что росомоны пока не могут так мыслить. Но теперь я вижу, что чародей-самозванец, сам того не подозревая, подстегнул эволюцию и стал невольной причиной появления его. — Тонкий палец Хозяйки уперся в кузнеца, отчего юноша вздрогнул и даже несколько побледнел.

— Это… плохо? — выдавил он едва слышно.

Хозяйка улыбнулась. В ее улыбке Милав явственно прочитал снисходительность бесконечно-мудрого создания к мелкой, никчемной суете, владеющей душами гостей. Это задело Милава, и он уже собрался было выступить на защиту всего рода людского, но, наткнувшись на внимательный и всепонимающий взгляд Хозяйки, вдруг смутился и еще ниже опустил голову.

— Это ни хорошо, ни плохо. — До Милава донесся ее спокойный голос. Все дело в точке зрения. Для росомонов, тебя окружающих, это пугающе и тревожно. А для тебя?

— Не знаю, — откровенно признался Милав, — пока что меня интересовал один вопрос: кто я на самом деле?

— И ты нашел ответ? — Голос Хозяйки был ровным и тихим, но Милаву казалось, что каждая клетка его тела вибрирует и дрожит, подчиняясь музыке ее слов.

— Нет…

— А ты уверен, что хочешь его найти?

Как ни странно, Милав не смог сразу ответить утвердительно. Что-то его удержало. Быть может, сама Хозяйка влияла на его решимость, или было что-то другое?

— Вот видишь, — сказала Хозяйка, — ты не уверен. Но у тебя будет еще время, чтобы решить для себя этот непростой вопрос. А сейчас идите за мной.

Хозяйка Медной горы повернулась, и ее высокая фигура в длинном платье, искрящемся радужными бликами, поплыла в глубину неведомого зала. Кудесник, кузнец и ухоноид молча последовали за ней. Милав теперь старался по сторонам особенно не глазеть, чтобы снова не впасть в эйфорический ступор от невообразимых красот Хозяйкиного чертога. Он лишь отметил для себя, что время здесь течет иначе, чем на поверхности. Однако объяснить, откуда пришла к нему эта уверенность, он бы не смог. Знал — и все тут!

Хозяйка наконец остановилась, и Милав смог рассмотреть место, где они оказались. Вместительный грот, значительно уступающий первому залу как по размерам, так и по красоте убранства. Стены, пол, потолок, все из неброского, светлых оттенков «письменного» гранита, получившего свое название за то, что мелкие вкрапления в нем имели вид черточек, палочек, крючочков, напоминающих таинственные записи неведомого народа. Подобная простота и естественность резко контрастировала с теми покоями, где Хозяйка соизволила их встречать. Милав недоуменно стал оглядываться по сторонам и с удивлением обнаружил, что кудесник стоит на коленях перед огромной чашей, в которой покоится с величественностью царя царей…

«Алатырь, камень, „всем камням отец“, пуп земли, наделенный сакральными и лечебными свойствами, расположен в центре мира, прислуживает ему девица, исцеляющая раны, из-под камня круглый год текут целебные ручьи и растекаются по всему свету».

Милав и сам не понял, как оказался рядом с Ярилом. Голос Хозяйки застал его уже коленопреклоненным.

— Обойди Алатырь по кругу. Но иди медленно. Я буду искать твою сущность.

Милав повиновался. Он встал на ноги, сразу почувствовав, что легкая дрожь пробегает по ним и отдается в сердце тревожным набатом. Он вдруг понял, что ему ужасно тяжело сделать первый шаг. Да и вообще, стоит ли его делать — этот шаг? Может быть, пусть все так и остается?

Однако ноги уже понесли его вокруг гигантской хризопразовой чаши. И тут началось… Частота трансфермаций достигла невероятной скорости. За одно мгновение он успевал пройти десятки и сотни ступеней эволюционной лестницы. И так — на протяжении всего бесконечно долгого пути вокруг Алатыря. За несколько десятков шагов Милав преодолел путь, начало которого терялось в такой чудовищной дали веков и тысячелетий, что разум отказывался воспринимать эту цифру. О том, что все кончилось, он догадался после того, как мохнатое полотнище Ухони обвилось вокруг его трясущегося и мокрого тела и ухоноид шепнул ему на ухо:

— Ну, ты даешь!

В словах Ухони сквозило восхищение, граничившее с преклонением.

Милава трясло мелкой дрожью, и он смог лишь выдавить:

— В-в-се?

Хозяйка с ответом не торопилась. Она жестом приказала своим гостям покинуть обитель Алатыря и, когда они исполнили приказ, заговорила:

— Удивление — благостное чувство, оно пробуждает тело от спячки, и мир начинает играть новыми красками.

Милав удивленно посмотрел на кудесника — речь Хозяйки, мягко говоря, несколько отличалась от того, что ему хотелось бы услышать, но Ярил сделал ему предостерегающий жест — приложил палец к губам.

— Но ты меня удивил, — продолжала Хозяйка. — И я хочу отблагодарить тебя за это.

Она протянула Милаву свою ладонь, на которой он увидел камень необычного цвета — гематит-кровавик.

— Возьми. Он поможет тебе, — сказала она и надолго задумалась.

Милав с трепетом принял необычный дар и собрался было поблагодарить Хозяйку, но она прервала его:

— Слова — это пыль, я вижу, что творится в твоей душе, и мне этого достаточно. А теперь ступайте. Не могу вам предложить отдых у себя, потому что, пробыв здесь сутки, вы уже никогда не захотите вернуться к людям такова цена первозданной красоты.

Кудесник с глубоким поклоном отступил назад. Милав порывался еще что-то спросить, но, помня наставления Ярила, пересилил себя и последовал его примеру.

А Ухоня от обилия чувств так усердно подметал своим телом вековую пыль грота, что Хозяйка Медной горы позволила себе улыбнуться.

— Аваддона можете не опасаться — я найду способ, как наказать его, сказала она на прощанье.

Глава 17. ИГО-ГО-НЯ!

Милав почувствовал, что его тело вновь попало в упругие объятия знакомого бархатного тумана, и с облегчением отдался в его власть. Когда туман рассеялся, кузнец с удивлением обнаружил, что в горах только-только наступает утро. Получается, они пробыли под землей гораздо дольше, чем им могло показаться. Милав обратил на это внимание кудесника, на что последний произнес весьма загадочную фразу:

— Камень Алатырь лечит все, даже время!

Ухоноид трансформировался в огромный глаз и незаметно для кудесника подмигнул Милаву.

— Знаешь, я с уважением отношусь к Хозяйке, но, по-моему, ни ты, ни я не стали ближе к разгадке после осмотра подземных достопримечательностей, сказал грустно ухоноид.

Милав молчал, хотя слова Ухони нашли отклик в его душе. Действительно, получалось, что, за исключением необычного камня, они не получили от Хозяйки ничего. Единственно, после визита он почему-то почувствовал себя намного увереннее. Значит, не все можно измерить категориями «знаю» — «не знаю», есть что-то более важное, более глубинное…

— Теперь мы можем возвращаться в Рудокопово? — спросил Милав у Ярила.

— Да, слово Хозяйки — тверже алмаза.

— И все-таки я не понимаю: почему мы не могли ее напрямую спросить о том, как одолеть Аваддона? — спросил Милав.

Кудесник как-то странно посмотрел на кузнеца и сказал:

— Я же тебе говорил: Хозяйка делает лишь то, что сама хочет. Понимаешь — сама! Ее нельзя ни просить, ни умолять, ни спрашивать! Если бы ты захотел ее попросить о чем-нибудь, скорее всего, тебя бы с нами уже не было. Стоял бы где-нибудь в ее чертогах в виде кристалла кварца или висел сталактитом в каком-нибудь дальнем гроте!

Милав внутренне содрогнулся от такой перспективы и решил больше этой темы не касаться. Он молча шагал за сосредоточенным кудесником и не сразу обратил внимание на то, что ущелье, по которому они шли, было ему незнакомо. Он спросил об этом Ярила.

— Хозяйка выпустила нас поближе к городку — на тот случай, если люди Аваддона поджидают нас на прежней тропе. Это дорога к одному из самых старых рудников. Он давно уже не разрабатывается, и мы по ней выйдем с северной стороны слободы горняков — там ближе всего к хоромам городского старшины.

— А если и сам городской старшина под воздействием Аваддона? — спросил Милав. Кудесник на минуту задумался.

— Вполне может быть… — сказал он. — Надо Ухоню вперед пустить, — и он обратился к ухоноиду: — Пойдешь?

Ухоня изобразил своим ухотелом напряженную работу мысли и сказал:

— Отчего ж хорошим людям не помочь? Пойду!

Через полчаса решили сделать небольшой привал — не было смысла тащить в город еду и питье. Да и громоподобное урчание в желудке кузнеца напомнило о том, что пора и о теле бренном позаботиться, пока на него еще кто-нибудь свои права не выдвинул. Солнышко уже припекало вовсю, жареная косуля оказалась тепловатой, но от этого ничуть не менее вкусной. А мед на таком солнцепеке сразу ударил в голову.

Кудесник внимательно посмотрел на кузнеца и удивленно произнес:

— Ты хмельного никогда не пил?

— Не знаю, — откровенно признался Милав, — думаю, что нет!

— А я вот пробовал! — заявил вездесущий Ухоня. — Гадость порядочная!

— Ври больше, — огрызнулся Милав, — у тебя и желудка-то нет!

— Тоже мне — проблема! — Ухоня в долгу не остался и тотчас сотворил из себя такой здоровенный желудище да с такими анатомическими подробностями, что даже спокойный кудесник возмутился.

— Прекрати! — крикнул он, не в силах смотреть на то, как Ухоня-желудок стал поглощать медовый напиток.

— А чего добру пропадать! — Но бочонок с медом все-таки отставил, правда, почти пустой.

Возможно, кудесник Ярил собирался прочитать ему небольшую лекцию на тему достойного поведения недостойного ухоноида, но так и не собрался — шум впереди привлек их общее внимание.

— О-хо-хо! — хмыкнул Ухоня, наблюдая за тем, как впереди, на расстоянии трех полетов стрелы, растет облако пыли.

Кудесник приложил ладонь к земле и уверенно сказал:

— Две дюжины всадников. Воины в тяжелом вооружении. Это могут быть только стражники городского старшины. Значит, Аваддон и наш вариант предусмотрел!

Легкий хмель почти покинул голову кузнеца, и он соображал теперь четко и быстро.

— Дорога здесь узкая, — заговорил он, — чтобы только две телеги смогли разъехаться, значит, нападать будут по три-четыре воина в ряд. Авось отобьемся!

— Дурные речи глаголешь, — накинулся на него кудесник, в гневе переходя на старинный поучительный слог, — кого убивать надумал? Это ж росомоны!

— А те, что держали тебя в пещере, — огрызнулся Милав, — были обры, что ли?

Кудесник крякнул с досады и уже другим тоном добавил:

— Ты уж, Милав, помягче… свои ведь…

— Свои калачи я пеку в печи, а чужие… — Милав замер на полуслове. Есть идея!

До всадников оставалось не более двух полетов стрелы, и кузнец торопился, — он трансформировался в тонконогого скакуна, образ которого сохранился в его памяти после «прогулки» вокруг Алатыря. Крикнул кудеснику, чтобы тот садился на него да крепче держался. Ярил вскарабкался ему на спину с завидной резвостью и вцепился в жесткую гриву.

— Они проткнут нас копьями! — крикнул он, когда Милав рванулся навстречу противнику.

— Не успеют… — отозвался Милав, которого от переизбытка чувств так и подмывало заржать во все горло или укусить кудесника за колено.

Их стремительная скачка произвела на противника впечатление — красивый тонконогий скакун, какого в этих краях никогда и не видывали, на его спине высокий старик, темные одежды которого развеваются на ветру, а над стариком скользит серебристое полотнище, медленно принимающее какую-то необычную форму.

Толстые лошадиные губы оказались малопригодными для светской беседы, однако Милав напряг все свои способности, и мощное лошадиное горло исторгло своеобразный звук:

— Иго-го-ня, давай!

Ухоня, как всегда, оказался на высоте — Милав-скакун понял это, как только смог разглядеть перед собой лица передних всадников, посеревшие от ужаса.

«Так вам и надо, — подумал Милав, — не будете под пятой у Аваддона разбойничать на дорогах!».

А ухоноид уже веселился вовсю. Приняв облик излюбленной огненной пасти размером с добрую хату, он вырвался вперед на несколько саженей и обрушился мнимыми клыками на всадников. Не только кони стражников, но и сам мир, казалось, встал на дыбы. Передние сверзились с лошадей только от одного вида монстра, сотворенного богатой фантазией Ухони. Задние, не разобравшись в том, что творится, стали придерживать лошадей, в это время их атаковало чудо-юдо. Воздух наполнился воплями ужаса, криками боли, лошадиным храпом и бряцаньем оружия. Но самые ужасные звуки издавал летящий сквозь распавшийся строй скакун — он ржал-хохотал во все горло!

— Держись! — крикнул Милав кудеснику, прильнувшему к лошадиной шее. Куда теперь?

— К городскому старшине, пока стражники не оклемались!

— Не успеют…

Ветер свистел в ушах, хлопала одежда кудесника, звенели по камням кованые копыта. Хорошо!

— Надо бы бабушку Матрену проведать, — шепнул Ухоня, скользивший рядом и уже вернувший себе полную прозрачность, — а то как бы ее в темную за тебя не упекли!

— Проверим…

Не снижая темпа, они преодолели слободу горных мастеров, распугивая на своем пути всякую ленивую живность: беспечных кур, горделивых гусей и ценителей грязелечения — меланхоличных поросят. Сами поселяне отходили в сторону, едва заслышав перестук копыт и гортанный крик, льющийся, казалось, прямо с неба.

— С доро-о-оги! — Это Ухоня не отказал себе в маленьком удовольствии покуражиться.

К счастью, с бабушкой Матреной все было в порядке — наверное, мало кто отважился спорить со старушкой, весьма искусной по части приворотов! Она была у себя во дворе — перебирала траву в тени крыльца. Милав, лишь слегка притормозив напротив, торопливо прокричал:

— У меня все в порядке, скоро в гости ждите!

Старушка соскочила с места и, приложив козырьком руку ко лбу, всмотрелась во всадника.

— Кого это ты на себе катаешь, милок? — спросила она недовольным голосом. — Пусть сам свои ноженьки бьет, слышишь ли, Милавушка?

Но Милав был уже далеко.

— Куда нам? — спросил он, когда они оставили позади дом бабушки Матрены.

— Направо. Здесь уже недалеко, — отозвался кудесник, у которого от бешеной скачки все внутренности тряслись, словно в лихорадке. — Только тебе нельзя в таком виде туда показываться — вовек потом не докажешь, что не оборотень!

— Да знаю я, — отозвался Милав, — есть тут местечко одно, там и приведем себя в порядок.

Перейдя на шаг, он направился в ближайший околоток, замыкавший собой один из проулочков. Кудесник тяжело спустился на землю и стал разминать ноги и руки, которые от длительного напряжения утратили всякую чувствительность. Милав тоже выглядел не лучшим образом — тяжело дышал, бока ввалились, спина и живот мокрые, на губах пена.

— Видел бы ты себя со стороны, — произнес Ухоня, планируя в высокую полынь.

Усталость оказалась столь велика, что только с третьей попытки удалось вернуть себе облик кузнеца. Кудесник все это время внимательно следил за ним.

— Что-то случилось? — спросил он, когда Милав, справившись со своим телом, опустился прямо на землю — ужасно болела спина и ноги.

— Мне показалось, что кто-то мешает вернуть мне мой облик… — сказал он, вытягиваясь на траве.

— Это Аваддон, — сказал Ярил, — он отследил нас в момент твоего превращения. Вставай, нужно скорее уходить!

Милав поморщился и стал подниматься.

— Отдохнуть бы… — проговорил он неуверенно.

— Не время, — отрезал кудесник и направился в сторону домов.

Милав, растирая на ходу спину, поковылял за ним.

— Ухоня, ты бы хоть на разведку слетал, что ли? — бросил он завистливый взгляд на слабо светящееся тело ухоноида, распластавшееся по траве.

— Не-е-е, враги все повержены, и я могу немного расслабиться. А ты, Милавушка, иди — твой подвиг ратный впереди!

Милав показал ухоноиду кулак размером с хорошую тыкву и поспешил за кудесником, который с нетерпением поджидал его. Они торопливо повернули за угол старого скособоченного дома и очутились прямо перед конным разъездом.

Глава 18. В УЗИЛИЩЕ.

С полдюжины крепких воинов внимательно осмотрели их с особенным пристрастием — молодого кузнеца, вид которого после всех превращений вызывал естественные подозрения у добропорядочных горожан.

— Кто такие? — спросил один из всадников, выделявшийся из остальных массивной застежкой-фибулой, скреплявшей на крутом плече его походный плащ.

— Князевы люди, — с достоинством ответил кудесник, дивясь тому, что его никто не узнает, — с делом к городскому старшине.

Молодой воин с сомнением посмотрел на Ярила и властно крикнул куда-то за спину:

— Кликните юродивого!

Милав мгновенно почувствовал озноб, обдавший его натруженную спину. Вот так попали! Краем глаза он видел, что воздух рядом с ним загустел, подернулся матовым блеском и зашевелился, словно живой, — верный Ухоня был здесь, значит, у них появлялся шанс. Вот только как быть с кудесником? Впрочем, Ярил тоже обо всем догадался и попытался упредить события.

— Негоже молодому воину перед старцем немощным силой кичиться, сказал кудесник строгим голосом наставника. — Знаешь ли, с кем так непочтительно глаголишь?

Вид молодого воина от суровых слов старика нисколько не изменился. Он спокойно ждал, вальяжно развалясь в седле. Через секунду конники расступились, и вперед шагнул… убогий Рык! Мимолетный взгляд, брошенный кузнецом на юродивого, вызвал ошеломляющее сообщение:

«Аваддон, сакральное имя Ав Ад-Дон, маг девятого уровня и Чародей Черного Квадрата, истинный возраст не распознается, виновен в уничтожении сотен обитателей страны Гхот; буквальный перевод имени на язык росомонов „погибель“; является олицетворением всепоглощающей, скрывающей и бесследно уничтожающей ямы-могилы и пропасти-преисподней. В физическом плане бытия близок к ангелу смерти Малаху Га-Мавету».

Аваддон улыбался. И улыбка его была поистине чудовищной — словно зловонные бездны распахнулись в лицо Милаву и обдали его самыми омерзительными и тошнотворными испарениями. Вынести этого кузнец не смог и с такой силой заорал, что лошадь молодого щеголя с фибулой на плаще шарахнулась в сторону, скинув своего седока в придорожную грязь.

— Это же Аваддон, — кричал Милав, — это он виноват во всех бедах нашей земли! Да держите же вы его!

Но результат оказался прямо противоположным — воины быстро спешились и, подняв своего предводителя из пыли, стали теснить Милава с кудесником в сторону покосившегося амбара, чьи распахнутые ворота словно приглашали войти внутрь. Из-за спин озлобленных стражников летели обличительные слова Аваддона:

— Молодой-то и есть главный оборотень! Не я один видел его мерзкие превращения! Да он и сейчас, наверное, хочет сменить личину! Только не упустите его!

— Ничего, кудесник, — бормотал Милав, отступая к амбару, — сейчас мы посмотрим, чья сила верх возьмет!

Он сосредоточился на том, чтобы сформировать из своих рук тараны да разметать к чертям собачьим гнилое строение вместе с теми, кто их преследует. Однако попытка не удалась. Кудесник, заметив, что Милав побледнел, только спросил:

— Опять?

Милав угрюмо кивнул, стараясь перебороть неведомую силу, что, не спросясь, ворвалась в его сознание и стала хозяйничать там, как в своей вотчине. Но все было тщетно. Посторонняя сила скрутила, смяла волю кузнеца и подчинила ее себе. Милав почувствовал, что мир зашатался, облик кудесника поплыл, дробясь и рассыпаясь… Шепот ухоноида пробился в его сознание, словно с другого конца света:

— Держись, напарник…

А писклявый голос Рыка торжествовал:

— Смотрите, смотрите, оборотень показал свою истинную личину!

Милав еще пытался сопротивляться, понимая: то, что с ним творится, не является простым превращением — это что-то темное, поганое… Сознание его, собранное на пределе возможностей в пульсирующий сгусток, билось в сетях, расставленных для него невидимым противником. И, уже окутанный несокрушимыми тенетами чужой воли, он вдруг вспомнил…

Рука скользнула в карман в поисках подарка Хозяйки Медной горы. И, едва почувствовав в пальцах камень, он увидел мир таким, каким он был до вторжения в его разум чужой воли. Но теперь все воспринималось иначе глубже, резче, контрастнее. В долю секунды Милав отметил множество нюансов и оттенков действительности, на которые минуту назад он не обращал никакого внимания. Изменился не только цвет, но и запах. Он втекал в сознание Милава, освобожденное от постороннего давления, и приносил массу новой информации. Кузнец понял, что воины смертельно боятся его, принимая за немыслимое чудовище, а кони пугаются… Ухони. Что старик-кудесник очень устал и неважно себя чувствует, хотя и не показывает вида. Все это были, так сказать, фоновые ощущения — на границе его восприятия, а основной поток самых мощных и ярких информационных импульсов исходил от убогого Рыка. Милав физически ощущал и даже зрительно воспринимал, как струится от чародея к нему некая мутная субстанция. И тогда, сознавая, что Аваддон исчерпал свои возможности, он сжал камень рукой.

Мир сразу вернулся в привычные рамки. Замедлившееся на секунду время вновь рванулось вперед, в вечность неостановимой стрелой. Стражники оказались рядом. Их короткие копья-сулицы ощерились металлическими наконечниками прямо в грудь кузнецу. Милав рывком задвинул ослабевшего кудесника себе за спину — отдохни малость, Ярил-кудесник, и приготовился к схватке. В этот миг убогий Рык, растолкав замерших воинов, кинулся на Милава с голыми руками!

— Ты пойдешь со мной! — Безумные глаза Рыка теперь мало напоминали холодную сталь взора Аваддона. — И пусть Малах Га-Мавет покарает тебя!

Дальше началось невообразимое. Полуденное небо потемнело, солнце скрылось за мгновенно наплывшими облаками. Перестали петь птицы, ветер оборвал свои бесконечные перешептывания с листвой деревьев. И на землю пала тишина. Тишина была такой полной, что давила на уши не хуже ураганного рева. А потом пришло это…

Гигантская вращающаяся воронка, переливающаяся всевозможными оттенками зеленого цвета, ринулась с безмолвного неба прямо на замершего Аваддона. В абсолютной тишине, отчего происходящее воспринималось как нечто запредельное, изумрудная воронка поглотила Аваддона и завертелась с еще большей скоростью. Плотность стенок воронки изменилась, и теперь все могли видеть, что происходит внутри, — тело убогого Рыка тряслось и подпрыгивало, медленно теряя свою форму. Через миг это был уже не Рык — высокую худую фигуру многие узнали по многочисленным слухам, наводнившим Рудокопово.

— Аваддон… — выдохнули чьи-то уста.

Вслед за этим фигура чародея стала двоиться, троиться, четвериться… И наконец лопнула как мыльный пузырь. В мир сразу вернулись звуки. Небо посветлело, остатки изумрудного вихря растаяли сами собой. Люди медленно приходили в себя.

— Что это было? — спрашивали они друг у друга и не получали ответа.

Милав почувствовал невероятную усталость. Апатия, отупляющая апатия навалилась на него и подмяла, как медведь раненую косулю. Поэтому, когда стражники обступили его и недвусмысленно дали понять своими копьями, чего от него хотят, он подчинился беспрекословно и, подхватив обмякшее тело кудесника, зашагал вслед за молодым предводителем, с которого происшедшее враз сбило всю спесь и заносчивость.

— Правильно, Милав, что не затеял свару, — сказал Ярил тихим голосом. — Аваддона теперь нет. Авось оклемаются воины-то…

— Напарник, я здесь, — почти сразу за словами кудесника услышал Милав, — не пора ли заварить схваточку-потасовочку?

Милав отрицательно качнул головой — какая, к лешему, схватка, если ноги едва ворочаются?! Ухоноид, обратив внимание на заплетающиеся ноги кузнеца, больше не приставал с предложением о боевых действиях.

Их посадили в темный подвал, наполненный всяким хламом и крысами. Кудесник несколько раз просил позвать городского старшину, но ответом было молчание.

Оставалось использовать сложившуюся ситуацию с максимальной пользой для своего здоровья — отдохнуть. Милав почти на ощупь (единственное оконце было под самым потолком, к тому же заваленное бочками и коробами) нашел какое-то тряпье, полусгнившую солому и устроил из всего этого импровизированное ложе. Получилось не очень мягко, но много лучше, чем спать на сыром глиняном полу. Он предложил место кудеснику, которого шатало из стороны в сторону (пытаясь помешать Аваддону подчинить разум Милава, он значительно истощил свои жизненные силы, да плюс к этому многодневный плен в магической клетке, да бешеная скачка после визита к Хозяйке — в общем, Ярил был не в лучшей форме). Прижимаясь к теплой спине кудесника, Милав с сожалением вспомнил о своем обещании бабушке Матрене скоро вернуться. Эхе-хе — вернуться! — это уж как получится…

Спали они долго. А проснулись оттого, что кто-то громко спорил за стенами их темницы. Полежав некоторое время с открытыми глазами — чтобы побыстрее привыкнуть к темноте, Милав с теплотой в сердце узнал знакомый голос.

— Ты еще указывать будешь, — ворчала бабушка Матрена, напирая на невидимого стража, — где мне можно, а где нельзя ходить! Вот приворожу к тебе жабу болотную — будешь у меня по ночам вместо сна в камышах квакать! А ну, отойди, мне арестантов покормить надо!

Похоже, поле боя осталось за старушкой. Милав услышал над головой шаркающие шаги и вслед за тем негромкое:

— Милавушка, ты здесь?

Кузнец вскочил на ноги, впотьмах наступив на крысу, отчего последняя запищала противно и тонко. Невидимый в темноте страж дрожащим голосом проговорил:

— Чай, бесы шуткуют… Скорей бы стража сменилась, что ли…

Милав ухмыльнулся про себя и, расшвыряв завал перед окном, оказался в сажени от бабушки Матрены. На небе светила полная луна, заливая двор неверным колдовским светом. Кузнец без труда разглядел старушку, опустившуюся на колени перед зарешеченным коваными прутьями оконцем, льющим свет в его узилище.

— Чегой-то пищит у тебя там? — спросила она. — Уж не твой ли седок себя жизни лишает?

— Почто чушь всякую мелешь, женщина? — отозвался кудесник, которому не понравились слова старушки.

— А ты сам-то кто будешь? — агрессивно откликнулась бабка.

— Кудесник Ярил…

— Что ж ты, кудесник, крыс из подвала выгнать не можешь? — Похоже, на бабушку Матрену имя кудесника впечатления не произвело.

Ярил спорить со сварливой старухой не стал и даже в сердцах сплюнул. А баба Матрена между тем толкала сквозь прутья объемистый узелок.

— Я тут покушать тебе собрала — ты уж подкрепись…

Милав поблагодарил ее и, услышав нетерпеливое покашливание стражника, сказал:

— Бабушка Матрена! Идите, пока караул не объявился, а то заметут вас в нашу компанию в один момент!

— Э-э, милок, да пусть только попробуют! Я же не твой кудесник, я им змей да ящерок со всей округи в терем сгоню — пущай порадуются!

Милав услышал за своей спиной недовольное кряхтенье кудесника слышать слышит, но вида не показывает! Где-то недалеко послышались голоса.

— Пойду я, — спокойно сказала старушка, — а то накажут нерадивого, — и она указала на стражника. — Когда в гости пожалуешь?

Впрочем, ответа она дожидаться не стала, а просто шагнула куда-то в сторону и словно растворилась в темноте. Милав услышал облегченный вздох воина и приближающиеся голоса — пришло время смены стражи. Кузнец осторожно спустился вниз. После бледного лунного света темень в их узилище показалась еще непрогляднее, и ему пришлось искать кудесника ощупью.

— Ну и вредная старуха! — сказал Ярил, когда Милав опустился на их общую лежанку и стал развязывать узелок с яствами. — А того не ведает, что не могу я использовать знания и дар свой во зло людям!

Впрочем, от еды, принесенной «вредной старухой», он не отказался и даже нашел пирожки с рыбой очень вкусными.

Сосредоточенная и целенаправленная работа челюстей кудесника и кузнеца заставили подать голос еще одного узника, правда, совершенно добровольного:

— Конечно, у кого-то скоро щеки начнут лопаться, а кому-то и запаха не достанется!

— А зачем добро переводить? — отозвался невозмутимый Милав. — Мы как-то наблюдали действие твоего… хм-м… желудка и знаем его возможности. Как только объявится у нас лишняя жареная лошадь — мы пригласим тебя.

— И на том спасибо!

Узелок со снедью опустел быстро. Милав опять улегся на подстилку. Однако уснуть не удалось — отдохнувший, он теперь фиксировал абсолютно все звуки: осторожные шаги стражника за окном, легкий шорох ветра в листве деревьев, но особенно — нескончаемый крысиный писк да костяное перестукивание, когда они бегали по чему-то твердому. Нда-а, в такой обстановке лечебный отдых был невозможен! Милав решительно сел на подстилке. Кудесник последовал за ним.

— Нам нужно уйти до наступления утра, — сказал Ярил, — рассчитывать на завтрашний день не стоит. Люди здесь сильно напуганы. Еще неизвестно, кого они опасаются больше, — исчезнувшего чародея или нас, сидящих в узилище?

Милав согласился с Ярилом и предложил ему свой план побега. Ухоня тут же встрял в разговор с предложением устроить местным сатрапам большую бучу. Пришлось его долго убеждать в том, что им гораздо безопаснее уйти тихо и незаметно. Ухоноид с доводами согласился, но кузнецу показалось, что он что-то задумал…

Обговорив последние детали, Милав и Ярил приступили к осуществлению плана. Милав превратился в небольшой кусок гранита, который кудесник выбросил через окно во двор. Камень упал удачно — ближе к зарослям малины, подходившим к самой стене постройки. Милав без труда вернул себе облик кузнеца, с некоторым трепетом ожидая чужого влияния на процесс метаморфозы.

Но все прошло спокойно. Теперь кузнецу оставалось незаметно подобраться к стражу и отключить его ненадолго. Сделать это оказалось еще проще — повадки Красного Волка остались в его памяти навсегда. Обмякшее тело Милав отнес в малинник и там оставил незадачливого сторожа. А вот дальше… Оказалось, что дверь подвала заперта на два огромных висячих замка. Медь ярко отсвечивал а в лунном свете, недвусмысленно говоря о надежности запора. Милав попытался вырвать крюк из стены, но, похоже, крюк пронизывал ее насквозь и загибался с другой стороны. Чтобы его вытащить, нужно было разрушить стену. На это требовалось время, да и без шума тогда не обойтись. Милав задумался. Потом вернулся к оконцу и попробовал расшатать прутья. Не сразу, но это удалось. На дворе заметно посвежело. Луна уползла за горы, чернеющие гигантскими копнами на фоне слегка побледневшего неба. Нужно было торопиться, пока не очнулся страж или не пришел караул. Наконец, отогнув последний прут в сторону, Милав за руки вытянул худое тело кудесника и, дав старику немного отдышаться, стремительно повлек его прочь.

Часть третья. ШТУРМ ЦИТАДЕЛИ ЗЛА.

Когда, кроме рождения, у нас нет ничего великого, то чем знатнее наш род, тем ничтожнее мы сами… Еврипид

Глава 1. ВИЛА-САМОВИЛА.

Они выбрались из Рудокопова по полям и огородам. К этому времени совсем рассвело. Густой туман рассеялся, оставив на траве и листьях обильную росу.

Милав отметил, что кудесник выглядит намного лучше, чем в момент побега. Это его заинтересовало, тем более что прошли они уже верст десять, и сам кузнец был бы не прочь устроить небольшой отдых. За разъяснениями он обратился к Ярилу. Кудесник широким жестом обвел рукой вокруг себя.

— Все это и есть истинная благодать, — объяснил он с благоговением в голосе, — только здесь дух и тело людское могут жить в гармонии, постигая себя и мир окружающий. К сожалению, большинство росомонов забыло об этом; свои силы они черпают, вкушая убитых животных и одурманивая разум хмельным напитком. Но это всего лишь телесная пища, а о духовной никто и не помышляет… — На несколько мгновений кудесник замолчал, собираясь с мыслями. В молчании его было столько одухотворенности, что Милав не рискнул напомнить Ярилу, что и он вкушал в разбойничьей пещере «убитое животное», не хотелось нарушать торжественности момента пустыми замечаниями.

Впрочем, Ухоня так не думал. Его тело взвихрилось перед кудесником, и он запальчиво произнес:

— А чем же тогда питаться?

Ярил странно посмотрел на ухоноида, словно видел это несуразное создание впервые в жизни, и ответил:

— Человек обязан жить в гармонии с природой, а это значит — он не должен употреблять в пищу животных, которые являются братьями его меньшими. Ибо и у них есть душа, и негоже человеку забывать об этом. Вкушайте царство растительное, и откроется вам многое, что сокрыто сейчас животной страстью и гордыней непомерной.

Кудесник остановился на минуту перевести дух и заметил, что и Милав и Ухоня смотрят на него непонимающе.

— А если попроще… — неуверенно попросил Ухоня. Ярил вздохнул, подумал секунду и заговорил:

— В мире существует четыре великих царства, через которые прошла бессмертная человеческая душа: первое — царство камней и минералов, второе — растительное, третье — животное и четвертое — люди, наделенные не только душой, которая есть и у животных, но и разумом! Поэтому и должен человек употреблять только растительную пищу.

— А пятое… — спросил неугомонный ухоноид.

— Что «пятое»? — не понял кудесник — его мысли были заняты совсем другим.

— Я спрашиваю: есть ли пятое царство?

— Конечно! Есть и пятое, и шестое — ибо мир прекрасен, а у красоты нет предела!

Ухоня пробормотал что-то невразумительное. Милав хитро улыбнулся.

— А тебе зачем пятое царство — неужто собрался нас покинуть? Так ты не волнуйся — в ближайшие сто тысяч лет ничего у тебе не выйдет!

— Я не собираюсь еще тысячу веков выслушивать ваши оскорбления! — Тело ухоноида скользнуло по поверхности речки Малахитки, вдоль которой пролегал их путь, и исчезло в прибрежных кустах на другой стороне.

Кудесник неодобрительно покачал головой:

— Не стоит его обижать. Ему ведь тяжелее, чем тебе.

— Это чем же? — сразу насторожился Милав — кудесник редко говорил что-либо, касающееся их предыдущего облика.

— Великий камень Алатырь показал, что ты прошел все четыре стадии. Значит ты — человек. Еще точнее — росомон. Пока трудно сказать, кем ты был до того, как Аваддон измарал черной магией весь наш край. Надеюсь, мы узнаем это когда-нибудь. А вот с Ухоней сложнее. Белгорюч камень Алатырь ничего не поведал нам о нем. Поэтому он может оказаться чем угодно или кем угодно…

— Аваддон знает о нем и обо мне все, — заговорил Милав, — но захочет ли он открыться нам?

— Аваддон чародей. Если он преследует вас, это еще не значит, что нужны ему именно вы.

— Как это? — удивился Милав.

Но кудесник не ответил. Он прислушался и резко потянул кузнеца с дороги в кусты — впереди послышались громкие голоса. Схоронившись в густом орешнике, они следили за тем, как мимо них проехало около трех дюжин вооруженных воинов. Внимательный взгляд кудесника узнал некоторых из них это были люди из ближайшего окружения Тура Орога. Ярил хотел было окликнуть их, но вовремя вспомнил о приеме, который им оказали в «хоромах» городского старшины. Всадники скрылись за поворотом, но до кудесника и Милава еще некоторое время долетали отдельные слова. По непринужденному разговору седоков кудесник сделал вывод, что они не находятся под контролем воли Аваддона. Но мало ли что… Подождав еще некоторое время, не покажется ли кто следом, они вернулись на дорогу.

— Здесь недалеко есть одно озеро, — заговорил кудесник, — о нем мало кто знает. Мы сможем отдохнуть там и привести себя в порядок — негоже являться к воеводе в таком затрапезном виде.

По едва заметной звериной тропинке Ярил повел кузнеца в глубь леса. Путь оказался недолгим, и скоро они вышли на берег совсем небольшого озерца с водой такой чистоты, что просматривалось все дно, усыпанное поблескивающими под лучами солнца каменьями. Время перевалило за полдень, прошли они порядочно, и Милав с огромным наслаждением скинул сапоги. Нагретая трава приятно обвила натруженные ступни. Кузнец негромко застонал от удовольствия и принялся стягивать пропыленную одежду. Он почувствовал себя невероятно грязным после всех превращений — хотелось как можно скорее окунуться в благодатные воды лесного озерца, чтобы смыть многодневный кошмар со своего тела. И — кто знает — может быть, он обретет здесь свой истинный облик?

В состоянии полной прострации он приблизился к берегу и шагнул в водяной хрусталь. Вода была настолько холодной, что Милаву показалось, будто он мгновенно лишился обеих ног. Крик родился в его груди, но так и не пробился к губам, замерзнув где-то по пути. Инстинкт самосохранения заставил его выпрыгнуть из воды, и кузнец принялся бешено растирать онемевшие ступни. Когда кровообращение нормализовалось, он позволил себе оглядеться. Его челюсть медленно отвисла.

В самом центре озерца, наполненного жидким льдом, — Милав был сейчас в этом абсолютно уверен — сидел кудесник. Его тело по шею погрузилось в воду, а голова с закрытыми глазами была поднята кверху. Целую минуту пораженный Милав следил за Ярилом и не заметил ни малейшего движения!

«А что, если он уже умер?» — испугался кузнец.

Однако окликнуть кудесника не решился. Подождав еще некоторое время, Милав стал размышлять о том, что, возможно, его чувства сыграли с ним злую шутку и вода вовсе не такая холодная, как ему показалось. Он решительно направился к озеру. Что я, слабее Ярила, что ли?! Оказалось — слабее. Повторное бегство заставило Милава — в который раз — пересмотреть свое отношение к кудеснику.

Кузнец еще трижды пытался побороть страх перед обжигающим холодом воды, но каждый раз стихия одерживала победу. Это несколько ущемляло самолюбие Милава, однако не настолько, чтобы превратиться в сосульку в угоду своему упрямству. Кузнец дождался, когда кудесник в медленном дрейфе по совершенно спокойной воде приблизится к берегу, и задал давно мучавший вопрос:

— Как вам это удается?!

Ярил открыл глаза, посмотрел на Милава, как надите малое и неразумное, и спокойно ответил:

— На самом деле все просто — нужно брать тепло из холода!

Милав крякнул от досады, что такое «простое» объяснение до него не доходит, и прекратил временно попытки выяснить истину. Нет, конечно, его способность к распознаванию любых предметов и сущностей мира что-то такое подбросила — о единстве двух противоположностей и скрытой энергии — но это было не слишком ему знакомо. Пришлось ограничиться осознанием своей ущербности в области закаливания. А еще он твердо решил брать тепло от тепла — чего над природой издеваться? Вон как траву припекает — зачем лезть в ледяную воду, чтобы там теплотворные молекулы от живого холода отделять!

Милав со спокойной совестью растянулся на траве, подставив спину благодатному солнышку. Сон подкрался незаметно — словно сам от холода решил с кузнецом укрыться. И привиделось Милаву, что плещется он в том же самом озерце в виде животного странного, именем… жорж… корж… а может морж. И что плавает он в водах прозрачных, и что тело его, как труба длинная, — с одной стороны холод в него втекает, а с другой жар течет, словно из драконьей пасти. И так хорошо было, что и просыпаться не хотелось. Но кто-то назойливо стал елозить по его спине травинкой, а потом и вовсе принялся щекотать голые пятки.

— Отстань, Ухоня, — пробормотал Милав — ему очень хотелось досмотреть, чем же все закончится в приятном сне? Но ухоноид не отставал, видимо, решив отыграться за недавнее.

Пришлось Милаву распрощаться с чудесным видением и открыть глаза. Солнце почти закатилось за высокие сосны, последние лучи падали прямо в лицо. Кузнец прищурился, пытаясь разобрать в радужном ореоле Ухонину фигуру.

— Как-то странно ты сегодня выглядишь, — сказал он, заметив белое одеяние и… козлиные ноги! Милава как кипятком обдало:

«Вила-Самовила, женский дух, обладающий способностью „запирать“ воду; чертовски привлекательна, хозяйка ледяного озера и всех колодцев в округе. К людям, особенно к мужчинам, относится дружелюбно, помогает обиженным и сиротам. В гневе может жестоко наказать и даже убить одним своим взглядом; умеет лечить, предсказывать смерть, и сама не бессмертна».

Кузнец вскочил на ноги, в одно мгновение оценив красоту девушки, чьи рассыпанные по плечам волосы покрывали тонкие перепончатые крылья. Переступая козьими ногами, почти скрытыми длинной белой одеждой, она внимательно смотрела на Милава. Кузнец, осознав, что стоит совершенно нагой, хотел броситься к одежде, но она находилась позади девушки, поэтому Милав самоотверженно кинулся в воду. За те пару часов, что он спал, вода теплее не стала. Однако чувство стыда не позволяло ему вернуться на берег. И, чувствуя, как амплитуда дрожи его тела нарастает, он стал искать глазами Ярила. Кудесник спокойно сидел на берегу, облаченный в свой балахон, и невозмутимо наблюдал за Милавом. Кузнец почувствовал, что еще минута-другая и влага в его теле превратится в лед, поэтому попросил кудесника:

— Од-д-дежд-д-ду… б-б-бр-р-росьте…

Кудесник не тронулся с места. Вместо него Вила-Самовила подняла с песка рубаху и бросила ее Милаву, которого дрожь буквально выбрасывала из воды. Прикрывшись материей, кузнец рванулся в кусты, не обращая внимания на колючий шиповник, избороздивший его тело, словно радивый пахарь. Облачившись в рубаху, он принял из рук девушки свои штаны и торопливо стал их натягивать. Естественно, в этот самый ответственный момент наиболее острые колючки решили пощекотать его… ну, в общем, ниже спины и выше колен. Сжав зубы, Милав стерпел и эту пытку — чистый, васильковый взгляд Вилы-Самовилы по-прежнему следил за ним. Когда кузнец добрался до своей обуви, тело его горело ничуть не меньше, чем уши. «Бальзамом» на душевные раны пролились слова Ухони:

— Как уморительно ты от барышни улепетывал!

Милав захрустел кулаками, размером с пудовую гирю, и сказал как ни в чем не бывало:

— А вода ничего… теплая…

Невидимый Ухоня даже хрюкнул, подавляя смех. Кудесник поднялся, подошел к девушке и низко поклонился.

— Благодарим тебя, Вила-Самовила, за лечение доброе и за воду хрустальную! — И, подобрав из-под ног два небольших камешка, бросил их в озерцо. Вода приняла их без всплеска. Милав видел, как медленно опускаются невзрачные камешки на дно, приобретая по мере погружения все более яркую окраску. Коснувшись дна, они вдруг вспыхнули, словно редкие драгоценности, и Милав мгновенно почувствовал в теле невероятную легкость.

— Вода-целительница приняла ваши хвори. Идите с миром! — Голос девушки прозвучал как колокольчик. Кудесник вежливо подтолкнул остолбеневшего Милава.

— Идем, солнце почти село.

Кузнец последовал за ним, поминутно оглядываясь. Он делал это до тех пор, пока звериная тропа, по которой они удалялись от целебного озера, не запетляла в бузине, окончательно скрывшей воздушную фигуру Вилы-Самовилы. Тогда он тяжело вздохнул.

— Видать, сразила тебя девица-красавица наповал! — сказал Ухоня, впрочем, без тени иронии.

— Ярил, а кто она, Вила-Самовила? — спросил кузнец. — Я что-то про нее ничего не слышал.

Кудесник отозвался не сразу.

— Мало таких осталось на земле нашей, потому как души у них почти что ангельские — каждый обидеть может. Видел ее белую одежду? Кто отнимет у нее платье это волшебное, тому она и подчинится безропотно. А народишко по здешним лесам всякий бродит, и разбойник, и лихоимец какой, им-то ее душу хрустальную не жаль, отнимут платье — она в полонянках и окажется. А если у нее и крылья отнять — она простой женщиной становится. Вот так и поредел род хранительниц озер хрустальных. Некоторые в горы ушли, некоторые людьми стали. Вила-Самовила — последняя хранительница лечебного озера в нашей округе…

Глава 2. МЕЧК СТЕРВЯТНИК.

Солнце уже село. На лес накатился влажный сумрак. Луна не взошла многочисленные грозовые тучи сплошным ковром закрыли небо, и ни одной звездочки не было видно. Собиралась гроза. Ветер налетал все более стремительными порывами, угрожающе раскачивая деревья, швыряя в путников ветки, листья и прочий лесной хлам.

— Гроза будет сильной, — уверенно заявил кудесник, стараясь перекричать вой ветра, — нужно найти убежище!

Милав согласился с ним. Однако в такой темени это оказалось непростым делом. Лишь после того как неожиданно хлынувший дождь вымочил их, им удалось отыскать вместительную нишу, вырытую неизвестно кем в высоком глинистом берегу оврага, по дну которого уже несся стремительный грязевой поток. Ниша находилась довольно высоко от дна, так что можно было не опасаться ночного подтопления. Под частые вспышки молний кудесник с Милавом организовали ложе из прошлогодней травы, занесенной сюда ветром, и улеглись.

— И когда наконец мы как люди будем спать на нормальной постели? спросил кузнец у грохочущей темноты.

Темнота не ответила, а вот кудесник отозвался:

— Я так сплю последние пятьдесят лет…

Милав не нашелся с ответом, зато Ухоня не утерпел:

— В вашем возрасте пора уже и на перину перебираться!

— Мой возраст — моя сила! Мудростью природа одаривает. Давайте спать!

Милав плотнее прижался к спине кудесника, в надежде таким способом побыстрее высушить свою одежду. Однако сколько ни старался — мокрые порты сохнуть никак не желали, зато он с удивлением почувствовал, что костлявая спина кудесника совершенно сухая. Кузнец даже изловчился потрогать ее пальцами — одежда Ярила как будто и не была под дождем! Милав так и заснул, не в силах понять — как кудесник из холода тепло получает, а мокрое сухим делает? И снилось ему… А что же ему снилось?

Он проснулся от тишины. Это было непривычно, но очень приятно. Утро давным-давно хозяйничало за пределами их земляного убежища. Кудесника рядом не оказалось. Милав поискал его глазами — кроме трухи, которую они использовали вчера вместо подстилки, в нише ничего и никого не было. Кроме того, убежище ошеломило его букетом запахов, большинство из которых явно не принадлежали к благовониям. Милав сморщился и торопливо выбрался наружу. Ярила он нашел недалеко от импровизированной пещеры, сидящим перед массивным камнем голубоватого цвета и что-то рисующим на песке тонким пальцем.

Как часто бывает после скоротечной бури, вокруг царило солнышко, ветер едва шевелил листву деревьев, и даже птицы пели вполголоса, наслаждаясь редким спокойствием и умиротворением. Кузнец стащил сапоги, раскисшие от влаги, и опять сморщился от неприятного запаха, бьющего в нос. Да в чем дело наконец?!

— А-а-а, проснулся, ночной путешественник, — произнес кудесник, не оборачиваясь. Фраза прозвучала весьма двусмысленно.

Милав поскреб пятерней взлохмаченные вихры, выцарапывая из них грязь, солому и еще что-то смутно знакомое. Слова Ярила требовали объяснения.

— А что это за запах — словно сдох кто неподалеку?

— Это у тебя надо спросить, — ответил кудесник, и Милав понял, что без Ухони здесь не обойтись.

— Кто-нибудь может мне объяснить, что здесь происходит? — Милав пытался быть вежливым.

— Конечно, напарник, — отозвался ухоноид, — тебе по порядку или самое интересное?

— Давай по порядку, — буркнул Милав, — ты же все равно не отстанешь!

И Ухоня приступил к повествованию. По его словам выходило, что Милав всю ночь напролет только тем и занимался, что менял личины. Когда он принял облик Красного Волка, это никак не задело его спутников, но потом метаморфозы стали происходить, как в калейдоскопе. Первым спасительную пещерку покинул кудесник — сонный Милав, превратившись в мерина-тяжеловоза, попытался сложить на бедного старика все свои четыре ноги! Две, может быть, Ярил и стерпел бы, но четыре! В общем, он выполз на улицу в тот момент, когда Милав в обличий Мечка Стервятника стал кататься по подстилке в поисках наиболее удобного места. Потом был матерый вепрь, не отличавшийся любовью к омовениям, потом потный изюбр, а потом… короче говоря, Ухоне надоело наблюдать нескончаемую беготню из тела в тело, и он последовал примеру кудесника.

Милав почувствовал себя виноватым перед спутниками — сам, значит, валялся всю ночь в свое удовольствие, а на их долю выпала малоприятная обязанность следить за его трансформациями…

— Не кори себя, Милав, — сказал кудесник, заканчивая чертить таинственные письмена, — нет в том вины твоей. Умойся, да пойдем не торопясь. Близок двор Годомысла.

Умывшись в огромной луже и кое-как расчесав пальцами спутанные волосы, Милав предстал перед кудесником.

— Покушать бы чего… — пробормотал он, — у меня желудок уже размером с орешек кедровый!

Ярил на эти слова только улыбнулся:

— Длиннее пояс — короче жизнь!

— Надеюсь, обратной силы ваши слова не имеют, — пробурчал Милав, — а то получится, что с поясом длиною в ноль жизнь не будет иметь конца?

— Кто знает, Милав-кузнец, кто знает… — загадочно ответил кудесник и легкой походкой двинулся по подсохшему оврагу.

Чем ближе они подходили к осажденному двору Годомысла, тем труднее становилось прятаться от многочисленных сторожевых разъездов и тайных засад. В конце концов, пришлось остановиться в какой-то болотине и обсудить положение. Воинственный Ухоня предложил наскоком прорваться к Туру Орогу и все ему рассказать. Кудесник охладил его пыл:

— Аваддон рядом — кто может поручиться, что он не контролирует кого-либо из окружения воеводы или даже его самого? — Кузнец и ухоноид промолчали. — Нужно попасть в лагерь тихо, не вызывая подозрений, и понаблюдать за тысяцким издалека.

— Но как? — поинтересовался непоседливый Ухоня.

— Да есть тут одна задумка… — задумчиво проговорил Ярил.

… По широкой наезженной дороге двигалась живописная процессия: высокий худой старик в облачении непонятного цвета и в низко надвинутой на глаза широкополой шляпе вел на тонком ремешке огромного бурого медведя. Медведь возвышался на целую голову над самым высоким воином из числа тех, которые вызвались проводить старика с его питомцем в лагерь росомонов. Медведь особого беспокойства не выказывал, лишь крутил огромной головой с безразличным видом. Его вальяжная походка более всего поражала невольных зрителей.

Добравшись до места, откуда были видны и поднятый мост над речкой Малахиткой, и огромные походные шатры воеводы и княгини Ольги, стоявшие рядом, старик устроил небольшое представление. Медведь плясал и приседал под дружные хлопки зрителей, потом несколько раз колесом прошелся по кругу, уморительно кланяясь после каждого кувырка. Успех был полный. Воины, боявшиеся вначале подойти к свирепому хищнику ближе пяти саженей, после выступления осмелели настолько, что стали тесниться вокруг него, стараясь похлопать бурого гиганта по плечу. Милаву — а это был именно он в медвежьей ипостаси — такая фамильярность не понравилась. А когда некоторые из храбрецов стали дергать его за длинные, свалявшиеся космы на животе, пытаясь, наверное, определить — настоящие ли? — тут он не выдержал. Оскалив огромную пасть, недвусмысленно намекая на желание отобедать чьей-нибудь особенно глупой головой, он шагнул на рассыпавшихся сразу зрителей. Однако и эту выходку медведя многие приняли за часть представления и продолжали тесниться вокруг него, требуя повторить наиболее понравившиеся номера. Кудесник незаметно подмигнул Милаву, на что тот ответил тяжелым вздохом.

Добрых полчаса пришлось валяться Милаву в пыли, пока старик не потребовал отдыха для медведя. Он повел зверя ближе к лесочку, что тянулся к самому шатру тысяцкого. Воины медленно разошлись, громко обсуждая каждую ужимку медведя-танцора. Остался лишь один, который никак не хотел оставить лохматого плясуна в покое. Он то забегал перед медведем, делая зверские рожи, то отставал, изображая походку косолапого, и при этом смеялся тонким икающим смехом.

— Ну и забавная, и — ик у тебя морда, и — ик! — гнусавил прилипчивый зритель.

Это переполнило чашу терпения Милава. Он повернулся к назойливому зеваке и, четко выговаривая слова, произнес, глядя в поросячьи глаза надоевшего икалы:

— А ты свою-то морду в ручье видел?

Икала перестал хихикать, и очередной «ик» запечатал ему горло. Он бесшумно открывал и закрывал рот — как рыба, выброшенная на берег, и круглыми глазами смотрел на медведя, который, потеряв к нему всякий интерес, последовал за стариком.

— Что ж ты, Милав, подождать не мог? — укоризненно проговорил кудесник.

— А чего он?..

— Ухоня, — попросил Ярил, — посмотри за этим пустоголовым — как бы чего не выкинул.

— Ну, это мы мигом! — отозвался ухоноид, обрадованный тем, что и его помощь наконец-то потребовалась.

Старик с медведем расположились на взгорке в пределах прямой видимости от шатра тысяцкого.

Милав опустился на траву и недовольно проговорил:

— Получается, что я зря представление устраивал, — хоть бы чего пожевать перепало…

Кудесник ничего не ответил. Он внимательно осматривался по сторонам, иногда замирая и прислушиваясь к своему внутреннему голосу. Вернулся Ухоня и доложил, что бестолковый «икун» оказался местной достопримечательностью пожинал лавры незабвенного юродивого Рыка, так что его горячечной болтовни можно не опасаться.

— А что новенького у вас? — вопросом закончил свой доклад неунывающий ухоноид.

Медведь пожаловался на то, что фурор, произведенный его выступлением, не принес ему ничего, кроме боли в спине и прилипшего к позвоночнику желудка.

— Тихо… — вдруг сказал кудесник, глазами показав на приближающегося к ним росомона в богатой одежде. Ярил сразу узнал милостника князя Вышату и поглубже нахлобучил на глаза мятую шляпу.

Вышата шел уверенным шагом. Глаза его спокойно смотрели на старика, в них не было ничего, кроме счастливой молодости.

— Воевода Тур Орог просит посетить его шатер, — сказал, подойдя, Вышата.

Слова его были обращены к старику, но смотрел он на медведя. Впрочем, ничего настораживающего в его взгляде не было. Старик поклоном ответил на предложение и потянул за ремешок своего лесного друга.

— Пойдем, косолапый, покажем твое искусство воеводе, — сказал кудесник низким хриплым голосом, и Милав сразу понял, о каком «искусстве» идет речь. Он резво вскочил на задние лапы, смешно отклячив тугой зад: уж больно кушать хотелось!

Стражников у входа стояло шестеро и в самом шатре столько же. Кудесник внимательно приглядывался ко всему — особенно обращал внимание на то, как вели себя воины. Их поведение особых волнений не вызывало — в меру разговорчивы, в меру настороженны в присутствии странных гостей. Кудесник внутренне вздохнул с облегчением — незримого присутствия Аваддона он не чувствовал. Осталось приглядеться к Туру Орогу, и можно будет спокойно раскрыть свое инкогнито.

Воевода сидел на широкой скамье и ждал, когда огромный медведь протиснется мимо стражей в центр шатра — здесь было просторнее. Кудесник, бросив короткий взгляд на Тура Орога, сразу заметил, как постарел и осунулся воевода за те дни, что они не виделись. Глубокая складка залегла между бровей, словно разрезав лицо пополам, в волосах заметно прибавилось седины, и глаза смотрели уже не так радостно и задорно, как в момент их последней встречи. Всего несколько мгновений понадобилось кудеснику, чтобы убедиться — перед ним настоящий воевода и никакая злая воля над ним не властна.

Тур Орог широким жестом пригласил старика подойти поближе.

— Вышата молвит, что медведь твой зело умен. Так ли это?

— Да ты и сам в этом убедиться сможешь, — ответил старик, — медведь-то не простой — он речь людскую разумеет.

— Быть того не может! — не поверил Тур Орог. Его печальные глаза на миг вспыхнули былым задором.

— А ты испытай его!

Воевода с сомнением посмотрел на старика, но все же попросил:

— Не подашь ли ты мне, Михайло Потапыч, корчагу меда со стола?

Все, кто был в шатре, замерли. А медведь, вихляя огромным задом, притиснулся к столу, поискал чего-то глазами и взял мохнатой лапой серебряный кубок с остатками питья. Все ахнули. Медведь же как ни в чем не бывало поковылял к воеводе и протянул ему кубок. Онемевший Тур Орог принял из лап медведя питье и восторженно воскликнул:

— Старик, да ты просто кудесник!

— Конечно, — отозвался старик, — меня так все и зовут — Ярил-кудесник!

Глава 3. ТАЛИСМАН ЗДЕСЬ!

Аваддон находился в одрине князя Годомысла. Он сидел в широком кресле, которое принес для него Кальконис, стоявший здесь же с видом виноватой собаки. Чародей смотрел на Годомысла, скованного непреодолимой завесой всесокрушающего времени, и думал о бренности своего существования. Полный провал всех его попыток вернуть Талисман повлиял на него очень сильно. Теперь он почти все время проводил в глубоких раздумьях и даже перестал превращать Калькониса во что попало — от солидной лужи, что напустил слепой мерин перед княжескими хоромами, до клубка дождевых червей, на которых местные мальчишки-сорванцы ловили прекрасных осетров.

Аваддон стал молчалив, замкнут. Вспышки гнева происходили реже, но носили катастрофический для окружающих характер. Как-то раз Кальконис оказался свидетелем того, как разгневанный чародей распылил нескольких женщин, имевших неосторожность оказаться у него на пути в неурочный час. Правда, вечером, успокоившись, он вернул несчастным человеческий облик, однако забыл проследить за тем, чтобы распыленные органы вернулись прежним хозяйкам, — теперь по крепости разгуливали несколько молодаек с руками и ногами разной длины! Все это страшно угнетало Лионеля Калькониса. Однажды он набрался храбрости и попросил Аваддона вернуть ему облик Рыка, чтобы он смог продолжить поиск Талисмана. Чародей посмотрел на бывшего «компаньона» глазами удава, гипнотизирующего свою жертву, и ответил:

— Сбежать решили, уважаемый сэр Лионель? Не получится. Росомоны жаждут не только моей крови, которую почему-то считают черной, но и вашей красненькой и вкусненькой!

Кальконис сглотнул ком в горле и поспешил замять малоприятный разговор — все-таки плескаться лошадиной лужей много приятнее, чем оказаться на копьях у разъяренных воинов. Больше он такие опасные темы не поднимал, беспрекословно выполняя все приказы мага, какими бы абсурдными они Лионелю ни казались. Вот и сейчас, стоя рядом с креслом Аваддона, Кальконис не мог понять: что заставляет чародея часами торчать здесь, лицезрея неподвижное тело Годомысла. Да была бы у Лионеля возможность — он бы на брюхе уполз из этих гиблых мест!

— О чем думаете, уважаемый философ? — вдруг спросил Аваддон.

«Что он, дьявол, мысли мои читает, что ли?» — поразился Кальконис.

— Да, собственно, ни о чем… — пробормотал он.

— Вот это и плохо. Философу иногда полезно думать. — Аваддон на несколько секунд замолчал. Его отрешенный взгляд блуждал не в этой печальной комнате, напоенной запахом тлена и смерти, а где-то в просторах далекой страны Гхот.

Кальконис услужливо молчал.

— Знаете, Кальконис, — вдруг сказал Аваддон, — а ведь Талисман сам идет в наши руки!

— Я не совсем понимаю… — Перемена в поведении чародея обескуражила Калькониса. Голос Аваддона изменился, он стал жестким, а в лице появилось хищное выражение.

— Выше голову, сэр Лионель, возможно, вам еще удастся передать свой рыцарский титул по наследству своим детям!

Кальконис непонимающе смотрел на чародея. Что еще взбрело ему на ум?

Аваддон уже стоял во весь свой рост, и Кальконис понял, что возвращается то «славное» время, когда каждый новый вечер приносил новые встречи (век бы не думать о них и даже не вспоминать!).

— Можно ли мне узнать о ваших намерениях, уважаемый магистр Аваддон?

Спрашивать что-либо у непредсказуемого в последнее время чародея было небезопасно, но и оставаться в неведении — зло не меньшее.

Аваддон смерил Калькониса испытующим взглядом, на губах его зазмеилась улыбка «благодетеля всех страждущих поэтов и философов»:

— Разумеется, мой дорогой сэр! Узнать вы можете, тем более что вам и предстоит в очередной раз доказать свою преданность такому жалостливому и сострадательному хозяину, как ваш покорный слуга.

Ранимая душа Калькониса затрепетала: если Аваддон заговорил таким слащаво-велеречивым тоном, значит, грядет новое (и обязательно ужасное!) испытание его избитому телу и истерзанной душе.

— Пойдемте на свежий воздух, — сказал Аваддон, — а то здесь так и несет мертвечиной.

Чародей шагнул в коридор. Кальконис в полупоклоне засеменил вслед. Аваддон вдруг замер, обернулся к Лионелю, мгновенно изобразившему на лице умильную улыбку самого счастливого идиота в мире, и указал пальцем на кресло:

— Захватите его с собой. Мне нравится предаваться в нем размышлениям.

Кальконис бросился к креслу, как изголодавшийся волк на хромого зайца. Взвалив шедевр искусства резьбы по дереву на свои плечи, он с сожалением отметил, что за последний час он легче не стал. Скорее — наоборот. А чародей, слыша за спиной угнетенное посапывание бывшего «компаньона», тоном наставника произнес:

— Вот видите, дорогой Лионель, к чему порой приводит нежелание думать.

— Вижу, магистр Аваддон, — торопливо согласился Кальконис, — и даже чувствую на себе!

— Ну-ну, я вижу, вы начинаете исправляться. Что ж, в следующий раз я превращу вас во что-нибудь более совершенное, нежели конские испражнения.

— Премного благодарен, — хрипел «польщенный» Кальконис под тяжестью кресла, — уж не знаю, как и отплатить за доброту вашу.

— Я думаю, вам предоставится такая возможность, — таинственно проговорил Аваддон.

Кальконис только захрипел в ответ — это его голова проскользнула под подлокотником, и вся тяжесть пришлась на нежное горлышко философа.

— Нет-нет, еще не время благодарить меня… — сказал чародей и хлопнул дверью так, что Кальконис, не успевший проскочить со своей габаритной ношей вслед за чародеем, принял всю плоскость дубовой столешницы на свою многострадальную голову. В ушах зазвенело, в глазах поплыли многоцветные радуги, а драгоценная ноша самым подлым образом погребла страдальца-поэта под собой. Лионель решил дождаться восстановления своих сил, подорванных непосильным трудом, прямо здесь, на полу. Но голос, который наверняка будет преследовать его бесконечным кошмаром всю оставшуюся жизнь, уже сверлил мореный дуб властными нотками: — Где это вы запропастились, сэр Лионель, не могу же я размышлять стоя!

— Магистр, считайте, что вы уже сидите, — откликнулся Кальконис, пытаясь высвободить голову.

— Я и считаю! — Голос Аваддона был таким до-о-об-реньким и участливым. — Один… Два…

На «три» Кальконис был уже перед чародеем, так и не успев вызволить голову, отчего она казалась лежащей на дорогом бархате. А вот остальное тело…

— Вы бы не могли помочь… — жалобно попросил философ.

— Конечно нет, уважаемый сэр Лионель. Я и без того всю работу за вас выполняю! Хотя… — Аваддон на секунду задумался и…

… И Кальконис понял, что мир начал вращаться вместе с его телом. Что-то хрустнуло, что-то брякнуло, что-то гукнуло, и вот он свободно лежит рядом с креслом, а лицо Аваддона — ну само милосердие! — взирает на него сверху.

— Вот видите, сэр Лионель, опять я делаю за вас вашу работу.

— Это… больше… не… повторится… — выдыхая слова помятым горлом, заверил Кальконис.

— Ну что ж, поговорим о деле. Только не здесь! — Аваддон с ненавистью осмотрел памятную гридню, где он по вине Вышаты пережил несколько ужасных минут. — Мы ведь собирались выйти на воздух.

Кальконис обнял кресло, как самое дорогое на свете существо, и ринулся за чародеем.

Приближался вечер. Пахло дымом, дождем и еще чем-то трудно уловимым. Кальконис установил кресло, помог сесть в него Аваддону, а затем статуей застыл перед ним.

— Слушайте, сэр Лионель, и запоминайте — второй раз мои слова не будут ласкать ваши уши учтивой речью.

— Я весь внимание, магистр.

— С помощью подлых уловок кудеснику Ярилу удалось лишить меня былого могущества. Однако никто не лишал меня знаний мага девятого уровня и Чародея Черного Квадрата. Я все еще могу многое. Например, я точно знаю, что Талисман Абсолютного Знания сейчас находится за стенами этой крепости.

— Так чего же мы ждем! — Порыв Калькониса был искренним, потому что возвращение Талисмана Аваддону обещало немедленное возвращение домой. Дом! Неужели он еще есть на белом свете!!

— Не спешите, сэр Лионель, — охладил пыл философа чародей, — хотя мне нравится ваше искреннее рвение. Так вот, я абсолютно уверен, что Талисман в эту самую минуту, когда мы ведем с вами столь непринужденную и дружескую беседу, находится от меня не далее десяти полетов стрелы. Но… — Аваддон сделал паузу, — к сожалению, я не могу определить, кто из росомонов владеет бесценной реликвией. Для этого мне потребуется помощь мужественного и неординарного человека. — Аваддон сделал паузу, видимо, для того, чтобы недогадливый Кальконис смог разобраться, о ком так туманно говорит чародей. — И человек этот должен понимать, что у него остался последний шанс… И если не найдется доброволец…

— Почему же не найдется. — Кальконис наконец-то идентифицировал себя с тем «мужественным и неординарным» героем, о котором говорил Аваддон. — Я всегда готов послужить вам, магистр!

— Очень хорошо, — сказал чародей, — ваше добровольное согласие избавило меня от неприятной работы по возвращению вам столь любимого образа навозной жижи.

Кальконис втянул голову в плечи:

— Если вам будет угодно, я рад услышать о моем задании…

— Ну до чего же приятно иметь дело с умным человеком! — воскликнул Аваддон.

«Ну до чего же приятно избавиться хоть на миг от такого умного человека, как вы, магистр, — подумал Кальконис и мгновенно побледнел, заметив, каким холодом повеяло от взгляда чародея, — определенно, он читает мои мысли!».

Глава 4. «МНОГОЛИКАЯ КОБРА».

Когда улеглись первые страсти вокруг неожиданного появления кудесника, которого многие считали принявшим лютую смерть от татей-разбойников, Ярил попросил остаться с воеводой наедине. Тур Орог бросил косой взгляд на молчаливую гору медведя в центре шатра и удалил всех, кроме Вышаты. Милостник отошел к выходу и встал рядом с медведем, незаметно проверив, как вынимается меч из ножен — так, на всякий случай. Кудесник говорил долго, пересказав и то, что он слышал от Милава, и то, чего кузнец не знал. Тур Орог и Вышата к сказанному отнеслись по-разному. Вышата, будучи непосредственным свидетелем превращения Аваддона в Годомысла, поверил сказанному сразу и безоговорочно. А воевода верил кудеснику с трудом. Да и кто не усомнится в подобном? Тогда Ярил попросил Милава вернуть себе облик кузнеца, что тот и проделал с огромным облегчением. Все-таки полдня париться в медвежьей шубе — удовольствие не из приятных! Превращение, произошедшее у него на глазах, несколько поколебало сомнения воеводы, но до конца, по-видимому, так и не убедило. Кудеснику большего и не нужно было. Отправив Милава из шатра вместе с Вышатой — пусть себе погуляют, — он обратился к Туру Орогу:

— Теперь, когда мы одни, что делать думаешь?

— Слухачи определили — воинов в крепости не больше трех сотен. Женщин и детей в расчет не берем — не воевать же с ними. К штурму у нас все давно готово. Однако не хочется мне такой грех на душу брать, ибо ведуны утверждают, что заколдованный воин боли не чувствует и биться будет, пока в нем силы есть. Значит, всех придется уничтожать под корень. А сколько своих поляжет — неведомо! И это в то время, когда обры новым походом грозятся. Вот и не могу решиться на приступ…

— И правильно, — сказал кудесник, — придумали мы тут с Милавом-кузнецом дело одно. Только без твоего согласия, воевода, никак нельзя.

— А что за дело?

— Да сразу-то и не обскажешь. Вели чего-нибудь покушать принести разговор будет долгим…

* * *

— Итак, уважаемый сэр Лионель, есть ли у вас вопросы относительно того немудреного дела, что я вам собираюсь поручить? — Аваддон внимательно следил за реакцией Калькониса.

— Вообще-то нет… — Кальконису вовсе не хотелось, чтобы чародей лишний раз копался в его мыслях.

— Тогда приступим. Однако… — Секундная пауза насторожила Калькониса и заставила искать ответа в глазах Аваддона. — Хочу напомнить, что я буду внимательно наблюдать за вами… Очень внимательно! — Кальконис почувствовал, как сердце екнуло, а потом учащенно забилось. — Так что не пытайтесь сбежать.

— Да что вы! Как можно! И в мыслях не было… — затараторил Кальконис.

— Ваши мысли для меня просты и понятны. Поэтому и напоминаю: не пытайтесь удрать — все равно ничего не выйдет. — И чародей взглядом указал на свои руки.

Кальконис внимательно следил за тем, как тонкие пальцы сжали резные подлокотники кресла, через мгновение из-под них потекла вода! Сэр Лионель понял, что ему действительно никуда от Аваддона не деться. — Я готов, магистр…

* * *

— Милав, тебя там какая-то старуха спрашивает, — обронил Вышата, входя в шатер, в котором они разместились вместе. Ярил отказался даже от гостеприимства Тура Орога и по своей давней привычке предпочел небольшой шалашик прямо за шатром воеводы.

— Что за старуха?

— Имени не назвала. Сказала, что хорошо тебя знает.

— Ну, пойдем глянем…

Вышата по своим делам задержался в шатре, и Милав пошел один. Через миг до Вышаты долетел радостный возглас кузнеца:

— Бабушка Матрена, как ты здесь очутилась?!

— Э-э, милок, для меня нет загадок на земле нашей. Где травинку, где лесинку спросила, вот они и привели меня сюда!

— Когда ты только все успеваешь, баба Матрена? — удивился Милав. — Мы сами только вчера вечером сюда добрались! Или ты в свои годы еще и верхами ездишь?

— Ох и шутник ты, — сконфузилась старушка, — я тропы тайные ведаю. По ним и добралась.

— Странно, — удивился Милав, — мы с кудесником тоже не шибко-то по лесам плутали.

— Фу-у, нашел чему удивляться, да я по этим лесам столько годов хожу не чета твоему кудеснику!

— Ладно-ладно, — примирительно замахал руками Милав, — вижу, что вы друг друга стоите. А ты, баба Матрена, сюда по делам или как?

— Я всегда при деле. Вот травки-говоруньи соберу для зелья знатного и обратно. А еще хотела на тебя посмотреть — как ты здесь: не забижают ли?

— Ну что ты, баб Матрена, — улыбнулся Милав, — здесь нас с кудесником как самых дорогих гостей встретили!

— Вот это хорошо! — радостно воскликнула старушка. — А этим охальникам — припевалам городского старшины я еще устрою лечение по всем правилам!

— Полноте, Тур Орог уже наказал ослушников.

— Гляди ты, — изумилась старуха, — и когда успел только?

— Вчера еще человека специального с дознанием в Рудокопово отправил.

— Это правильно, — согласилась старушка, — негоже так с людьми обращаться.

Милав предложил старушке перекусить, но баба Матрена отказалась:

— Мне травку-то до росы вечерней собрать надо. А как стемнеет — я зайду к тебе. Проводишь старушку-то?

— Какой разговор! — воскликнул Милав. Старушка направилась прямо в лес. Милав, что-то вспомнив, окликнул ее:

— А где растет трава-говорунья?

— У водоемов чистых, — отозвалась она, — а тебе зачем?

— Так здесь неподалеку озеро есть хрустальное. Там травы этой небось покосы целые?!

— Озеро? — задумалась старушка. — Вроде не припомню что-то…

— Ну, как же, там еще девица такая — Вила-Самовила обретается!

— Извини, милок, не ведаю я озера этого, — отозвалась старушка, — я уж лучше по своим местам пройдусь — вернее будет.

«Странно, — подумал Милав, — столько лет по лесам ходит, а озера целебного не встречала!».

В этот момент к нему подошел Вышата и пригласил в шатер воеводы, чтобы обсудить план захвата крепости; Милав поспешил на зов и сразу забыл про бабушку Матрену.

Обсуждение плана заняло довольно много времени. Не все согласились с предложением Ярила, считая, что пребывание в плену серьезно отразилось на его умственных способностях. Ярил не обижался: в последнее время росомоны видели на своей земле слишком много странных и даже страшных вещей, и это не могло не сказаться на их взглядах. Спокойно-нейтральное существование двух народов — человеческого и лесного, — которым так гордились и те и другие, могло сейчас прерваться затяжным конфликтом. Кудесник все это понимал и настойчиво отстаивал свой план. Только успех мог вернуть обитателям земли Рос взаимное уважение и доверие. Ради такой цели Ярил готов был пожертвовать славой непогрешимого кудесника. В конце концов, сошлись на том, что план захвата крепости будет состоять из двух частей: в первой участвуют только представители Лесного Племени, а во второй — только росомоны. Кудесник итогом напряженных споров остался доволен:

— Да, не просто было убедить военачальников, — сказал он Милаву, когда они вышли из духоты шатра в лесную вечернюю свежесть. — Спасибо Вышате помог сломить недоверие.

— Я после боя в тереме Годомысла готов молиться на Лесной Народ, подал голос милостник, вышедший из шатра вслед за кудесником. — Откровенно говоря, если бы не видел все собственными глазами, не знаю, как бы я сам повел себя на совете.

— Доверять надо, — сказал Ярил, — и первым делом не на личину страшную смотреть, а в глаза заглянуть или в душу…

— Золотые слова! — знакомый голос вклинился в беседу. — Я вот слушал вас там, на совете, и все удивлялся…

— Ты этим занимаешься весь день напролет, — подал голос Милав.

— Разумеется, потому что, глядя на вас, нельзя не удивляться, парировал Ухоня. — Так вот, я продолжу мысль, бестактно прерванную молодым неотесанным кузнецом!

В сгущающемся сумраке блеснули зубы Вышаты — поддай-ка, Ухоня, этому зазнайке!

— При обсуждении плана вы забыли самое главное!

Все трое насторожились — уверенный голос ухоноида вызвал интерес к его словам.

— И что же? — спросил Вышата.

— Вы забыли дать название секретной операции! — воскликнул Ухоня, удивленный несообразительностью своих собеседников.

— Всего-то?! — Милав пытался казаться серьезным.

— Без названия нельзя, — убежденно заговорил Ухоня, — тогда удачи в деле не будет…

Удача действительно нужна была как никогда, поэтому кудесник немедленно поинтересовался:

— Есть предложения?

— Есть! — гордо отозвался ухоноид. — «Многоликая Кобра!».

Милав прыснул, едва удержавшись от смеха, а Вышата, принявший все за чистую монету, спросил:

— А что такое «кобра»?

— Я тебе потом объясню, — сказал Милав, подавляя смех и оттаскивая милостника в сторону.

— Чего это вы?! — обиделся Ухоня. — Вполне приличное название: и со смыслом, и со вкусом!

— Видишь ли, Ухоня, — кудеснику не хотелось обижать искренних чувств ухоноида, — нам незнакомо слово «кобра», и мы не даем название битве до боя, чтобы не сглазить.

— Правда?! — удивился Ухоня. — Я не знал этого… «Я тоже», — подумал Ярил.

Глава 5. БЕДА!

… Вышата раздвинул камыши и негромко позвал:

— Эй, кто здесь?

Ворчливый голос показался Вышате знакомым.

— Дедушка-баенник, это вы? — спросил он в темноту.

Что-то громко заплескалось, потом захлюпали чьи-то ноги по прибрежному илу, и перед милостником выросла фигура старика. Только сейчас он был покрыт не листьями от веников, как в прошлую их встречу, а тиной и водорослями. Да и дрожал дед, совсем как закоченевший гуляка в студеную пору.

— Что с тобой, дедушка? — поинтересовался Вышата, рассматривая в речном отсвете баенника.

— Захолодел я совсем, тебя ожидаючи. Чего не шел так долго? — спросил старик недовольным тоном.

— Так… — замялся Вышата, — думал, кто шуткует надо мной, — где это видано, чтобы жаба с запиской в пасти в гости пожаловала?!

— Эх, поросль молодая, неразумная! — воскликнул старик. — А как иначе мне тебя из шатра-то вызвать?

— Верно, дедушка, не подумал я о том… — извиняющимся тоном проговорил Вышата, — вы уж не сердитесь…

— Да чего там. — Старик махнул рукой, сплошь заплетенной водорослями. — Теперь-то уж как пить дать воспаление легких подхвачу!

— Разве они у вас есть? — искренне удивился Вышата.

— А то как же?! — обиделся старик. — Что я, хуже лешего, что ли: он в прошлую зиму аж два раза простудой маялся! — Баенник сказал это с такой гордостью, словно речь шла не о простуде, а о подвиге великом.

— А вы зачем меня звали-то? — напомнил Вышата.

— Ух ты, за хворями своими и про дело забыл! — спохватился старик и стал торопливо рассказывать. — Ты родственничка моего помнишь, с которым мы тебя от смертушки умыкнули?

— Да разве ж такое забудется?!

— Так вот, нонче днем сродственник мой разговор один услышал возле терема княжеского…

— Так-так, — заинтересовался Вышата.

— Овинник-то в подполе сидел и не все смог понять, что говорили. Однако хорошо запомнил, что Аваддонька — язви его в душу — поручил своему прихлебателю Кальсоньке в войско ваше отправиться и какого-то кузнеца найти — не то Мелика, не то Лавмина…

— Милава… — подсказал Вышата, вмиг догадавшись, о ком речь идет.

— Во-во — Милавку-кузнеца! — обрадовался баен-ник.

— И что дальше-то? — поторопил милостник словоохотливого старика: он сразу почувствовал, как при последних словах баенника знакомое чувство опасности ледяной пятерней охватило его сердце.

— Проклятущий чародей наказал Кальсоньке найти кузнеца и тотчас вертаться в крепость. А там, говорит, моя забота, как с ним совладать…

— Да что ж мы столько времени о чепухе всякой говорили, когда Аваддон вновь какую-то подлость задумал! — воскликнул Вышата.

— Это, выходит, мое здоровьишко — чепуха? — обиделся баенник. Однако обиду ему не удалось никому высказать — Вышата со всех ног бросился к своему шатру, лихорадочно соображая, когда он в последний раз видел Милава-кузнеца. Получалось, что сразу после разговора с Ухоней про «Многоликую Кобру» Милав ушел куда-то и Вышата его больше не видел.

«Неужто опоздал?!» — сокрушался милостник, подлетая к своему шатру.

— Где Милав? — спросил он у стражника. Тот пожал плечами:

— Как вы от воеводы вернулись, так я его и не видел.

— Эх, напасть-то какая! — проговорил Вышата и бегом кинулся к шалашу кудесника.

Ярил сидел подле небольшого костерка и что-то мастерил из темной деревяшки. Подняв глаза на подлетевшего милостника, спросил обыденным тоном:

— Куда летишь, не глядя под ноги?

— Беда! — выдохнул Вышата.

Кудесник секунду всматривался в лицо милостника, потом сразу же спросил:

— С Милавом что?

— С ним, кудесник Ярил! Я только что с баенником беседовал. Он от родственника своего — овинника в доме князя Годомысла — узнал, что к нам в лагерь Кальконис должен был пожаловать с целью тайной.

— А где сейчас Милав?

— Не нашел я его. Как вместе с вами у шатра Тура Орога расстались, так больше его и не видел.

Кудесник на минуту задумался.

— Здесь, в лагере, на него никто напасть не посмеет. Значит, захотят куда-то его выманить: либо к крепости, либо куда еще — в лес, например… вслух размышлял Ярил. — Ты, случаем, ничего не приметил, — спросил он У милостника, — может, кто приходил к нему?

Вышата замялся:

— Днем старуха к нему наведывалась…

— Старуха? Кто такая?! — встрепенулся кудесник.

— Я сам ее не видел, но сквозь шатер слышал, что Милав ее «бабушкой Матреной» величал, — чувствуя себя непонятно в чем виноватым, оправдывался Вышата.

— А о чем речь-то была? — допытывался кудесник.

— Так… — Милостник задумался. — Я к разговору не прислушивался. Понял только по голосу кузнеца, что рад он встрече, а потом… — Вышата замер на полуслове. — Точно!

— Что?!

— Старушка просила его вечером проводить ее…

— Эх! — Выдох кудесника резанул воздух, словно сабельное лезвие. Неужто поймался Милав на такую простую уловку?!

Вышата, чувствуя себя косвенным виновником случившегося, понуро молчал.

— Может, воеводе сообщить? — неуверенно проговорил он.

— Рано еще, — возразил кудесник. — Ухоня где?

— Кто его знает? — ответил Вышата. — За этим шалуном разве уследишь?

— Тогда сделаем так: ты поспешай к сотнику Эрзу — он за конные разъезды отвечает; вместе с ним проверьте все дороги на расстоянии получасового конного перехода, а я с лесными обитателями пообщаюсь — может, чего и сведаю.

Вышата шагнул было в темноту, но его задержал голос подошедшего росомона:

— А мне что делать?

Вышата обернулся — перед ним стоял Милав — жив и здоров! — и непонимающе переводил взгляд с кудесника на милостника и обратно.

— Откуда ты?! — только и смог проговорить Вышата. Кузнец даже обернулся — с кем это говорит милостник таким тоном, словно мертвяка узрел ожившего?

— Чего это с вами? — только и спросил Милав. Кудесник поднял руку и этим остановил поток вопросов, готовый вылиться с уст кузнеца на Вышату.

— Ты с бабушкой Матреной виделся? — спросил он, внимательно наблюдая за кузнецом.

— Да, я проводил ее до первого разъезда по дороге в Рудокопово. Милав по-прежнему ничего не понимал.

— И… как она?

Вопросы кудесника были странными, очень странными, и Милав стал что-то подозревать.

— Вы мне скажете, что здесь творится?! — вспылил он. Вышата вкратце пересказал свой разговор с баенником. Реакция Милава последовала незамедлительно:

— А при чем здесь бабушка Матрена? — спросил он.

— Ты не кипятись, — охолонил кудесник разгоряченного Милава, — Вышата дело говорит: Аваддон сейчас в безвыходном положении, поэтому способен на любые подлости!

— Но бабушка… — вновь начал кузнец.

— А ты уверен, что это была та самая бабушка Матрена, которую ты знаешь?

— Конечно, я же с ней разговаривал! И потом — вы же знаете о моей способности узнавать о людях все.

— Это еще ничего не значит, — возразил кудесник. — Аваддон рядом, быть может, он даже слышит нашу с вами речь — ему не составит труда внушить тебе то, что ему нужно.

— Нет, я не могу поверить, что это была не она! — не унимался Милав.

— Хорошо, — сказал мудрый кудесник, — предположим, что ты прав и старушка, навестившая тебя, и есть та самая бабушка Матрена. Тогда постарайся припомнить: не показалось ли тебе что-либо странным в разговоре с ней?

Милав надолго задумался.

— Ну-у… мы говорили совсем недолго, — неторопливо начал он, напряженно припоминая, — меня удивило только то, что старушка ничего не знает о ледяном озере и Виле-Самовиле…

— Это действительно странно, — задумчиво произнес кудесник, — чтобы знахарка-травница не ведала целебного озера?!

— Да мало ли здесь озер? — не сдавался Милав. — А что вы скажете на то, что я проводил старушку до разъезда и она спокойно пошла в Рудокопово?

— На ночь глядя? — спросил молчавший до этой минуты Вышата.

Милав пожал плечами:

— Она сказала, что папоротники собирать будет, а их днем не рвут.

— Правильно, — согласился кудесник, — их собирают в полночь…

— Вот видите! — обрадовался Милав.

— …и только в полнолуние, — закончил свою фразу кудесник. — А до полной луны еще пять дней!

Глава 6. НОЧНОЙ ДОПРОС.

— Чем закончился ваш визит в логово варваров? — поинтересовался Аваддон, когда Кальконис прислуживал ему вечером за трапезой.

— Ваш гениальный план полностью удался! — отрапортовал сэр Лионель.

— Заподозрил ли что-нибудь кузнец?

— Нет, — уверенно заявил Кальконис. — Я беседовал с ним дважды — он ни о чем не подозревает.

— Ну что ж, — удовлетворенно вздохнул чародей, — значит, вместо тренировки в черном колдовстве мне придется похвалить вас.

— Что вы, магистр Аваддон, — расплылся Кальконис счастливой улыбкой, я ведь не ради награды…

— Неужели?! — поднял брови Аваддон. — А ради чего?

У Калькониса было на раздумье всего несколько мгновений, а потом либо в лужу навозную, либо…

— Я это сделал только из безграничной к вам преданности и еще более безграничного уважения! — выпалил Кальконис и замер с закрытыми глазами: что же сейчас последует?

— Вот как? — Аваддон слегка промокнул губы салфеткой из тончайшего шелка и встал из-за стола.

Кальконис, затаив дыхание, прислушивался к тому, как шаги Аваддона приближаются к нему… приближаются… а вот и замерли возле него. Сэр Лионель успел уловить слабый запах дорогой ароматической воды, привезенной чародеем с далекой родины, а потом холодные пальцы Аваддона опустились на плечо философа, дрожащего как осенний лист.

— Нервы у вас не в порядке, — сказал магистр тоном заботливого друга. — Что же касается моего поручения, то… вы просто молодец!

Вздох облегчения вырвался из груди Калькониса: какое счастье привалило неутомимому искателю сладкозвучной рифмы — сегодня он сможет поспать в настоящей постели, а не плескаться гигантской лужей, богатой органическими удобрениями!

— Готов и впредь служить вам столь же ревностно! — Кальконис так и сочился безграничной преданностью правому делу своего господина.

Аваддон с непонятной улыбкой на лице опустился в кресло, услужливо пододвинутое для него Кальконисом, и поманил его пальцем:

— И чем закончилась ваша вторая встреча с кузнецом? — спросил он негромко, когда лицо Калькониса склонилось к самому его уху.

— Я сказал, что на утренней заре буду ждать его в условленном месте, зашептал сэр Лионель, дыша запахом чеснока на чародея, поморщившегося от такого аромата.

— А он?

— Кузнец радовался, что дите малое, — веселился Кальконис, — и все пытался меня под белые ручки взять да проводить до дороги!

Аваддон слегка отодвинулся от напиравшего на него в целях конспирации Калькониса и сказал:

— Планы меняются. Мы сделаем иначе…

… Скрип половиц Кальконис услышал сразу: в последние дни он научился спать вполуха. Аваддон не повторял своих слов дважды. Когда он звал Лионеля посреди ночи — горе, если философ опаздывал. Вот и сейчас, услышав непонятный скрип, Кальконис соскочил со своей кровати (он спал в комнате, примыкавшей к спальне Аваддона) и, еще не успев открыть глаз, уже стоял возле двери. Заглянул в щель, прислушался — до него долетало лишь тонкое посапывание чародея. Аваддон спал сном младенца, чего нельзя было сказать о Кальконисе. Сэр Лионель прислушался еще раз, теперь обратив внимание в сторону второй двери, выходившей в коридор. Там определенно что-то происходило: шуршание, слабый шепот, непонятное поскрипывание. Кальконис насторожился — обеспамятевшие гриди, стоявшие на страже на каждом этаже терема, не могли так шуметь, потому что передвигались совершенно бесшумно, словно бестелесные тени (что было недалеко от истины). Девки, убиравшие комнаты, двигались так же бесшумно, отчего любвеобильный Кальконис не воспринимал их, как создания женского рода — скорее как одушевленные тряпки для уборки грязных полов. Поэтому звуки показались ему подозрительными. Он осторожно приблизился к двери и приложил ухо к дубовым резным доскам. Шорох сразу стих, словно там тоже кто-то вслушивался в темноту. Кальконис подождал некоторое время — шорох не возобновился. Тогда он, уверенный, что это мыши (все коты по непонятной причине покинули княжеский двор после трагедии с Годомыслом), открыл дверь. Пламя свечи, стоявшей за его спиной на ночном столике, осветило небольшую часть коридора. Сэр Лионель собрался распахнуть дверь настежь и…

* * *

— Честно говоря, мне не верится, что это был Кальконис, — грустно сказал Милав. Ему почему-то даже думать не хотелось о том, что поганый Аваддон добрался и до образа бабушки Матрены, ставшей для него в последнее время самым дорогим человеком.

— Ладно, — вздохнул кудесник, удивленный непонятным упорством кузнеца, — ты лучше расскажи о том, как вы расстались.

— Она попросила меня прийти на рассвете проводить ее, — сказал Милав.

— И тебе это не кажется странным? — спросил Вышата.

— Чего тут странного, — отозвался кузнец, — на дворе июнь месяц — ночи сейчас короткие, что кафтан у сироты. Не успеешь оглянуться — вот и рассвет. А ей травы разной много собрать надо…

— А где встреча у вас? — спросил кудесник.

— Да там же, недалеко от первого разъезда, в орешнике.

— Вышата, — обратился кудесник к милостнику, — возьми десятка два воинов — засаду устроим.

Вышата кивнул головой, соглашаясь со словами Ярила, но с места не тронулся. На его лице внимательный взгляд кудесника прочитал явное замешательство.

— Что-то тревожит тебя? — спросил кудесник.

— Я вот о чем подумал: Аваддон без труда может принять личину любого из нас.

— Может, — согласился Ярил.

— Нам нужен какой-то тайный знак, чтобы в случае… — Вышата замялся. — В случае подмены тела распознать самозванца.

Милав, насупившись, молчал. Кудесник с доводами милостника согласился:

— Дело говоришь. Нам нужно секретное слово. И оно у меня есть…

— А вдруг меня уже подменили?! — неожиданно произнес Милав, расценивший слова милостника как подозрение в отношении себя самого.

Кудесник с осуждением покачал головой, а импульсивный Вышата шагнул к кузнецу, вынимая меч:

— А мы сейчас проверим…

— Стойте, забияки, — повысил голос кудесник, — распетушились, как глупые тетерева, а того не ведаете, что все это только на руку Аваддону! Вы еще побоище тут устройте — на радость чародею поганому…

Милав опустил голову — стыд залил ему лицо; хорошо что костер почти прогорел и никто ничего не видит. «Кто меня только за язык дернул, подумал он, — может, и впрямь Аваддон манипулирует моим мозгом?» Вышата чувствовал себя не лучше. Кудесник улыбнулся краем губ, разворошил почти прогоревший костер и сказал:

— Ночи сейчас и впрямь коротки — успеть бы нам засаду организовать. А там поглядим — кто прав…

* * *

…и получил страшный удар по голове. Огонек свечи мгновенно превратился в сотни ярко горящих факелов, оранжевым светом заливающих все вокруг. А потом стало вдруг темно, и Кальконис с радостью позволил своему истерзанному ужасными испытаниями сознанию ускользнуть от него…к счастью, ненадолго.

— Дормидон, ты очумел, что ли?! — брюзжал старческий голос, показавшийся сэру Лионелю смутно знакомым. — А вдруг он помер?

— Как же, — откликнулся тот, кого назвали Дормидоном, — ты посмотри на его физиономию. Да он небось притворяется. Дай-ка я его опять палицей спробую!

Кальконис вздрогнул всем телом, ожидая нового удара по голове.

— Я же говорил, что притворяется, — удовлетворенно произнес Дормидон.

Сэр Лионель понял, что его рассекретили, и потихоньку приоткрыл один глаз.

— Ишь, зенками погаными так и зыркает! — свистящим шепотом сказало лохматое создание, именуемое Дормидоном.

— Зыркает, говоришь, — прошелестел знакомый голос, и Кальконис увидел склонившегося к нему… баенника.

«О боги! — мысленно простонал сэр Лионель. — Опять этот ужасный старик!».

— Я вижу, ты узнал меня, — с улыбкой палача, желающего своей жертве долгих лет жизни, произнес старик.

Кальконис согласно закивал головой, только сейчас почувствовав, что во рту у него кляп, и, судя по мерзкому запаху, струившемуся прямо в нос, кляп побрызгали совсем не той ароматной водой, что Аваддон хранил в своих красивых склянках.

— Ты нос от запаха не вороти, — назидательно проговорил баенник. — Это я тебе специально такое благоухание устроил, чтобы ты знал, где мы тебя утопим, коли ты… — он сделал многозначительную паузу, — не захочешь поведать нам о замысле Аваддоньки.

Кальконис торопливо закивал головой, и ужасный запах затопил его сознание. Сэр Лионель понял, что, если кляп в ближайшую минуту не вынут, он либо задохнется от удушья, либо захлебнется — позывы к рвоте были все настойчивее.

— Тогда я вытаскиваю кляп, — сказал баенник, — а ты помни: ежели пикнешь…

Увесистая палица в руках Дормидона красноречиво показала Кальконису, что его в этом случае ожидает. Сэр Лионель, соглашаясь со всем, еще интенсивнее закивал головой, чувствуя, что больше не в силах держать во рту ужасную затычку.

Баенник рванул кляп, и Кальконису показалось, что вместе со зловонной тряпкой его рот покинуло большинство зубов, весьма неплохо себя чувствовавших там в последние тридцать лет. Благодатный воздух ворвался В легкие, погасив спазмы. Баенник благородно дал Кальконису целое мгновение на то, чтобы отдышаться, а потом повторил свой вопрос:

— Что еще замыслил Аваддонька?

— Ему нужен Талисман Абсолютного Знания, без него он не может покинуть вашу страну, — торопливо говорил Кальконис свистящим шепотом.

— То нам ведомо, — сказал баенник, — ты нам про другое скажи: о чем нонче вечером вы в трапезной секретничали?

«Откуда они узнали об этом?» — подумал Кальконис.

— Этим утром я должен был встретиться с Милавом-кузнецом в оговоренном месте, но магистр Аваддон сказал, что пойдет сам.

— Почему? — насторожился баенник.

— Откуда мне знать, — всхлипнул Кальконис, — он ничего не объясняет!

— А ты что должен делать?

— Со сторожевой башни наблюдать…

— Для чего? — Баенник придвинулся к самому лицу сэра Лионеля, поигрывая кошмарным кляпом, который он не выпускал из рук в продолжение всего допроса.

— Он не сказал, — заскулил Кальконис, уворачиваясь от тряпки, которую баенник как бы невзначай подвигал все ближе и ближе к его лицу.

Баенник отошел к Дормидону, и они о чем-то оживленно зашептались. Кальконис только теперь смог осмотреться и понял, что допрос происходил в его собственной комнате; он лежал на кровати, на смятой постели, которая была вся измарана той же ужасной субстанцией, что и мерзопакостный кляп в волосатой лапе баенника. От обиды и возмущения сэр Лионель собрался исторгнуть из героической груди вопль о помощи, но… Дормидон со своей палицей уже стоял рядом и, казалось, только и ждал подобной промашки от Калькониса.

«Ну, нет, — подумал сэр Лионель, — вот назло вам не скажу ни слова!».

— Нам пора, — сказал баенник, кидая кляп в руки Кальконису. — А ты полежи тут пока… Только не дури: мы пострашнее твоего Аваддона будем, потому как от нас ни на этом, ни на том свете не скроешься…

Кальконис несколько раз клацнул зубами, следя за тем, как две мохнатые тени растворяются в коридорном сумраке. Затем на дрожащих ногах приблизился к двери и осторожно выглянул. В конце коридора, освещенные слабым светом зарождающегося утра, стояли два обеспамятевших гридя. И все — ни следа тех, кто учинил Кальконису этот поистине дурнопахнущий допрос. Кальконис обернулся на свою развороченную постель и подумал о том, что ему понадобится целая уйма времени, чтобы все убрать. А поспать так хочется! Сэр Лионель сладко зевнул и…

— Эй, Кальсонкин, — донеслось из-за закрытой кем-то из ночных визитеров двери в опочивальню чародея, — готовь мое платье!

Глава 7. БЕЛЕНЬКАЯ КОЗОЧКА.

— Голову даю на отсечение, что никто не придет, — раздраженно сказал Милав, прогуливаясь по неширокой тропинке возле зарослей бузины, за которой схоронились кудесник с милостником и еще половина взятых в засаду воинов, вторая половина расположилась на другой стороне тропы, поближе к воде.

— Отойди от нас подальше, — строго сказал кудесник, — не ровен час, услышит кто.

— Да нет же здесь никого! — в сердцах воскликнул Милав.

— Тсс, — цыкнул из кустов Вышата, — слышите?

Все замерли, прислушиваясь. Действительно, где-то недалеко послышался легкий хруст песка — кто-то приближался к ним со стороны крепости. Все затаились. Милав вышел на середину тропы и стал всматриваться в туманный сумрак. Сердце билось учащенно, но совсем не от страха — в своих чувствах он буквально разрывался на две части: первая хотела, чтобы баба Матрена обязательно пришла (надо же наказать самозванца!), но вторая часть его «я» категорически не желала этого (пусть имя старушки окажется незапятнанным, а Вышата-сумасброд посрамленным! Когда шум шагов приблизился, Милав физически ощутил, как напряглись тела воинов, готовых броситься на ворога и скрутить, смять, сковать и даже растерзать его, если в этом появится нужда.

Затаив дыхание, слушал кузнец шум чьей-то поступи и ждал. Вот хрустнула ветка прямо за поворотом тропы, находящимся от него саженях в десяти, вот закачались высокие травяные стебли, вольготно разросшиеся по сторонам, вот появилась…

Хрустя песком, на Милава спокойно шагала… беленькая козочка с огрызком сыромятного ремня на шее. Кузнец, замерев, смотрел на то, как грациозные ножки унесут белоснежное животное ему навстречу. Коза шла спокойно, неторопливо и даже как-то кокетливо. Милаву пришлось отойти с дороги, чтобы уступить тропу этому ангельскому созданию. Коза прошествовала мимо, даже не удостоив его мимолетным взглядом. Создавалось впечатление, что так она ходит по этой тропинке уже не первый год. Коза прошла мимо, и Милав услышал за спиной шевеление.

— А ничего бабуля-козуля! — уже успел сострить один из засады — на тропе стали собираться все, кто долгие часы томился в сырой траве.

Подошли кудесник с милостником. Вышата выглядел обескураженным. Ярил молчал, о чем-то напряженно размышляя. А воины сбились в кучку, и до кузнеца стал долетать их заглушаемый ладонями смех.

«Похоже, мы нынче здорово прославились», — подумал Милав. И мысль эта показалась ему совсем невеселой.

— Наверное, мне нужно извиниться… — пробормотал Вышата, чувствуя себя не в своей тарелке.

— Подожди с выводами, — остановил кудесник Вышату и, обратившись к воинам, приказал. — Приведите сюда эту козочку.

Воины, давясь смехом, кинулись вслед животному На тропе остались лишь Милав, Вышата и кудесник Ярил. Последний, в отличие от своих молодых товарищей, не выглядел ни подавленным и ни веселым — он целиком был поглощен напряженной работой ума. Прошло некоторое время, а воины не возвращались.

— Что они там копаются? — недовольно проговорил Вышата.

В это время вернулся один из посланных.

— Козы нигде нет, — виновато сказал он — смеяться воину больше не хотелось.

— Как это нет?! — возмутился Вышата. — В кустах ищите, в траве!

Воин опрометью бросился выполнять приказание. Через минуту до милостника долетели обрывки слов — воин передал распоряжение.

— Не найдут они козу! — вдруг сказал кудесник.

— Почему? — не понял Милав.

— Потому что не коза то была.

— Кто же?!

— А это, парубки вы мои несмышленые, сам Аваддон спробовать нас приходил… И спробовал по всем статьям!

* * *

Сэр Лионель, стоя на вершине самой высокой сторожевой башни, во все глаза всматривался в сторону дороги на Рудокопово (именно там и должна была состояться его встреча с Милавом-лопухом). Однако сколько он ни вглядывался в том направлении, напрягая зрение до рези в глазах, в ожидании зафиксировать любые перемещения или события, но так ничего и не заметил Уже и утро наступило, и туман истаял, пряча поредевшие лохмы по ямам да оврагам. Кальконис облегченно вздохнул — лучше нынешняя «размеренная» жизнь под дамокловым мечом грядущего штурма росомонов, чем неожиданные всплески бешеной активности черного мага, которые каждый раз в обязательном порядке весьма круто меняли жизнь любителя сладкозвучной рифмы. В предвкушении спокойного дня Кальконис стал спускаться на землю, напевая что-то из героической саги Артарголя:

Я страшный воин Артарголь,

Меня не сломит алкоголь.

Меня не сломит алкоголь,

Ведь викинг я, ведь я — король!

Напрасно доблестный сэр Лионель вспомнил сей героический мотив, ой, напра-а-асно! Ибо внизу его поджидала совсем не восторженная публика, и даже не публика вовсе.

— Я рад, что в вас заговорил патриотизм викингов! — Голос чародея просвистел над Кальконисом, как пучок розог, готовых впиться в тело своей жертвы.

Кальконис вздрогнул, повернулся на голос и увидел Аваддона, красноречиво разминающего свои тонкие пальцы, способные при необходимости завязать конскую подкову в забавный бантик.

— Ик.. — Единственное, что родилось в горле Калькониса при виде чародея, бледневшего от бешенства.

Аваддон шаг за шагом наступал на стремительно уменьшавшегося в размерах Калькониса — словно тело философа медленно втягивалось в некий внутренний резервуар. Да уж, от судьбы… и Аваддона далеко не убежишь. Это сэр Лионель понял, когда его физиономия (по личному убеждению философа — не без аристократизма и благородства) стала добросовестно подстригать траву, произрастающую повсюду в изобилии. Оно бы ничего — не самое плохое занятие газон стричь, состоя в услужении у чародея, но при этом Кальконису приходилось еще и на вопросы отвечать! А это было совсем не просто — со ртом, полным сочных побегов, а также остатков жизнедеятельности многочисленной живности, обитающей в крепости.

— Так ты говоришь, что кузнец ничего не заподозрил? — спрашивал Аваддон, выбирая самые густо заросшие места и орудуя Кальконисом, как заправский косарь.

— Клянусь, магистр Аваддон! — хрипел Кальконис, выплевывая изо рта готовый силос.

— Тогда объясни: почему на месте вашей встречи меня ждала засада из дюжины гридей? — Новый взмах, и новая порция пахучей травки-муравки у Калькониса в зубах, за которыми он так тщательно ухаживал.

— Не могу знать! — верещал Кальконис, разравнивая носом многочисленные коровьи «мины»! — Не могу знать!..

Сэра Лионеля спасло то, что Аваддон не любил грубой физической работы, а интенсивная косьба здорово утомляет мышцы. О своем «помиловании» на сегодняшний день Кальконис узнал по резкой команде Аваддона:

— Кресло мне немедленно!

Счастливый Кальконис понял, что летит в нужную сторону. Удачно спланировав недалеко от крыльца, он резво вскочил на ноги и кинулся выполнять поручение чародея. Через минуту можно было наблюдать идиллическую картину: Аваддон с невозмутимым видом восседает в любимом кресле Годомысла, а рядом в глубоком поклоне склонился преданнейший слуга, готовый за своего господина отдать, не задумываясь, жизнь… разумеется, не свою!

— Послушайте, сэр Лионель, а что это за мерзкий запах стоял в вашей комнате сегодня утром? — спросил Аваддон, совершенно расслабленный после славной экзекуции.

— Да… собственно… понимаете… — Кальконис к такому вопросу оказался не готов, а откровенно лгать он не хотел: вдруг чародей прочитает его мысли?!

Аваддон бросил на него насмешливый взгляд:

— Мало того, что вы трус, вы, к тому же зас… — Кальконис даже зажмурился, готовый услышать самое ужасное и обидное оскорбление из всех, что он получил в этой стране. Но чародей фразы не закончил: — Впрочем, это ваше личное дело. Меня занимает сейчас другое…

— Я весь внимание, уважаемый магистр, — пролепетал Кальконис — он был невероятно благодарен чародею за то, что оскорбительное слово так и не сорвалось с губ чародея. А то, что Аваддон слегка поработал им как серпом, — сущий пустяк, газон перед теремом ровнее будет!

— Что ж ты, Вышата-удалец, старого человека столь долго ждать заставляешь?

Встреча милостника с баенником произошла почти на том же месте, что и прежде. Но от света дня старик спрятался в самых густых зарослях камыша, и Вышате пришлось пробираться к нему по шею в холодной воде. На недовольное ворчание милостника старик ответил поговоркой:

— Кто надежней схоронится — тому дольше жизнь приснится!

— Как бы не так! — продолжал ворчать Вышата. — От постоянных омовений в речке Малахитке по утрам, да еще после бессонной ночи, недолго и в гробовину-домовину сыграть.

— Э-э, молодец, — отозвался баенник, — я при своей немощи не ропщу, а тебе-то и вовсе не к лицу слова слезливые!

— Ладно, дедушка, говори, чего звал, — сказал недовольно Вышата что-то в последнее время ему слишком часто краснеть за свои слова приходится: к чему бы это?

— Хотел упредить тебя насчет замысла Аваддоньки, да вижу, что опоздал.

— Да… — вздохнул Вышата, — упустили мы колдуна. А ведь он в двух саженях от нас был!

— А сколь вас было, храбрецов-то? — поинтересовался старик.

— Поболе дюжины…

— Тю-ю, — пискнул баенник, — и с такой силой «несметной» вы самого Аваддоньку полонить хотели?

— А ты, дедушка, не ерничай, — обиделся Вышата. — Мы же не чародея ждали, а бабку переодетую…

— Ладно, милостник, не печалься, — поддержал старик Вышату, видя, в каком угнетенном состоянии тот находится. — Давай условимся с тобой, где встречаться будем. Чую я нутром своим болезненным, что затевает что-то колдун проклятый, — буду приглядывать за ним на пару с Дормидоном. А ваши старшины что надумали: не век же чародею в крепости отсиживаться?

— Да уж надумали! — воскликнул Вышата. — Недолго ждать осталось. И ты, дедушка, готовься.

— К чему это? — насторожился баенник.

— А к тому, что без помощи Лесного Народа нам Аваддона не одолеть!

— Это ты верно сказал. — Старик от гордости за свое племя расплылся в широкой улыбке. — Без нас вам не справиться. А мы что ж, за землицу-кормилицу да за водицу-поилицу и порадеть готовы!

— Эх, и боевой же ты у меня, дед! — восхитился Вы-шата.

— А то как же! — воскликнул польщенный баенник, наматывая на кулак длинную бороду. — Нам без этого нельзя…

Глава 8. ПЕРЕГОВОРЫ.

Народу в шатре Тура Орога собралось немного: сам воевода, милостник князя Вышата, Милав-кузнец, Ярил-кудесник и с полдюжины наиболее знатных гридей из ближайшего окружения Годомысла Удалого. Княгини Ольги не было: опечаленная судьбой супруга и сына, она отправилась со своей свитой в скит тайный, где волхвы знатные пытались излечить обеспамятевших девиц. Отъезд княгини несколько разрядил напряженность в окружении Тура Орога — стыдно было воинам бесстрашным в глаза княгине смотреть, ибо вину за собой чувствовали, и позор тот бременем тяжким лег на их сердца…

Тур Орог внимательно оглядел присутствующих и заговорил:

— Многих гонцов отправили мы в чащобы лесные, многие уже возвернуться успели с ответом о согласии лесных обитателей помочь нам. То радостные вести. Но столкнулись мы с трудностью большой: лесные обитатели своенравны, кого попало не захотят слушать, и даже кудесник Ярил для них просто человек из рода росомонов. Нам нужно решить: кто сможет хоть в малой степени руководить всей лесной армадой? И сделать мы это должны как можно быстрее: массовый приход лесных обитателей ожидается через два-три дня. Если мы не найдем… — Тур Орог замялся, не зная, как назвать военачальника над лесными, — нужное существо, нас ожидает полный хаос.

Он замолчал и еще раз оглядел присутствующих. Молчание затянулось воевода поднял очень непростой вопрос: кому подчинятся все обитатели леса? М-мда… здесь нужен человек… пардон (!) — существо с авторитетом у лесных жителей, как Годомысл — у росомонов. Несколько минут было тихо. Потом заговорил, как ни странно, Милав (все ожидали, что слово возьмет Ярил — самый большой знаток нравов и обычаев Лесного Народа).

— Я могу предложить только… Бабу Ягу, — сказал Милав, осторожно подбирая слова: в шатре присутствовали некоторые из тех, кто имел своеобразный подход к лесному «меньшинству». — Мне приходилось сталкиваться с ней… один раз. По-моему, она самый подходящий вариант…

Милав замолчал. Кудесник сидел напротив него и наблюдал за реакцией гридей. Зрелище было занятным — воины, закаленные в многочисленных походах и имевшие за плечами опыт и побед и поражений, сидели на военном совете и решали, ставить Бабу Ягу военачальником над первым штурмовым отрядом или нет! Кудесник по их лицам, изуродованным шрамами и неумолимым временем, видел, как нелегко им оставаться невозмутимыми, словно речь идет об обыденной вылазке против обров. И он сказал:

— Думаю, что Милав прав: Баба Яга, являясь патриархом мира лесных обитателей, сможет хоть как-то обуздать своих подопечных. Вот только согласится ли она?

Тур Орог посмотрел на кузнеца — дескать, тебе и карты в руки. Милав смутился под пристальным взглядом воеводы и пробормотал:

— Я попробую… Последняя наша встреча закончилась не в мою пользу!

— А ты не робей, Милав, — сказал Тур Орог, — не за себя просишь, а за всю землю нашу!

— И то верно, — поддержал кудесник воеводу, — неужто старушка без понятия?

«Старушка, — подумал Милав, — да эта старушка всех нас заткнет за пояс по части гонора!».

— Сколько времени понадобится, чтобы отыскать ее? — спросил Тур Орог у Милава.

Кузнец хотел было пожать плечами (кто ж ее ведает — старуху неугомонную?), но знакомый шепот уже щекотал его ухо:

— Привет, напарник, скажи этим воякам, что вечером ты встречаешься с Бабой Ягой у Вилы-Самовилы, — быстро проговорил Ухоня. — Да сделай вид попроще, а то таращишь свои глаза, словно покойника ожившего увидел!

Милав поперхнулся (принесла же нелегкая Ухоню в такой неподходящий момент) и громко сказал:

— Вечером у лечебного озера я буду говорить с ней.

Кудесник удивленно посмотрел на кузнеца, но ничего не сказал.

— Тогда встретимся завтра, — объявил Тур Орог. — В зависимости от того, что нам доложит Милав, будем решать дальше.

* * *

— Где ты пропадал столько времени? — накинулся Милав на Ухоню, когда они подальше отошли от шатра воеводы. Вышата и кудесник были тут же.

— А где «здрасте!», а где «спасибо»? — парировал ухоноид выпад кузнеца.

— Будет тебе «здрасте»! — пообещал Милав.

— Эй, полегче, напарник, — невозмутимо продолжал Ухоня, — я ведь не ради себя за Бабой Ягой столько времени охотился.

— А зачем ты вообще искал ее? — спросил кудесник.

— Ну, вы, ребята, даете! — удивился Ухоня — Вы что, про название первой части операции забыли?

— О чем это он? — поинтересовался Вышата, до которого скорострельная и малопонятная речь ухоноида доходила позже всех.

— Как это «о чем», — закипятился Ухоня, — название помните: «Многоликая Кобра»?

— А-а-а… — протянул Вышата.

— Да не «а-а-а», — не на шутку разошелся Ухоня, — а «Многоликая Кобра»! А кто, спрашивается, самая главная змея в здешней чаще? — Задав вопрос, он сделал театральную паузу. Так и не дождавшись ответа, торжественно завершил: — Да это же Баба Яга!!

Трое собеседников переглянулись, а кудесник вежливо спросил:

— Ты, случаем, об этом ей самой не говорил?

— Нет, — улыбнулся Ухоня едва видимыми розовыми губами, — это я на потом оставил — вместо сюрприза!

— Не надо никаких сюрпризов, — торопливо заговорил Милав, — у нас впереди весьма непростые переговоры, и если ты попытаешься их сорвать, то…

— То? — спросил Ухоня, кривя губы во все стороны.

— …то я попрошу Ярила превратить тебя во что-нибудь мерзкое, — с трудом закончил начатое предложение Милав, просительно поглядывая на кудесника, — например, в гадюку! Такую холодную, скользкую, ужасную гадюку!

— А он не умеет, — неуверенно проговорил Ухоня, на всякий случай пряча улыбку (ухоноид патологически боялся змей, и Милав, — правда, исключительно редко, вот как сейчас например, — пользовался этой слабостью Ухони).

Но кудесник, к неописуемому ужасу Ухони, твердо пообещал:

— Обязательно превращу!

И несчастный ухоноид поверил, хотя, если бы он пошевелил своими невидимыми извилинами, то вспомнил бы слова самого кудесника, что его дар не позволяет ему творить зло в любой форме. Но Ухоня видел перед собой лишь облик мерзкого пресмыкающегося, и видение это буквально парализовало его волю и разум.

— Ладно, сатрапы, — проговорил он обиженно, — празднуйте победу над жертвой биологического эксперимента!

— О чьих экскрементах он говорит? — поинтересовался Вышата, как всегда поняв в речи ухоноида не больше половины слов.

— Не обращай внимания, — сказал Милав, увлекая Вышату за собой, — это у него молитва такая. Лучше пойдем перекусим чего-нибудь, — и, обратившись к Ухоне, позвал его: — Ты с нами?

— Вот еще! — Ухоня изобразил розовый язык циклопических размеров. Сначала стращают, а потом к трапезе зовут.

— Ухоня, не дури, — сказал кудесник, — у нас всех сегодня выдался нелегкий день. Но надо быть терпимее друг к другу. Согласен?

— Согласен… — негромко произнес Ухоня, — но поблагодарить все-таки могли бы!

— Обязательно, — согласился Милав, — как только получим согласие Бабы Яги, так сразу и поблагодарим тебя.

— Ладно уж, поверю вам на слово, — пробурчал Ухоня, — а что у нас на ужин?

— Просим прощения, но лошади жареной пока нет, — извиняющимся тоном сказал Милав, — у нас ужин легкий: рыба, хлеб, зелень да добрый штоф меда.

— Ну вот, опять, — обиделся Ухоня, — вы, значит, будете трескать, а я вам в рот должен заглядывать?

— Не надо нам в рот заглядывать, — попросил Вышата, принимавший все слова ухоноида за чистую монету, — а то я подавиться могу.

— Хорошо, — подозрительно быстро согласился Ухоня, — встретимся у озера. Только не опаздывайте: Баба Яга — дама пунктуальная!

— Да уж постараемся, — откликнулся Милав, а про себя с ревностью подумал: «Что-то больно ретив Ухоня… Может, это как-то с Вилой-Самовилой связано?».

Трапеза много времени не заняла, и скоро Вышата, Милав, кудесник и те самые гриди, которые утром «отличились» в поисках козы, отправились знакомой кузнецу тропинкой в сторону целебного озера. Шли ходко: не хотелось оказаться на месте позже Бабы Яги.

Озеро открылось неожиданно. Все та же хрустальная прозрачность, все то же абсолютное спокойствие водной глади. Милав поискал глазами по берегу. Но никого не увидел.

— Знаю, кого ты высматриваешь, — шепнул Ухоня.

— И что с того? — огрызнулся Милав.

— Ничего, просто ее нет здесь, — спокойно ответил ухоноид, — она колодцы в округе инспектирует… — Ухоня говорил тихо, чтобы воины, следовавшие позади, не смогли услышать голос, льющийся прямо из воздуха.

— Ты лучше проверь, далеко ли наша уважаемая старушка, — прошептал кузнец, чтобы отвязаться от назойливого Ухони.

— А чего ее проверять: если Баба Яга сказала, что прибудет вечером, значит, прибудет, — ответил Ухоня и, всмотревшись в вечернее небо, радостно воскликнул: — Да вон же она рулит!

Милав покрутил головой:

— В какой стороне?

— Да вон же! — не унимался Ухоня.

— Ты свой невидимый перст мне хоть в глаз воткни — я все равно ничего не увижу!

Кузнец почувствовал легкое прохладное прикосновение к своим щекам, и его голова повернулась в ту сторону, в которую показывал Ухоня. Милав сразу увидел темную точку, медленно растущую в размерах. Кудесник тоже заметил ее.

— Иди на плес, — сказал он, — там сподручнее вести беседу. А мы здесь побудем — мало ли что…

Милав согласно кивнул головой и пошел к знакомому берегу. От воды ощутимо тянуло прохладой. Хотелось плюнуть на все и… нет, пожалуй, купаться он бы не стал — память услужливо воскресила незабываемое чувство вмерзания тела в прозрачную воду, испытанное им в прошлый раз.

Ступа Бабы Яги с громким хрустом врезалась в сырой песок, брызнув выжатой из него водой под ноги кузнецу.

— Ишь, что вытворяет! — не то возмутился, не то восхитился Ухоня.

— Ты об уговоре нашем не забыл? — на всякий случай напомнил Милав.

— Все под контролем, напарник, — отозвался Ухоня, — можешь начинать процесс охмурения бедненькой старушки…

— Да помолчи ты! — шикнул Милав на товарища, следя за тем, как старуха, помогая себе метлой, выбирается из ступы.

— Ладно, буду молчать. Только ты слишком низко не кланяйся — огреет метлой как пить дать!

— Хорошо ли добралась, бабушка Яга? — спросил Милав, подходя к старухе и растягивая губы в вежливую улыбку.

Баба Яга внимательно посмотрела на кузнеца — не насмешничает ли молодец, — и ответила:

— Ветер попутный был, да и метла строптивостью своей меня нынче не донимала. Так что летела, аки голубка молоденькая!

Милав откашлялся — не хватало еще от волнения пустить «петуха» осипшим горлом — и заговорил:

— Благодарю, бабушка Яга, что откликнулась на просьбу нижайшую, и прошу тебя по наказу воеводы Тура Орога, от имени Годомысла Удалого и его супруги княгини Ольги, помочь нам изгнать супостата Аваддоньку с земли нашей!

Баба Яга даже руками всплеснула: никак не ожидала, горемычная, такого «политесу» от бывшего крикливого Ворона.

— Да чем же я смогу помочь?! — искренне удивилась она, покрываясь красными пятнами от смущения.

— Обратились мы ко всему Лесному Народу с той же просьбой, и почти никто нам в помощи не отказал.

— Слышала я о том…

— Через день-другой начнут приходить их представители, а мы в неведении: кто справится с этакой ватагой?.. Нас ведь они не послушают.

— Не послушают, — согласилась старуха.

— Так вот, мы хотим попросить вас…

— Меня!

— …вас, уважаемая Бабуся Ягуся…

— Ой!

— …не откажете ли вы нам в такой любезности…

— Ой!

— …взять на себя почетную обязанность…

— Ой!

— …руководить всем вашим славным народом во время штурма крепости?! — Милав перевел дух, глядя на то, как млеет старуха от такого количества изысканных слов в честь ее персоны.

— Ну конечно я согласна! — восторженно воскликнула Баба Яга, не дав открыть кузнецу рот для очередной заготовленной тирады.

— Вот и славно! — Милав обрадовался, что церемония переговоров закончилась, — так глупо он себя еще никогда не чувствовал.

Подошли Вышата с кудесником (воины стояли в сторонке, не слишком доверяя веселости Бабы Яги).

Кудесник галантно предложил старухе проследовать к ее новому месту жительства, на что польщенная Баба Яга захотела подвезти Ярила в ее ступе с ветерком. Кудесник предусмотрительно отказался. Тогда счастливая старуха стремительно залезла в ступу и стала от переизбытка чувств выписывать в бледнеющем небе замысловатые фигуры.

— Много ли живой твари надо?! — философствовал Ухоня, внимательно наблюдая за пируэтами ступы. — Вот назначили старушку генералиссимусом она и рада, словно ей быка, целиком на вертеле запеченного, преподнесли!

— Кому что… — усмехнулся кудесник и поторопил всех в лагерь неудобно заставлять даму ждать!

Глава 9. БАБА МАТРЕНА?!

Ночь прошла спокойно, без происшествий. А утром, после короткого разговора в шатре Тура Орога, каждый занялся своим делом — все готовились к приему многочисленной когорты гостей, самые нетерпеливые из которых ожидались ближе к вечеру.

С раннего утра, пока большинство населения осадного лагеря еще спало, дюжина искусных плотников приступила к изготовлению «игрушки» — так кудесник Ярил назвал макет княжеского двора. Плотники строили его из стеблей камыша, склеивая смолой. Макет рос быстро, хотя размеры его впечатляли: квадрат со стороной в три сажени! Макет являлся точной копией крепости, за стенами которой хоронился сейчас Аваддон. А понадобился он для того, чтобы объяснить каждому представителю Лесного Народа, весьма и весьма далекому от военного искусства, его конкретную задачу. В противном случае могли возникнуть свалка и неразбериха во время штурма. Ярил, хорошо знакомый с менталитетом лесных обитателей, предвидел это, поэтому и устроил «потешное» строительство.

Едва была готова первая «стена» с подъемным мостом, кудесник пригласил Бабу Ягу и стал объяснять ей, что же конкретно требуется от Лесного Народа. Старушка схватывала на лету — может, ее великие годы играли здесь роль, а может, влияла ее неистребимая любовь к интригам и заговорам?.. Через некоторое время она уже спорила с кудесником по поводу того, кого и куда следует направить. И спорила весьма аргументированно!

— Леших надо поближе к воде пустить, — кипятилась она, — им так сподручнее будет!

Кудесник не возражал, с едва заметной улыбкой наблюдая азарт Бабы Яги. Он с удовлетворением понял, что старушка с головой погрузилась в порученное ей дело, и мог теперь инструктировать гридей, которые тоже должны будут принять участие в ночной вылазке, только не с внутренней стороны частокола, как Лесной Народ, а с внешней. Невероятный, невозможный, нелепый и абсурдный план кузнеца-кудесника воплощался в реальность и обещал принести плоды. Вот только какие?..

Вышата с Милавом, понаблюдав некоторое время за тем, как «генералиссимус» Баба Яга управляется со своим «контингентом» в «потешной» крепости, отправились на другую сторону речки Малахитки — повидать баенника. Но старика на месте не оказалось.

— Наверное, с родственником своим, овинником, за чародеем следят, предположил Вышата. — Подождем его?

— Можно, — согласился Милав, устраиваясь на полке: дескать, чего время попусту терять, лучше вздремнуть с пользой для здоровья!

Милостник устроился на широкой лавке.

— А где Ухоня? — спросил он, когда понял, что сон не идет к нему.

— Кудесник с ним все утро шушукался, — отозвался Милав, который тоже не мог заснуть — слишком много мыслей теснилось в голове, занятой задуманным делом. — Должно, отправил его куда…

Помолчали.

— Милав, — вновь позвал Вышата.

— Что?

— А ты не думал над тем, кем бы тебе хотелось быть… ну, когда все закончится?

Милав ответил не сразу.

— Думать-то я думал, да вот решиться ни на что не могу — все это так странно…

— Понятно… — протянул милостник, хотя что могло быть ему понятно, если он за всю недолгую жизнь никогда не покидал своего тела?! Так что не мог он, как бы ни старался, представить — каково это: ложиться спать волком, а просыпаться человеком! Бр-р-р, страсти-то какие…

Милав понял, что милостник думает о нем, но из деликатности не продолжает свои расспросы.

— Кудесник сказал, что я, без сомнения, человек и что жил до… появления Аваддона где-то в этих краях, — заговорил кузнец, глядя в угольно-черный потолок, блестевший от солнечных лучей, проникавших в баню сквозь приоткрытую дверь. — Но сказать, кто я, невозможно… Пока невозможно…

Милав замолчал, а Вышата не отважился нарушить его тяжкие думы. Затянувшееся молчание прервал скрип отворяемой двери.

— Чую, духом мясным потянуло, — осклабился баенник. — Доброго здоровья вам, молодцы!

— И ты будь здрав на все четыре ветра! — отозвался Вышата. — Нынче я сам пришел к тебе в гости, чтобы ты в речке Малахитке свои старые кости не морозил.

— Добрые слова, да только новостей у меня — пшик…

— А вот у нас новостей полон рот и сверх того — телеги две! — гордо заявил милостник.

— Ты про Бабу Ягу, что ли? — хитро прищурился баенник.

— А откуда вы…

— Э-э-э, милостник, да я почитай что два раза уже с ней беседовал. Она мне и наказ дала для домовых всех мастей — им и занимался все утро. А вот для вас у меня есть кое-что…

— Ты же сам сказал, дедушка, что новостей — пшик?

— Пшик — он тоже разный бывает, — заявил старик. — Про Бабу Ягу и вашу затею с Лесным Народом знаю не только я — про то и Аваддоньке поганому ведомо…

— Откуда?! — встрепенулся молчавший до этой минуты Милав.

— А вы что ж думаете — чародей сидит в затворничестве и ждет, когда вы его в полон возьмете? — спросил баенник.

— Вот так новость!

— Да, — добавил баенник, — чародей все время у Кальсонки про кузнеца какого-то спрашивал. Говорил, что пришло какое-то там время…

Милав с Вышатой переглянулись и одновременно вскочили на ноги.

— Пойдем мы, — сказал Вышата. — Тревожны твои вести.

— Ступайте, — согласился баенник, — воинское дело — оно такое…

Оказавшись в лагере, Вышата передал неутешительные новости кудеснику, однако Ярил, к удивлению милостника, отреагировал спокойно:

— Разумеется, маг не мог не заметить движения в нашем лагере. Я ожидал этого. Меня тревожит другое: как бы кто не проговорился из Лесного Народа Аваддон начеку и возможности напакостить нам не упустит.

Посовещавшись с Бабой Ягой, решили «обучение» на макете отложить до завтрашнего вечера — так меньше шансов, что кто-то из разношерстной (в буквальном смысле этого слова) лесной братии проболтается — ведь Аваддон мог принять любой облик: белая козочка на лесной тропе была тому подтверждением. А еще решили, что завтра, после того как каждая группа получит конкретное задание, все лесные бойцы должны оставаться на виду друг у друга. Только так можно было избежать «утечки информации». (Мысль принадлежала Ухоне, вернувшемуся к этому времени в лагерь.) Все согласились с тем, что это разумная мера предосторожности, и Ухоня чрезвычайно возгордился, тут же потребовав присвоить себе звание бригадного генерала. Почему «бригадного» и почему «генерала» — он объяснить не смог, и штаб операции порешил, что чина десятского над вурдалаками ему вполне достаточно. Ухоня для видимости поворчал, обзывая всех «душителями новых идей», и отправился в лес, знакомиться со своими подопечными.

Оставив Бабу Ягу у почти законченного макета, кудесник, Милав и Вышата отошли в сторону. Ярил внимательно посмотрел в глаза кузнецу и сказал:

— Аваддон охотится только за тобой. Помни это. Один никуда не ходи только с Вышатой и только с охраной из дюжины гридей, — повернувшись к милостнику, добавил: — Любого, кто захочет повидаться с Милавом или просто будет интересоваться кузнецом, ко мне на разговор. И все время будьте готовы к чему угодно — неведомо нам, что сотворит Аваддон, поняв, что все пути у него отрезаны.

Милав кивнул головой в знак согласия, и они с Вышатой отправились в их шатер.

— Неприятно мне, что я должен все время прятаться, — сказал кузнец.

— Знамо дело, — согласился Вышата, — а ты подумал о том, что с тобой будет, попади ты в лапы Аваддона?

Разумеется, Милав думал об этом, но так и не мог понять — что нужно такому сильному и страшному чародею, как Аваддон, от… от… в общем, от того, кто в данную минуту имеет облик Милава-кузнеца? И тут Милав вдруг осознал, что уже несколько дней с ним не происходит никаких превращений: он ложится спать и просыпается тем же, кем был накануне — кузнецом по имени Милав, не помнящим ни кто он, ни откуда! Что это — случайность или играет роль нахождение рядом с Аваддоном (о, этот проклятый Аваддон!)?.. Вопросы, одни вопросы вокруг!

Милав тяжело вздохнул, слепо шагая за милостником. Мысли вращались по кругу, натыкаясь на непреодолимую преграду вопросов без ответов. А вот и еще одна перемена: Милав утратил способность определять суть вещей при одном взгляде на них. Он не узнал бабушку Матрену (точнее, он не узнал, что это не она), не распознал Аваддона под личиной белой козы! Может быть, он вернулся в свой настоящий облик и оттого исчезли все прежние способности? Или близость Аваддона влияет на него каким-то непонятным образом? Да еще способность менять свою внешность по внутреннему велению пока сохранил. Ведь так?

Милав потер виски — казалось, мысли переполнили его голову и она распухла так, что вот-вот лопнет. Вышата искоса на него поглядывал, но молчал.

Приближаясь к своему шатру, они услышали впереди шум. Для относительно спокойной и размеренной жизни лагеря (если не считать появления кудесника с Милавом в виде медведя) это было явлением необычным. Милав с Вышатой подошли поближе и стали свидетелями весьма забавной сцены: в кругу из человеческих тел металось несколько воинов. Они подпрыгивали, чесались, падали на землю и катались по траве, при этом безостановочно выкрикивая проклятия:

— Прекрати, слышишь, прекрати, ведьма проклятая! — вопил один, садясь прямо на траву и интенсивно ерзая по ней своим седалищем.

— Ой, съела меня мелюзга злючая! — верещал второй, катаясь по земле и хлопая себя по плечам, голове, лодыжкам.

Еще трое козликами скакали по кругу, норовя вырваться и скорее броситься в прохладные воды Малахитки.

— Что здесь творится? — спросил Вышата, расталкивая плечом толпу.

Услышав голос милостника, воины расступились, и в объятия Выплаты попал тот, кто несколько мгновений назад так рьяно «отплясывал» на пятой точке. Вышата встряхнул воина, тело которого извивалось вьюном в его сильных руках:

— Говори!

— Да бабка, треклятая, — стал объяснять «вьюн-страдалец», — к Милаву рвется, мы ее и задержали. А когда повели в темную, тут она чего-то и наколдовала — все мураши из леса на нас кинулись… Ой, кусают проклятые… ой, щекочут…

Вышата еще раз встряхнул воина, который так и норовил из рук выскользнуть:

— А где бабка-то?

— Здесь я, — ответил женский голос, — чего мне прятаться?

К милостнику подошла старушка небольшого росточку с объемистым узелком в руках. Милав, стоявший за спиной Вышаты, удивленно воскликнул:

— Баба Матрена?!

— Ой, Милавушка, — обрадовалась старушка и шагнула к кузнецу.

Милостник преградил ей дорогу.

— Чего это вы все, — вспылила старуха, — с ума по-сходили али последние мозги в речке утопили?!

Милав хотел было оттолкнуть милостника — не дури, разве не видишь, что это настоящая бабушка Матрена? Но Вышата так зыркнул на него глазами, что кузнецу пришлось уступить.

— Ты про наказ кудесника не позабыл?

Милав потупил взор, а старушка не унималась:

— Люди добрые, да что же у вас здесь деется! Или вправду Аваддонька вам всем мозги задурил?!

Старуха производила столько шума, что это привлекло внимание многих. Толпа росла, и через некоторое время подошел сам кудесник. Выслушав речь Вышаты, он отозвал старушку в сторону и о чем-то с ней поговорил. Потом окликнул молодых людей:

— Баба Матрена — женщина с понятиями; надеюсь, сердиться на нас не станет.

— На вас, может, и не стану, а вот на них… — Старушка указала пальцем на несчастных воинов, продолжавших неравный бой с муравьями под общий дружный хохот.

Кудесник неодобрительно покачал головой:

— Не шутки ради они вас задержали, а приказом воеводы. Так что вы отзовите свое войско, а то чего доброго съест оно воинов.

— Станут мураши-малыши таким поганым делом заниматься! — возмутилась старуха и что-то быстро зашептала, наклонившись к земле. Потом подняла горсть пыли, плюнула на нее и раструсила по ветру. Прошло немного времени, и обессиленные воины стали подниматься с травы, внимательно оглядывая себя. Со всех сторон летели веселые советы:

— Эй, Ламил, ты в штаны-то загляни — может, у тебя там муравейник!

— Рагдан, твой живот стал еще толще — наверное, ты всех муравьев в округе слопал?!

Милав не стал слушать продолжения и пригласил бабушку Матрену в их с Вышатой шатер.

— Ты не обижайся, — просил он старушку, — у нас здесь такие дела…

— Наслышана, — недовольно откликнулась она, — весь край бурлит оттого и пожаловала сюда. Не могла дома сидеть, когда здесь такое дело затевается!

— Какое дело? — сделал удивленные глаза Вышата, вошедший вслед за старушкой в шатер.

Баба Матрена хитро посмотрела на милостника и ответила:

— Будет вам секреты-то городить. Ухоня мне обо всем еще вчера вечером рассказал!

Вышата бурно вздохнул: ну, Ухоня, ну, попадись мне под горячую руку!

А старушка, заметив негодование на лице милостника, попросила:

— Вы уж его не ругайте — он мне по большому секрету поведал.

Милав почесал затылок:

— Бабушка Матрена, «секреты» Ухони — это почти всегда то, что известно всем, кроме него самого. Так что не волнуйтесь — мы его не накажем. — А про себя подумал: «Хотел бы я знать: как можно наказать невидимое, нематериальное создание?».

Глава 10. ХИТРОСТЬ ЧАРОДЕЯ.

— Что нового у нашего противника? — поинтересовался Аваддон, когда сэр Лионель, едва заслышав голос своего «добродетеля», кубарем скатился с наблюдательной вышки.

— Суета у них по всему лагерю, — ответил Кальконис с дрожью в голосе.

— А вы никак испугались? — прищурился чародей.

— Как можно, магистр, — искренне (ну, почти искренне) вознегодовал сэр Лионель. — Да с вами мне… мне никто не страшен!

— Слова не мальчика, но мужа! — Аваддон поудобнее устроился в кресле и стал пытливо разглядывать Кальониса. В течение некоторого времени он настойчиво искал в хитрой физиономии «философа» хоть намек на какое-никакое мужество, но видел лишь маленькие поросячьи глазки, суетливо перебегающие с предмета на предмет и ни на одном надолго не останавливающиеся.

«И послали же боги мне помощничка!» — подумал Аваддон.

— Должен вас успокоить, сэр Лионель, — сказал чародей, когда ему наскучило изучение Калькониса. — У нас в запасе еще есть кое-что…

Кальконис всей своей позой изобразил глубочайшее внимание. Аваддон продолжил:

— Я подумал: зачем нам охотиться за этим кузнецом, если он сам может прийти к нам прямо в руки? А вот как этого добиться, уважаемый сэр Лионель де Кальконис, я вам не скажу — ваша хитрая физиономия не внушает мне в последнее время никакого доверия.

— Магистр…

— И все! Я слишком долго полагался на вашу помощь, которая каждый раз выходила мне боком. Сейчас все будет по-другому.

— Как вам угодно…

* * *

Милав проговорил с бабушкой Матреной до самого вечера, даже на трапезу вечернюю не пошел (Вышата принес на медном подносе ужин и для кузнеца, и для старушки). Да только отказалась баба Матрена трапезничать — сославшись на дела неотложные, покинула шатер молодых воинов, сказав, что переночует у Бабы Яги, — как-то, когда она была еще просто Матреной (по меткому определению Ухони, Матреной-ядреной), ее пути с Бабой Ягой пересеклись на почве женских дел. Милав возражать не стал.

— Милости прошу утречком в нашу компанию, — пригласил Вышата старушку и проводил ее к Бабе Яге.

Делать было нечего, и Милав с вернувшимся Вышатой решили лечь пораньше. За безопасность их самих, да и всего лагеря можно было не опасаться, потому что ближе к вечеру стали прибывать лесные обитатели. Им определили место позади основных сил росомонов — в лесу. И теперь там бурлила своя, совершенно непонятная человеку жизнь. Засыпая, Милав слышал с той стороны самые разные звуки: от поросячьего визга и петушиного крика до совиного уханья и тонкого, пронзительного вопля, непонятно кому принадлежавшего.

Сон Милаву приснился под стать вечерним звукам. Толком он ничего не запомнил, но ощущение чего-то жуткого и тоскливого не покинуло, когда он проснулся. Было раннее-раннее утро. Со стороны стойбища Лесного Народа слышался гомон пробуждающегося большого табора. Со стороны реки неслись голоса караульных, негромко интересовавшихся утренней трапезой. Начинался день — последний перед атакой Лесного Народа на крепость.

Милав поднялся, пытаясь восстановить в памяти хоть что-то из ночных кошмаров. Однако сколько ни старался — смог вспомнить лишь чувство безотчетного страха и ощущение зловонной бездны, в которую он падал бесконечное количество раз. Прежде подобных снов он никогда не видел, поэтому здорово расстроился. Когда проснувшийся Вышата весело его поприветствовал, он ничего не ответил. Удивленный милостник приблизился к Милаву вплотную и заглянул в глаза:

— Что с тобой?

Кузнец вновь промолчал. Он сидел на походной кровати и тупо смотрел перед собой. Встревоженный Вышата позвал Ухоню, но тот не откликнулся.

«И где его носит каждый раз, когда требуется помощь?» — подумал недовольно Вышата.

Милав по-прежнему безучастно смотрел в землю, и милостник встревожился не на шутку. Он выбежал из шатра и кинулся искать кудесника. Ярила он нашел не сразу (тот вместе с Бабой Ягой «инспектировал» Лесной Народ). Едва кудесник услышал, что с кузнецом неладно, оставил Бабу Ягу и почти бегом направился к Милаву.

— Стражу у шатра поставил? — спросил он, не оглядываясь.

— Нет… Зачем это?

— Зачем-зачем, — недовольно проговорил кудесник, — я же вам говорил вчера: нужно быть готовыми ко всему!

— Да кто на него в лагере нападет?!

— Ох, молодежь, — только вздохнул кудесник.

До шатра Вышаты они еще не дошли, когда поняли, что опоздали: с той стороны неслись звуки настоящего боя!

— Эхма! — выдохнул Вышата. — Опять меня Аваддон облапошил!

Он рванул из ножен меч и стремительно кинулся вперед. Кудесник отстал. До милостника долетел только его властный голос:

— Не дай Аваддону завладеть Милавом…

Вышата зарычал, как медведь, почуявший смертельного врага, и выскочил к месту, откуда слышались звуки боя. Ворога, атакующего росомонов, милостник не увидел, но от этого ему не стало легче — потому что источником шума оказался… Милав, прокладывающий себе путь сквозь ряды росомонов. Гриди, опешившие от неожиданного нападения кузнеца, оружия не применяли, не понимая, что происходит. А Вышате хватило одного быстрого взгляда на происходящее, чтобы понять: Милав прокладывал себе путь прямиком к подъемному мосту, который… который медленно опускался навстречу обезумевшему кузнецу! Вышата, напрягая легкие, гаркнул во все горло:

— Не пускайте его к воротам! Мост опускается!

Легко сказать — не пускайте! Кузнец шел сквозь человеческую толпу так же легко, как сквозь воду. Вышата видел, как отлетают в разные стороны гриди, даже не успев прикоснуться к кузнецу. Руки Милава работали подобно мельнице, расшвыривая воинов, словно котят несмышленых. Вышата с ужасом понял, что не успевает: ему приходилось перешагивать, перепрыгивать, перебираться через многочисленные препятствия, оставленные кувалдоподобными руками кузнеца. А Милав все шел. Мост уже опустился, и на нем стройными рядами стояли обеспамятевшие гриди. Тонко запели стрелы, и толпа вокруг Милава поредела. С этой стороны тоже полетели стрелы, но менее удачно восходящее солнце светило прямо в глаза росомонам.

«Даже это сумел предусмотреть Аваддон», — подумал Вышата.

Милав уже был перед мостом, а гридей вокруг него становилось все меньше. Вышата рванулся вперед изо всей силы — он отчетливо увидел за молчаливым строем обеспамятевших гридей ненавистного Аваддона. Орлиное зрение милостника позволило ему рассмотреть, что делает чародей: руки мага совершали вращательные движения, а его взгляд был устремлен прямо на кузнеца. Вышата с ужасом понял, что у него совсем не осталось времени. Тогда он кинулся к ближайшему раненому воину, выхватил арбалет, вложил стрелу и… Целился он бесконечно долго, вкладывая в свой единственный выстрел всю ненависть к Аваддону. Наконец краткий миг, длящийся целую вечность, закончился — щелкнула тетива, и стрела ушла в цель. Вышата был уверен, что стреляет прямо в сердце. Так оно на самом деле и было — но… Аваддон все еще владел даром предвидения и спокойно увернулся от стрелы за миг до того, как она должна была пробить его дорогую одежду. Вышата не поверил своим глазам! Тем не менее его выстрел не был бесполезным: Аваддон на краткий миг потерял контроль над Милавом. Кузнец вздрогнул всем телом, посмотрел вперед — на опущенный мост, на поднятые ворота и… стремительно бросился в воду.

Вышата перевел дух, видя, что бурные воды речки Малахитки подхватили Милава и понесли вниз по течению. Краем глаза он заметил, что с десяток воинов кинулись вылавливать кузнеца из стремнины, а за спиной послышался торопливый топот: гриди пришли в себя и построились в боевой порядок. Вышата поднял руку — не стрелять! Мост медленно поднимался, отрезая один берег от другого, разделяя один и тот же народ на две неравные части. Ворота в крепость захлопнулись, но Вышата все-таки успел заметить чьи-то глаза, горевшие такой холодной ненавистью, что у милостника по спине мурашки забегали. Он вздохнул и обернулся к гридям, успевшим занять весь берег.

Перед строем стоял Тур Орог и с теплотой в глазах следил за Вышатой.

«Добрый воевода из него получится», — подумал он.

А гриди, в знак одобрения действий милостника, ритмично стали бить рукоятями мечей о щиты. Над крепостью по-прежнему висела мертвая тишина…

Глава 11. ЛЕСНОЙ НАРОД.

… Милав открыл глаза и столкнулся со встревоженным взглядом бабушки Матрены.

— Оклемался, сердешный, — мягким голосом произнесла она и всхлипнула.

Милав положил руку на старушкину ладонь и ответил:

— Да что мне будет-то, вороно-волко-медведе-человеку?

Но бравада не удалась — больно грустным и тусклым был голос кузнеца.

— Эй, напарник, — Ухоня распластался над Милавом розовым покрывалом, ты прекращай хандрить — сегодня такой день!

Милав закрыл глаза, ничего не ответив.

— Ты никак совсем расклеился?! — возмущенно воскликнул Ухоня. — А ну, вставай! Нечего страдальца изображать!

— Кыш, говорилка невидимая! — заступилась баба Матрена за кузнеца. Не видишь разве — раненый он…

— Раны вовсе даже не смертельные, — авторитетно заявил Ухоня, — а потому нечего прохлаждаться в постели!

— Да уймись ты! — не на шутку рассердилась старушка. — А то я не посмотрю, что твой физиономий для меня невидим, — нашлю на тебя порчу ужасную…

Милав подивился словам, несвойственным бабе Матрене, хотя чего здесь удивляться — при Ухониной скорострельной болтливости и камень разговаривать научится! Чтобы прекратить спор между старушкой и ухоноидом, он сказал:

— Баба Матрена, мне, правда, не мешало бы прогуляться немного…

Он поднялся, чувствуя, что все тело ломит, а в голове словно кто кочергой раскаленной ворочает. Кузнец поморщился, но все же шагнул к выходу. Внимательные глаза старушки с тревогой наблюдали за ним.

— Со мной все в порядке… — сказал Милав, поймав ее жалостливый взгляд. — Только тело все ломит. Где это меня так?

— А ты как только в воду-то бултыхнулся, так сознание из тебя — вон! стала объяснять бабушка Матрена. — Пока гриди из Малахитки выловили, ты не с одним камнем пободаться успел!

Милав ощупал голову — несколько здоровенных шишек говорили о том, что «бодался» он хорошо. Вдруг в голове что-то щелкнуло, и он вспомнил все, что с ним произошло, с ужасающей отчетливостью и до мельчайших подробностей. От стыда он едва не задохнулся. А баба Матрена, заметив, как сильно побледнел кузнец, спросила:

— Что с тобой?!

Милав поморщился, как от зубной боли, и спросил Ухоню, с трудом выдавливая слова:

— Много… погибло… там, у моста…?

— Нет, — жизнерадостно откликнулся Ухоня, словно речь шла не о побоище, а об увеселительной прогулке в горы. — С десяток воинов раны получили незначительные, а пятеро ранены стрелами.

Милав испытал огромное облегчение — самым страшным для него сейчас было бы услышать, что он стал причиной гибели кого-нибудь из росомонов, еще недавно принявших его как брата. Слава богам, этого не произошло!

Кузнец вышел на свежий воздух и нос к носу столкнулся с Вышатой.

— Ты уже на ногах? — обрадовался милостник. — Славно!

Милав почувствовал, что радость товарища искренняя, и ему полегчало еще больше.

— А я как раз за тобой, — продолжил Вышата. — Тур Орог к себе просит.

— Может…

— Тю-ю, ты себя за утро-то не казни — нет в том вины твоей! — и подтолкнул кузнеца в спину. — Идем, идем!

Когда Вышата с Милавом вошли в шатер воеводы, там уже собрались все старшие военачальники (числом не более дюжины), сам Тур Орог, кудесник Ярил и Баба Яга, которой галантный кудесник предложил почетное место рядом с воеводой. Польщенная старушка уселась там с видимым удовольствием. Когда шум утих, к собравшимся обратился Тур Орог:

— Все знают, для чего мы собрались здесь. Повторяться не буду. Хочу лишь еще раз напомнить, что у нас только одна попытка, — второй Аваддон может и не дать.

Далее поднялся кудесник и четко объяснил задачу каждого. Самая ответственная часть задуманного ложилась на Бабу Ягу и ее разномастное воинство. Старушка заверила всех, что ее подопечные готовы порадеть за родные дебри и чащобы, не жалея своей многоцветной крови. Когда все было оговорено, Тур Орог распустил совет, попросив задержаться Ярила, Вышату и Милава.

— Что думаешь по поводу утреннего события? — спросил он, обращаясь к Ярилу. — Может, отложить операцию до завтра?

— Нет, — категорически заявил кудесник. — Я думаю, что случившееся пойдет нам только на пользу.

— Каким образом? — не понял Тур Орог.

— Аваддону потребовалось чудовищное напряжение всех его сил, чтобы воздействовать на Милава. А потом в течение дня мы слышали его проклятия, доносившиеся из-за частокола. Я уверен, что чародей основательно подорвал свои силы, не использовать это — просто глупо.

Кудесник замолчал, поглядывая на своих путников, может, у кого еще есть какие соображения?

Откликнулся Вышата:

— Ярил прав. Аваддон после сегодняшнего дня, весьма для него бурного, должен спать как убитый. Что нам больше всего и нужно сегодняшней ночью.

— Хорошо, — не сразу откликнулся Тур Орог, — быть посему! И да поможет нам земля родная!

За тонкими стенами шатра уже почти наступила ночь. Милав, по-прежнему занятый невеселыми думами, прислушался к тому, что творилось вокруг него. А совершилось вокруг дело неслыханное, диво невиданное: теперь по лесу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на анчуток-чертенят, играющих в прятки вокруг шатра воеводы, на степенных леших, явившихся спасать отечество со всем своим многочисленным потомством, на домовых, ставших огромным табором на широкой поляне, на кикимор, готовивших «праздничный» обед из мухоморов и кокетливо зазывающих молодых ратников отведать угощеньица перед ночной «забавой». В общем, не нашлось в лесу ни одного создания, ни одной твари, которая бы не откликнулась на призыв Тура Орога; все как один встали, чтобы изгнать супостата, осквернившего своей черной ношей светлую душу страны Рос.

Милав, наблюдая происходящее, почувствовал острые угрызения совести, не время нынче поддаваться бедам-печалям, позабыв о том, что творится вокруг. Ему стало невыносимо стыдно и перед Ухоней, который, несмотря на всю свою браваду, всегда был абсолютно надежен, и перед Вышатой, перенесшим страданий никак не меньше, чем он, Милав, и перед бабушкой Матреной, пришедшей сюда для того, чтобы помочь ему — и умением травницы, и простым участием в его судьбе. Но больше всего Милаву было стыдно перед кудесником. Ведь это он, Милав-кузнец, предложил план ночной атаки на крепость силами Лесного Народа, а потом самоустранился, взвалив бремя забот на Ярила.

Подавив в себе тяжкий вздох, чтобы не выдать окружающим бури чувств, бушевавшей в его сердце, Милав спросил у кудесника:

— Могу я принять участие в ночной вылазке?

Кудесник подошел к нему поближе — луна еще только всходила, и вокруг было очень темно.

— Сегодняшняя ночь, — сказал он, — лишь предыстория того, чему обитаемый мир не был свидетелем. История будет писаться завтра тобой! Так что спи эту ночь спокойно.

— А как же насчет второй части нашего плана?

— Ухоня обо всем позаботился!

«Наш пострел везде поспел», — подумал Милав. Впрочем, недовольства Ухонина расторопность не вызвала: напротив, кузнец почувствовал радость и облегчение — похоже, только он один во всем лагере занимается самобичеванием, в то время как остальные заняты нужным делом. На душе Милава сразу потеплело, огненная кочерга перестала перемешивать его мысли, вызывая сумбур и смятение.

… Когда глухая ночь опустилась на землю и муравейник из всевозможных живых (и не совсем живых) существ вокруг крепости успокоился, началась первая часть операции по изгнанию Аваддона, которую Ухоня, проникнувшись милитаристским духом, метко назвал «Многоликая Кобра».

Суть операции, к которой так тщательно готовились, свелась к следующему. В назначенный час вся масса лесных обитателей — по самым скромным подсчетам не менее тысячи — проникла в крепость, используя таланты, которыми их щедро одарила природа. Способы проникновения были самыми необычными и экзотическими: через колодцы, под землей, сквозь дерево, по воздуху. Используя численное преимущество, они буквально на руках унесли, утащили, похитили, выкрали, уволокли, умыкнули большую часть заколдованного воинства. Все происходило в такой тишине, что воины Тура Орога, поджидавшие своих «коллег» снаружи, ничего не слышали и оставались в абсолютной уверенности, что дело провалилось, пока перед ними из воды, из-под земли, а то и прямо из воздуха не начали появляться лесные обитатели со своими трофеями в виде крепко связанных воинов Аваддона. Обеспамятевших собрали в укромное место и спешным маршем отправили в ближайший острог под бдительным присмотром ведунов, лекарей, знахарей и кудесников всех мастей. Лесному воинству удалось умыкнуть у Аваддона более двухсот воинов и сотни три женщин и детей. Успех оказался ошеломляющим! Тур Орог просто светился от радости.

— Дело осталось за малым, — говорил он, потирая руки, — нужно заставить Аваддона покинуть нашу землю. Но случиться это должно так, чтобы у него никогда больше не возникло желания вернуться сюда!

— А это уже второй этап задумки Милава-кузнеца, — отозвался кудесник Ярил, находившийся с Туром Орогом в его шатре все время, пока длилась первая фаза операции.

— Кстати, а где он сам? — спросил воевода. — Мы тут на радостях успели поблагодарить всех, а главного «виновника» успеха забыли?!

— Спит он, — пояснил кудесник, — самое важное завтра случится — пусть отдохнет…

— А надежна ли охрана у него? — поинтересовался воевода, вспомнив об утреннем происшествии.

— Надежна, — успокоил кудесник, — с ним Вышата да бабка эта — Матрена. А уж сам шатер охраняется получше твоего.

— Что ж, добро, — сказал Тур Орог. Радость не давала ему сидеть на месте, и он все шагал вокруг стола. Потом остановился, глянул на кудесника просветленным взглядом и спросил: — Как думаешь: счастливую весть прямо сейчас послать княгине Ольге или…

— Думаю, погодить надо до завтра, — осторожно сказал Ярил, — а там, с Божьей помощью, коли одолеем супостата, обо всем разом и сообщим.

— А все-таки молодец твой Милав! — с улыбкой воскликнул Тур Орог. Это ж надо — такое дело невозможное придумал! Хотел бы я поглядеть на Аваддона, когда он проснется утром!

Глава 12. НОЧНЫЕ ВИЗИТЕРЫ.

Кальконис спал плохо — ему все время мерещились обрывки прошедшего дня. После того как Аваддон своей внутренней силой не смог принудить кузнеца прийти в крепость, чародей словно обезумел. С ужасом взирал сэр Лионель на разбушевавшегося чародея, вымещающего злобу на стражниках, которых и людьми-то нельзя было назвать. Не один обеспамятевший гридень отправился на удобрение. Кальконис, наблюдая за бесчинствами мага, предусмотрительно укрылся в старом заброшенном колодце — иначе и его постигла бы печальная участь. — Аваддон успокоился не скоро. Долгое время Кальконису пришлось просидеть в сыром, полузавалившемся срубе, вдыхая запах плесени и тлена. Он выбрался на свет только после того, как Аваддон устало приказал:

— Сэр Лионель, принесите мне кресло…

Кальконис бросился за привычной ношей, с замиранием сердца ожидая от чародея чего-нибудь такого… Но все обошлось. Аваддон принял позу каменного истукана, казалось, окружающий мир перестал для него существовать. Кальконис простоял подле чародея битых два часа, не решаясь самовольно оставить пост, прежде чем чародей обрел способность реагировать на происходящее вокруг. Он поднял взор на Лионеля, услужливо наклонившегося навстречу, и сказал:

— Меня все покинули… Никто не захотел помочь мне… никто… — и резко спросил у Калькониса: — Вы тоже хотите удрать?

— Н-н-нет… пока — нет!

Аваддон криво улыбнулся:

— А все-таки судьба не зря свела меня с вами, сэр Лионель.

Кальконис преисполнился гордости, выпятив грудь.

— Да, без вашей безнадежной тупости и фантастической трусости мне было бы здесь не так весело.

Грудь Калькониса вернулась на место.

— Идите, сэр Лионель, сегодня вы мне больше не понадобитесь…

Кальконис склонился ниже обычного и спиной попятился от чародея.

— Завтра… — коротко бросил Аваддон и заставил Калькониса замереть. Завтра будет ваш звездный час!

«О боги, неужели эта пытка никогда не кончится?» — подумал сэр Лионель, переполненный жалостью к самому себе.

… Не спалось Кальконису. Именно по причине последних многообещающих слов чародея и не спалось. Поэтому, услышав подозрительный шум за своей дверью, он не стал дожидаться новой встречи с двумя кошмарными стариками, а решил дожидаться утра возле молчаливых стражей Аваддона.

Сэр Лионель осторожно выглянул в коридор — прошлая встреча с баенником его кое-чему научила. Осмотрелся. В длинном проходе горело всего два факела, да и те нещадно коптили, так что света от них было не больше, чем от полной луны. Кальконис на цыпочках стал пробираться в тот конец коридора, который был ближе к его спальне. Босые ноги бесшумно ступали по гладким доскам, приятно холодившим ступни. Кальконис с тревогой всматривался вперед, не видя знакомых неподвижных фигур ночных стражей.

«Куда они могли подеваться?» — недоумевал он.

Коридор закончился. Перед собой Кальконис увидел алебарду, аккуратно прислоненную к стене возле факела. Стражников не было. Кальконис прислушался и уловил шум, доносившийся из-за поворота.

«Может, они по нужде отошли?» — подумал он, заворачивая за угол.

В этой части коридора было гораздо светлее, поэтому он разом охватил картину, открывшуюся ему в ярком свете. Оба стража лежали на полу с кляпами во рту. Они были крепко связаны и упакованы так, словно их собирались вместо тюков отправить с торговым караваном. Вокруг них копошилось несколько неясных фигур. Кальконис собрался разразиться разоблачающим ночных разбойников криком, как вдруг один из «упаковщиков» обернулся к нему и спокойно произнес:

— Иди сюда, помогать будешь!

Рот Калькониса беззвучно захлопнулся. В говорившем сэр Лионель без труда признал… баенника, который нетерпеливо прикрикнул:

— Чего пасть-то раззявил — помогай!

Кальконис на ватных ногах приблизился к поверженным стражам и замер подле них. Баенник с ухмылкой похлопал его по ноге — сам-то он доставал философу едва ли до пояса — и сказал:

— Порадей, Кальсонька, за росомонов неповинных…

Калькониса заставили опуститься на колени, и чьи-то цепкие ручонки забросили связанного стража ему на шею. Страж весил как два кресла Аваддона одновременно! Сэр Лионель крякнул и поднялся на ноги. Баенник дернул его за штанину:

— А покричать не желаешь? Мой сродственник Дормидон в печали большой дубинку свою в дело пустить рикак не может!

Нелегкая ноша не позволила Кальконису помотать головой, отказываясь от «заманчивого» предложения. Проглотив ком в горле, он пристроился к идущей впереди группе, которая волокла второго стража прямо по деревянному полу.

Труднее всего пришлось на улице: дотащив стражника до нового колодца, философу пришлось — не без участия Дормидона с его палицей — вернуться за другим. Когда Кальконис, изнемогая, совершил второй поход, у него осталось сил только на то, чтобы попросить баенника: — Может… вы и меня… с собой возьмете — я сам дойду!

Баенник оценивающе осмотрел сэра Лионеля и отрицательно покачал головой:

— Не-ет, тебя нельзя — ты же почти нормальный, потопнешь еще!

Баенник стал передавать «добычу» в лапы водяных, успевших скользнуть в прозрачную воду. Кальконис не уходил, с ужасом думая о том, что с ним будет, если Аваддон прознает о его предательстве!

Наконец решился и с брезгливостью тронул голое тело баенника.

— Ну, что тебе? — повернулся недовольный старик. Кальконис замялся:

— Не могли бы вы… э-э-э… оставить какой-нибудь след на моем лице, который бы свидетельствовал, что я… героически сопротивлялся в момент пленения стражей?

— Да запросто! — обрадовался баенник. — Дормидон, нарисуй Кальсоньке следы сопротивления!

— Вы не так меня поняли… — похолодел от ужаса Кальконис. — Я не…

Договорить он не успел — Дормидон-овинник слыл мастером по части подобных «следов»!

* * *

Вместительный шатер воеводы сотрясали голоса спорящих росомонов. Успешная ночная вылазка вскружила всем головы: мало кто из участников военного совета не требовал немедленно начать штурм.

— Почему мы не можем атаковать крепость сейчас? — спрашивал самый молодой из военачальников. — Там осталась лишь горстка защитников — мы сомнем их!

— Дело не в числе оставшихся в крепости, — сказал Тур Орог, — хотя и их со счетов сбрасывать не стоит. Вы должны понять: главное не в том, чтобы захватить крепость, а в том, чтобы заставить Аваддона убраться отсюда. Навсегда убраться! Если же штурмовать крепость сейчас, он просто затаится где-нибудь — с его магическими способностями это совсем не трудно. Тогда нам придется жить в постоянном страхе, что мерзкий колдун в любой миг может нанести удар в спину! Не допустим этого! Надеюсь от всей души, что задумка Милава удастся.

— Ох, не верится мне, что сие возможно! — воскликнул все тот же воин.

— А многие из вас верили в то, что произошло этой ночью? — спросил Тур Орог.

Общее молчание было красноречивее любых слов.

— Вот видите, — подытожил воевода.

— И все равно неясно: как же одолеть чародея?

Тур Орог посмотрел на кудесника. Ярил встал и заговорил:

— Не с обрами мы сейчас сражаемся и не с печенегами. Иной сегодня у нас враг. И способ борьбы не может быть прежним. С чародеем нам следует биться только его оружием. И есть у нас по этому поводу мысль одна. Пока рано о ней говорить — не пришло еще время. Но запомните, как бы ни повернулась завтрашняя схватка — крепость все равно будет наша, и Аваддону мы не дадим покоя!

В этот момент в шатер вбежал встревоженный сотник Исей.

— Воевода, крепость горит! — крикнул он.

Глава 13. ВИХРЬ.

… Кальконис очнулся, когда вокруг уже почти рассвело. Он осторожно ощупал правый глаз, который ничего не видел, потом потрогал добрую шишку на затылке — Дормидон сотворил весьма правдоподобную для Аваддона «легенду»!

Сэр Лионель одним глазом осмотрелся по сторонам и заметил непривычную пустоту защитных стен: там, где еще вчера вечером стояло пятеро стражей, сейчас маячил один, да и то не везде. Кальконис поднялся на ноги, ощущая ноющую боль в шее и пояснице — ох, и здоровые попались стражи! Осторожно ступая босыми ногами по холодной траве, он поспешил в терем. Тело Калькониса дрожало мелкой дрожью (видимо, пролежал он на земле немало времени); философ торопился в свою спальню, чтобы успеть одеться до того, как Аваддон узнает о ночном вторжении, потому что потом… Это «потом» даже представить было жутко, помня о вчерашнем буйстве чародея.

Кальконис, отбивая белоснежными зубами чечетку в такт своим шагам, вспорхнул на крыльцо и… уткнулся в грудь Аваддона. Чародей был полностью одет и излучал удручающее спокойствие.

— Я вижу, наш гарнизон заметно поредел, — сказал он, обводя взглядом частокол.

— П-п-поредел… — согласился Кальконис, заикаясь не то от холода, не то от предчувствия надвигающейся беды.

— И если я правильно прочитал «записи» на вашем лице — вы славно сопротивлялись этому?

— О-о-о, я… — заговорил Кальконис, подыскивая самые эффектные слова, чтобы поведать о своей неравной схватке с ночными… демонами. Вот именно демонами!

— Можете не утруждать себя, — сказал Аваддон подозрительно-спокойным голосом. — Вы все равно соврете. Ведь так?

— Ну, возможно, я бы и приукрасил самую малость…

— Я освобождаю вас от этого — ступайте прочь!

Аваддон спустился с крыльца и направился в сторону служебных построек. Кальконис кинулся наверх — нужно было успеть переодеться, пока чародею не захотелось поиздеваться над ним.

Сэр Лионель был почти одет, когда уловил запах гари. Он торопливо выглянул в окно и с ужасом обнаружил, что страшный огонь охватил большую часть построек. Кое-как закончив туалет, он кинулся на улицу. На крыльце вновь столкнулся с чародеем, который с мрачным спокойствием наблюдал за пожаром.

— М-м-магистр Аваддон, м-м-мы горим! — не придумав ничего оригинальнее, промычал Кальконис.

— Я знаю, — ответил Аваддон, не разомкнув губ.

— Так это вы?!

Чародей даже не взглянул на него.

— Вам их жаль? — спросил он, не двигая губами.

— Но там дети!

— Дети — будущие росомоны, запомните это хорошенько!

Кальконис промолчал, а чародей удалился в терем. Философ несколько секунд стоял в раздумье, а потом кинулся к горящим домам. К счастью, не слышалось ни криков, ни стонов, которые говорили бы о непоправимом… Он выбежал на широкую площадь, расположенную за пылающей стеной, и обнаружил множество женщин и детей, занимавшихся странным делом: одни из них засыпали колодцы, а другие раскатывали по бревнам постройки, которых еще не успел коснуться огонь. Затем бревна откатывали к частоколу и городили из них завалы. Все совершалось при гробовом молчании людей. Кальконис с тревогой смотрел на растущее пламя и молился, чтобы не поднялся ветер. Ибо в крепости росомонов из камня даже печи не выкладывали, и если подует — к вечеру они с Аваддоном останутся на пепелище… если останутся…

* * *

— Эк полыхает-то!

— То избы горят да анбары…

— Неужто Аваддонька людей подпалил?

Тревожные фразы неслись со всех сторон.

— А что, если чародей от злобы своей невозможной и вправду людей поджег? — спросил Вышата. Тур Орог бросил на него суровый взгляд:

— Даже если это и так, мы им ничем не поможем — не успеем…

Через секунду добавил:

— Смотрите, гриди, злее будете! — И удалился в свой шатер.

— Лютует Аваддон, — вздохнул кудесник, — наверное, конец свой чувствует. — И, обратившись к Милаву, предложил: — Пойдем, над делом ночным подумаем, а там и Ухоня возвернется…

* * *

До полудня росомоны были в большой тревоге — перекинется ли огонь на другие постройки или ограничится уже «съеденными» избами? Кудесник с Бабой Ягой уединились на полянке, где еще утром хозяйничали кикиморы, и попытались вызвать дождь. Но из этой затеи — к большому их удивлению ничего не вышло.

— Должно, чародей какое-то заклятие наложил, — в раздумье произнес кудесник. — Остается уповать, что ветру не захочется порезвиться в столь неподходящий час.

Баба Яга предложила кликнуть хмурников, но кудесник не согласился:

— Хмурникам этой ночью большой труд предстоит, не нужно бы до срока у Аваддона подозрения на их счет вызывать.

На том и порешили. А тут ветер совсем успокоился. Росомоны вздохнули с облегчением: авось и уцелеет крепость? Однако спокойствие их продолжалось недолго.

Сторожевой отряд, стоявший ближе всех к воротам в крепость, заметил неладное: мост стал медленно опускаться, одновременно открывались ворота. Заревел боевой рог, предупреждая об опасности. Воины были готовы ко всяким неожиданностям — не прошло и пяти минут, как перед воротами стояло четыре сотни вооруженных гридей. Никто не понимал, на что рассчитывает чародей.

Вышата с Милавом поспешили к воеводе. Кудесник оказался уже тут.

— Не биться он с нами собирается, — предположил он, — здесь что-то другое…

Ворота открылись наполовину и замерли. Все, затаив дыхание, ждали. Прошло несколько томительных мгновений, и на опустившийся мост шагнул сам чародей. Один! Он спокойно осмотрел замершее перед ним войско и усмехнулся.

— На что он надеется? — недоумевал Тур Орог.

— Скоро узнаем… — откликнулся Вышата.

И тут началось: вокруг фигуры Аваддона закружился слабый вихрь. Тренькнула тетива арбалета какого-то нетерпеливого воина, но стрела, пролетев не более пяти саженей, упала в траву.

— Черное колдовство… — прошептал кто-то рядом с Милавом.

Аваддон стал покачивать руками, и вихрь вокруг него закружился стремительнее. С десяток стрел, выпущенных умелыми руками, полетели в сторону мага. Но упали далеко от цели. А скорость вихря все росла. Закружился мусор, подхваченный вращением, потом вода защитного рва стала втягиваться в колдовскую воронку. Тело чародея дрогнуло, поднялось над землей на добрую сажень. Все больше веток, травинок, щепок, воды, гальки приходило в движение. Фигура мага, на удивление, оставалась хорошо различимой за мутными стенами магического урагана. Еще один легкий прыжок чародея внутри вихря — и все увидели, как нижняя часть воронки, истончившись до игольной толщины, разметала в мелкие щепки мост, сложенный из просмоленных лиственниц! Передняя сотня, на которую обрушился град остатков подъемного моста, шагнула назад. А вихрь, качнувшись из стороны в сторону, словно ванька-встанька, двинулся прямо на остолбеневших воинов.

Тур Орог отдал команду атаковать чародея. На вихрь обрушились сотни стрел. Аваддону это не нанесло совершенно никакого урона. Тогда полетели копья с тяжелыми металлическими наконечниками. Результат оказался прямо противоположным: изломанные и раскрученные вихрем, копья вернулись, калеча и убивая росомонов.

Тур Орог приказал использовать только стрелы. Результат — тот же. А вихрь между тем медленно двигался прямо в центр лагеря, оставляя за собой глубокую канаву, названную впоследствии «тропой черного колдуна», там больше никогда ничто не росло.

В какой-то момент стало ясно, что росомоны не смогут сдержать Аваддона, а вслед за этим к кудеснику пришла мысль, заставившая его содрогнуться: он понял, куда и зачем движется чародей, — ему нужен был только Милав! И, к величайшему ужасу, никто не мог помешать Аваддону.

Сквозь растущий гул, в который сливались крики, стоны, брань, шум падающей дождем земли, вывороченной из канавы, кудесник прокричал Вышате, чтобы он брал Милава и уходил отсюда. Милостник ничего не расслышал обнажив меч, он все порывался броситься на чародея и поквитаться с ним.

А вихрь уже был совсем рядом. Теперь и Милав, и Вышата, и Тур Орог поняли, за кем пришел чародей, облачившись в непробиваемый доспех черной магии.

Времени на принятие решения не было. Вдруг рядом с кудесником появилась Баба Яга.

— Я возьму кузнеца в свою ступу, — прокричала она в самое ухо Ярилу, авось успеем убечь!..

Кудесник кинулся к Милаву, чтобы приказать ему лететь с Бабой Ягой, но замер на полдороге, воззрившись в небо. Он увидел…

Прямо из леса на Аваддона, закованного в броню заколдованного воздуха, кинулось… нечто огромное, раза в два превосходящее сам вихрь. Это «нечто» имело круглую форму и состояло из одних острых как бритва зубов. Оно коршуном набросилось на Аваддона и с ужасным хрустом стало рвать воздушную защиту в клочья. Чародей запаниковал в своем убежище, потерял контроль, и некоторые стрелы смогли коснуться его — правда, не причинив сколько-нибудь серьезного вреда. А «зубастик» продолжал терзать защитную оболочку чародея со свирепостью голодного тигра. Воины возликовали. В Аваддона — теперь почти не защищенного — полетели стрелы, копья, топоры. Смертоносный шквал был бы много сильнее, если бы воины не боялись задеть того, кто так неожиданно спас их от поражения.

Через минуту все было кончено. Под улюлюканье росомонов Аваддон вернулся в крепость, едва не рухнув вместе с измочаленным вихрем в речку Малахитку. Ворота крепости захлопнулись, и дружный крик победителей огласил окрестности.

Все озирались вокруг в поисках благодетеля, но его нигде не было. Гриди сошлись на том, что это было чудо — самое обыкновенное и самое невероятное, какое только можно себе представить.

А «чудо» тем временем докладывало кудеснику:

— Все сделал по высшему разряду: пять хмурников и семь облакогонителей прибудут вечером перед заходом солнца! — Ухоня сделал театральную паузу и спросил: — Ну, хоть звание полковника я заслужил?. А то упыри — они ж не воины, одна срамота!

Гвалт поднялся невероятный (дело происходило в шатре Вышаты) — каждому хотелось поблагодарить Ухоню за помощь и спасение. Кудесник обещал всегда заступаться за ухоноида перед властями; Милав клялся, что теперь он Ухонин должник до гробовой доски; Вышата грозился руки-ноги повыдергивать тому, кто хоть словом его обидит; бабушка Матрена превзошла всех — ухоноид мог теперь рассчитывать на вечный приют в ее доме. Ухоня растрогался невероятно, даже заплакал от радости, что, конечно, не вязалось с обликом мужественного полковника… Но кто мог видеть его слезы?

Глава 14. ГЕМАТИТ-КРОВАВИК.

До самого вечера воины наводили порядок перед крепостью, с довольным видом прислушиваясь к тому, что творится за частоколом. Крики Аваддона звучали недолго, а вот стоны, вопли, стенания и плач безутешного Калькониса многим скоро надоели. И когда его голос, в конце концов, упал до едва слышимого визга, а потом и вовсе стих, многие испытали облегчение. Несчастный философ, в очередной раз превращенный обезумевшим чародеем в отвратительную жабу с двенадцатью лапами, больше не просил ни о чем мага себе дороже. Он ждал лишь одного: скорее бы росомоны разрушили крепость да выпустили его куда-нибудь на болото — о большем он и не мечтал. Поэтому, когда Аваддон удалился к себе, так и не вернув сэру Лионелю его облик, он потихоньку заполз под крыльцо терема Годомысла в надежде пересидеть там до утра, а потом… Впрочем, Кальконис далеко в будущее не заглядывал: в обществе Аваддона — это было совершенно бессмысленно.

* * *

У кудесника с Милавом состоялся непростой разговор, когда кузнец, устав от Ухониной болтовни, пришел в шалаш Ярила.

— Хочу о ночи сегодняшней поговорить с тобой, — сказал кудесник.

Кузнец присел на ствол сосны.

— Я для того и пришел…

— Ты все обдумал? — спросил кудесник, глядя Милаву прямо в глаза.

— Да, — ответил кузнец. Кудесник вздохнул:

— Подумай хорошенько, Милав, — Аваддон, даже потеряв все свое могущество, остается очень сильным колдуном: неведомо нам, что он сотворит, поняв, что битву свою проиграл окончательно! Но даже если он и не успеет околдовать тебя, с его исчезновением ты можешь навсегда лишиться возможности узнать свои истинный облик! Подумай, хорошо подумай…

И Милав задумался. Времени у него было предостаточно — вечер только-только заявил о себе, выкрасив западную часть небосвода в розовые и желтые тона. Выбор у кузнеца был непростой, либо смерть жуткая и непонятная, либо вечное скитание из тела в тело. Но разве есть другой выход? Вообще-то есть — ускользнуть незаметно куда-нибудь в горы, бросив на произвол судьбы всех тех, кто поверил в его, Милава, бредовую затею, а потом всю жизнь ждать того момента, когда длинные руки Аваддона все-таки достанут его, в какую бы вонючую и узкую щель он ни забился. Но когда произойдет это, рядом уже не будет ни доброго кудесника Ярила, ни насмешливого Вышаты, ни сурового Тура Орога; скорее всего, даже Ухоня не захочет разделить участь вечного изгнанника, трусливо бросившего товарищей… Нет, такое и представить себе невозможно! Остается одно…

— Я решил! — Эти два коротких слова дались Милаву нелегко.

Кудесник положил ладонь на руку Милава.

— Ты правильно поступил. — Голос его был тихим, но проникал в самые потаенные уголки души кузнеца. — И мы все поможем тебе… А сейчас иди к милостнику, дела у меня…

Где-то через час в шатер Вышаты, где в тот момент находились Милав, Ухоня, бабушка Матрена и сам милостник, влетел взволнованный воин:

— Плывут! Планетники плывут!

Все поспешили вон. У входа столкнулись со стражниками, которые что-то высматривали в небе. Подошедший кудесник посмотрел в том же направлении и сразу заметил скопление темных облаков, в кильватерном строю приближающихся к крепости. Со стороны они выглядели вполне мирно и безобидно, плывут облака, ну и что — мало ли их по небу бродит? ан нет! Кудесник знал, что облака эти особые — на каждом либо хмурник восседает, либо планетник осторожно по небу правит. Облака проплыли к лесу и там замерли, словно зацепившись ватными краями за верхушки елей.

— Больше дюжины планетников согласились помочь нам! — весело сообщил Ухоня.

— Добрая новость, — отозвался кудесник и, повернувшись к Вышате, сказал: — Пойдемте к Туру Орогу, оговорим последние приготовления…

Эта ночь показалась всем самой долгой и напряженной за время осады. Утра дожидались со страхом и нетерпением. Наконец немногочисленные звезды погасли, восток побледнел, и к крепости медленно двинулись облака последняя битва с Аваддоном началась.

Облака подплывали к самой воде, опускались, принимали в свое пуховое нутро сотню воинов и тихо поднимались вверх, дрейфуя в сторону неприятеля. Двенадцать облаков приняли в себя тысячу двести воинов и понесли их к крепости. Над местом они выстроились в круг, а потом одновременно ринулись в центр. Несколько томительных минут ожидания оборвались страшным криком сотен глоток — воины буквально обрушились на крепость, заполнив все ее уголки. Сопротивления темное воинство не оказало — какое сопротивление, если на одного обеспамятевшего приходилось по нескольку десятков воинственных гридей! Шум стоял ужасный — воины специально создавали гам и сумятицу, чтобы заставить Аваддона действовать необдуманно и опрометчиво. Пока что все шло по плану — гриди хозяйничали в крепости, а Милав в сопровождении дюжины воинов ворвался в хоромы, в которых отдыхал Аваддон. Кузнец оставил свой эскорт внизу, а сам кинулся наверх, где (как сообщили самые сильные слухачи) должен был находиться Аваддон. Воинов Милав умышленно не взял с собой — было нужно, чтобы чародей увидел в нем легкую добычу и не улизнул куда-нибудь раньше времени. Поэтому и несся кузнец по ступеням наверх, изображая из себя этакого простофилю, который в одиночку решил расправиться с магом.

И Аваддон клюнул на приманку. Он выпрыгнул в коридор и, увидев, что Милав один, пошел напролом.

— Так вот как мы встретились с тобой, глупый мальчишка, — расхохотался чародей прямо в лицо кузнецу. — На что ты рассчитываешь? Мне стоит пальцем пошевелить, как от тебя мокрое место останется!

В этот миг он заметил на груди кузнеца Талисман Абсолютного Знания точная копия хрустального шара Всезнающего Ока. Аваддон мгновенно обезумел — он что-то кричал, слюна из его рта брызгала во все стороны, глаза вылезли из орбит — казалось, что теперь они живут другой, отдельной от остального тела жизнью. Его руки извивались, как змеи, и Милаву почудилось, что пальцы колдуна удлиняются, все ближе и ближе тянутся нему. Это было так страшно, что Милав не выдержал и рванулся обратно. В спину ударил вопль Аваддона: «Верни Талисман!» Кузнец почувствовал, как тонкие холодные пальцы сжали его горло. Мысли спутались. Милав пытался сопротивляться, но не мог и мускулом пошевелить. Он лишь ощущал, как змееподобные пальцы шарят по его телу, а потом все померкло — Аваддон отшвырнул его от себя, словно котенка, и он сильно ударился обо что-то твердое. Боль в затылке была ужасной, но Милав не позволил себе потерять сознание — он должен был видеть конец Аваддона. Тем временем чародей, дрожа, надел на себя отнятый у кузнеца Талисман — и Милав с облегчением вздохнул.

— Попался, лиходей… — прошептал он.

И тут началось. Талисман, только что имевший форму хрустального шара, стал изменяться. Аваддон замер, не в силах понять, что происходит. Через миг Талисман превратился в камень кроваво-красного цвета. Аваддон с ужасом понял, что собственноручно приговорил себя, и попытался сорвать Талисман. Но было поздно — из камня во все стороны ударили рубиновые лучи и мгновенно обволокли тело чародея. Аваддон бился, как раненый зверь: он еще надеялся победить. Однако гематит-кровавик, подаренный Милаву Хозяйкой Медной горы, содержал в себе мощь камня Алатыря — отца всех камней и прародителя земной тверди, и сила Аваддона была для него ничтожнее песчинки на океанском дне. Участь чародея была решена… Несколько бесконечно долгих секунд дергалось тело мага, закованное в рубиновый туман, а потом раздался ужасный грохот, и Аваддона поглотила разверзшаяся под ним тьма… И стало тихо… И пустота ворвалась в сердце Милава… И понял он, что больше нет Аваддона…

* * *

… Милав сидел на крыльце и бездумно глядел перед собой. Повсюду были люди: они сновали туда-сюда по каким-то своим надобностям, и никого из них не интересовало, что только что Милав-кузнец пожертвовал своим будущим (да и прошлым тоже) ради них.

В душе ворочалась пустота, в голове — боль, в глазах — слезы…

— Поплачь, — сказал кудесник Ярил, отодвигая густую косу, чтобы наложить повязку на огромную ссадину на затылке, — поплачь — для девицы сие не зазорно…

— Держись, напарник, — хлюпнул невидимым носом Ухоня, — то есть я хотел сказать: напарница!

Эпилог.

Зима в этом году оказалась ранней — еще только октябрь пришел в страну росомонов, а земля уже вся под снегом лежала. Видимо, таким образом природа решила поскорее от духа колдовского избавиться…

Милав-кузнец и бабушка Матрена сидели за столом и баловались чайком с медом, когда в сенях послышались шаги.

— Ухоня, не посмотришь, кого это нелегкая принесла? — попросила старушка.

Ухоноид, облюбовавший для себя в последнее время облик уссурийского тигра, только ухом шевельнул, развалившись поперек горницы.

— Вот еще!

Дальнейшие Ухонины возмущения прервал знакомый голос:

— Путников усталых принимаете али сразу в печь отправляете?!

— Кудесник Ярил! — вскочил из-за стола Милав. — Как же ты в наших краях очутился?

— Моя дорога петлять любит, — отозвался Ярил, снимая зимнюю одежду и присаживаясь к столу, — вот так у вас и оказался!

У Милава на языке множество вопросов теснилось, однако, по обычаю сначала накорми гостя (по возможности — в баньке искупай), а потом и расспрашивай хоть до петухов.

Потрапезничал Ярил скоро — не любил кудесник тяжести в желудке и кушал всегда, что птичка лесная — хлеба немного да отвара из трав лесных жбан добрый. Вот и сейчас, едва обмакнув седые усы в корчагу с медом, он отставил ее от себя — сыт.

— Ну, и как вы здесь живете? — спросил он, легонько ткнув ногой полупрозрачного тигра на полу. — Вижу, Ухоня так и не научился достойный облик принимать?

— Мы, тигры, и сами с усами! — гордо отозвался Ухоня.

Милав не выдержал томления и поинтересовался:

— Как там воевода, Вышата, ну, и вообще…

Кудесник погладил усы, стрельнул хитрым взглядом в бабушку Матрену и сказал:

— Новостей много — слушать не устанете?

— Нет! — взвился Ухоня, сразу утративший невозмутимость.

— Тогда слушайте…

Кудесник говорил долго. Уже и день короткий вечеру в пояс поклонился, и баба Матрена два раза самовар грела, а Ярил все рассказывал…

После памятного боя вернувшаяся княгиня Ольга приказала крепость разобрать, оставив лишь терем, в котором так и покоилось тело Годомысла, скованное не то временем несокрушимым, не то колдовством темным. Разобранные по бревнышку строения предали очистительному огню — негоже росомонам обитать в домах, колдовством изгаженных! А вокруг княжеского терема поставили новый частокол, вырыли ров по кругу, соорудили мост подъемный, и с тех пор один раз в месяц опускается мост, открываются ворота, и сотня самых верных князю гридей заступает на охрану его. Предыдущая сотня уходит в острог на зимние квартиры, чтобы месяц спустя сменить своих товарищей. Так повелела Ольга… Тур Орог, видя, как тяжело переживает княгиня потерю мужа и сына, в поход на обров не пошел — отправил Вышату, которого теперь все величают не «милостник», а «тысячник». Вышата порывался и Милава с собой прихватить, но Тур Орог не согласился, сказав, что дело настоящего кузнеца — ковать орала, а не мечи… Самому кузнецу сразу после известных событий Тур Орог от имени княгини Ольги предложил место городского старшины в Рудокопове. Милав наотрез отказался… Два раза кудесник встречался в лесу с Бабой Ягой — она интересовалась здоровьем Ухони и Милава и передавала привет с сушеными мухоморами в придачу (наивернейшее средство от насморка!)… И наконец, незабвенный сэр Лионель де Кальконис, самозваный кудесник-целитель земли Рос — его обнаружили под тем самым крыльцом, на котором в памятный день сидел Милав в образе Онеги. С исчезновением Аваддона колдовство рассеялось, и Кальконис вернулся в свое тело. Правда, не обошлось без казуса: будучи жабой болотной, он со страху забился в самый дальний угол, поэтому, когда произошло обратное превращение, он оказался зажат в деревянные тиски. Пришлось разбирать крыльцо и вызволять бедолагу. С тех пор он неотлучно находится при Туре Ороге — воевода продолжает вызнавать у него все, что касается черного мага и тех мест, откуда тот прибыл к росомонам. Что же касается самого Аваддона, то… Милав собственными глазами видел, как его поглотила бездна, однако кузнец не забыл, что Аваддон сам являлся олицетворением этой бездны…

— О чем задумался? — спросил кудесник, закончив свое долгое повествование.

— Да так, — отмахнулся Милав, — сны я стал видеть… разные… интересные…

— Это хорошо, — сказал Ярил. — По снам ты сможешь найти дорогу к себе домой.

— А есть ли он у меня? — усомнился кузнец.

— Есть! И ты обязательно найдешь его… если поверишь!

Книга вторая. БОЛЬ ОБ УТРАЧЕННОЙ ПАМЯТИ.

Прошу не усмотреть в сопоставлении зла и добра условное деление, ибо границы так извилисты, что не поддаются земному измерению. «Сердце»

Часть первая. ПО СЛЕДУ ТЕМНОГО КОЛДУНА.

Храбрость для защиты Отечества — добродетель, но храбрость в разбойнике — злодейство. А. А. Бестужев-Марлинский

Глава 1. ВСТРЕЧА.

… Минуло два года.

Вслед за февралем-бокогреем пришел март-протальник. Весна!

Оживать стала природа; не зря в народе говорят: весной и оглобля сухая за одну ночь травой обрастает!

Все весне рады: и птички-пичужки, и звери по лесам да по норам, и насекомый какой мелкостный. Но более всего матушке весне люди радуются зима была лютой, многоснежной, повыгребла-повымела все запасы из закромов росомоновских; вся надежда теперь на весну раннюю да скоротечную.

В Рудокопове тоже весенняя суета — люди за приметами следят, лето загодя распознать пытаются. Вести быстро по слободам разносятся: кто-то слышал, что кукушка за рекой куковала часто и «шибко сильно» — жди теплое время; кто-то сказал, что кора на рябине и березе во многих местах потрескалась — верная примета, что недалече уже продолжительная, хорошая и сухая погода. А мальчишки разновозрастные с нетерпением ждут появления майских жуков — у этих сорванцов своя «метеорология»!

… Милан основательно собирался на дроворуб, помня о том, что бабушка Матрена еще с середины февраля-снеженя как бы невзначай напоминала ему: «Дроворуб — та же страда: не нарубишь до пахоты — так зиму сырником и будешь топить!» А Милаву что? Наработался в кузне-то за долгую-предолгую зиму, теперь и в лес на недельку можно отправиться — засиделся на одном месте. Вон, даже Ухоня и тот — словно и не ухоноид вовсе, а кот мартовский, облезлый — так и норовит на улицу юркнуть!

— Милавушка, ты что же, и его с собой в избушку берешь? — спросила старушка, поглядывая на слабо мерцающего уссурийского тигра в углу горницы.

— А куда я без него?! — откликнулся из сеней Милав.

— Да скучно мне одной-то будет, — задумчиво произнесла старушка, — он такие сказки забавные рассказывает, пока ты в кузне работаешь!

— Насчет сказок он мастак! — усмехнулся Милав. Ухоня заерзал в углу.

— Такое впечатление, что меня нет в этом доме, — недовольно произнес он. — Могли бы и меня спросить…

— О чем? — осведомился Милав.

— Ну, например, хочу ли я с тобой на заготовку дров отправиться?

— А ты, значит, не хочешь?

— Я этого не говорил, — быстро откликнулся Ухоня. — Но… спросить могли бы!

— Хорошо, Ухоня, — вполне серьезно заговорил Милав, — я тебя официально спрашиваю: хочешь ли ты отправиться со мной на дроворуб?

— Разумеется, напарник! О чем речь!!

Баба Матрена только головой покачала — дети, истинные дети!

Ухоня, чувствуя за собой вину, что оставляет старушку в одиночестве, скользнул к бабе Матрене и стал бессовестно подхалимничать. Он терся о ее ноги и при этом забавно мурлыкал — такая ма-а-аленькая киска длиной в полторы сажени и весом в двадцать пудов!

— Ну тебя, — отмахнулась баба Матрена, — отстань! Не сержусь я вовсе!

* * *

… За три дня Милав «наворотил» — по выражению ухоноида — столько, что дров хватило бы на две зимы; кузнецу пришлось несколько охладить свой пыл, и они вместе с Ухоней следующие два дня только гуляли по лесу, выбирая места посуше (днем снег успевал хорошо подтаять).

В последнюю ночь перед возвращением домой Милав спал плохо. Скорее это был даже не сон, а так — долгое балансирование на грани сна и бодрствования. Он то проваливался в беспросветное марево, то просыпался, вглядываясь в окно, затянутое бычьим пузырем, в надежде, что рассвет уже наступил. Но за стенами избушки царила ночь, и Милав вновь погружался в тревожное состояние полудремы.

Время неумолимо двигалось к рассвету, и он наконец-то заснул…

ШЕПОТ?

— Он болен сердцем?

— Да, беспричинное сердцебиение говорит о приближении к нему существ из Тонкого Мира.

— Ему нужно оздоровить сердечную сферу, если он хочет избежать катастрофы.

— Я думаю, он сможет — я вижу в нем яркий пламень самопожертвования. Это отведет от него стрелы вражеские и сделает неуязвимым.

— Но сможет ли он выстоять?

— Сможет, потому что он помнит: сердце — посредник с Высшими Мирами!..

— Да проснись ты наконец!

Кто-то настойчиво тряс его, и кузнец открыл глаза.

— Ты что, Ухоня! — Милав уставился на товарища.

— Что-что, — пробурчал Ухоня, — ты на себя посмотри!

Милав сполз со скамьи, осмотрелся. За окном было утро. В избушку сквозь закопченную муть пузыря попадало не очень много света, но Милав смог разглядеть и скомканную шубу на полу, и опрокинутую посуду на столе! Вслед за этим он обнаружил, что спина совершенно мокрая, а по лбу стекают струйки пота; грудь тяжело и прерывисто вздымалась, словно после долгой, изнурительной работы.

Кузнец вопросительно посмотрел на Ухоню.

— Ты стонал и метался, как в бреду, — объяснил ухо-ноид, — а потом начал так ужасно скрипеть зубами, что мне стало просто жутко, я не выдержал и разбудил тебя…

Милав подобрал одежду, чувствуя противную дрожь в руках.

— Что? Опять?.. — тревожно спросил Ухоня, все это время внимательно наблюдавший за кузнецом. Милав отрицательно покачал головой:

— Это не то, о чем ты подумал…

Путь в Рудокопово показался утомительным. И только приблизившись к избе бабы Матрены, Милав почувствовал, что тревога, с самого утра владевшая им, улетучилась. На душе стало легко — мрак, завладевший сердцем, истаял, уступив место томительному ожиданию встречи с чем-то непонятным и непредсказуемым.

Интуиция, или распознавание, — следствие трудов и опыта жизни — не подвела: перед домом бабы Матрены он увидел нарядные сани с тройкой всхрапывающих рысаков. Людей поблизости не было.

«Вот оно…» — подумал Милав. Впрочем, особых переживаний появление гостей не вызвало — он давно внутренне был готов к чему-либо подобному.

— Никак гости пожаловали! — обрадованно воскликнул Ухоня, скользя по лыжне, оставляемой кузнецом.

— Хороши гости — были б целы кости… — непонятно к чему проговорил Милав, снимая широкие лыжи и входя в горницу.

* * *

На следующее утро Милав и Ухоня надолго покинули избу бабушки Матрены, ставшую для них настоящим домом. Впереди была неизвестность. Впереди был страх…

Возница из числа старшин тысяцкого Вышаты прибыл в Рудокопово с просьбой Тура Орога навестить его по неотложному делу. Больше посланец ничего не сказал, и Милаву с Ухоней приходилось только гадать о причине столь таинственного приглашения. Баба Матрена проводила их, не скрывая слез.

— Вы уж не забывайте старушку, — попросила она на прощание.

— Ну что вы, баб Матрена, — пытался успокоить ее Милав, — мы быстро обернемся — туда и обратно!

— Пустое, — грустно сказала старушка, — сон я видела — долгая дорога вам выпала…

«О чем это она?» — недоумевал Милав, укладывая в сани свой нехитрый скарб. Но старушка пояснять ничего не стала, только что-то тихо шептала себе под нос. Кузнец торопливо поцеловал ее во влажные от слез щеки и пробормотал:

— Без вашего благословения мы из этих мест никуда не тронемся. Слово даю!

Баба Матрена вытерла уголком платочка слезы и, глянув на кузнеца ласково, тихо сказала:

— Поезжайте… Чего уж там…

Она потрепала Ухоню и, сгорбившись, пошла к дому.

Кузнец с Ухоней залезли в сани, возница занял свое место, и тройка рванула со двора под звонкую трель бубенцов. Ехали молча. Говорить не хотелось, потому что в душе росла тревога: что понадобилось от них воеводе спустя два года после памятных событий?

Путь их лежал в острог Выпь. Добрались быстро — ночью сильно подморозило, и полозья легко скользили по замерзшей дороге. В распахнутые ворота острога тройка влетела, словно на крыльях, и замерла у крыльца высокого терема. Встречать гостей вышел сам Тур Орог. Одетый в повседневную рубаху красного цвета, он тепло приветствовал прибывших:

— Здравствуйте, гости дорогие, милости прошу к моему шалашу!

Радость воеводы была искренней, и Милав, сколько ни вглядывался в сильно постаревшее за эти годы лицо, не нашел в нем ничего, что говорило бы о причине приглашения давних друзей. Это несколько не соответствовало скорости их доставки. Однако кузнец вида не подал — он и сам был рад встрече с Туром Орогом.

В гридне Милава ожидал еще один сюрприз. Едва он вошел в комнату, как ему навстречу шагнул Вышата, за спиной которого стоял улыбающийся кудесник Ярил! Милав почувствовал, как обруч напряженного ожидания надвигающейся беды, сжимавший сердце последние сутки, вдруг лопнул. Разве он мог опасаться чего-либо, когда вокруг только преданные друзья?!

Встреча была шумной. Все говорили разом, не слушая друг друга. Ведь они впервые за истекшие месяцы собрались вместе: Вышата несколько месяцев гонялся по всему приграничью за остатками разбитых обров, кудесник больше года провел в далеких землях, Милав с Ухоней трудились в Рудокопове, а воевода взвалил на свои плечи всю тяжесть по управлению вотчиной Годомысла (княгиня Ольга безвыездно проживала в уделе своих родителей). Поэтому каждому было что поведать о себе за обильным столом воеводы.

Расходились далеко за полночь. Перед тем как проводить Милава в его комнату, Вышата взял кузнеца за руку и негромко сказал:

— Ты не откажешься погостить здесь некоторое время- мы ждем еще одного гостя? Милав пожал плечами:

— Я догадывался, что собрались мы не только для того, чтобы выпить за здравие друг друга.

Вышата довольно похлопал его по плечу и удалился в свою комнату.

— Не знаешь, напарник, — заговорил Ухоня, мимо которого не прошло не замеченным ни одно слово в течение всего долгого вечера, — отчего у меня впечатление, что все это мы с тобой уже проходили?

Милав не ответил: осколки неведомой мозаики в его голове начинали складываться в определенную картину…

Глава 2. СОВЕТ.

Гостя, о котором говорил Вышата, Милав лично не знал, но наслышан был весьма.

Нагин-чернокнижник. Его многие боялись как огня, другие же просто боготворили, считая живым воплощением Перуна. Именно он — Нагин единственный во всей земле росомонов смог отпоить-отмолить-излечить-исцелить обеспамятевших девиц и воинов. Не всех, конечно, — хрупок сосуд души человеческой, но многих… Очень многих!

Именно его в тереме воеводы все и ожидали с непонятным для Милава нетерпением. На вопросы, обращенные по этому поводу к Вышате, тысяцкий только отмахивался: «Подожди, вот Нагин объявится — тогда…» А что «тогда», ни слова, ни полслова. Ухоня — большой любитель всяких ребусов предложил версию, что все это, возможно, связано с Годомыслом. Милав не стал ни спорить, ни соглашаться, доверившись тысяцкому.

Нагин объявился вечером. Это был вовсе еще не старик (как мысленно его представлял себе Милав, памятуя о великой славе чернокнижника). Невысокого роста крепкий мужчина вошел в гридню, где все в эту минуту сидели за широким «совещательным» столом, и низко поклонился собранию.

— Доброго ветра и доброго здравия всем и каждому! — произнес он глухим низким голосом и сел на предложенное Туром Орогом место.

— Потрапезничаешь с дороги? — спросил воевода. Нагин отказался.

— Коли дело приспело — не до трапезы, — сказал он, согреваясь в сладком тепле комнаты.

Нагин внимательно осмотрел присутствующих, дольше всего задержав взгляд на Ухоне, возлежавшем в углу искрящейся грудой меха. Потом перевел взор на Милава и сказал:

— Давно я хотел с тобой встретиться, да только теперь вот собрался.

Милав лишь голову склонил в знак внимания и тем ограничился — он совершенно ничего не понимал в происходящем. Нагин еще раз вгляделся в кузнеца, разгладил морщины на лбу и спросил:

— Я вижу, Милав ни о чем не ведает?

За всех ответил Тур Орог:

— Тебя ждали — не хотели раньше времени его тревожить.

— Ну что ж, — вздохнул Нагин, — значит, мне придется обо всем поведать ему.

Милав внутренне сжался — последние дни подготовили его к принятию любой новости, какой бы ужасной она ни оказалась. И все же…

— Я думаю, — заговорил Нагин, — что пришло время и тебе, кузнец, узнать черную новость — Аваддон жив!!!

Сердце дрогнуло и затрепыхалось в груди. За ничтожный миг Милав вспомнил все, что произошло с ним и краем росомонов два года тому назад. Видения были яркими и вполне материальными — Милав почувствовал даже запах запаниковавшего Аваддона, когда смрадная бездна распахнула свои объятия, чтобы принять… свое любимое детище!

Тук… тук-тук… тук-тук-тук… Сердце застучало ровнее, и Милав увидел прямо перед собой огромные зеленые глаза Нагина-чернокнижника.

«Неужели я потерял над собой контроль?» — со стыдом подумал Милав, ожидая услышать от друзей слова сочувствия. Но глаза Нагина смотрели спокойно, с пониманием. Милав понял, что ужасную новость он принял достойно.

— Молодец, Милав! — произнес Нагин с уважением. — Пожалуй, даже я, узнав об Аваддоне, проявил меньшее самообладание.

Милав ничего не ответил — он ждал объяснений.

— Месяц тому назад, — заговорил кудесник Ярил, — Вышата выследил и разбил последние крупные силы обров. В полон взяли множество самого разного народу: и рабов — бывших росомонов, и знатных обров, и всякого мелкого люду немерено. И был среди раненых обров один, на которого Вышата обратил особое внимание. Одет необычно, речи в бреду горячечном произносил весьма странные — все с господином своим беседовал и называл его не иначе, как «великий маг Аваддон»… Вышата в спешном порядке доставил того «обра» сюда, в острог Выпь. А уж здесь Тур Орог распорядился его к Нагину отправить.

Кудесник замолчал, Милав перевел взгляд на чернокнижника.

— Я проверил его сознание — не обманщик ли, подосланный теми же обрами, чтобы умы наши смущать именем проклятым? — Нагин на минуту замер, подумал недолго и продолжил: — Раненый не лгал — в его сознании я прочел это. На самом деле он вовсе не обр, а лорд Катавэйн из страны Гхот ближайший соратник Аваддона.

В комнате повисла тишина — все обратились во внимание.

— Сознание Катавэйна контролируется сильнейшей блокадой, дальше которой я пройти не могу. Мне удалось узнать следующее: лорд Катавэйн прибыл к обрам больше года тому назад и все это время колесил возле самой границы наших земель, захватывая беспечных торговцев и охотников. Его интересовал только один человек…

Нагин не назвал имени, но Милав был абсолютно уверен, что речь идет о нем.

— Ты не узнал, зачем он искал… — Тур Орог осекся, но затем завершил вопрос, — этого росомона?

Нагин покачал головой:

— Блокада очень сильная, если я попытаюсь ее одолеть, лорд Катавэйн, без сомнения, лишится рассудка.

— А нужен ли нам его рассудок? — спросил Вышата, которого мало заботило здоровье какого-то там гхота, пусть и весьма именитого насмотрелся он за этот год на бесчинства обров и имел к ним свои счеты.

Кудесник укоризненно покачал головой:

— Не месть должна руководить тобой, тысяцкий, а справедливость.

Вышата заерзал на своем месте, но перечить Ярилу не стал.

— Что еще поведаешь нам, уважаемый Нагин? — спросил Тур Орог.

— У обров, коих полонили вместе с лордом Катавэйном, удалось узнать, что прибыл он в ставку Уюрчи не один. Было с ним еще несколько воинов, все они потом разошлись в разные стороны, и судьбу их никто не еедает…

— Значит, не один Катавэйн шпионит за нами, — подытожил Тур Орог.

— Не один, — согласился Вышата, — с западных рубежей доходят сведения, что по землям родственным нам полионов люди подозрительные ходят и смущают народ речами о пришествии в скором времени некоего «избавителя». Я думаю, не нужно объяснять, что под «избавителем» подразумевается Аваддон?

Собеседники переглянулись. Заговорил Нагин:

— Если собрать все обрывочные сведения в одну картину, получается, что Аваддон готовит вторжение?

Вопрос не был риторическим, и воевода попытался на него ответить:

— Мы помним, что смог сотворить один маг на нашей земле. Страшно даже представить, что случится, если к нам хлынут полчища под покровительством Аваддона!

Вышата возразил:

— Мне кажется, не стоит преувеличивать силу чародея. Да, как маг он очень силен, но реальной власти в стране Гхот не имеет. Он не может объявить нам войну.

— Ему это и не нужно, — возразил кудесник.

— Откуда такая уверенность? — осведомился Тур Орог.

— Аваддон — темный маг, его стихия — демоны. Ему не нужны люди для осуществления своих планов. События в крепости Годомысла два года назад тому доказательство.

— Может быть, и так, — запальчиво произнес Вышата, — значит ли это, что мы должны спокойно сидеть и ждать, когда чародей «осчастливит» нас своим посещением?

— Я этого не говорил, — спокойно ответил кудесник. — Мы собрались здесь именно для того, чтобы решить — как быть дальше. Делать вид, что ничего не происходит, больше нельзя.

— Усилить западные рубежи новыми острогами мы, конечно, можем, задумчиво заговорил воевода, — войны с обрами еще долго не будет. Но окажется ли это достаточной защитой, если Аваддон действительно отважится напасть на нас?

— А что, если… — Вышата даже привстал за столом.

— Знаю, — улыбнулся Тур Орог, перебив тысяцкого. — Ты хочешь предложить добить Аваддона в его собственном отхожем месте?!

Все улыбнулись, а Вышата немного смутился.

— Ну, я не то чтобы… — пробормотал он.

— Мысль благородная, но невыполнимая, — сказал Тур Орог уже серьезным тоном. — За землями полионов лежит страна Виг. Чтобы преодолеть ее, нам сначала придется полонить весь их народ. Мы не завоеватели. Этот путь не для нас.

— А знаете, Вышата в чем-то прав… — вдруг сказал кудесник. Все посмотрели на него. — Я имел в виду саму мысль достать Аваддона в его логове! — пояснил Ярил.

Тур Орог с сомнением покачал головой:

— Безумная затея… Сколько росомонов могут преодолеть землю вигов, чтобы не вызвать никакого подозрения? Десять человек? Пять?

— Действительно, — согласился кудесник. — И пять крепких мужчин вызовут подозрения, если будут расспрашивать дорогу в страну Гхот…

— А если не расспрашивать? — прищурился воевода.

— В стране Гхот никто из росомонов не был, — возразил кудесник. — Нам дорога в те далекие земли неведома.

— А у меня есть человек, который был там! — хитро улыбнулся Тур Орог.

Кудесник удивленно посмотрел на воеводу:

— Уж не шутка ли это, Тур?

— Совсем нет. Да вы все его хорошо знаете!

— Да не томи ты, воевода! — взмолился Вышата.

— Я о Кальконисе говорю…

В комнате повисла тишина. Недоумение читалось на лицах.

— Ну, воевода, и удивил ты нас! — вздохнул пораженный Ярил. Кальконис, принимавший участие во всех грязных делах Аваддона, по-твоему, поможет нам одолеть чародея?!

— А почему нет? — в свою очередь удивился Тур Орог. — Мы пообещаем ему свободу в обмен на его помощь.

— Его помощи как раз достанет на то, чтобы предать росомонов в ближайшем городе вигов! — Вышата весьма скептически отнесся к словам воеводы.

— Ну, это уже забота тех, кто пойдет в логово Аваддона…

— А кто пойдет?

Вопрос, заданный Вышатой, уже давно витал в воздухе. Все замерли каждый думал о своем.

— Я пойду! — сказал Милав, молчавший почти все время, пока шли споры.

— И я!! — сразу же встрепенулся Вышата. Тур Орог молчал. Принять решение ему было непросто. Очень непросто.

— А вы не подумали о том, что Аваддон, возможно, именно этого и добивается? — вдруг спросил Нагин.

— Чего? — не понял воевода. Чернокнижник пояснил:

— Если Вышата прав и Аваддон не в состоянии собрать у себя дома достаточные силы, чтобы вторгнуться к нам, он вполне может действовать хитростью. Тогда возня вокруг пограничных земель и слухи об «избавителе» все это лишь для того, чтобы выманить Милава за пределы нашей земли?!

Все понимали, что это могло быть правдой…

— Я все равно пойду! — сказал Милав твердо. — Потому что, кроме боли за Родину, во мне живет боль об утраченной памяти…

Глава 3. СКИТ ЯРИЛА.

Бабушка Матрена — святая душа — оказалась права, предсказав Милаву и Ухоне дальнюю дорогу. Да только не сразу предстояло им отправиться в путь неблизкий, в страну неведомых гхотов. Сначала, по настоянию кудесника Ярила, Милаву следовало пройти первую ступень посвящения — приобщиться к природе так, чтобы слиться с ней, впитать в себя всю ее силу, всю ее красоту. Ибо грязь и мерзость черного колдовства можно было победить только светлой душой, наполненной первозданной красотой молодой земли росомонов.

Милав был не против затеи кудесника, однако он по наивности не представлял себе, что это за штука такая — первая ступень посвящения. Ярил объяснил ему суть дела, когда через неделю после совета в остроге Выпь они прибыли в скит кудесника — маленькую, невзрачную избушку, вросшую по самые окна в песчаную почву дремучего бора.

На вопрос Милава о причине ужасного состояния его «дома» кудесник с улыбкой ответил:

— Учись смотреть не на форму, а на содержание.

— Так мы еще внутри не были! — встрял Ухоня. — Откуда мы знаем, что у тебя там?!

— У меня там только стол да скамья, — отмахнулся кудесник от назойливого ухоноида. — Но и это лишь форма. Ищите содержание, то есть глубинный смысл вещей.

— Похоже, попали мы с тобой, напарник, в природную лабораторию, — с сожалением в голосе предположил Ухоня. — Старик с нас десять шкур сдерет и сорока потами омоет! Как пить дать!

— Обязательно сдеру, — пообещал кудесник, расслышавший шепот ухоноида, — вот с тебя и начну!

Впрочем, Ухоне особенно не о чем было беспокоиться — ритуал посвящения касался только Милава. Роль Ухони заключалась в молчаливом созерцании и «прочувствовании» торжественности момента. И Ухоня старался; все долгие четыре месяца, пока они жили у кудесника, Ухоня поддерживал своего товарища как только мог. Потому что испытания, выпавшие на долю кузнеца, были поистине запредельными.

— Прежде всего, следует очистить твой дух от скверны черных превращений, — говорил кудесник, готовя Милава к таинству. — Иначе тебе никогда не избавиться от влияния Аваддона. Будем лечить душу через тело. Сможем очистить тело — тогда и дух твой воспарит, словно птица в поднебесье. Готов ли, Милав, к труду этому тяжкому, к победе духа над плотью?

— Готов… — не очень уверенно проговорил Милав. Таинственность слов и всех приготовлений выбила кузнеца из привычной колеи. Он начал даже сомневаться, выдержит ли то, о чем с огнем в глазах говорит кудесник? Но выбор он уже сделал — еще там, в тереме воеводы. И пути назад не было.

Две недели Милав сидел только на растительной пище — никаких продуктов животного происхождения, даже рыбы, в изобилии водившейся в речке, протекавшей под горой, недалеко от избушки. А потом началось. Кудесник назвал это «каскадным голоданием без воды» (при слове «голод» Милав испытал весьма противоречивые чувства, однако доверился Ярилу целиком и полностью).

Первые двадцать дней после растительной диеты оказались самыми легкими. Один день Милав кушал (в основном растительная пища, излюбленная кудесником, лишь иногда — немного рыбы), к вечеру Милав напивался отвара до отвала, а следующий день терпел — не пил, не ел. Далее опять — день кушал, день терпел. Через двадцать дней Милав чувствовал, что новые порты, сшитые ему сердобольной старушкой перед самым его отъездом, стали вдруг великоваты. Зато грудь — и без того немалой ширины — раздалась еще больше.

— Молодец, Милав! — сказал довольный кудесник и объявил: — Пора шагнуть на другую ступеньку.

Вторые двадцать дней прошли тяжелее. Двое суток через двое, в «голодные» дни — ни капли воды. Здесь кудесник внимательно наблюдал за тем, как Милав выходит из голодовки: сначала напиться воды, через некоторое время немного кипяченого козьего молока или рыбьего бульона, а потом можно кушать все. После этого этапа одежду пришлось ушить, а Ухоня стал ворчать, что скоро и ветер сможет гнуть Милава, словно травинку малую. Кузнец с ним не согласился. Продолжая выполнять нехитрую работу по хозяйству, которое состояло из одной козы, содержавшейся Ярилом не столько для себя, сколько для страждущих, обращавшихся к нему за помощью, Милав не чувствовал ни упадка сил, ни слабости. Напротив, физический труд доставлял ему истинное наслаждение.

— Добро, — подвел итог кудесник, — шагнем дальше…

Это было уже совсем не просто. Трое суток через трое — три дня питаться, три дня не есть, не пить. Без пищи еще туда-сюда, но без воды! Милав в «сухие» дни иногда ловил себя на том, что старается все работы выполнять поближе к воде. Совершенно бессознательно ноги сами несли его к речке, но кудесник был начеку. Он все время находился рядом и питался так же, как и кузнец, делая себе послабления лишь в отношении воды. Видя перед собой такой пример, Милав держался.

Перед следующим этапом кудесник долго и тщательно обследовал тело кузнеца: слушал дыхание, сгибал-разгибал суставы, заглядывал в глаза и даже принюхивался к его дыханию.

— Ну как? — с тревогой спросил Милав, в тайне желавший прекращения мучительных испытаний. Кудесник неумолимо ответил:

— Шагнем, Милав-кузнец, здоровьишка хватит!

«На сколько?» — вертелось на языке у Милава, но вдруг он с удивлением обнаружил, что воспринимает мир совсем по-другому, — радостнее, что ли?!

Четвертый этап: четыре через четыре. Это уже совсем тяжело. Просто невероятно тяжело. Милав не верблюд заморский, напиться на несколько дней вперед не может, поэтому и снится по ночам всякое — от дождевых луж на пыльной дороге до хрустального озера Вилы-Самовилы, которое он бы выпил за один присест, если бы ему позволил кудесник. Но Ярил начеку. Ни стоны кузнеца по ночам, ни вид шелушащейся на губах и деснах кожи не могут его разжалобить — ни глотка, ни наперстка, ни малой капельки благодатной водицы не разрешает он подопечному! В таком состоянии уже не до работы. Милав бродит по поляне, словно медведь-шатун, и Ухоне даже страшно окликнуть своего товарища. Он это сделает потом, когда пройдут «сухие» четыре дня и Милав оттает за берестяной чашкой простокваши.

После окончания четвертого этапа кудесник дал Милаву десять дней растительной диеты.

— Набирайся сил, — говорил кудесник, подливая ароматного травяного отвара в корчагу кузнеца. — Если последнюю ступень одолеешь — считай, заново родился!

— Да мне и так от роду еще и двух лет нету! — пошутил Милав.

— За эти два года в теле твоем столько гадости скопилось, что и помыслить страшно, — сказал кудесник. — Ну да ничего, справимся. Верно ли, Милав?

— Верно… — отозвался Милав без особого воодушевления. — Видела бы меня сейчас баба Матрена! — вздохнул он.

— Если бы видела, то не дожил бы Ярил до осени! — прошептал Ухоня на ухо кузнецу, не забывая оглядываться вокруг, — как бы кудесник не услышал, а то… Ухоне и помыслить было жутко, что Ярил может и его подвергнуть столь ужасному лечению. (Хотя что с него взять — невидимого и нематериального?!).

… Пришло время пятого, заключительного и самого тяжелого этапа. Милав не мог без содрогания думать о предстоящих пяти сутках без воды. И все же на вопрос кудесника — готов ли он? — бодро ответил:

— Готов!

Если бы он промедлил хоть минуту, возможно, решимости уже не хватило бы.

Пятый этап. Пять через пять. Самые жестокие муки, самые ужасные дни. Есть не хочется — только пить. Повсюду мерещится вода. Поднимешь руку — в ней кружка чистейшей, прохладной и самой вкусной в мире воды; поставишь на траву ногу — под ней плещется огромная лужа, достаточно лишь наклониться, чтобы пить, пить и пить эту благодать Божью! Спать в эти дни невозможно, особенно в избушке кудесника. Милав выползает за стены, но и здесь свежего воздуха не хватает. Все тело источает ужасный запах — словно бездна, поглотившая когда-то Аваддона, пропитала на веки вечные кузнеца смрадными испарениями. Поры на теле открываются, и Милав, лежа в полуобморочном состоянии, чувствует, как из него вытекают целые реки нечистот. Говорить не хочется — язык распух, дышать почти невозможно. Кожа шелушится везде. Кажется, чю кузнец навсегда превратился в юдоль боли и скорби… Но Ярил рядом. Нет, воды он не даст — ни для того, чтобы омыть тело, насквозь пропитанное гнилостным запахом погибших и разлагающихся клеток, ни для того, чтобы прополоскать рот.

— Терпи, — просит кудесник, и Милав соглашается с ним, потому что на возражения у него нет ни физических, ни моральных сил. Все его естество занято одним — ожиданием того чудесного мига, когда можно будет хоть посмотреть, хоть понюхать божественную субстанцию под оживляющим мертвую плоть именем — ВОДА!

… В конце августа кудесник объявил, что первая ступень пройдена и посвящение закончено.

— Первая? — изумился Милав. — А что же тогда представляет собой вторая ступень?!

— О! Это уже совсем серьезно, — ответил Ярил. — Сорокадневное голодание — и это гораздо тяжелее, чем ты можешь себе представить.

— Почему? — искренне удивился Милав. — Ведь если собрать все мои «голодные» дни, их как раз наберется чуть больше сорока!

— Об этом мы поговорим в следующий раз, — сказал Ярил. — А сейчас нам пора к Нагину-чернокнижнику. Там теперь твое обучение проходить будет.

— И долго? — поинтересовался Ухоня, который уже давно видел себя увенчанным лаврами победителя Аваддона.

— А это как Милав себя покажет, — ответил Ярил. — Потому как не к теще на блины вы отправляетесь. Уразумел?

Вопрос был обращен к ухоноиду.

— Уразумел, конечно, — фыркнул Ухоня. — Я как-никак тоже существо секретное.

Глава 4. НАГИН — ЧЕРНОКНИЖНИК.

Дорога в скит Нагина заняла немного времени. Уже через три дня Милав, Ухоня и кудесник Ярил были во владениях, пожалуй, самого таинственного росомона в их стране.

Скит чернокнижника значительно отличался от обиталища кудесника. Это была целая деревенька небольших крепких изб, сложенных из бревен всевозможных пород: от лиственницы и дуба до осины и березы, которые не использовались крестьянами для строительства домов. Но для Нагина важны были отнюдь не крепость и долговечность построек, а та особая энергетика, которая свойственна отдельным породам деревьев. Кроме того, в ските имелась и своя водяная мельница и множество построек, в назначении которых Милав не смог разобраться. Удивительно то, что в таком значительном поселении обитателей было совсем немного: несколько паломников, пришедших к Нагину с просьбами, сам Нагин и сморщенный старик невероятной древности, глядя на которого Милав от всей души пожелал, чтобы собственный уход к предкам случился гораздо раньше, чем он достигнет столь почтенного возраста.

Нагин поприветствовал гостей и предложил отдохнуть с дороги, указав на крепкую избу, а сам с таинственным стариком отправился куда-то по своим делам.

Милав с большим удовольствием расположился на широченных нарах, сколоченных из разрубленных пополам бревен. Ухоня в облике переливающегося тигренка расположился рядом. Кузнец недовольно пробормотал:

— Ухоня, в избе столько места, чего ты ко мне липнешь?!

— Знаешь, напарник, от тебя такая уверенность исходит, что даже лежать рядом с тобой — одно удовольствие. Так что не жадничай и двигайся!

Милав пожал плечами: чудит ухоноид… Хотя, если честно, его восприятие мира разительно изменилось после «лечения» Ярила.

Нагин пригласил их на трапезу лишь поздно вечером. Извинился за задержку. После того как все подкрепились — каждый согласно своим потребностям, — выслушал подробный рассказ кудесника о первом посвящении Милава. Сведениями остался доволен и предложил отдохнуть.

— Завтра, — бросил он уже на выходе из общей трапезной, — поглядим, каков ты в деле! — И сверкнул на Милава своими холодными глазами.

Милав в задумчивости почесал за ухом — что хотел этим сказать странный чернокнижник? Потом махнул на все рукой и отправился спать.

ШЕПОТ?

— У него не было бессонницы?

— Нет, сон его крепок, можно не опасаться отрыва от Тонкого Мира.

— В последнее время активность его сердца возросла. В чем причина?

— Он стал задумываться: почему большинству людей Тонкий Мир невидим, тогда как в градации миров он еще достаточно плотен?

— Да, сейчас он в большом недоумении — отчего физический глаз настолько груб, что не может различить даже следующую стадию телесного преображения?

— Но он уже понял, что без помощи сердца ему не решить ни одной из задач.

— Он способен на это?

— Он идет, а идущего ничто не удержит!

— То благостная весть…

Утром Милан проснулся со сказочной легкостью в теле. Лежа с закрытыми глазами, он наслаждался упоительным лесным воздухом, вливавшимся сквозь распахнутую настежь дверь (кудесник постарался!), млел от птичьего многоголосья и дивился тому, отчего он раньше не замечал всей этой райской красоты?!

Пошевелив могучими плечами, он услышал, как рядом заворочался Ухоня. В последние полгода Милав и ухоноид с тревогой обратили внимание на то, что Ухоня все больше утрачивает нематериальность и прозрачность своего тела, большую часть времени проводя в состоянии полуматериальности, когда тела почти не было видно, а на ощупь оно казалось вполне осязаемым; разгадку феномена они решили отложить до встречи с кудесником, но Ярил помочь ничем не смог — и оставалась одна надежда — на Нагина.

Милав осторожно встал, чтобы не потревожить Ухоню, который «никогда не спит»! Во дворе он столкнулся с кудесником, собирающимся в обратную дорогу.

— Ты уходишь так скоро? — спросил кузнец.

— Дела… — ответил кудесник. — Но навестить вас еще приду. Передавай привет Ухоне.

— Я смотрю, вы меня совсем за лежебоку держите! — обиделся ухоноид, выскакивая из двери. — Вы же знаете, я никогда не сплю!

— Знаем! — хором ответили Милав с Ярилом.

Кудесник потрепал Ухоню за ухо, отчего тот буквально сомлел, и, повесив котомку через плечо, зашагал по неширокой тропинке.

— Что Нагину передать? — крикнул Милав ему вслед.

— Виделись мы уже, — откликнулся кудесник. — А вообще-то… скажи ему, чтобы он лучше тебя гонял… Для твоей же пользы!

Последние слова долетели сквозь листву — кудесник свернул с тропы и двинулся напрямик к реке.

Чернокнижника они нашли во вчерашней трапезной. Нагин предложил более чем скромную еду (повара у меня нет — уж не обессудьте). Милаву показалось, что древний старик и маковой росинки в рот не положил, бедняга! Затем Нагин пригласил кузнеца «на пробу».

«Что еще за „проба“?» — недоумевал кузнец, поспешая за быстрыми и широкими шагами чернокнижника.

Пришли они на небольшую ровную полянку, трава которой была вытоптана до песчаной почвы. По кругу поляны стояли короткие столбцы, обмотанные не то камышом, не то тальником. Нагин остановился в центре поляны и плавным жестом руки предложил Милаву подойти. Непонятный старик стоял рядом с чернокнижником, и кузнец только при ярком утреннем свете смог внимательно его разглядеть.

Он был крайне удивлен тем, чго увидел.

Яппи! Старик принадлежал именно к этому племени, о котором уже многие годы по стране росомонов ходили самые невероятные и таинственные истории.

Милав со всем возможным почтением поклонился старику, уважая и возраст, и отвагу, забросившую его в такую невообразимую даль от родины. Старик поклонился в ответ. Нагин заговорил:

— Якау Намуто, — (новый поклон старика), — просил меня вчера не называть его имени. Это связано с верой Намуто в то, что человек, не знающий твоего имени, не способен плохо влиять на твою судьбу. Ему хотелось понаблюдать за тобой, прежде чем вы познакомитесь.

— И что же? — недоумевал Милан.

— Якау Намуто позволил мне открыть тебе его имя. Это значит, что он берет на себя ответственность за твою судьбу.

— Я что-то не совсем… — начал Милав, но Нагин остановил его:

— Потом. Все вопросы и все объяснения потом. А пока Намуто хочет, чтобы ты попробовал атаковать его.

Милав с большим сомнением посмотрел на тщедушную фигуру старика и уточнил:

— Я правильно понял — вы хотите, чтобы я напал на него, словно тать в нощи?!

— Вот именно! — отозвался Нагин.

— А старик сам говорить не умеет? — Милав чувствовал себя крайне неуютно, пытаясь понять, что стоит за нелепой просьбой чернокнижника.

— Я осеня мало говоли вас язик, — сказал старик мягким, певучим голосом, — много гломкий звук — дазэ голова болеть!

Милав переминался с ноги на ногу, не решаясь подчиниться Нагину.

— Ну что же ты? — спросил чернокнижник, отступая к краю поляны.

— Послушайте, — замялся Милав, — а можно мне пробу по-другому устроить? Что я, живодер — на стариков немощных бросаться!

— Немощных, говоришь?! — усмехнулся Нагин и сделал какой-то знак Намуто. Старик поклонился, шагнул к Милаву и… кузнец понял, что лежит лицом вниз.

Он стремительно поднялся на ноги, озираясь вокруг, кто посмел так подшутить над ним? Но рядом находился только непостижимый старик. Нагин и Ухоня стояли достаточно далеко, чтобы не заподозрить их в «шутке». Милав внимательно посмотрел на дедушку.

— Молодеса, Милава, нападай делай!

Милав опять шагнул к старику, еще не зная, что он с ним сейчас сделает. Но… ничего не сделал — лежа на земле, не так-то просто диктовать противнику свои условия! Кузнец вскочил на ноги и с возмущением обратился к Нагину:

— Да что же это такое?!

— Это способ самообороны пастухов на родине Якау Намуто.

Через некоторое время, когда Милав немного успокоился, Нагин ему кое-что объяснил:

— Дорога тебе предстоит неблизкая и непростая. Обычных способов защиты будет явно недостаточно, потому что тебе чаще придется иметь дело с негодяями, нападающими со спины, чем с воинами, атакующими с открытым забралом. Помни об этом.

— Неужели и я смогу так же, как Намуто? — удивился Милав.

— Не питай иллюзий, — ответил чернокнижник. — Якау занимается этим искусством с малых лет. А сейчас ему почти девять десятков! Нет, кое-чему он тебя, конечно, научит, но мы больше надеемся на то, что ты овладеешь другим искусством. В противном случае не стоит и затевать поход в страну Гхот.

Глава 5. ПОЮЩИЙ СЭЙЕН.

— О каком искусстве ты говоришь?

Нагин указал рукой на старика, в руках которого находился какой-то короткий продолговатый предмет.

— Это Поющий Сэйен — самое удивительное оружие, которое я встречал в своей жизни.

Нагин махнул старику рукой, Намуто что-то сделал с предметом — после звонкого щелчка из короткой черной трубки в обе стороны выдвинулись удлинения. Теперь в руках Намуто был блестящий посох, едва ли не со старика размером. А дальше… Это был поистине танец, а не простое исполнение боевых приемов. Некоторое время Милав следил за руками старика, зачарованный их гибкостью, плавностью и точностью движений. А потом он услышал звук — тонкий, на пределе слышимости, он все разрастался, вытесняя остальные звуки. Он очаровывал слушающего; глаза сами собой закрывались, тело начинало раскачиваться, боль, гнев, тревога, злоба — все уходило, оставляя голову пустой, как высушенная тыква.

… Кто-то тронул Милава за плечо.

— Ну как?! — спросил Нагин. Глаза его хитро улыбались.

— Это… Это что-то невообразимое, — пробормотал Милав, сбрасывая с себя остатки наваждения.

— Сэйен — сильна, Сэйен — халасо! — Якау Намуто с поклоном протянул Милаву Поющий Посох. Милав с благоговением принял подарок.

— Этот посох тоже из страны Яппи?

— Нет, посох Сэйен Намуто увидел только здесь, у меня. Поэтому и остался, чтобы овладеть искусством Поющего. А пришел Сэйен из… впрочем, тебе незачем этого знать. Все, что от тебя требуется, — овладеть мастерством Намуто в обращении с посохом.

— И сколько мне отводится на это времени?

Нагин некоторое время молчал.

— Это будет зависеть только от тебя, — наконец сказал он. — Как только Сэйен запоет в твоих руках — ты готов к путешествию в страну Гхот.

— Сдается мне, напарник, здесь нас тоже не будут угощать печатными пряниками… — прошептал Ухоня на ухо кузнецу.

Ухоня был прав: в ските Нагина-чернокнижника было нисколько не легче, чем у Ярила «в гостях». Скорее, наоборот, к безумной усталости от многочасовых тренировок в любую погоду примешивалось чувство горечи, неудовлетворенности и даже стыда за свое огромное, неуклюжее тело, не способное справиться с шестом. Но Якау Намуто каждый раз успокаивал Милава:

— Селдися — нет. Сэйен — сила не любита, Сэйен — доблота любита!

Милав тяжко вздыхал и вновь продолжал занятия. Кроме искусства владения Поющим, Якау Намуто учил Милава и многому другому: как быстро остановить кровь и перевязать рану тем, что всегда есть под рукой, — корой, травой, мхом и прочим; как точно определять погоду и развести костер даже под проливным дождем; как восстанавливать силы за ничтожно-короткое время и многому другому.

С каждым новым днем Милав чувствовал в себе растущую уверенность. И многочисленные цветные сны, из которых он выносил лишь смутное воспоминание чего-то легкого и светлого, только помогали ему в этом.

ШЕПОТ?

— Как напряжено его сердце?

— Он очень быстро прогрессирует. Пора ему узнать о многих феноменах психической энергии.

— А что он может?

— Он способен и к яснослышанию, и к яснознанию.

— А яснообоняние?

— Он догадывался о том, что не только энергия может конденсироваться в аромате, но и что сам аромат может быть энергией.

— Этого недостаточно. Нужно сообщить ему секрет бальзама Матери Мира.

— Для чего?

— Он быстро идет — мы должны успевать за ним…

Чем больше занимался Милав с Поющим Сэйеном, тем больше удивлялся неисчерпаемости возможностей посоха. В темном эбонитовом шесте скрывалось столько секретов, что могло не хватить целой человеческой жизни на совершенное овладение всеми. Но Милав старался, и Якау Намуто, видя его труд, подбадривал:

— Тлудися, Милава. Тлудися — халасо, ленися — сильно плохо!

… Время летело стремительно. Это для лежебок да бездельников оно стоит на одном месте, а для тех, кто работает рук не покладая и не разгибая спины, оно летит стрелой каленой столь быстро, что его не замечаешь.

Осень — перемен восемь.

Отгремел грозами сентябрь-хмурень. Октябрь-свадебник расшумелся на дворе семью погодами: сеял, веял, крутил, мутил, ревел, сверху лил и снизу мел. Так и ушел. А тут и ноябрь-полузимник объявился, закружил метелями, затрещал морозами, заставил мужика с телегой проститься да в сани перебраться. Одним словом, ноябрь-сумерки года. Но и он прожил лишь 30 ден и встретился с декабрем. А декабрь-стужайло свое дело хорошо ведает — землю морозит, глаза снегами тешит, за ухо холодом дергает…

А Милаву все нипочем: хоть метель на дворе, хоть просинь яркая трудится без устали, мастерство совершенствует. И наградила его судьба за упорство и духа большую крепость — в самом начале января-перезимника запел Поющий Сэйен, да еще как запел!

Ошалевший Ухоня первым прискакал на поляну, где занимался Милав. А тут и Нагин с Намуто подоспели.

— Сильно слатоко Сэйен поет, — поцокал языком старик, — не слысал я таково!

Нагин поздравил Милава с успехом и сказал, что вечером будет у него к кузнецу разговор важный. Милав терялся в догадках: что хочет поведать ему таинственный чернокнижник?

Ухоня был рядом, и без его гипотезы не обошлось.

— Все! — трагическим шепотом объявил он. — Кончилась наша сладкая жизнь. Загонят нас теперь с тобой куда Макар телят не гонял…

Но Ухоня ошибся — никто никуда не хотел их отправлять; разговор касался только Поющего Посоха.

— Не хотел я тебе открывать всего до срока, — заговорил Нагин, когда под монотонные завывания метели они расположились вечером в «гостевой» избе. — Не был я уверен, что овладеешь ты искусством Поющего. Теперь вижу, что ошибался. А значит, пришло время узнать тебе о посохе все… что я могу сказать тебе сейчас.

Начало было интригующим, и Милав ждал продолжения, затаив дыхание.

— Посох этот непростой, — продолжил Нагин. — Нашел я его благодаря знанию одного забытого языка. Многие годы пытался понять я неведомые письмена, обнаруженные мной в северных землях угуев. Потратил на этот труд десять лет своей жизни, все же вернулся на родину вместе с Поющим. Но и здесь пришлось нелегко — не мог я понять всей глубинной, внутренней силы посоха. Для того и Якау Намуто из дали запредельной вызвал — чтобы помог он мне. Но и ему, ведавшему многие секреты боевого искусства, не сразу открыл Поющий свою тайну. Три года они изучали друг друга. И лишь случайность помогла мудрому Намуто понять великую силу посоха. Было это в те времена, когда Аваддон колдовством своим неразумным нарушил естественный ход событий. Много народа в ту пору ума лишилось, а многие под видом отуманенных дела недостойные творить стали. Пришли как-то в наш скит разбойники, а Намуто здесь один был с тремя странницами (меня к княгине Ольге срочно позвали). Видя немногочисленность обитателей, задумали вражины злодейство учинить — старика со странницами на сосне повесить, а скит разграбить. Да только Якау Намуто не позволил делу черному совершиться многих покалечил, а некоторые здесь же с жизнью и распростились. Но когда он решил с оставшимися «поговорить» на языке Поющего, случилось странное: посох наносил какие угодно ранения, но едва Намуто захотел убить одного из самых жестоких татей — посох взбунтовался. И татям досталось, и самого старика посох приложил так, что я его потом месяц на ноги ставил!

Намуто только языком цокал, во всем соглашаясь с чернокнижником. Милав со страхом посмотрел на Поющего, лежавшего рядом с ним. Нагин перехватил его взгляд и усмехнулся.

— Ты не должен бояться своего оружия, только ты всегда помни о том, что Поющий не позволит тебе оборвать ни одну человеческую жизнь!

— Но почему?! — воскликнул удивленный Милав. — На земле столько подлецов, негодяев, предателей, убийц, которые много хуже самого жестокого зверя!

— Не могу я тебе ответить, — задумчиво произнес Нагин. — Посох сделан давно. Очень давно! Быть может, в то далекое время людей было так мало, что даже у самого ничтожного из них нельзя было отнять жизнь…

Еще два долгих месяца — февраль-снежень и март-зимобор — Милав изнурял себя тренировками. По совету Намуто кузнец теперь и спал вместе с Поющим, изготовив для него специальный чехол, в который, как в ножны, вкладывался посох в сложенном состоянии. Ножны можно было закрепить и на спине, и на широком кожаном поясе. Ухоня по этому поводу даже поссорился с Миланом.

«Ты с этим посохом сутки напролет не расстаешься», — сказал он как-то обиженным голосом и исчез в тайге на несколько дней.

«Приревновал он меня к посоху, что ли?» — недоумевал Милав.

Мудрый Якау Намуто на свой манер успокоил Милава:

— Ухоня не смотли — его плохо понимай. Сэйен — завой, все понимай!

… Два раза за все это время их навещал кудесник. Новости приносил неутешительные — запад бурлит. Повсюду растут секты «Пришествия Избавителя». Разбитые обры стекаются в землю Виг и оттуда во всеуслышание грозятся раздавить росомонов. Назревает что-то серьезное.

И Милав принял решение.

Едва апрель-снегогон искупался первым дождиком, по поводу которого в народе говорят: «Первый апрельский дождь воза золота стоит», — объявил кузнец о своем намерении идти в острог Выпь к воеводе.

Чернокнижник не отговаривал, он лишь попросил подождать неделю — хотел кое-какие свои особые секреты Милаву поведать на самый последний случай, «когда и мать далеко, и отец во сырой земле перину себе взбивает». Милав согласился — знания чернокнижника были настолько обширны и разнообразны, что даже «всезнание» Милава им всегда уступало.

Прошла и эта неделя, и Милав с Ухоней собрались в дорогу.

— Помни о моем наказе касательно Поющего, — сказал Нагин.

— Милава, хасю казать, — говорил Намуто, смешно коверкая слова росомонов, — усеник ты халасо. Нет стыдана мне тебя. Если не встлетимся будя сяслива, долга-долга!..

Милав обнял старика, чувствуя, как разрывается от предстоящей разлуки его сердце. Встал возле понурого Ухони, осмотрел скит, бывший его домом столько долгих и трудных месяцев. Поклонился до самой земли своим учителям и дрогнувшим голосом произнес:

— Не поминайте лихом Милава-кузнеца и Ухоню бестелесного.

И зашагал рядом с ухоноидом по влажной от стаявшего снега тропинке.

Глава 6. ЛЕНЬКА ДЕКАЛЬКОВ.

В остроге Выпь ни Вышаты, ни воеводы не оказалось. Старшина крепости сообщил, что они «отъехали на неделю по очень важному делу». А какое, спрашивается, нынче самое важное дело, если не западные рубежи? Поэтому Милав, посоветовавшись с Ухоней, решил эту неделю провести у бабы Матрены сам же обещал, что без ее благословения пределов края не покинет. Вот и пришло время сдержать слово.

… Больше года прошло с тех пор, как покинули они подворье бабушки Матрены. Несколько раз они получали с оказией весточки от сердобольной старушки. Сама-то баба Матрена грамоты не разумела, поэтому приветы передавала на словах. А что можно передать на словах, да еще через чужого человека? Вот и получалось, что все эти долгие месяцы они почти ничего друг о друге не знали. Болело у Милава сердце за старушку — годы ее большие, а тут впереди разлука маячит долгая, да и края, в которые лежит их путь-дорожка, не отличаются особенным гостеприимством.

Встреча была шумной и радостной, хотя не обошлось без угроз бабы Матрены «сотворить ужасный приворот» на голову кудесника за то, что довел «Милавушку» до состояния «скелеты мертвечинской». Милав, как мог, успокаивал старушку:

— Да не волнуйтесь вы так — были бы кости, а мясо нарастет!

— Во-во, доберусь я до костей Ярилки-то, не посмотрю, что он всеми уважаемый старец! Это ж надо так над человеком измываться! Да от тебя и половины того Милава, что уходил отсюда, не осталось!! Ну да ничего, за эту недельку я откормлю тебя — справным в поход свой отправишься!

Милав только руками разводил — переубедить бабу Матрену в вопросах питания было невозможно.

… Вечером, когда благодатное солнышко уползло за синеву гор, сидели Милав с бабой Матреной на крыльце и следили за тем, как многочисленные соседские ребятишки «обкатывают» Ухоню. Зрелище было презабавным: частичная материальность позволяла детям вполне осязаемо забираться на спину уссурийскому тигру и кататься на нем до тех пор, пока хитрый Ухоня не становился невидимым, — тогда детвора с хохотом валилась на землю, а потом принималась отчаянно искать ухоноида. Да только попробуй найти Ухоню, если он стал, словно слеза, прозрачный! Но детворе только того и надо — бегают, спотыкаются, хватают друг друга и при этом неистово визжат.

— Любят детишки Ухоню… — задумчиво произнесла баба Матрена.

— И он их жалует, — отозвался Милав. — Я, наверное, больше из-за него и иду к гхотам, — вновь заговорил он после долгого молчания. — Вы же сами видите — меняется он на глазах. Быть может, еще несколько лет — и не сможет он изменить выбранного облика, так и останется жить до скончания века животиной хищной. Жаль мне его…

— Жалость, Милавушка, доброе чувство — оно душу лечит, не стыдись его. Может, через жалость-то и поможешь ты своему дружку бестелесному…

Больше нигде Милаву не спалось так легко и привольно, как у бабы Матрены. Не помня своего дома, кузнец только в этой старой небогатой избе чувствовал себя по-настоящему счастливым. Спокойствие, умиротворение нисходили на него здесь.

ШЕПОТ?

— Что он узнал о врачебных советах касательно сердца?

— Он теперь знает, что кроме духовного воздействия ему постоянно нужно иметь наготове и средства вполне материальные.

— Прежде всего, необходимо сделать так, чтобы он понял — при чрезмерных сердечных напряжениях следует менять направление мыслей, ибо они, подобно потоку горному, могут изменять весь окружающий ритм.

— И еще. Он должен усвоить: полный покой при напряжении сердца недопустим уже потому, что полного покоя не существует…

— А как быть с малыми из Тонкого Мира, которые приходят к нему?

— Если они придут с помощью, он не должен прогонять их — они могут удержать стрелу зла, направленную в его сердце…

Иногда Милав просыпался со странным чувством, будто кто-то очень близкий и дорогой долго беседовал с ним по важным вопросам, но суть беседы терялась, возникало лишь подсознательное сожаление об утраченном знании. Так было не всегда. Достаточно редко он помнил разговор отчетливо, хотя самих собеседников ни разу не смог представить себе даже мысленно. Сначала Милав опасался подобных воспоминаний, думая, что это проделки Аваддона. Но потом чувство опасности притупилось, подозрительность растаяла, и теперь любой фрагмент, неожиданно всплывавший в его сознании, он воспринимал как откровение, не имеющее ничего общего с его «всезнанием».

Неделя пролетела стремительно. Настала минута расставания. Баба Матрена не плакала — только всхлипывала редко да быстро шептала непонятные слова и водила руками вокруг Милава и Ухони. Потом принесла что-то в старческих, сморщенных от времени и бесконечных трудов ладонях и быстро повесила на шею кузнецу.

— Никогда не снимай этого амулета — ни перед сном, ни перед баней! заговорила баба Матрена. — Сила в нем разная, а готовила я его из растений да корешков, что вокруг горы Таусень произрастают. Вам те края немного знакомы…

Перед разлукой присели. Даже Ухоня пристроился на маленькой скамеечке, поджав полуаршинный хвост. Все помыслили о дальней дороге.

— Ну что ж, соколики, — вздохнула старушка, — идите. И да пребудет с вами моя молитва!

* * *

В остроге Выпь их уже ждали. В памятной гридне собрались Тур Орог, Вышата, Ярил-кудесник, Милав, Ухоня. Немного в стороне, но тоже вроде как за общим столом, сидел Лионель де Кальконис, «обросомонившийся» до того, что стал отзываться на имя «Ленька Декальков» (наверное, местные острословы таким образом урезали слишком непонятную и длинную фамилию бывшего сподвижника Аваддона). Кальконис выглядел совсем не так, как должен выглядеть плененный враг. Он был одет достаточно богато, хотя и не роскошно, лицо и руки ухожены, словно он продолжал состоять на службе у заморского чародея. Только лицо его изменилось — не осталось на нем былой надменности и высокомерия. Перед кузнецом сидел иностранец, жаждущий поскорее вернуться на родину. В общем, Кальконис произвел на Милава двоякое впечатление: вроде бы и раскаялся бывший Рык и даже изъявил желание «исправить зло, сотворенное им по недомыслию», но, с другой стороны, чужая душа — потемки, и неизвестно, какие песни запоет сэр Лионель, оказавшись вдали от росомонов в окружении народа, открыто симпатизирующего Аваддону.

На этот раз споров не было — все давным-давно оговорено, и не раз. Правда, Вышата так и не смирился с тем, что Тур Орог не позволил ему идти вместе с Милавом, и воеводе вновь пришлось убеждать своенравного тысяцкого.

— Да пойми ты, — говорил воевода несколько раздраженным тоном, нельзя тебе вместе с Милавом: за эти годы ты столько кружил по границам, что тебя теперь там каждая собака узнать может.

Вышата только сопел в ответ и искал всевозможные варианты.

— Меня можно немного изменить, — не слишком уверенно предложил он, обрезать волосы, бороду отрастить…

— У тебя отродясь бороды не было! — возразил Тур Орог.

— Ну, тогда наклеить, как у балаганщиков.

— И долго ты с такой бородой проходишь? А вдруг она отклеится в самый неподходящий момент?

— Ну… — У Вышаты кончились аргументы, и он обиженно замолчал.

— Выходит, Милав один отправляется? — спросил кудесник, и непонятно было: с осуждением он говорит это или просто размышляет вслух?

— Почему же один? — возразил Тур Орог. — До самой страны вигов его будет сопровождать Вышата (тысяцкий тяжело вздохнул) с сотней гридей, а дальше… — Воевода ненадолго замолчал. — А дальше они пойдут втроем: Милав, Ухоня и Лионель де Кальконис.

Глаза сидящих за столом обратились к бывшему «сподвижнику» Аваддона. Кальконис почувствовал себя под таким перекрестным огнем весьма и весьма неуверенно и поспешил заверить всех в своей абсолютной лояльности.

— Вы можете на меня положиться, — забормотал он торопливо, — я все сделаю, чтобы священная миссия Милава-кузнеца увенчалась успехом…

Вышата с сомнением посмотрел на воеводу. Его взгляд красноречиво говорил: «Да вы только посмотрите на эту хитрую физиономию — он только и ждет момента, чтобы удрать!».

Тур Орог, выдержав взгляд тысяцкого, обратился к Кальконису:

— Сэр Лионель, вы помните наш уговор?

— А как же, уважаемый Тур Орог, — откликнулся Кальконис. — Я должен проводить Милава до самой земли Гхот, и там, если пожелает сам Милав, он может отпустить меня.

— А если он не захочет отпустить тебя?

— Я вернусь вместе с ним, и тогда вы сам решите — заслужил ли я прощение.

— Верно. А что будет, если ты рискнешь нарушить уговор и сбежишь или захочешь предать Милава?

— Я… Я не знаю… Вы не говорили об этом… — с дрожью в голосе проговорил Кальконис.

— Конечно, не говорил. — Тур Орог загадочно замолчал. — Это знает только Милав. Одно скажу: участь твоя тогда будет не просто печальной… Понял?!

— П-понял… — заикаясь, ответил Кальконис. — Но я все-таки хочу заявить, что не за страх я буду выполнять возложенную на меня обязанность, а только из чувства долга.

Слова бывшего философа на собравшихся не произвели никакого впечатления — они прекрасно помнили «расторопность» Калькониса в бытность его «компаньоном» мага. Сэр Лионель это понял и коротко добавил:

— Я не сбегу…

Все посмотрели на воеводу.

— Что ж, — вздохнул Тур Орог, — длинные проводы — долгие слезы. Завтра на рассвете и выступите! Да поможет всем нам земля-матушка!

ШЕПОТ?

— Он готов?

— Да, он понял, что грядет большая битва, которая давно возвещена. Теперь он уверен в том, что преследование есть самый верный успех.

— А что с внушением?

— Он обучился и мысленному, и звуковому.

— А посредством взгляда?

— Нет.

— Но он в курсе, что вдыхание усиливает звук и взгляд?

— Да, это он знает…

Глава 7. БОЛОТНЫЙ НАГЛЬБААР.

Утро выдалось хмурым и ветреным, словно сама природа была против того, чтобы росомоны по собственной инициативе отправлялись в логово чародея. Вышата ворчал, что это дурной знак, но кудесник с ним не согласился.

— Природа оплакивает тех, кто сгинул из-за проклятого чародея, а вовсе не вас, отправляющихся покарать его, — сказал он.

Прощание было недолгим: чего переливать из пустого в порожнее? Итак каждому ясно, что дело они задумали не просто рискованное, а скорее безумное. И никто бы не отважился предсказать результат этой затеи. Все надеялись на магическое слово «авось» да на невероятное везение.

С этим и расстались.

Ехали молча, надвинув на головы капюшоны длинных, выделанных из бычьей кожи, непромокаемых плащей. Вышата с Милавом следовали во главе большого отряда (впереди них только охранение дорогу внимательно изучало). За ними следовали Кальконис и Ухоня, завернутый в такой же плащ, как и у всех, чтобы не выделялся в общей массе, а главное — не пугал лошадей, которые, хоть и не чуяли в ухоноиде свирепого хищника, все же воспринимали его облик с опаской.

— Сколько времени займет дорога? — спросил Вышата, когда ему надоело молчать.

— До страны Виг недели три, а там остается только гадать, — отозвался Милав. — Наши купцы туда не ходят — слишком много разбойного люда. Да и места те весьма дурной славой пользуются.

— Аваддон?

— Не только он. Там вообще дела темные творятся. Торговцы рассказывают ужасные вещи: целые караваны с людьми, товаром и животными пропадают. И никаких следов! Случалось, что и целые армии исчезали…

— Ну, это уж враки, — перебил Вышата, — ни за что не поверю, что целое войско может бесследно исчезнуть!

— А события в крепости Годомысла?

— Это ничего не доказывает, там многие продолжали биться и после ужасного колдовства…

— Тогда тем более непонятно: куда может столько народа пропасть, и никто — ни сном ни духом?!

— Так-то оно так, — проговорил Вышата, — но ведь может статься, что все эти россказни — только сплетни и слухи, специально кем-то распускаемые!

— И это не исключено, — согласился Милав.

— Ладно, не будем гадать. Дорога наша неблизкая, пока до вигов доберемся, многое станет понятным…

Но дорога приносила одни только вопросы. Неожиданности начались сразу же после того, как многочисленный отряд пересек земли дружественных росомонам полионов. Было это на одиннадцатый день пути. К Вышате подъехал старшина охранного разъезда.

— Замил-слухач говорит, что за нами уже два дня кто-то наблюдает, сказал он. — Я дважды высылал разведчиков, но они никого не нашли. Как прикажете поступить?

Вышата ответить ничего не успел, потому что любознательный Ухоня, сующий свой полуматериальный нос в каждую щель, нагло вклинился в разговор и предложил свои услуги:

— Дайте мне с ними разобраться! Уж от меня не уйдут!

Вышата вопросительно посмотрел на Милава. Кузнец пожал плечами дескать, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы родителей не клевало! Ухоня немой диалог расценил как разрешение взять в полон неуязвимых шпионов и ринулся в заросли, словно кот за мышкой.

Некоторое время все было спокойно, а потом из леса раздался такой визг, что отряд замер и приготовился к отражению врага. Но биться ни с кем не пришлось. Из густых зарослей выпрыгнуло оплетенное паутиной и травой тело ухоноида — все в какой-то вонючей жиже. В пасти Ухоня нес что-то непонятное. Отряд спешился. Ухоне навстречу шагнули Вышата с Милавом. За их спинами прятался Кальконис (сэр Лионель был личностью весьма любопытной, но не настолько, чтобы ставить любопытство выше собственной безопасности!).

Ухоня положил трепещущую добычу на траву и прижал массивной лапой.

— Вертлявый, — самодовольно пояснил он, — убежать может.

— А кто это? — осведомился Вышата, который, сколько ни разглядывал пленника Ухони, никак не мог понять, что же это такое.

Милав шагнул вперед, наклонился над охотничьим трофеем ухоноида и…

«Болотный нагльбаар, хищник, живет в северных болотах страны Гхот, питается исключительно болотными змеями, разумом не обладает, однако развитые инстинкты способны выдать его даже за человека-карлика. Способен произносить отдельные фразы, услышанные им где-либо. Очень коварен. Очень опасен».

Милав передал «полученную» информацию на ухо Вышате, чтобы не смущать воинов. Тысяцкий спросил Ухоню:

— Как тебе удалось поймать его?

Ухоня выпятил грудь, на мгновение забыв, что он тигр, а не павлин.

— Их там целый выводок, — пояснил он. — Вот, ухватил самого бестолкового.

Вышата с Милавом переглянулись.

— А где они прячутся? — вновь спросил Вышата.

— По-разному. В основном в сырых местах. А ползают что твои змеи! Поэтому следопыты их и не обнаружили.

— А остальные где? — спросил Милав, украдкой оглядываясь вокруг.

— Разбежались, — ответил Ухоня. — Они бегают быстрее ящериц на горе Таусень. Но думаю, что их не более полудюжины было. Да вы не волнуйтесь — я их всех к вечеру повылавливаю!

Вышата с сомнением посмотрел на ухоноида, но ничего не сказал.

Зато Милав обратил внимание на то, что болотный нагльбаар в продолжение всего диалога внимательно наблюдает за ними. Кузнец резко наклонился к нему и, глядя прямо в оранжевые зрачки, спросил:

— Говори! Кто ты?!

Нагльбаар сощурил глаза, заерзал под огромной лапой Ухони-тигра, и окружающие услышали знакомый голос:

— Как тебе удалось поймать его?

Все в замешательстве отпрянули — голос точь-в-точь повторял фразу тысяцкого, произнесенную им всего несколько минут назад.

— Демоны… — сказал кто-то.

В воздухе повисла тревожная тишина — многие из воинов были участниками осады крепости Годомысла Удалого, когда там отсиживался Аваддон, и не понаслышке знали о черном колдовстве. Положение спас Ухоня. Он придавил нагльбаара так, что тот заверещал, и сказал, громко клацнув зубами:

— Подумаешь — демоны! Эка невидаль! Говорю же вам — сегодня к вечеру я их всех переловлю!

— Переловит, — согласился Милав.

Вышата выделил в распоряжение ухоноида одного десятского с воинами, и Ухоня пообещал план по отлову болотной нечисти даже перевыполнить.

— Это из-за доверия, которое вы мне оказали, — торжественно объявил он и торопливо исчез в кустах — солнце перевалило за полдень, и на реализацию обещания у Ухони оставалось не так уж много времени.

Многочисленный отряд продолжил путь. Однако атмосфера беспечности теперь сменилась ожиданием неприятных неожиданностей.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Вышата, прислушиваясь к лесным звукам.

— Думаю, что о нашем походе знали еще тогда, когда мы в остроге Выпь находились, — ответил Милав.

— Неужто ты подозреваешь кого?! — Тысяцкий даже привстал в стременах.

— Своим верю, как себе, но в остроге много всякого люда обитает.

— И то верно! — согласился Вышата и как-то сразу успокоился.

— Что с нагльбаарами делать будем? — спросил Милав после недолгого молчания.

— Завтра в крепостицу одну пребудем, — сказал Вышата, — там у меня товарищ давнишний воеводит — ему и сдадим наш груз. А ты и вправду веришь, что Ухоня их всех переловит?

— А ты, значит, сомневаешься? — повернулся Милав к Вышате.

— Не то чтобы сомневаюсь, но…

В этот миг где-то позади раздался знакомый истошный визг. Милав победно улыбнулся, а Вышата озадаченно почесал за ухом.

— Дела-а-а… — произнес он задумчиво.

ШЕПОТ?

— Он не удивился тому, что любая мысль, рожденная мозгом, продолжает жить в пространстве после того, как покинет голову?

— Нет, его это не удивляет. Ему трудно дается понимание того, что все это может быть отнесено и к человеческому взгляду, что и физические частицы взора не исчезают после изменения объекта наблюдения.

— Хорошо, нужно дать ему немного больше времени, иначе информация окажется погребенной под мусором сомнений.

Ухоня смог выполнить свое «обязательство» лишь к вечеру следующего дня. По этому поводу он даже пожаловался Милаву:

— Знаешь как трудно за этими бестиями по лесу рыскать! Ты его только сцапать собрался, а он — юрк — и уже под каким-нибудь корневищем сидит да рожицу корчит. Если бы не моя способность к невидимости, вовек бы их не переловили!

Всего нагльбааров оказалось девять, и были они все совершенно разные может, это у них наследственное, а может, местный климат так на них подействовал?

После того как всех «шпионов» посадили в большую клетку, устроенную на одной из телег, Вышата приставил к ним специального слухача — пусть слушает «речи» нагльбааров: вдруг знакомый голос услышит — либо кого из острога Выпь, либо кого из других приметных мест — глядишь, и на лиходея-предателя выйдем?

В обещанную Вышатой «крепостицу» они попали поздно ночью, да и то только потому, что охранный разъезд набрел на цыганский табор, — оказалось, что отряд не совсем той дорогой шел. Пришлось вернуться на пять верст и заночевать в небольшом поселении, имевшем с крепостью не больше общего, чем болотный нагльбаар с воином-росомоном.

Ранним утром, когда едва рассвело, Вышата передал лесной улов местным жителям (воеводы на месте не оказалось, и полионы затруднялись сказать, где обретается их военачальник), попутно удалось узнать, что эти твари появились здесь не так уж давно — может, год, может, два назад. Раньше от них неприятностей никаких не было, так — напугают кого в лесу или козленка одного-другого из загона умыкнут. А в этом году словно озверели: были случаи, что и на людей кидались (за год с десяток полионов в лесу сгинуло). Люди своими силами пытались одолеть напасть неожиданную, но за все это время только двух болотных тварей и поймали в хитроумные ловушки. Поэтому подмоге родичей-росомонов оказались весьма рады. Дали в дорогу и продуктов, и провожатых. Хотели и на «героя» охоты посмотреть. Однако Ухоня чего-то засмущался и на «бис» не вышел. Пришлось Милаву улаживать недоразумение, чтобы «международного скандала» не вышло.

Ухоня свое нежелание объявиться полионам объяснил так:

— Если уж у нас на родине кто-то мог следить за нами и подслушивать наши речи, то что говорить об этих местах, где до земли вигов осталось всего ничего! Незачем им знать о моих способностях!

Ухоня рассуждал с несвойственной для него серьезностью и глубокомыслием. Вышате с Милавом пришлось с его доводами согласиться.

— А что слухач, — спросил Милав у тысяцкого, когда они покидали гостеприимных хозяев, — узнал что-нибудь?

— Узнал, — загадочно ответил Вышата.

— И чей голос? — внутренне напрягся Милав.

— Калькониса…

Глава 8. РАЗГОВОР «С ПРИСТРАСТИЕМ».

Разговор «с пристрастием» решили отложить до вечера: Вышате и Милаву хотелось тайно понаблюдать за бывшим соратником Аваддона — может быть, он еще каким-то образом выдаст себя? Но Кальконис вел себя как обычно, то есть почти ни с кем не разговаривал, держался всегда за спиной Вышаты и молча созерцал окружающую природу.

Поговорить с Кальконисом решили сразу же после короткой вечерней трапезы. Сэр Лионель явился к Вышате по первому зову. В его глазах и движениях Милав не заметил ничего подозрительного. Первым заговорил тысяцкий:

— Сэр Лионель, вы слышали, как болотный нагльбаар копирует голос человека?

— Разумеется! — ответил Кальконис, глядя на тысяцкого спокойно и без тени тревоги.

— И что вы по этому поводу думаете?

— Я?! — крайне удивился Кальконис. — Я думаю, что это просто ужасно… Я хотел сказать, что это ужасно правдоподобно…

— То есть голос нагльбаара очень похож на мой?

— Он не просто похож, — искренне изумился Кальконис, — это был поистине ваш голос!

— Очень хорошо, что вы так сказали, уважаемый сэр Лионель, проговорил Вышата, потирая руки. — Теперь я хочу задать вам еще один вопрос.

Кальконис удивленно посмотрел на Милава и пожал плечами:

— Задавайте…

— Вам знакома фраза: «Мы отправимся сразу же, как только Милав с Ухоней вернутся из Рудокопова»?

Кальконис в затруднении поскреб лоб и спросил:

— Вы не напомните мне, где я мог говорить такие слова?

— В остроге Выпь, за два дня до выхода.

Кальконис вновь почесал лоб. Милав внимательно следил за ним и, несмотря на всю свою проницательность, не заметил на его лице ни тревоги, ни растерянности, ни страха. Создавалось впечатление, что Кальконис действительно ничего не помнил. Более того, он не боялся своих воспоминаний. Иначе говоря, Кальконис себя виноватым ни в чем не чувствовал. Милав теперь был уверен, что это не Кальконис сообщил нагльбаарам о дате выхода отряда. Однако болотные твари все-таки где-то подслушали слова Калькониса. Где? Милав объяснил Кальконису ситуацию и попросил его все же вспомнить — где он произнес фразу, навечно запавшую в недрах звериной памяти.

Кальконис искренне хотел помочь, но вспомнить ничего не мог.

— Одно знаю, — оправдывался он, — за пределами острога я таких слов не говорил.

Вышата и Милав переглянулись.

— Значит, болотные твари были внутри! — зашипел от негодования Вышата. — Это какая же поганая душонка предала нас?!

Он встал и направился к Кальконису, словно тот был виновником. Сэр Лионель в испуге подскочил, и в этот миг Милав почувствовал, что сейчас что-то произойдет. Страшное. Непоправимое…

Времени на анализ ситуации у него не было. Он смог лишь в длинном прыжке свалить Калькониса на землю и, продолжая кувыркаться, ногами подкосил тысяцкого. Вышата с проклятьями рухнул около костра, и тотчас в дерево, возле которого секунду назад стоял Кальконис, с хрустом ударила стрела, вторая, третья. Милав еще не поднялся, а в лагере уже заиграл боевой рожок, и многочисленные гриди, вооружившись головнями и мечами, бросились в лес. Ухоня не растерялся и тоже растворился в надвигающейся тьме, пообещав «отобедать наглецом».

Милав помог подняться дрожащему Кальконису.

— Видите, сэр Лионель, — сказал он, показывая на стрелы, глубоко вонзившиеся в кору огромной сосны. — Теперь уже не только за нами охотятся, но и за вами тоже!

Кальконис только головой закивал, все еще находясь в прострации. Вышата поднялся на ноги, осмотрел стрелы.

— Это полионов! — мрачно сообщил он. Подошел сотник Корзун, отвечавший за ночную стражу и дневное охранение. Выглядел он виноватым.

— Никого не нашли… — негромко проговорил сотник, стараясь не смотреть в глаза тысяцкому. — Проводники-полионы тоже пропали!

Вышата ударил себя кулаком в грудь, звякнула кольчуга.

— Свернуть лагерь! — глухо сказал он. — Через полчаса выступаем! Нужно навестить гостелюбивых полионов!

Корзун бросился выполнять поручение, а Милав осторожно взял Вышату за рукав.

— Не поторопился ли ты с решением? — спросил он, глядя в глаза тысяцкому. — Может быть, это и не проводники вовсе?

— Проводники! — донесся Ухонин голос. Милав повернулся к нему:

— Откуда знаешь?

— Следы, — коротко ответил Ухоня. — Стреляли трое. Следы трех проводников я нашел за той сосной. Если бы не твоя реакция, проткнули бы они Калькониса, как индейку, перед тем как зажарить ее на костре.

Сэр Лионель так громко сглотнул, что все посмотрели на него. Кальконис сконфузился и постарался спрятаться за спиной воеводы.

— Ничего… разберемся! — угрожающе пообещал Вышата. Милав возражать не стал — обратный путь займет достаточно времени, чтобы вспыльчивый тысяцкий охладел и принял правильное решение (находясь далеко от рубежей росомонов, не стоило обижать дружественных соседей необдуманными поступками).

Ночью путь кажется много длиннее. Поэтому до «крепостицы» добрались, когда вовсю уже светило солнце и птицы в лесу заливались радостно и неистово. Вышата действительно поостыл, однако твердой решимости наказать «проводников» не утратил. Единственное, что его смущало во всей этой истории, — отсутствие воеводы полионов, точнее даже то, что жители не смогли ничего сказать о его местопребывании. Вышата поделился своими сомнениями с Милавом.

— Мы прибыли к ним поздно ночью, — заговорил Милав, — а покинули поселение рано утром — еще солнце не успело подняться. Ты уверен, что это была та самая «крепостица», в которой ты встречался с воеводой Кженским?

— Вообще-то я не был в крепости… — замялся Вышата.

Милав посмотрел на него вопросительно.

— Мы встречались с ним на холме, — объяснил тысяцкий, — в саму крепость не входили.

— Но здесь нет холма, — подал голос Ухоня. — Дорога все время идет под уклон рядом с какой-то речушкой.

Вышата молчал — он пытался восстановить в памяти свою поездку трехгодичной давности по этим местам.

— Цыгане! — неожиданно воскликнул Кальконис. — Это они нас направили в поселение!

— А ведь действительно! — согласился Вышата и сразу же приказал сотнику Корзуну взять двадцать воинов и проверить табор, благо до него было уже недалеко.

Милав не согласился с решением тысяцкого.

— Нельзя дробить наши силы, — попытался он убедить Вышату. — А вдруг это засада?

Тысяцкий только отмахнулся, приказав сотне спешиться и ждать возвращения воинов. Корзун с гридями вернулись быстро.

— Нет там никого, — сообщил он. — Костровые угли намочены вчерашним дождем — они ушли оттуда сразу после нас.

— А ведь когда нам дорогу объясняли, говорили, что простоят табором несколько дней! — напомнил Милав.

— По коням! — крикнул Вышата, и сотня тронулась в поселение, где еще вчера их принимали как родных.

Поселение оказалось совершенно пустым. При дневном свете можно было хорошо рассмотреть то, что они приняли за крепость, — несколько десятков деревянных домов, стоящих по кругу. В центре — большая круглая площадка, которая росомонам показалась двором, окруженным надежными стенами крепости. Вышата пораженно смотрел на убогие строения и никак не мог понять, как же они опростоволосились!

А Милав думал по-другому.

— Морок, — объяснил он. — Они навели на нас морок!

— Да что ты такое говоришь?! — поразился тысяц-кий. — Ты хочешь сказать, что несколько полионов навели морок на сотню воинов, среди которых известные слухачи, твой Ухоня, да и ты, наконец!

— Это не полионы навели морок, — спокойно сказал Милав. — Это болотные нагльбаары…

Вышата заскрипел зубами. Только теперь до него стало доходить, что они собственноручно вручили плененных болотных тварей в руки тех, кто, возможно, сам их и опекает.

— Видимо, я чего-то не понимаю, — сказал он после долгого молчания. Полионы — наши соседи. У нас никогда не было с ними пограничных конфликтов! Что происходит?!

— Это поселение — еще не вся земля Полион, — сказал Милав. — Нужно найти твою крепость и воеводу Кженского.

— Хорошо, — не без внутренней борьбы согласился Вышата, — оставим все как есть. А в эти места я обязательно наведаюсь на обратном пути!

Глава 9. «МНОГОГЛАЗ».

— Тыы виидеел еэгоо?

— В краасноом плаащеэ?

— Даа…

— Чтоо яа доолжеэн сдеэлаать?

— Оон доолжеэн уумеэреэть!

— Оон умреот…

* * *

Отряд уже почти сутки был в пути, и росомоны буквально валились с ног от усталости. Милав предложил устроить суточный отдых, только сначала нужно уйти подальше отсюда. Вышата согласился. По своим следам они вернулись к тому месту, откуда «цыгане» завернули их совсем в другом направлении. Еще два часа пути по широкой дороге, и тысяцкий объявил привал. Задымили многочисленные костры, воины в предвкушении отдыха повеселели, забалагурили. Некоторые, не дожидаясь трапезы, устроились спать.

Милав сидел на дубовом кряже, глядя в костер и помешивая длинным ивовым прутом угли, на которых запекались грибы. Кальконис устроился напротив. Ухоня лежал с подветренной стороны — чтобы, как он сказал, шкура (!) дымом не пропахла. Вышаты не было. Он с сотником Корзуном проверял исправность несения караула. Грибы еще не поспели, и Милав позволил себе задремать. Однако едва он смежил веки, как что-то заставило его встрепенуться. Он быстро осмотрелся по сторонам: Кальконис все так же сидел напротив и, казалось, дремал с открытыми глазами; Ухоня безмятежно развалился на траве, подставив щедрому солнцу свой мерцающий бок. Все было спокойно, но Милав знал, что это не так. Вглядываясь цепким взглядом в сочную зелень листьев, он осторожно положил руку на чехол Поющего. Ухоня открыл один глаз, и Милав понял, что ухоноид вовсе не столь уж безмятежен, как хочет казаться со стороны. Кузнец слегка кивнул Ухоне головой (со стороны посмотреть — ну, рассуждает усталый человек сам с собой). Почти в это же мгновение Милав почувствовал, что в его мозг кто-то пытается вторгнуться. Делалось это грубо и неумело. Милав вытолкнул наглеца из сознания и заметил, что Кальконис как-то обмяк и сполз на траву, едва не закатившись в костер.

«Одного свалили», — подумал Милав и ощутил едва уловимое движение за спиной Ухони.

Милав склонил голову набок, словно ему невыносимо захотелось спать, одновременно касаясь пальцами Поющего. Движение за спиной Ухони прекратилось, Милав тоже затаился. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он вновь заметил непонятное движение уже у самого тела Калькониса. Так и не разобравшись, с чем он имеет дело («всезнание» почему-то молчало), Милав решил атаковать. Он выхватил Поющего, одновременно нажимая кнопки, чтобы посох раскрылся. Щелчок прозвучал неестественно громко. Это послужило сигналом Ухоне, тело которого огромной мохнатой стрелой взвилось в воздух и обрушилось на то место, где воздух плыл и колебался, но совсем не так, как от жара костра. Милав тоже не опоздал — его Поющий уже перемалывал воздух. Там же. Секунду ничего не было слышно, кроме свиста посоха да хруста тигриных челюстей. Милав подумал даже, что невидимый противник — это просто наведенная галлюцинация, но в этот миг раздался ужасный рев, и взору Милава предстало безобразное чудище, которое они обрабатывали с Ухоней со старательностью пахарей. Чудище имело вид невообразимой смеси лап, хвостов, уродливых челюстей и множества глаз, смотревших на М илава со спокойствием и насмешкой!

Не прошло и минуты, как их окружили воины, ощетинившись мечами и копьями.

Подбежавший Вышата заметил лежащего Калькониса и спросил:

— Убит?

— Нет, — откликнулся Милав, — оно его усыпило. И меня пробовало, да ничего не вышло.

Вышата подошел поближе, пытаясь рассмотреть невиданное чудище.

— Осторожно, — предупредил Милав, — ужасно живучая тварь.

— А что это?

— Не знаю, — откликнулся Милав, — не распознается. Хотя мне кажется, что это те самые нагльбаары, которых мы подарили полионам.

Вышата с сомнением посмотрел на монстра, который был раз в десять больше самого крупного из болотных нагльбааров.

— Навряд ли, — сказал он. — Если только он… не объединил в себе всех болотных тварей!

— Вот именно, — согласился Милав. — Посчитай, сколько у него глаз, лап и пастей — получается, что это и есть те самые крохи-нагльбаары, которых Ухоня вылавливал по оврагам двое суток.

Ухоня издал рычащий звук, однако приблизиться к «многоглазу» не рискнул.

— Что будем с ним делать? — спросил Вышата. Милав думал совсем недолго.

— Можно было бы сжечь его, но считаю, что это неразумно.

— Что?! — поразился Ухоня. — Опять его за собой потащим? А вдруг он размножаться начнет? Прямо в клетке?!

— Бабка-повитуха из тебя скверная, — улыбнулся Милав. — Поэтому, если такое произойдет, разрешим тебе с ним расправиться.

Вышата спрятал улыбку за напускной суровостью, а обиженный Ухоня побрел к костру.

— Вы Калькониса-то из костра вытащите, — напомнил он ехидно, — а то сгорит ваш проводник!

Возбуждение в лагере едва начало спадать, как прибыли разведчики, которых Вышата отправил вперед разведать местность. Оказалось, что не более чем в часе пути находится какое-то укрепление, весьма похожее на крепость. И что с холма очень хорошо видно множество военного люда. Вышата зацепился памятью за слово «холм» и приказал сворачивать лагерь.

— Хочется верить, что разведчики видели крепость воеводы Кженского, сказал он Милаву, когда по всему лагерю зашумели голоса. — Если это так, безопаснее несколько дней отдохнуть под защитой крепости, чем в лесу ожидать очередного нападения. Да и эту страхолюдину попытать не мешало бы, — указал тысяцкий пальцем на «многоглаза», которого бдительно сторожили несколько гридей, пока для «гостя» готовился транспорт.

Калькониса приводили в чувство, пожалуй, дольше, чем грузили «многоглаза» на телегу. Сэр Лионель выглядел вялым и подавленным.

— Что это вы захандрили? — спросил его Вышата, когда отряд наконец-то выступил.

— Я себя неважно чувствую… — слабым голосом сказал Кальконис.

— Э-э, бросьте! Лучше поблагодарите Милава — он уже второй раз спасает вашу шкуру!

— Ни к чему это, — отозвался Милав. — Да и неизвестно еще, за кем приходил «многоглаз»…

Примерно через версту дорога стала заметно подниматься в гору. Вышата внимательно оглядывался по сторонам, и в памяти всплывали некоторые приметы окружающего леса. Уверенность его росла, и когда он поднялся на холм, то сказал Милаву повеселевшим голосом:

— Это то самое место! А вон и полионы к нам скачут. И я уверен, что тот крепкий воин в шлеме с перьями и есть воевода Кженский. Однако расслабляться не стоит. Верно я говорю, Ухоня?

— Сейчас проверим… — сказал ухоноид, и его тело истаяло в полуденных лучах.

Росомоны и полионы сошлись на вершине огромного холма, с которого вся окружающая местность была видна как на ладони. Полионов было не более двух десятков, и настроены они были достаточно миролюбиво. Однако Вышата, помня события прошлой ночи, решил подстраховаться и послал вперед сотника Корзуна (сотник был немного знаком с воеводой и мог его опознать). После того как сотник признал Кженского, настала очередь Милава. Кузнец приблизился к родовитому полиону и поклонился ему.

— Не сочтите за дерзость и неуважение к вам, но с нами случились странные события, и нам хотелось бы знать: перед нами действительно воевода Кженский?

— Да! — громко сказал воин в богатом зеленом плаще, имевший высокие перья на шлеме. — Я — воевода Кженский!

Милав внимательно посмотрел на собеседника и…

«Кженский Ненжес, воин в одиннадцатом колене, последние девять лет воевода в укреплении Верхняя Пава, холост, хотя имеет троих детей. Возраст равняется количеству шрамов на теле. Большой любитель женского пола, к неженскому полу относится вполне терпимо — терпит около семисот воинов в своей крепости».

Милав еще раз с почтением поклонился воеводе по-лионов и вернулся к Вышате.

— Ну? — Тысяцкий даже вперед подался.

— Это он…

Вышата просиял лицом и кинулся навстречу старому приятелю, которого, впрочем, непонятное поведение росомонов начинало все сильнее раздражать и даже тревожить.

— Что за балаган, Вышата? — спросил Кженский недовольным тоном.

Вышата сжал его в своих объятиях и поспешил объяснить:

— Не сердись, воевода, расскажу о случившемся — не поверишь!

— Так уж и не поверю? — усомнился Кженский.

— А вот поглядим…

* * *

Больше недели отдыхали росомоны у гостеприимного воеводы Кженского. Много было напитка хмельного выпито, много было разговоров долгих говорено. Выяснилось, например, что попали росомоны сначала действительно не к полионам в поселок, а в секту «Пришествие Избавителя».

— Я сам этих сектантов терпеть не могу, — объяснил Кженский, — но трогать их не имею права, потому как от самого короля Сигиза Мунда есть распоряжение письменное: не чинить сектам «Пришествия Избавителя» никаких препон. В противном случае и мои заслуги перед отечеством не помогут дадут под зад коленом!

Вышата задумчиво посмотрел на пустой кубок и грустно произнес:

— Получается, что и при дворе короля приспешники Аваддона успели гнездо свить?

— Да это бы еще полбеды, — продолжал сокрушаться воевода, — однако в последнее время по нашим землям много всякого непотребного люда бродить стало. И у каждого охранная грамота самого короля! Смотрю и поражаюсь: физиономия только на плаху или дыбу отправлять, а я ему обязан всякое содействие оказывать. Тьфу! — Кженский наполнил твердой рукой свой кубок и поднял его: — Хочу выпить за ваше дело тайное, которого хоть и не знаю, но уверен, что оно не во вред нашему народу!

Милав с Вышатой тоже наполнили кубки, и даже Кальконис с готовностью приложился к своему питью. Один Ухоня не принимал в застолье никакого участия, спокойно наблюдая за развитием беседы из своего угла.

— Теперь что касается того чудища, что вы привезли с собой, продолжил Кженский, неторопливо пощипывая гроздь винограда. — Подобной зверюги здесь никто и не видывал. Правда, доходили до меня слухи, что на дальних выпасах, именно в сторону восточных районов, пастухи встречались с чем-то подобным. Но я посчитал их слова пьяной болтовней и не придал им никакого значения. Было это достаточно давно: год или два назад.

Милав слушал внимательно и делал в уме кое-какие памятки.

— Все это может означать только одно — кто-то серьезно готовится к вторжению в страну Рос! — произнес он уверенным тоном.

— Да что вы такое говорите?! — искренне возмутился воевода Кженский. Наши народы больше двух веков живут в мире и согласии. Да как ты только мог такое подумать!!

— К сожалению, Милав прав. — Вышата поставил свой кубок на стол. Судя по твоим словам, королем Сигизом Мундом кто-то манипулирует. И даже если самих полионов не смогут склонить на открытое противостояние с нами, то рассчитывать на вашу помощь в будущей войне нам не придется.

Кженский, пораженный словами тысяцкого, молчал.

— Вообще-то у меня тоже были подозрения по поводу непонятного шевеления иностранцев при дворе короля, — проговорил он тихо. — Но я не думал, что все это успело так далеко зайти!

В этот вечер легли поздно, потому что всем хотелось подольше побыть под защитой надежных стен и побольше поговорить с человеком, который тебя так хорошо понимает.

ШЕПОТ?

— Напряжение вокруг него очень велико.

— Ему нужно собрать все силы для отстаивания Света.

— Он не дрогнет?

— Нет. Он понимает, что любая, даже крошечная, неуверенность в Свете мгновенно открывает вход тьме.

— Понял ли он, какие силы группируются вокруг него?

— Он еще не видит Водящего, но тянется к нему изо всей силы.

— Хорошо. Надеюсь, он всегда помнит, что ходит по краю пропасти?

— Я видел, как он без содрогания заглянул в нее, не страшась, что она овладеет им.

— Пусть он не забывает о ее существовании, — тогда каждое мгновение жизни будет восприниматься им еще тоньше, еще трепетнее…

Утром долго не могли решить, что делать с «многоглазом». Ухоня настаивал на его немедленном сожжении (гигант-нагльбаар внушал ухоноиду непонятный страх). Милав был против. Вышата в дискуссии не участвовал, а мнением Калькониса никто не интересовался. Все решил голос Кженского, принявшего сторону Ухони.

— Я думаю, его нужно уничтожить, — сказал воевода. — Уверен — не пройдет и недели, как здесь объявится какая-нибудь малопривлекательная личность с бумагой короля о том, чтобы отпустить этот болотный кошмар на свободу.

— Наверное, ты прав… — согласился Милав с доводом воеводы.

Участь «многоглаза» была решена.

Глава 10. СТОЙЛЕГ И БОРИСЛАВ ПРОПАЛИ!

Росомоны собрались покинуть стены крепости, когда Кженский подошел к Вышате и негромко произнес:

— Опасайся дневного леса!

Вышата удивленно посмотрел на него, но едва успел открыть рот, чтобы расспросить подробнее, как воевода удалился.

— Что он хотел этим сказать? — спросил тысяцкий у кузнеца.

— Наверное, то, что даже в своей крепости он не волен открыть нам некоторые вещи…

Вышата внимательно посмотрел вокруг, помахал воеводе рукой в кожаной перчатке и тронул поводья.

«Слишком много вопросов и слишком мало ответов», — подумал он и твердо решил изменить это соотношение.

По мере удаления от крепости стал как-то неестественно быстро оживать Кальконис. У Кженского от него и слова нельзя было добиться, а сейчас его словно прорвало. Возбуждение сэра Лионеля заметил даже Вышата, которого, кроме военного дела, ничто не интересовало. Со своими наблюдениями он обратился к Милаву:

— Что это с нашим любителем словесности?

Милав сразу отвечать не стал. Он внимательно пригляделся к Кальконису. Словно невзначай коснулся рукой его лба, некоторое время послушал обильный словесный поток «философа».

— Он здоров, — сообщил Милав тысяцкому, — думаю, его чрезмерная возбужденность связана с тем, что он долгое время находился под чьим-то гипнотическим воздействием.

— «Многоглаз»?

— По-видимому. Другого объяснения я просто не вижу.

— Но почему они охотятся на Калькониса? Скорее, им следовало бы интересоваться твоей персоной — уж прости меня за такие слова!

— Кальконис знает не только дорогу в страну Гхот — ему известны многие обычаи, нравы, да и просто языки лежащих на пути государств. Без него я не дойду. И они это понимают.

— Выходит, нам следует беречь Калькониса надежнее собственной жизни?!

— Выходит, так.

— Ну и дела!

Тысяцкому не давали покоя слова Кженского: «Опасайся дневного леса». Ну, ночного — понятно: в потемках и собственную руку за лиходея принять недолго, но днем?! На всякий случай он разослал дополнительные наряды в авангард и арьергард отряда и даже позволил Ухоне произвести «невидимую инспекцию» всех постов. Ухоноид тотчас умчался выполнять ответственное поручение, а Милав заговорил с Кальконисом, у которого повышенная болтливость сменилась обычной созерцательностью.

— Вы не вспомнили, при каких обстоятельствах болотный нагльбаар мог слышать вашу речь в остроге Выпь?

Кальконис виновато улыбнулся.

— Сколько я ни пытаюсь, у меня ничего не выходит, — сказал он, словно кто-то не пускает меня в собственную память…

«А ведь это мысль! — подумал Милав. — Скорее всего, именно так и обстоит дело: Кальконису заблокировали память, чтобы он не опознал предателя, а когда мы стали выпытывать у него про тот случай — его решили устранить… Ничего не скажешь — серьезные силы противостоят нам!».

Кальконис продолжал смотреть на Милава преданными и испуганными глазами, и кузнецу впервые стало жаль этого по существу очень несчастного человека. И он дал себе слово, что, как бы ни обернулась в будущем их затея, он обязательно отпустит Калькониса домой. Хотя понятие «дом» и сэр Лионель как-то не сочетались.

Вернулся довольный Ухоня и доложил, что гриди службу несут исправно. Некоторые интонации «доклада» наводили на мысль, что он чего-то недоговаривает. Милав заметил это первым и стал приставать к ухоноиду:

— Говори, что ты там скрываешь?

Ухоня упрямился совсем недолго и сообщил, что проверял служивых «с особым пристрастием».

— Это как же? — встрепенулся Вышата.

— Очень просто, — ответил Ухоня гордо, — я им в облике нагльбаара являлся!

— Должен откровенно признаться, что не все реагировали правильно, продолжал разглагольствовать Ухоня.

— Как прикажешь тебя понимать? — спросил Вышата напряженным голосом.

— Ну… некоторые пытались, конечно, поймать меня, но не все…

— А ты себя-то вспомни, — напомнил Милав, — как ты возле клетки «многоглаза» дрожмя дрожал?!

— Меня можно понять и простить, — нашелся Ухоня, — у меня детство трудное было!

Милав только собрался ответить, как впереди показался сотник Корзун, скакавший во весь опор. Через несколько мгновений он был уже возле Вышаты, и по его лицу все прочитали: что-то произошло.

— Стойлег и Борислав пропали!

— Это не я! — испуганно сказал Ухоня, но никто даже не улыбнулся.

Пропавших искали долго. Прочесали весь лес вдоль и поперек, облазили даже дно оврага — на тот случай, если их в какую нору спрятали. Но все было тщетно — гриди как сквозь землю провалились! Вышате не к месту вспомнились пророческие слова воеводы Кженского — воины пропали в дневном лесу!

— Как это произошло? — в который раз спрашивал тысяцкий, словно надеялся с помощью ответов Корзуна отыскать сгинувших гридей.

— В разъезде пять воинов было, — отвечал сотник, — две двойки по сторонам, я в центре. За одним из поворотов Стойлег что-то в траве заметил, попросился проверить. Я разрешил и Борислава ему в помощь отправил. Подождал некоторое время — они не возвращаются. Я вторую двойку окликнул и к ним. А там никого. Лошади спокойно стоят, траву щиплют. Мы шибко удивились — зачем оба одновременно спешились? Стали звать их — никакого ответа. Мы быстро по кустам пробежались — никого. И самое поразительное нигде ни травинки не примято, словно их кто по воздуху унес…

— Стоп! — вскрикнул Милав.

— Ты что?! — удивился Вышата.

— «По воздуху…» — повторил Милав и поднял палец вверх. — Их унесли по воздуху!

— Вздор! — воскликнул Вышата. — Какая птица поднимет двух вооруженных воинов?!

— А если птиц было много?

Вопрос остался без ответа.

Все вернулись на то место, где лошади пропавших гридей по-прежнему щипали траву. Ни лучшие следопыты, ни невероятное чутье Ухони следов воинов на земле не обнаружили.

— Они не спускались на землю, — уверенно заявил Милав.

Вышате пришлось согласиться. Он распорядился брать в разъезды не менее десяти воинов, и чтобы все постоянно были на виду друг у друга. А у самого из головы не выходили слова Кженского.

«Что он хотел этим сказать? — спрашивал тысяцкий самого себя. — И почему не сказал прямо?».

Пропавших продолжали искать до вечера — и по-прежнему безрезультатно. Вышата приказал становиться на ночевку прямо на дороге — не мог он решиться покинуть это место, не будучи уверен в судьбе двух воинов.

Трапеза прошла в скорбном молчании. Говорить не хотелось. У всех было такое чувство, что стоит только произнести слово, и с пропавшими товарищами обязательно случится непоправимое. Вышата увеличил количество ночной стражи и сам в течение ночи несколько раз вставал, чтобы проверить посты. Но гриди службу несли исправно — понимали, что может случиться, засни они на посту…

К утру погода испортилась — заморосил мелкий нудный дождик. Тяжелые свинцовые тучи ползли низко-низко, едва не задевая верхушки деревьев. Сырость, отсутствие солнца, жуткая тишина действовали на росомонов угнетающе. Ждать дольше не имело смысла, и Вышата с тяжелым сердцем отдал команду выступать.

— Я вернусь… — сказал он так тихо, что никто из окружающих ни слова не расслышал, — и тогда я спрошу у этого леса, где мои воины!

Дождь лил весь день. Намокали и становились жесткими и грубыми толстые кожаные плащи. Ноги, которые не укрывали длинные полы, промокли в первые часы и больше не впитывали воду.

Милав обратил внимание, что Вышата с тревогой поглядывает на небо.

— Они сегодня не прилетят, — сказал он, поравнявшись с тысяцким.

— О чем ты? — спросил Вышата.

— О птицах, — пояснил Милав, — в такой дождь перья намокают, их подъемная сила уменьшается…

— А если это не птицы?

Милав внимательно посмотрел на Вышату — не шутит ли? Да нет вроде.

— Если они сумели поселить здесь нагльбааров, — пояснил тысяцкий ход своих мыслей, — почему бы и летающего монстра не притащить в эти земли?

В полдень решили не останавливаться — какой прок. В такой сырости и горячего травяного отвара не приготовишь! Решили идти до вечера, или пока солнце не проглянет.

Вышата как будто успокоился и в небо поглядывал реже — то ли слова Милава возымели силу, то ли по какой другой причине.

К вечеру погода наладилась. Подул порывистый ветер и разогнал сплошную пелену облаков. Дождь прекратился, выглянуло солнце. Под его закатными лучами заблестели-запереливались многочисленные лужи, лужицы и микроскопические озерца, в которых и муравей бы утонуть не смог. А по всему лесу пошли гулять яркие сполохи — то солнечные лучики, дробясь, отражались в бесконечном множестве дождевых капель, повисших на листве, на ветвях и стволах деревьев. Мир мгновенно преобразился. Преобразились и росомоны словно тот же ветер, что разогнал нудную дождливую серость, унес тяжесть и гнетущую черноту с их сердец.

Вышата объявил привал до завтрашнего утра.

Ночь прошла спокойно, если не считать того, что неугомонный Ухоня, который «никогда не спал», решил немного порезвиться в предутреннем сумраке и стал гонять здоровенного вепря по кустам, чем ужасно переполошил весь лагерь и заработал серьезный выговор от Вышаты и Милава. Впрочем, ухоноид нисколько не расстроился, заявив, что он «не чета некоторым — не хочет потерять спортивной формы, заседая на спине бедного животного». Милав в долгу не остался и сказал, что некоторые могли тренироваться и в более подходящей обстановке, а не вытворять черт-те что в то время, когда нормальные люди спят.

Короче говоря, утро начиналось просто славно и обещало много неожиданностей впереди; Ухоня подсознательно отводил себе не последнюю роль в будущих перипетиях.

Странности начались сразу же после того, как отряд тронулся по маршруту. Солнце уже поднялось над горизонтом. Облаков — ни перистых, ни грозовых — не было, отчего небесный свод казался бездонным. Тысяцкий с озабоченным видом осмотрел великолепную синь, не имеющую материальной границы, и распорядился половине отряда приготовить арбалеты. Милав не посчитал подобные приготовления излишними — удивительные спокойствие и умиротворение, разлившиеся в природе, готовы были обрушиться на росомонов любым сюрпризом.

Почти сразу же вслед за этим к тысяцкому подъехал сотник Корзун.

— Замил-слухач что-то почуял, — сказал он.

— Что же? — спросил Вышата, внутренне готовый к подобному сообщению.

— Он затрудняется определить, что это, но уверен — за нами следят.

— Передай сторожевым разъездам, чтобы держались на прямой видимости от нас, — приказал он сотнику, а затем обратился к Милаву: — А что ты почуял?

Глава 11. КОЛЬЗОР ИГЛОКРЫЛЫЙ.

ШЕПОТ?

— Он спокоен?

— Да. Он легко усваивает новое. Но многое подвергает сомнению. Например — отчего явления кажутся неожиданными. Он видит два ответа первое — любое ожидание всегда создает противодействие, ибо любое осознанное ожидание привносит лишнюю энергию; второе — энергия ожидания может случайно оповестить темные силы, заинтересованные в этом.

— И к какому выводу он пришел?

— Весь мир делится на белых и черных, но есть и третьи, представляющие собой аморфное вещество — студень. И именно они — самые опасные, потому что любой ветер может бросить их из одной крайности в другую.

— Светлая мысль, хотя и не столь бесспорна, как может показаться на первый взгляд…

— Кто-то не оставляет нас своим вниманием с самого восхода солнца, ответил Милав.

— Ты его видишь?

— Нет, но уверен, что он не один…

— Позвольте полюбопытствовать, — вклинился в разговор сэр Лионель, — о ком или о чем идет речь?

— Скоро узнаем… — неопределенно ответил тысяцкий и поднял руку над головой — знак, чтобы все были наготове.

— Он не станет нападать на открытом пространстве, — предположил Милав. — Ему нужны густые заросли, например, как вон те, впереди, что шатром нависают над дорогой.

— Пожалуй, что так, — согласился Вышата. — Стойлег с Бориславом пропали как раз в таком месте…

— Я вижу их! — негромко сказал Милав.

— Где?! — выдохнул Вышата. Голос его трепетал от возбуждения, но внешне он остался совершенно спокоен.

— Впереди, в ветвях дуба, что склонились над дорогой, — пояснил Милав.

— Но я ничего не вижу!

— Их трудно заметить, — отозвался Ухоня, голос которого дрожал, словно хвост кота-забияки, наткнувшегося на мышь-агрессора, — они почти полностью сливаются с листвой.

— Сколько их?

— Кажется, трое… — неуверенно проговорил Милав и, обратившись к Ухоне, спросил: — Ну что, напарник, повыдираем хвосты пернатым?

— Если таковые найдутся — выдерну собственноручно!

— Когда это ты успел руками обзавестись? — усмехнулся Милав, трогая пальцами прохладный чехол Поющего.

— Ну, тогда — «собственнолапно», суть одна: останутся без хвостового оперения. Это точно, хоть к бабке Матрене не ходи!

Они подъехали к естественной зеленой арке, тут и случилось долгожданное: в абсолютной тишине, не пошевелив ни листочка, ни веточки, ни травинки, на всадников скользнуло что-то огромное и почти прозрачное, их было всего двое. Первое что-то неслышно опустилось на Калькониса, который, сколько ни крутил головой в тревожном ожидании невидимого врага, так и не заметил мгновения атаки. Милав выхватил Поющий, щелчком раздвинул его и приступил к «тренировке». В тот же миг Ухоня, бьющий от возбуждения полуторааршинным тигриным хвостом по спине своей лошади, отчего последняя в испуге округлила глаза, стремительно кинулся на второе что-то. В абсолютной тишине раздавался лишь монотонный хруст, наводящий на всех мистический ужас.

Через несколько долгих мгновений борьбы Вышата наконец-то смог рассмотреть, с кем он воюет. Это были не птицы и не животные; длина тела более трех саженей, размах конечностей, которые с большой натяжкой можно было назвать крыльями, — не более двух саженей.

По мере того как Милав ускорял темп вращения Поющего и все больше его ударов достигало цели, таинственный противник становился все материальнее словно посох неведомым образом уплотнял субстанцию до состояния видимости невооруженным глазом.

Тем временем воины окружили место боя и были готовы по первому зову тысяцкого свершить правосудие над злобными тварями. Но Вышата команды не отдавал. Напротив, повинуясь какой-то своей мысли, он попросил Милава не добивать неведомого врага, забыв о том, что кузнец, даже если бы и захотел этого больше всего на свете, не смог бы оборвать жизнь неведомой твари: Поющий бы не позволил.

А вот над Ухоней подобный запрет не довлел, и он расправился со своим противником со скоростью рыси и свирепостью льва. Его жертва, так и не издав ни единого звука, сложила изувеченные тигриными клыками крылья и затихла. Но воины продолжали держать тварь на прицеле, помня о том, что самый страшный враг — это неведомый враг.

Противнику Милава тоже досталось основательно, и он коконом свернулся между лошадьми Милава и Вышаты. Милав спешился и осторожно приблизился к поверженному монстру, держа Поющего наготове.

— Тварь не убивать! — напомнил Вышата гридям. — Мы с ее помощью товарищей наших отыщем!

В это время Милав вплотную приблизился к неведомому существу и склонился над ним, разглядывая огромный клюв. Птичий глаз дрогнул, сверкнул отраженным солнечным светом и…

«Кользор иглокрылый, последний представитель летающей флоры. Абсолютно агрессивен, злобен до самопожирания. Питается исключительно темными и дурными мыслями, а потому жить вдалеке от людей, к сожалению, не может. Паразитирует на отрицательных эмоциях. Срок биологического функционирования не ограничен».

Милав вдруг понял, что глаза кользора уже не пусты и безразличны, как мгновение назад, а налиты обжигающей злобой, готовой выплеснуться из узких зрачков цвета мориона. Милав отпрянул назад, но недостаточно быстро несколько игл из мгновенно раскрывшегося крыла кользора буквально пригвоздили кузнеца к влажной земле. Атака иглокрыла была столь стремительной, что лишь несколько арбалетных стрел пронзили раскрывшиеся крылья кользора. Гриди больше стрелять не стали, боясь в неразберихе поранить Милава. А кользор тем временем стремительно рванулся ввысь и… Никто даже не успел среагировать, как иглокрыл заложил крутой вираж и вырвал из седла оцепеневшего от страха Калькониса.

— Не стреля-я-ять! — что есть мочи закричал Вышата, опасаясь за жизнь сэра Лионеля. Воины с досадой опустили оружие.

— Уйдет же! — воскликнул кто-то в сердцах.

— От меня не уйдет! — крикнул Ухоня и, превратившись в мантообразное полотнище, ринулся вслед иглокрылу, не забыв выхватить из рук пораженного Вышаты меч.

Все, затаив дыхание, следили за тем, как Ухоня настигает кользора. Вот он догнал иглокрыла, и на солнце блеснул клинок Вышаты. Тело Калькониса полетело вниз. Благо до земли было не более трех саженей, да и упал Кальконис не на дорогу, утрамбованную многочисленными крестьянскими телегами, а в самую середину густого орешника. Несколько гридей тут же кинулись вызволять сэра Лионеля из колючего плена и скоро благополучно вернулись вместе с ним.

К этому времени и Ухоня, и кользор успели скрыться из виду, исход воздушного боя оставался неясным. Вышата отдал приказ спешиться и ждать возвращения Ухони. На вопрос Корзуна: «Сколько ожидать?» — он недовольным голосом ответил: «Пока не вернется!».

Стояли долго.

Наконец Вышата, видя, что время неумолимо уходит, приказал медленным шагом двигаться вперед. Он был уверен, что ухоноид сам объявится: не тот иглокрыл противник, чтобы можно было всерьез опасаться за Ухонину безопасность.

— А как ты собирался с помощью кользора о судьбе пропавших воинов узнать? — спросил Милав, покачиваясь в седле рядом с тысяцким.

— Думал вслед ему Ухоню отправить, — сказал Вышата. — Да теперь-то что говорить об этом — лишь бы он сам вернулся…

— Да-а-а… — протянул Милав. — Надо было тебе нас заранее предупредить…

— Если бы да кабы — под носом росли грибы! — скороговоркой проговорил Вышата и махнул рукой — о чем теперь горевать?

Еще несколько верст миновали в напряженном ожидании Ухониного возвращения. День перевалил на вторую половину, вот и вечер-баловник уже о себе заявил, сгущая тени по оврагам да ямам. Ухоня не объявился, зато прискакал запыхавшийся сотник Корзун и звенящим от волнения голосом объявил, что впереди на дороге лежат…

— Кто? — спросил Вышата, заметив, как побледнел сотник.

— Дак… пропавшие объявились!

Вышата пришпорил коня и ринулся вперед, выспрашивая на скаку у сотника:

— Их никто не трогал?

— Нет! Боязно нам чего-то — лежат на дороге, словно мертвяки!

— А охраны достаточно?

— Так десяток — сила немалая…

Домчались быстро. Впереди маячила группа всадников, стоявших недалеко от двух тел, лежащих поперек дороги. Было тихо. Тревожно.

Вышата остановился рядом с молчаливыми воинами и подождал, пока подъедет Милав.

— Что думаешь? — спросил он кузнеца.

— Похоже на ловушку…

— А может, это работа Ухони?

— Стал бы он прятаться после такого «геройства»?!

Тела на дороге лежали недвижимо, словно это и не люди были вовсе, а опрокинутые наземь каменные истуканы.

— Не могут они быть пропавшими Стойлегом и Бориславом, — уверенно заявил Вышата, хотя причину своей уверенности объяснить не мог.

— Посмотрим… — проговорил Милав и тронул коня.

— Я с тобой! — проговорил Вышата.

Милав хотел возразить, но, глянув в полыхающие решимостью глаза тысяцкого, перечить не стал, сказав только:

— Хорошо. Будь рядом, но не слишком близко…

Тысяцкий сделал знак, и десятка два воинов последовали за ним, готовя к стрельбе арбалеты. По их мрачным лицам было видно, что на этот раз промашки не будет.

Милав направил коня к ближайшему воину, чутко прислушиваясь к тому, как отреагирует лошадь: животное весьма чувствительно ко всяким оборотням-перевертышам. Но конь вел себя спокойно, словно впереди ничего не было. И это было странно — лошадь должна была почуять тело росомона, не важно: жив он или мертв.

Милав спешился в нескольких шагах. Не торопясь, достал Поющего. Спиной почувствовал, как зашевелились гриди, готовясь к стрельбе. Краем глаза заметил, что и Вышата спешился и стоит рядом, шагах в пяти.

«Теперь не уйдут голубчики!» — подумал Милав и тронул посохом ближайшего воина.

Милав был готов и не упустил того момента, когда глаз лежащего на земле гридня раскрылся и…

«Сторцин — самый искусный оборотень среди демонов Низшего Круга. В одном теле живет не более суток. Очень пластичен и очень уязвим; собственной волей не обладает. Способен создавать до пяти двойников-клонов из одной оболочки. Открытый и незамутненный взгляд смертелен для любого живого существа».

Ничтожно короткий миг потребовался Милаву на то, чтобы в промежутке между тем, как он узнал о смертельной опасности, и мгновением, когда взгляд оборотня прояснится, нанести ему несколько коротких, но сильных ударов.

— Не смотрите им в глаза! — крикнул Милав и обрушился на второго оборотня, который, осознав полный провал задуманного плана, торопливо искал среди воинов свою жертву. Найти он ее не успел — Поющий работал быстро и точно, да и Вышата, закрыв глаза перчаткой, орудовал мечом, взятым у оруженосца взамен унесенного Ухоней, с такой яростью, что дважды едва не срубил вместо сторцина самого Милава. Десяток арбалетных стрел закончили дело.

— Сжечь их! — приказал Вышата, с брезгливостью вытирая меч о траву.

Пока готовили большой костер и обкладывали останки оборотней сухим хворостом, прошло некоторое время.

— Ухони все нет, — сказал тысяцкий, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Вернется… — ответил Милав, — потому что… потому что он уже летит сюда!

И показал рукой на просвет между деревьями. Скоро можно было различить полотнище грязно-серого цвета — Ухоню, еще и что-то болталось под его брюхом. Милав не поверил своим глазам: Ухоня, отрастив из нижней части своего тела две огромные мускулистые руки, держал в каждой из них по гридню!

Минута томительного ожидания — и недалеко от полыхающего костра сделал вынужденную посадку Ухоня-носитель, пропахав безвольно болтающимися телами гридей здоровенную полосу; если бы не расторопность воинов, успевших поймать обессиленного ухоноида, он бы обязательно нашел приют в глубокой болотине, живописно раскинувшейся недалеко от дороги.

Никто еще и рта не успел открыть, боясь поверить в столь невероятную удачу, как недовольный голос Ухони уже оглашал окрестности стенаниями:

— О боги! И чем это Вышата своих воинов кормит! Да в них в каждом веса по восемь пудов!

Глава 12. «ТИХАЯ» НОЧЬ.

ШЕПОТ?

— Я заметил его неудачную попытку раздвоения сознания. Так ли это?

— Он сделал правильный вывод, что человек не должен уподобляться животному, способному мыслить лишь однонаправленно. Его интересует большее: он пытался делать несколько дел одновременно, интуитивно чувствуя, что только так он может утвердить правильные волны ритма. Но ему нелегко управлять несколькими потоками сознания одновременно.

— Он отчаялся?

— Нет. Его отвлекли мелкие заботы…

Однозначно, Ухоня был герой дня! Он с упоением рассказывал всем о том, как жестоко бился с иглокрылом и как одолел его в неравной схватке. По его словам выходило, что все эти долгие часы он только тем и занимался, что беспрерывно атаковал несчастного кользора, подвергая себя «ужаснейшему риску». Верить ему было можно, но… убив иглокрыла в воздухе, он никогда бы не обнаружил пропавших воинов! На подобную нестыковку в своем рассказе Ухоня не обратил никакого внимания, заявив Милаву, что того терзает «чужая слава».

Милав в ответ только улыбнулся.

— Меня терзают лишь сомнения, — сказал он Ухоне, — может, ты вовсе и не сражался «героически» с кользором, а гридей нашел где-то впереди за поворотом?!

Ухоня надменно промолчал. Но хвастаться подвигом перестал.

Стойлега и Борислава положили в телегу. Гриди были без сознания, и Вышата на всякий случай приказал их покрепче связать — мало ли что! Затем отряд тронулся в путь, несмотря на то что день клонился к вечеру. Многочисленные задержки в пути были росомонам далеко не на руку: их враги успевали заранее узнать о пути следования, отсюда и постоянные стычки. Милав предложил идти другой дорогой, чтобы сбить шпионов со следа. Вышата не согласился.

— В нашем отряде больше сотни лошадей, — сказал он, — разве можно такому войску пройти по дороге и не оставить следов?! Нет, мы пойдем открыто — нам некого бояться, пока мы вместе. А вот когда мы достигнем границ вигов, — Вышата ненадолго задумался, — я даже не представляю, как ты один справишься!

— Почему один? — удивился Милав. — А Ухоня? А Кальконис7 — И кузнец обратился к бывшему «компаньону» Аваддона: — Верно я говорю, сэр Лионель?

— Конечно, уважаемый Милав, — охотно откликнулся Кальконис.

Вышата только хмыкнул недовольно: «С такими помощничками далеко не уедешь!».

— Нет, я серьезно думаю, что втроем мы сможем идти почти незаметно, уверенно заявил Милав.

— «Почти» — слабое утешение.

— Другого решения все равно нет — что голову-то ломать напрасно?

— Лучше ее сейчас поломать, чем потом потерять! — назидательным тоном заметил тысяцкий и надолго замолчал.

Привал сделали поздно, когда тьма из леса выползла на дорогу и затопила все вокруг влажным и липким туманом.

— Дурное место, — сказал кто-то из гридей, — Навью пахнет — сиречь смертью…

Но Вышата так вымотался за этот непростой день, что не обратил на тревожные слова воина никакого внимания. Однако Милав слова гридня мимо ушей не пропустил и даже с Ухоней по этому поводу побеседовал. Кальконис тоже слышал предостережение воина и решил лечь поближе к Милаву — с некоторых пор он стал чувствовать к кузнецу уважение, граничившее с благоговением. Поймав себя на этой мысли, сэр Лионель крайне удивился подобного чувства он не испытывал даже к Аваддону в самые светлые и счастливые дни их «компаньонства». Уже засыпая, Кальконис с удовлетворением отметил, что Милав не спит, а только делает вид (может, для того, чтобы понапрасну не волновать тысяцкого, у которого от своих-то проблем голова шла кругом?).

* * *

— Поочеэмуу оон еэшео жиыв?

— Прооиизоошлаа оошиыбкаа…

— Уустрааниитеэ еэео!

— Даа, уутроо оон встреэтиит здеэсь!

— Неэ заареэкаайтеэсь доо сроокаа…

* * *

Милав физически ощущал, что тьма вокруг лагеря стала сгущаться. Неожиданно приползли лохматые грозовые тучи и закрыли звезды, дававшие хоть какое-то подобие света. Дождя не было, но в воздухе висела такая плотная водяная взвесь, что трудно было дышать. Милав слышал, как ворочаются во сне уставшие воины — тяжелый воздух леса вызывал у них кошмары, и гриди метались под своими походными плащами, пытаясь отогнать и то, что мешало спокойно спать, и то, что давило их во сне. Милав не поддавался дремоте и продолжал анализировать свои ощущения. Лежа с закрытыми глазами, он мог слышать и видеть то, что творилось вокруг него в радиусе десяти саженей. Обычно такая тренировка позволяла ему наблюдать за лесными обитателями в тот момент, когда они об этом и не подозревают. Порой случались настоящие открытия, и Милав радовался как ребенок, что смог подсмотреть некоторые секреты лесной жизни. Но сегодня все было иначе. Это было не просто странно, это было невозможно: в любом месте леса — от голых многокилометровых гарей до бездонных болот — обязательно живут свои обитатели, будь то крохотный жук-могильщик или огромный болотный дойрон. Но здесь Милав не слышал ни единого звука! Ни земляного червя, ни пичужки ничтожной не было вокруг; да что там пичуги — муравьев, и тех не было!!

Это открытие взбодрило Милава лучше ушата ледяной воды. Он осторожно повернулся под своим плащом и внимательно оглядел стоянку. По его настоятельной просьбе Вышата приказал воинам устроиться на ночлег как можно компактнее. И теперь Милав видел в свете почти прогоревшего костра, что вся огромная поляна, которую они выбрали в качестве бивака, покрыта телами гридей, кутавшихся в свои кожаные плащи не столько от ночной сырости и прохлады, сколько от душевных мук, почему-то терзавших их души именно в этом месте. Он увидел, как проснулся сотник Корзун и, пошатываясь, пошел проверять посты. Его не было совсем недолго. Вот он вернулся, хрипло бормоча что-то себе под нос, и вновь улегся на плащ, поудобнее устроив голову на седле. Опять все стихло.

Где-то на пределе слышимости Милав уловил птичий щебет и подумал о том, что он, быть может, слишком доверяется воображению, опасаясь невероятных событий. Усталое тело словно только этого и ждало — Милав почувствовал, что веки его отяжелели, а земля как будто закачалась. Милав улыбнулся, представив себе, что это Морфей решил поиграть с ним на грани сна и бодрствования. Его веки вновь дрогнули и поплыли вниз, отделяя сгустившуюся вокруг тьму от света, который он вдруг увидел внутри у себя. Голова со стуком упала на седло, заменявшее подушку, но Милав этого даже не почувствовал. Он спал…

ШЕПОТ?

— Как необычен его пульс!

— Он уже долго стоит на развилке дорог и никак не может выбрать верный путь, хотя и понимает, что выбор, в принципе, прост — нужно окончательно определиться между беспросветным мраком заблуждений и светоносным величием Истины.

— Это кажущаяся простота выбора — он весь под гнетом иллюзий. И ему будет очень нелегко признать, что и действительность и иллюзия явлены из одного животворного источника.

— Конечно, иллюзии как таковой не существует, и понятие действительности нужно расширять безгранично!

— Но ему все время кажется, что любой путь случаен, что в конце любого пути его ожидает только пустота.

— К счастью, это не так. Его воображение способно подняться над рутиной устаревших понятий…

В мире что-то изменилось. Это Милав понял еще до того, как открыл глаза. Тишины больше не было. На смену ей пришел нарастающий шум, источник которого мог находиться где-то рядом или во всем лесу одновременно. Едва его глаза впустили в сердце ночную темень, он понял — что-то произошло.

Невдалеке послышался стон, затем стук падающего тела, и тут же резко прохрипел боевой рог. Звучал он странно — вполсилы, словно гридню не давали возможности протрубить во всю мощь. Но и слабого сигнала тревоги оказалось достаточно: не прошло и нескольких мгновений, как большинство воинов были на ногах и при оружии. Рубиновые угли нескольких костров почти не давали света, ориентироваться по ним было невозможно. Где-то справа уже слышался звон обнаженных мечей, и чей-то громкий голос сотряс деревья, затихшие в ожидании беды. Затем слева послышались крики, и Милав понял, что их окружают. Понял это и Вышата, потому что громовым голосом покрыл все остальные звуки:

— В кру-у-уг! Все в круг!! Спина к спине! Плечо к плечу!! В кру-у-уг!!!

Милав понял, что кто-то схватил его и рванул в сторону.

— Стой здесь! — услышал он голос тысяцкого, чувствуя еще чье-то присутствие рядом. В следующий миг жар опалил его лицо; Милав в доли секунды достал Поющего и обрушил его туда, откуда пришел нестерпимый жар.

Вышата неистово орудовал своим мечом и продолжал страшно кричать на весь лес:

— Круг! Держите круг!!

Бой кипел по всей поляне. Милав подумал, что если их спины никто не атакует, значит, приказ Вышаты возымел силу, и теперь гриди бьются огромным кольцом, в центре которого остались лишь те, кто не смог подняться на призывный звук боевого рога.

Милав работал Поющим, не забывая размышлять о том, с кем же идет этот страшный ночной бой, в котором кроме звона оружия, стонов раненых да гортанных боевых кличей самих гридей не слышится ни одного постороннего звука. Однако Сэйен почти каждым ударом находил в темноте цель, и Милав по отдаче чувствовал, что напавшие вполне материальны. Рядом с ним орудовал двуручным мечом тысяцкий, и по его надсадному гоканью тоже можно было догадаться, что рубит он не пустоту.

Наконец кто-то из тех, кто оставался за спинами воинов, догадался подбросить хвороста в прогоревшие костры, и скоро поляна озарилась светом. По мере того как разгорался огонь и тьма отступала перед пляшущим пламенем, Милав чувствовал, что сопротивление за границей темноты слабеет. Вот уже звенящее вращение Поющего перемалывает только пустоту, не встречая на своем пути никакого сопротивления. Рядом замер Вышата, облокотившись на рукоять меча.

— Что это было? — спросил он растерянно.

Сбоку выросла Ухонина пасть, из которой капала какая-то тягучая слизь, доказывая, что ухоноид сражался не только с влажным ночным сумраком, но и с чем-то более существенным.

— Сейчас проверим, — сказал он и растворился в темноте.

— Огня! — крикнул Вышата. — Дайте больше огня!

В костры полетели заготовленные сучья. Тьма скачком отпрыгнула от яркого пламени и зверем затаилась на границе леса.

Все с тревогой всматривались в деревья, ожидая новой тихой атаки. Самые смелые бродили по освещенным участкам, все-таки опасаясь переступать зыбкую границу света и тени, словно это была граница жизни и смерти.

Поиски ничего не дали. Воины вернулись растерянные и подавленные.

— Ничего…

Вышата не поверил: как! сотня гридей в течение получаса яростно отбивала напор наседающего врага и в результате — ничего?! Двенадцать раненых, трое убитых, зарезано девять лошадей — и ничего?!

Вернулся Ухоня. Все с ожиданием посмотрели на него. Ухоня чувствовал напряженность момента и бравировать не стал.

— Я дважды обежал поляну по спирали, забирая все глубже в лес, — там никого нет…

Вышата внимательно осмотрел поляну, вложил меч в ножны и сказал:

— Всем отдыхать. Стража — как и прежде. Утром разберемся…

Глава 13. ЧУЖАКИ.

Разумеется, теперь было не до сна. Костры горели все ярче, пламя взлетало все выше — словно гриди хотели В этом огне спалить тревогу и страх, которые поселились в их сердцах после «тихого» боя. То здесь, то там можно было услышать произносимое полушепотом страшное слово: «НАВЬ».

Милав присел рядом с Кальконисом у гудящего костра и был поражен, увидев, что сэр Лионель перевязывает рану на левой руке, а рядом с ним лежит короткий меч.

— Вы что же — и в бою участвовали?! — не удержался Милав.

— А кто рядом с вами стоял, когда Ухоня в темноту кинулся? — ответил сэр Лионель ровным и даже каким-то скучным голосом.

— Честно говоря, я и не подозревал, что вы мечом владеете!

— Мечом-то я как раз не очень… — сконфузился Ка льконис, — а вот шпагой — да!

— Вы меня по-хорошему удивили! — сказал Милав и придвинулся поближе. Что вы думаете по поводу случившегося?

Вышата сидел тут же и тоже был не прочь узнать мнение человека, не понаслышке знакомого с нравами и обычаями соседних с полионами вигов.

— О чем-то похожем я уже слышал, — заговорил Кальконис, закончив перевязывать рану. — Говорят, что это сама тьма оживает и принимает зеркальный облик того, кто с ней сражается. Получается, что чем больше воинов бьются с тьмою, тем больше у тьмы соратников. И чем яростнее бьются люди, тем ожесточеннее сопротивление тьмы.

— Выходит, в таком бою победить нельзя? — задумчиво проговорил тысяцкий.

— Победить нельзя, но выиграть сражение можно, — загадочно ответил Кальконис.

Вышата вдруг резко повернулся к сэру Лионелю и спросил его, что-то припоминая:

— Так это вы разожгли костер?!

Кальконис только плечами пожал — дескать, чего тут такого?

В глазах Вышаты вспыхнуло восхищение.

— Да-а, сэр Лионель, вы нас всех просто наповал сразили! Выходит, если бы не вы, мы бы до зари, считай, сами с собой сражались! Ну, голова!..

Кальконис скромно молчал.

Ухоня, видя, что все лавры уплывают какому-то «Кальсоньке», внес в разговор свою лепту:

— Между прочим, я тоже догадался!

— Значит, ты тоже молодец! — улыбнулся Вышата и, взглянув на небо, закончил: — А рассвет-то уже наступил!

И при свете нарождающегося утра гриди ничего в лесу не нашли: только измятая трава, порубленные в запале боя молодые деревья и множество слизи, которой была изобильно забрызгана едва ли не вся трава округи. Ухоня рискнул попробовать слизь и авторитетно заявил, что по вкусу напоминает скверный кисель, но пить можно! Вышата сплюнул в сердцах, глядя на то, как ухоноид пробует эту мерзость. Ухоня ничуть не обиделся, напомнив, что о вкусах не спорят, и куда-то надолго исчез.

Тысяцкий приказал лагерь сворачивать — никому не хотелось оставаться в этих жутких местах лишнюю минуту.

Собрались быстро, хотя пришлось поломать голову над тем, как распределить раненых: некоторые не могли сидеть на лошадях, а телег было мало. Да и лошадиное поголовье за одну ночь уменьшилось сразу на девять добрых скакунов. А уж о погибших товарищах и говорить нечего! Решено было их здесь не оставлять, а похоронить в ближайшем поселении полионов — все же последние одной с росомонами веры; там же по возможности разжиться новыми лошадьми.

Вышата уже садился на коня, когда к нему торопливо подскакал сотник Корзун.

— Полионы, — доложил он, — около сотни воинов в получасе конного шага отсюда.

Вышата вскочил в седло и переспросил:

— Точно полионы?

— Сам видел!

— А куда едут?

— Я думаю — по наши души.

— С чего взял?

— Останавливаются часто и по лесу рыскают, словно ищут кого…

— Ладно, мы не тати какие-нибудь, — сказал тысяцкий, — нам прятаться не от кого. По коням!

Пока выбрались большим обозом на широкую лесную дорогу, пока приняли походный порядок — показались чужие всадники. Было их действительно не менее сотни, и выглядели они, как орчи-наймиты, которых полионы часто принимали на службу. Вышата остался на месте — негоже воину его ранга первым представляться.

В отряде чужаков росомонов тоже заметили, но сближаться не спешили.

— Недостойно воина в прятки с незнакомцами играть! — сказал Вышата гордо и приказал Корзуну скакать к чужакам да узнать, кто такие. Милав удержал его.

— Погоди, Вышата, — сказал он, — пусть Ухоня на разведку слетает, а мы подождем пока.

— Дело! — согласился тысяцкий и остановил Корзуна.

Ухоня в предвкушении приключения задрожал огромным тигриным телом, затем трансформировался в переливающуюся голубизной каплю и скользнул в сторону чужаков.

— Ничего, — буркнул Вышата, — мы еще поглядим, чья «ждалка» крепче окажется!

Росомоны молча стояли на дороге, как бы невзначай пробуя оружие и разминая тела, — в этих краях любая встреча могла сечей жестокой обернуться. Наконец Ухоня взгромоздился на свою лошадь и быстро заговорил:

— Не похожи они ни на орчей-наймитов, ни на воинов-полионов. За все время, что я кружил над ними, не услышал ни одного слова! Сидят на лошадях, как истуканы, и словно чего-то ждут. И лошади у них странные — ушами не прядут, хвостами не обмахиваются, стоят, опустив морды, и тоже как будто чего-то ожидают. В общем, странное зрелище… жуткое…

Вышата посмотрел на Милава.

— Что думаешь?

— Ночью у них ничего не получилось — решили за нас днем взяться.

— Едут! — негромко сказал Корзун, не спускавший с чужаков глаз.

Вышата тронул поводья и поехал навстречу. Милав, Кальконис и Корзун, отстав на полкорпуса, последовали за ним. Ухоня предусмотрительно остался на месте, впрочем, готовый в любую минуту поспешить на выручку.

Съехались на полдороге между двумя отрядами. Милав сразу отметил странную неподвижность чужаков. Но пытливый взгляд его больше ничего не обнаружил, а всезнание молчало, не в силах пробиться за металлические забрала шлемов.

— Кто такие? — Голос принадлежал среднему всаднику и тоже мало походил на голос живого человека, хотя его могла искажать металлическая пластина, закрывавшая рот.

— Гриди Годомысла Удалого, — надменно ответил Вышата.

— С какой целью находитесь здесь?

— Я не услышал имени того, кто позволяет себе задавать вопросы в таком тоне! — Голос Вышаты зазвенел. Среди чужаков произошло замешательство.

— Я Альбуин, одиннадцатый сотник короля Сигиза Мунда, — произнес средний воин.

— А я Вышата — первый тысяцкий Годомысла Удалого! — Ответ Вышаты больше походил на пощечину, и чужаки поняли это.

— Мы бы хотели узнать цель вашего пребывания в стране Полион.

Вышата сделал знак Корзуну, и сотник помчался обратно, быстро вернувшись с массивным ларцом. Тысяцкий не торопясь достал грамоту и подал ее среднему воину.

Среди чужаков вновь произошло замешательство — либо никто из них не знал грамоты, что было вполне обычным делом среди полионской знати, либо причина была в чем-то другом (в конце концов, среди сотни чужаков должен же быть хоть один писарь!).

— Нам достаточно того, что вы росомоны — наши соседи и товарищи по оружию! — высокопарно ответил средний воин, вернув Вышате грамоту, даже не разворачивая ее; росомонам показалось, что сейчас прозвучал совсем другой голос, нежели минуту назад!

— Мы можем следовать дальше? — спросил Вышата, убирая грамоту в ларец и передавая его Корзуну.

— Конечно! Желаем вам доброго пути!

Милаву почудилось, что под забралом он разглядел знакомые глаза. Но всезнание почему-то молчало, не оформившись в конкретную мысль. А жаль…

Чужаки вернулись к своему отряду и потеснились, давая дорогу росомонам.

… Они отъехали уже достаточно далеко, а Милава все преследовал взгляд чужака. «Определенно, я видел эти глаза, — думал он. — И голос! Я слышал его совсем недавно! Но где?» Мысль билась, словно синица, невзначай угодившая в силки хитрого охотника, и никак не могла вырваться из порочного круга: «помню — но кто?».

Кальконис ехал рядом и тоже о чем-то размышлял. Милаву почудилось, он порывается что-то сказать, но сдерживает себя.

— Вижу, вы размышляете над тем же, что и я, — сказал он Кальконису.

— А вас не затруднит открыть, о чем вы думаете? — улыбнулся сэр Лионель загадочно.

— Мне кажется, что хитрую физиономию чужака под забралом я уже где-то видел.

— Несомненно, уважаемый Милав, — откликнулся Кальконис. — Вы не просто с ним виделись — я бы сказал, что вас связывает много общего. Очень много общего!

Милав резко повернулся к Кальконису:

— Что вы хотите этим сказать?!

Вышата тоже насторожился, а Ухоня задышал часто и прерывисто — все ждали развязки.

Кальконис несколько мгновений молчал, потом, набрав в легкие побольше воздуха, — словно перед прыжком в водяную бездну, — выдохнул:

— За забралом вы видели самого себя!

Глава 14. ОТ ВОРОТ ПОВОРОТ.

Милав остолбенел:

— Что… что ты несешь! — Он даже не сразу подобрал нужные слова. А когда слова нашлись и он собрался обрушиться на Калькониса уничтожающим потоком оскорбленного достоинства, в мозгу вдруг что-то прояснилось. Он прокрутил в памяти все виденное и с ужасом понял — Кальконис прав! Поэтому и молчало всезнание, поэтому и взгляд показался знакомым, поэтому…

— Конечно, — донесся до Милава голос Калькониса, — вам тяжело в это поверить, потому что вы себя со стороны никогда не наблюдали. А вот нам…

— Действительно! — воскликнул Вышата, пораженный не меньше Милава. Ведь это был ты! И жесты, и движение руки, когда он брал грамоту! А я-то все голову ломаю — откуда мне этот чужак так знаком?

— Но какое может быть тут объяснение? — вмешался Ухоня, молчавший до поры до времени. Милав задумался.

— Сторцин-оборотень, — наконец подсказала ему память, — может создавать до пяти тел-оболочек. Но откуда остальные?

— А может оболочка повторить саму себя? — спросил Кальконис.

В Милава будто сотню игл вонзили.

— Точно! — вскричал он. — Оборотень создает пять оболочек, затем каждая из них — по пять и так далее… О боги, сколько же их может быть?!

— Я думаю, трагедию нечего устраивать, — философски заявил Ухоня, сторцин живет не более суток. Да и волей — как ты сам недавно нам говорил он не обладает. Главный вопрос в другом: почему они отпустили нас?

Ответить попытался Милав.

— Несомненно, ими кто-то управляет, — предположил он, — только так можно объяснить непонятную заминку чужаков. Возможно, тому, кто контролирует колонию оборотней, что-то помешало, и он отдал приказ пропустить нас.

— И чего нам следует ждать? — спросил Вышата.

— Либо к нам потеряли интерес, что весьма и весьма маловероятно, либо нас ждет впереди еще более хитроумная западня…

— Я вот что думаю, — подал голос Ухоня, — отправляясь в этот поход, мы рассчитывали на то, что прохождение отряда по землям полионов никаких проблем не вызовет. Так?

— Так, — за всех ответил Вышата, не понимая еще, куда клонит ухоноид.

— На деле же, — продолжал Ухоня, — вышло совершенно наоборот: не проходит и дня, чтобы с нами что-нибудь да не случилось. Не кажется ли вам это странным?

— Да здесь все вокруг странное! — в сердцах произнес Вышата.

— Погоди, тысячник, — Милав попытался успокоить товарища, — если проанализировать происходящее с точки зрения Аваддона, (Вышата криво улыбнулся), можно предположить, что ему безопаснее попытаться нас остановить здесь, в земле Полион, и сделать это чужими руками, чем потом охотиться за нами на своей территории. Для этого и собрал он у полионов всевозможных тварей, для этого и плетет против росомонов заговор при дворе короля Сигиза Мунда. Мне почему-то думается, что земли вигов нам будет преодолеть проще.

Вышата покачал головой, не соглашаясь с мнением кузнеца.

— Мысль не лишена оснований, — ввернул Ухоня умную фразу, — все же есть и в твоей версии кое-какие «но».

— Какие же?

— Именно у вигов нас проще всего полонить. Это же не народ, а племя грязных разбойников!

— Думаю, Аваддон не хочет, чтобы нас просто уничтожили. Ему нужен либо я, либо Ухоня. А выследить нас в диких лесах вигов не так-то просто: у них нет ни одного крупного города — мелкие поселения да кочевья.

— А вы что скажете, сэр Лионель? — обратился тысяцкий к Кальконису. Вы же большой знаток вигов.

Кальконис шутки не принял и ответил Вышате очень серьезно:

— Думаю, уважаемый Милав прав: не захочет Аваддон связываться с вигами — это слишком дикий и совершенно неуправляемый народ. У них отсутствует централизованная власть, договориться с каждым отдельным вождем нет никакой возможности. Быть может, чародей именно по этим причинам выбрал Полион, чтобы здесь утвердить свое влияние. И мы уже убедились — он не ошибся. Так что я почти уверен: страну Виг мы преодолеем без особых трудностей. А вот дальше… дальше я загадывать не берусь — там видно будет.

Небольшая речь Калькониса заставила всех задуматься. С каждой пройденной верстой приближался миг расставания, и все они пытались заглянуть в то неведомое, что ожидало их впереди.

ШЕПОТ?

— Парадокс: чем больше он знает, тем больше он не знает!

— Это не парадокс, хотя в его глазах таковым и выглядит. Просто не нужно забывать, что, чем шире круг человеческих знаний, тем больше и область незнания, создающего этот круг. И так до бесконечности. Нетренированному уму понять это непросто. Ибо основа всего — мысль. И только от самого человека зависит: пользу или вред он получит, напрягая свое воображение.

— К сожалению, очень часто люди не задумываются о причинно-следственных отношениях в мире. И не в силах поверить, что мысль самый совершенный творец, а поток мыслей поистине неодолим!

— Он хочет верить. Он почти уже поверил, но окружающий его мир так жесток и непредсказуем!..

— Посмотрите, что я нашел?!

Ухоня держал в лапах бьющегося зверька. Милав приблизился к нему и осторожно вызволил пленника. Повертел его перед собой и удивленно спросил:

— И что удивительного в этом зайце?!

— А уши! — вскричал Ухоня.

— Что — уши? — опять удивился Милав. — Уши как уши — длинные, такие и должны быть у косого!

— Не-ет, — возмутился Ухоня, — следопыт из тебя просто никудышный! Ты на уши-то его посмотри!

Ушей было две пары!

— Это еще что! — продолжал сыпать открытиями Ухоня. — Я тут недалеко лису видел — у нее штук восемь ног и три хвоста! И до того простодушна, что сама идет в лапы!

Вышата тревожно посмотрел на Милава.

— Аваддон, — откликнулся кузнец, — его штучки — решил взять нас не мытьем, так катаньем.

Тысяцкий тут же вызвал Корзуна и распорядился дичь не бить, рыбу на привале не удить, зверья в лесу не трогать — питаться только тем, что им воевода Кженский в дорогу дал.

— Все происходящее напоминает то, что было у нас три года тому назад, — сказал Милав.

— Нет, — не согласился Ухоня, — размах не тот!

— Типун тебе на язык! — возмутился Вышата. — Смотри, а то накаркаешь!!

— Каркай не каркай — от судьбы не уйдешь! — Развалясь на лошадиной спине, Ухоня решил потренироваться в риторике. — И вообще. Проще надо смотреть на жизнь: появился враг — его надо либо растерзать в юючья, либо смертельно измотать хитроумным отступлением…

— Ты хотел сказать бегством! — поправил Ухоню Милав.

— Нет, я хотел сказать отступлением, потому что только глупые бегают от врага. Умные иногда отступают по тактическим соображениям…

— Бывали мы свидетелями твоих «тактических» отступлений, — прыснул Милав.

— Разумеется, — ничуть не смутился Ухоня, — есть ситуации, когда гораздо выгоднее проиграть, чем выиграть.

— С этим трудно спорить, — согласился Вышата. — Были у меня такие случаи… Были…

Ближе к вечеру оказались на развилке двух дорог. По карте, подаренной воеводой Кженским, выходило, что левая дорога ведет в столицу Полиона (там располагался королевский двор). А правая тянулась к пограничным землям вигов.

У Вышаты было послание княгини Ольги к королю Сигизу Мунду, с которым она состояла в близком родстве. Приходилось выбирать: либо сейчас исполнить поручение княгини, либо на обратном пути, когда он проводит Милава до границы. В пользу первого варианта было то, что всем хотелось на месте разобраться в ситуации и воочию убедиться — так ли все печально на самом деле, как они себе представили.

Советовались недолго. Милав тоже хотел посетить королевский двор. Кальконис почему-то был против. На прямой вопрос Вышаты, что его смущает, сэр Лионель ответил весьма туманно:

— Если Аваддон оплел двор Сигиза Мунда своими интригами, мы ничего не добьемся. Да и вообще… в столице достаточно войск, чтобы… чтобы…

Он не закончил. Вышата подождал немного: не объяснит ли сэр Лионель более конкретно? Но Кальконис молчал. И тысяцкий сделал вывод, что Кальконис опасается встретить при дворе кого-нибудь из своих знакомых и тем самым скомпрометировать себя связью с росомонами. Вышата успокоил Калькониса тем, что пообещал его во дворец не брать и обрядить во что-нибудь менее броское, чем нынешний яркий наряд. Кальконис не ответил, и Вышата отдал приказ повернуть налево.

Через некоторое время наступил вечер. Сделали привал. Опасаясь повторения предыдущей ночи, Вышата распорядился всю ночь жечь огромные костры, чем и занимались до самого утра десять гридей, сменяя друг друга.

Ночь прошла спокойно. Едва рассвело, большой отряд втянулся на широкую наезженную дорогу, предвкушая следующую остановку в шумном городе, а не в молчаливом лесу, таящем массу сюрпризов.

До полудня все были в приподнятом настроении. Обсуждали возможности большого города по части удовлетворения потребностей уставших воинов. Но в полдень…

Встреча походила на вчерашнюю, но с точностью до наоборот. Едва росомоны заметили впереди группу всадников, Вышата приказал остановиться. К ним направилось двое воинов, в которых тысяцкий без труда признал личных гвардейцев короля. Вышате импонировало, что росомонов встречают с такими почестями и на таком солидном расстоянии от столицы. Он с гордостью оглядел окружавших его дружинников — смотрите, что такое настоящее братство по оружию!

Когда гвардейцы приблизились, Вышата не без удовольствия узнал одного из них — года два назад встречались по поводу приграничных конфликтов с обрами. Гвардеец тоже узнал Вышату, но, к изумлению тысяцкого, постарался это скрыть.

«Что с ним?» — подумал Вышата.

Гвардейцы со всем почтением поинтересовались, по какой надобности росомоны следуют в столицу Полиона.

Вышата, скрывая закипающий гнев, ответил:

— Княгиня Ольга просила грамоту передать своему кузену королю Сигизу Мунду!

Гвардейцы стушевались, и тот, кого Вышата помнил под именем Ражеса, торопливо проговорил, не глядя в глаза тысяцкому:

— Король… болен… Никаких аудиенций…

— Но отдохнуть-то мы можем в вашей славной столице? — спросил Вышата, стараясь поймать ускользающий взгляд гвардейца.

— Видите ли… у нас эпидемия… город закрыт для всех приезжих…

— То-то за вашими спинами пылит обоз в двести телег — наверное, по ошибке не из города бегут, а в город?! — Вышата даже не старался скрыть презрения к человеку, который предал братство по оружию, словно тысяцкий был не посланец удельной княгини, а тать безродный, перебивающийся подаяниями сильных мира сего.

Гвардеец окончательно сконфузился, краска стыда залила его лицо, он опустил голову.

А Вышата, привстав в стременах, обернулся к воинам и зычным голосом сказал:

— Слушайте, браты-росомоны, король полионский Сигиз Мунд, который приходится двоюродным братом нашей княгине, не захотел принять ее послов! Мало того — нам отказано даже в гостеприимстве!!

Гриди от негодования словно взорвались:

— Это что же, гнушаются нашим родством?!

— Кто смеет отказать в пище и крове путникам?!

— Ничего себе — друганы!

Шум нарастал — не привыкли росомоны к подобному пренебрежению родственными связями. Уж от полионов такой низости никто не ожидал! Вышата умышленно не успокаивал воинов — следил за реакцией гвардейцев. А те, едва поднялся глухой ропот, готовый ежесекундно вылиться в короткую свирепую рубку, — славились росомоны и несдержанностью и вспыльчивостью, когда их честь оказывалась задета, — попятились назад. Вышата презрительно улыбнулся, высоко поднял руку, призывая к вниманию, и громко произнес:

— Гриди! Неужели после всего мы захотим войти в город, где нам не рады?

— Нет! — рявкнули десятки глоток.

Понизив голос, тысяцкий обратился к Ражесу, продолжавшему с тревогой следить за непредсказуемыми росомонами:

— Мы не пойдем в вашу столицу! Но не потому, что этого хочет ваш король, а потому что так решили мы! И еще: терять друзей легко, вот приобретать их — неизмеримо тяжелее. Желаю успеха — на тот случай, если обры захотят пройтись по вашим прекрасным землям!

И он с такой силой рванул поводья, что его конь встал на дыбы. Если бы Ражес не шарахнулся в сторону, то обязательно был бы сбит с лошади. Не слушая оправдательного лепета гвардейца, Вышата галопом помчался по дороге. Гридь, развернув лошадей, спешила за ним.

Только оставив далеко позади гвардейцев, продолжавших следить за удаляющимися росомонами, Вышата пустил коня шагом. Словно и не было происшествия, едва не закончившегося кровопролитием.

Тысяцкий пытливо посмотрел на Калькониса.

— Неужели вы предвидели это?! — спросил он, с предельным вниманием следя за реакцией сэра Лионеля.

— Я ожидал чего-либо подобного, но не думал, что нас так встретят…

— Значит, — подытожил Милав, — дела намного хуже, чем мы себе представляли… Кстати, а где Ухоня?

Все посмотрели на пустое седло, где еще минуту назад маячило тело ухоноида.

Глава 15. СТОЗАР — НАЙДЕНЫШ.

— Ай, отпусти меня, монстра ужасная!!

Голос раздался где-то справа, и тотчас на дорогу выпрыгнуло тело переливающегося мутной голубизной тигра. Ухоня грациозно ступал огромными лапами и осторожно нес в пасти визжащий и извивающийся ворох старой одежды.

Вышата остановился, с интересом рассматривая новую находку неутомимого ухоноида. По приказу тысяцкого двое гридей спешились и приняли у Ухони пленника. Им оказался мальчик лет десяти, невероятно грязный и оборванный. Мальчик продолжал визжать и даже попытался укусить одного из воинов. Гридень дал мальцу доброго подзатыльника, и воцарилась тишина.

Вышата указал пальцем на «добычу» и спросил:

— Где ты его нашел?

— Он за нами от самых королевских гвардейцев шпионит.

— И вовсе я не шпионил! — подал голос малец, но крепкая рука гридня легла ему на плечо, недвусмысленно говоря о возможном наказании.

Ухоня забрался в свое седло и продолжил изобличать мальчишку:

— Я его приметил, едва мы от полионов поворотили. А потом, когда решил вернуться и понаблюдать за королевскими гвардейцами, что называется, без свидетелей — опять увидел. Ну, и следовал за ним, пока он здесь не оказался.

Вышата посмотрел на мальца и спросил:

— Зачем шел за нами? Полионы подослали?

— Нет! — горячо выкрикнул малец. — Я росомон и шпионскому ремеслу не обучен! Вышата удивленно поднял брови.

— А зовут тебя как? — спросил он.

— Стозаром отец кликал, — гордо произнес малец, — а полионы на свой манер переиначили — Стожич. Да только я на это имя никогда не откликался, за что и били меня иногда.

— Если ты росомон, то почему живешь тут? — спросил Вышата.

— В прошлом году отец взял меня с собой, чтобы я ему в торговле помогал — товара много было. Но здесь, на болотах, он заразился чем-то и долго болел. Караван ушел. Все товары забрал чужеземец, лечивший отца… Этой весной отец умер — вот мне и пришлось проситься в погонщики. А сегодня услышал в обозе, что отряд росомонов где-то в лесах прячется, — ну, я и дал деру! Только сразу подойти побоялся. В обозе говорят, что росомоны — дикие: если что не по ним, раз — и нет головы на плечах!

Вышата расхохотался.

— Это кто же тебе такую ерунду наплел? — спросил он, вытирая перчаткой слезы от смеха.

— Да я и сам не верил, — оправдывался малыш, — но все равно страшно… А тут еще монстра ваша ужасная! — Стозар показал на Ухоню, принявшего горделивый вид. — Здесь таких зверей никто и не видывал. Он что, тоже росомон?! — спросил малец и замер от ужаса, ожидая услышать утвердительный ответ.

Вышата вновь улыбнулся:

— Нет, он не росомон, хотя очень хочет быть им (согласный кивок задумчивой тигриной морды). И с какой же целью ты шел к нам?

Стозар замялся.

— Я бы хотел вернуться домой… — неуверенно сказал он.

— А ты помнишь, где твой дом?

— Помню… только у меня там никого: двое нас с отцом осталось после того, как обры Белый Росль разорили…

Вышата помрачнел — он видел этот город после того, как разбил обров на Кользе-реке.

— Ладно, — сказал он, тяжело вздохнув, — побудь пока в обозе — потом решим, как поступить с тобой.

Гридень, который еще недавно подзатыльником «воспитывал» Стозара, приобнял его за плечи и повел к телегам. Едва малец скрылся из виду, Кальконис спросил:

— Стоит ли верить ему на слово?

— Знаю! — сурово ответил Вышата. — Отдам приказ не спускать глаз с него, — и что-то тихо сказал на ухо приблизившемуся Корзуну.

Бивак разбили поздно. Долго сидели у костров, обсуждая поведение полионов. Все сходились во мнении, что надвигается воина. Ночь прошла спокойно. Встали рано и с первыми дучами солнца отправились в путь. У Вышаты на сердце было тревожно, он уже думал о возвращении на родину, чтобы поскорее сообщить Туру Орогу нерадостные вести.

Ближе к полудню отряд достиг широкого моста. К Вышате торопливо подъехал Корзун.

— Чего тебе? — спросил тысяцкий.

— Там малец этот, Стозар, что-то по поводу моста хочет тебе сообщить…

— Зови!

Стозар примчался мигом и на вопрос Вышаты ответил, что по мосту идти нельзя — нужно искать брод.

— А почему нельзя? — спросил Вышата — у него были основания не доверять мальцу, свалившемуся на них как снег на голову.

— Нельзя… — упрямо повторил Стозар. — Слышал я, что впереди вас горгузы идут и пакости вам творят…

— А кто эти горгузы? — спросил Вышата у Калькониса.

— Горцы, — ответил сэр Лионель, — живут на границе между Полионом и страной Виг, ужасно свирепое племя. Отличаются особым коварством.

Вышата о чем-то думал.

— Кто самый быстрый конник у нас? — спросил он Корзуна.

— Ромулка-стрела, — отозвался сотник.

— Позови его.

Корзун умчался выполнять поручение и скоро вернулся с молодым гриднем, под которым конь так и плясал. Вышата оценивающе осмотрел воина, словно взвешивая его шансы, потом спросил:

— Если опорные бревна моста подрублены — сможешь успеть ускакать?

Ромулка-стрела похлопал по гриве своего скакуна, осмотрел мост и уверенно заявил:

— Смогу!

— Что ж, — вздохнул Вышата, — испытай судьбу!

Ромулка-стрела недолго погарцевал перед тысяцким, показывая резвость и красоту коня, и рысью направился к мосту. Разговоры прекратились — все следили за наездником. Перед мостом гридень замер, прикидывая расстояние и силы своего четвероногого друга. Потом дал коню шпоры и понесся вперед. Где-то на середине он вдруг остановился, поднял коня на дыбы, и все услышали громкий хруст — настил под седоком качнулся и на глазах стал рассыпаться. Всем показалось, что отважному наезднику уже не спастись бревна разъезжались под конем и грозили накрыть и всадника и лошадь. Но Ромулка-стрела не стал медлить и направил коня в реку. Они преодолели провал и очутились в речной стремнине. Через некоторое время с помощью нескольких товарищей Ромулка-стрела выбрался на берег и предстал пред тысяцким.

— Славный конь! И достойный наездник! — с чувством сказал Вышата и отпустил храброго воина обсушиться и сменить белье. Потом повернулся к Стозару, стоявшему рядом с тысяцким.

Глаза мальца смотрели открыто и искренне.

— Спасибо, юный росомон, — сказал Вышата с теплотой в голосе. — Кто знает, сколько жизней ты сегодня спас!

ШЕПОТ?

— Отчего такие сомнения?! Отчего такое неверие?!

— Он не может достигнуть какой-либо цели, не имея предварительно решения. А решение намечается устремлениями, которые им руководят в данную минуту. Мощь решения находится в прямой зависимости от устремлений и той силы, что выступает гарантом решения.

— Не слишком ли это сложно?

— Только пытаясь подняться над гранью обыденного, можно рассчитывать на расширение сознания…

Глава 16. ПРОЩАНИЕ.

Брод искали долго. Помог опять Стозар-сирота — как уже успели окрестить гриди мальца-найденыша. Когда переправились на другой берег и вернулись на дорогу, оборванную разрушенным мостом, к Вышате подъехал задумчивый Милав.

— Хочу с тобой о найденыше Стозаре поговорить…

— А что такое?! — встрепенулся тысяцкий.

— Неспроста все это. — Милав неопределенно обвел рукой вокруг себя. Сирота… Мост… Брод… Похоже на хорошо продуманную ловушку. Ты же помнишь, как играл Аваддон на нашем чувстве жалости к своим обеспамятевшим гридям?

— Да брось ты, Милав, — отмахнулся Вышата, — что это тебе в голову взбрело! Малец как малец — мы его с собой возьмем!

— А если Аваддон…

— Милав, — тысяцкий резко перебил кузнеца, — мы же его тебе в провожатые не сватаем. Успокойся — я его в острог Выпь отправлю. А там поглядим…

— Ну-ну, — вздохнул Милав и отъехал от Вышаты.

Семь дней продолжался их поход, и за все это время с росомонами ничего особенного не приключилось. Были, конечно, некоторые трения с полионами и орчами-наймитами, но встречи носили случайный характер и особых неприятностей не доставили. Несмотря на уверения Стозара-найденыша, горгузов-пакостников они не видели, хотя Вышата дважды высылал вперед разведку на полдня пути. Милав о найденыше с Вышатой больше не заговаривал, но за мальцом наблюдал внимательно, подмечая любое слово, любой жест. Он все не мог отделаться от мысли, что малыша им искусно подсунули. Несколько раз Милав пытался заглянуть Стозару в глаза, но найденыш всегда изворачивался, хотя со стороны все выглядело вполне естественно и безобидно: то нагнется сапоги поправить, которые ему справили сердобольные гриди уже на второй день пути, то кто-то позовет его именно в ту минуту, когда Милав уже почти поймает взор мальца. Больше всего Милава беспокоило то, что Вышата, обычно очень внимательно прислушивавшийся к его мнению, в случае с найденышем повел себя как-то странно: он и слышать не хотел ни о каких подозрениях в адрес мальчишки. А ведь было над чем задуматься: до того памятного дня, когда Ухоня поймал Стозара, с гридями почти каждый день что-то происходило, а то и по несколько раз на дню. Теперь же, не считая пустяковых стычек, они ехали по приграничью вигов даже с меньшей опаской, чем по вотчине Годомысла Удалого! Что это — случайность? В случайности Милав не верил, особенно когда дело касалось Аваддона. Тогда что же? Гриди говорили между собой, что Стозар-найденыш — настоящий оберег от врагов и что только благодаря ему росомонам сопутствует удача. Хорошо бы, если так. Своими сомнениями Милав поделился с Ухоней.

— Извини, напарник, — сказал ухоноид, — но я не вижу в этом мальце ничего странного, тем более — подозрительного. А насчет того, что мы здесь гуляем, словно у себя дома, — ты же сам говорил, что потом легче будет…

— О чем ты? — вспылил Милав. — Мы все еще в стране Полион, и у нас за спиной сотня воинов! Что, нас перестали замечать? Мы уже невидимы?!

— Да успокойся ты! — Ухоня несколько опешил от горячности кузнеца. Я, наверное, сболтнул чего не следует. Но ты тоже не кипятись — если хочешь проверить его, иди и в глаза ему загляни. И вся недолга!

— Не дается он! — вздохнул Милав. — А в приказном порядке не могу Вышата и так на меня, как на сумасшедшего, смотрит!

— Дела-а-а… — протянул озадаченный Ухоня. — Ладно, напарник, не тужи. Ты же знаешь — я всегда на твоей стороне, так что положись на меня: теперь мы за сиротинушкой в четыре глаза следить станем!

Но и четыре глаза за Стозаром-найденышем ничего подозрительного не обнаружили. Милав стал склоняться к мысли, что в отношении Стозара он действительно погорячился.

«И чего это мне шпионы вокруг блазнятся? — недоумевал он. — Малец и без того лиха хлебнул — любому взрослому утонуть впору, а тут я со своими подозрениями… И пусть нас больше мерзость разномастная не атакует — этому только радоваться нужно, а не подозревать сироту во всех смертных грехах!».

Один только сэр Лионель де Кальконис, странствующий поэт и философ, остался при своем мнении, которого, впрочем, никто не спрашивал. А зря занятный бы ответ услышали!

ШЕПОТ?

— Первая и наиглавнейшая обязанность — следить за своими ощущениями! Ни в коем случае нельзя считать такое внимание чрезмерным, наоборот, оно показывает уважение к высшему прообразу!

— Он не ошибся. Он лишь поторопился…

— Нужно вернуть его на правильный путь!

— Индивидуальная воля — наивысшая ценность. Мы не вправе оказывать на него давление, даже на уровне мысли.

— Жаль… Он был так близко…

Еще через четыре дня настала минута расставания.

К этому времени они уже довольно долго шли по земле вигов, и дозоры доносили, что все больше разведчиков неприятеля следит за ними из лесной чащи. Ночью до трети всех воинов несли караул, поддерживая костры и находясь в полной готовности к атаке вигов, славившихся именно ночными нападениями.

Вышата и дальше бы двигался вглубь страны, подвергая себя и своих воинов смертельному риску. Но Милав настоял на расставании.

— Пора, Вышата, — сказал он, когда отряд расположился на большой поляне, обозревая близкую (не более дня пути) горную громаду. — Перед смертью все равно не надышишься! — Милав хотел пошутить, но шутка не удалась.

Вышата положил руку Милаву на плечо и сказал:

— Тяжело мне расставаться с тобой. Уж так тяжело, что сердце из груди готов вырвать и тебе в провожатые отдать.

— Верю! — сказал Милав. — Но твоя доля моей не легче. Тур ждет тебя с новостями!

— Да уж есть что ему поведать…

— Вот и поспешай домой, пока тучи черные наше небо бирюзовое не покрыли. А мы как-нибудь дойдем…

Милав уже повернулся, чтобы уйти, однако в последнее мгновение решился.

— Не сердись на мои слова, — сказал он, вплотную придвинувшись к тысяцкому, — но… не доверяй слишком Стозару-найденышу!

Вышата вскинулся было, потом остыл и ответил твердо:

— Буду приглядывать…

— Тогда прощай!

Вышата схватил кузнеца за руку. Повернул к себе:

— Не прощай, а до встречи!

— Это уж как судьба распорядится!

Милав подошел к своей лошади, сел в седло и, не оглядываясь, поехал вперед. За ним следовал Кальконис, и последним, держа в лапе уздечку еще одной лошади, трясся Ухоня, с грустью оглядывавшийся на остающихся гридей…

* * *

Трое суток стояли гриди на той поляне — так распорядился тысяцкий Вышата. Непонятно чего он ждал: то ли хотел показать вигам, что росомоны еще здесь и задираться не стоит, то ли не мог решиться отдать команду возвращаться домой — будто боялся словом оборвать тончайшую нить, которая еще связывала его с товарищами, ушедшими к перевалу Девяти Лун…

Часть вторая. В ЗЕМЛЯХ ТАИНСТВЕННЫХ ВИГОВ.

Как же сердце осознает всю Красоту Бытия, если оно не проникло во все радости и горести жизни? Так, часто, прочитывая Книгу Жизней, сердце трепещет, но и слеза страдания трансмутируется в жемчужину. «Мир огненный». Ч 3, п 208

Глава 1. В КАМЕННОМ МЕШКЕ.

Целый день они почти не разговаривали — так, обменивались незначительными фразами и ненароком оглядывались назад, словно поджидали кого-то, кто вот-вот должен был их нагнать.

В очередной раз поймав себя на том, что напряженно прислушивается к звукам за своей спиной, — не послышится ли вдали дробный стук копыт? Милав, досадуя, стеганул ни в чем не повинного коня и понесся вперед с такой скоростью, словно за ним гнался сонм ужасных демонов. Кальконис с Ухоней без лишних слов последовали за ним. Все понимали: нужно поскорее оказаться подальше от оставшихся за спиной росомонов, чтобы даже сама мысль о возвращении в отряд стала бы невозможной…

Первую ночь они провели в каменном мешке, имешем только один вход. В случае нападения этот мешок мог бы стать для них настоящей ловушкой, а может, и могилой. Но останавливаться в редком лесу тоже было опасно, поэтому Милав и выбрал это каменное укрытие, словно специально созданное природой для одиноких путников.

Разговор у ярко горевшего костра не клеился. Милав понимал, что его унылый вид действует на товарищей не лучшим образом, поэтому постарался пересилить себя. Он завел разговор с Кальконисом о маршруте их движения, даже не пытаясь скрыть наигранную веселость голоса, не совсем соответствующую настроению путешественников.

— Что вы знаете о перевале Девяти Лун? — спросил Милав Калькониса после того, как они перекусили вяленым мясом и расположились у догорающего костра, не забывая наблюдать за входом в их природную крепость.

Сэр Лионель откликнулся сразу — теперь вся ответственность за выбор пути лежала на нем, и он в течение дня обдумывал маршрут движения по стране вигов. Он пытался вспомнить все, что когда-либо слышал о перевале Девяти Лун, представлявшем собой почти непреодолимое препятствие на пути в страну Виг.

— Все, что я знаю, — заговорил сэр Лионель, задумчиво глядя на гипнотическую пляску огненных языков умирающего костра, — мало кто отваживался проникнуть в страну Виг через перевал Девяти Лун.

— Неужели это единственный путь к вигам? — удивился Ухоня.

— Конечно нет, — ответил Кальконис. — Можно спуститься на юг, дней через десять будет другой перевал — Бычье Ухо. Но это излюбленное место горгузов, грабящих караваны. Я слышал, что той дорогой ходят только караваны в триста-пятьсот повозок. На такие крупные отряды горгузы-пакостники не нападают.

— И это все?

— Можно спуститься еще южнее: переход в пятнадцать-двадцать дней — и начинаются предгорья, есть много троп, по которым можно преодолеть горы. Но там владения кочевников. Наши северные лошади против их быстрых скакунов что Ромулка-стрела из сотни Вышаты против крестьянской телеги, запряженной мулом. В случае погони у нас нет никаких шансов.

— Н-да-а… — почесал ухо Милав. — Выходит, кроме этого перевала у нас нет другой возможности проникнуть к вигам?

— Есть еще один путь, — пояснил Кальконис, — по морю.

— Нет! — возразил Милав — На корабль нам никак нельзя — слишком уязвимы мы в море. Викинги не станут вникать в хитросплетения нашей внешней политики.

— Я так понял, — подал голос Ухоня, — нам остается только перевал Девяти Лун?

Кальконис пожал плечами:

— Я вам рассказал обо всех способах проникновения в страну Виг. А уж каким путем вы решите идти — дело ваше.

Милав покачал головой:

— Надо понимать, уважаемый сэр Лионель, что своим ответом вы перестраховываетесь на тот случай, если нас впереди подстерегают… э-э… неожиданности?

Кальконис прятать глаза не стал.

— Я хорошо помню, на каких условиях иду с вами, — сказал он. — И уж поверьте, не ответственности я боюсь, потому что в любом случае нам не грозит увеселительная прогулка!

— Да уж… — пробормотал Ухоня.

— Хорошо, — сказал Милав, внимательно глядя на Калькониса. — Я спрашиваю ваше мнение: какой вариант из всех, вами перечисленных, вы считаете самым безопасным?

— Боюсь, что безопасных нет, — пожал плечами сэр Лионель.

— И все-таки? — настаивал Милав.

— Я выбрал бы морской путь, — ответил Кальконис. — Если идти на небольшой лодке вдоль самого берега, не выходя далеко в море, есть шанс преодолеть горы более или менее спокойно.

— Сколько на это понадобится времени? — Казалось, Милав в чем-то стал сомневаться.

— Мы находимся перед самой высокой точкой горного хребта, — пояснил Кальконис. — До моря идти не менее двух недель. Несколько дней на поиски подходящей лодки. Ну и плыть не менее десяти дней.

— Значит, месяц… — подытожил Милав.

— Около того, — согласился Кальконис.

— А если мы пойдем через перевал Девяти Лун?

— Три дня подниматься, — стал подсчитывать сэр Лионель, — не менее суток на самом перевале и около трех, дней уйдет на то, чтобы спуститься в долину.

— Итого неделя… — задумчиво пробормотал Милав.

— Неделя, — согласился Кальконис. — Но только в том случае, если с нами ничего не случится.

Милав посмотрел на Калькониса испытующим взглядом.

— А что может случиться?

Сэр Лионель развел руками.

— Боюсь, я не смогу точно ответить на ваш вопрос, — пояснил он свои телодвижения. — Я не встречал никого, кто сам пересек перевал, а потом поведал об этом людям.

— Но все же кое-какая информация у вас есть? — поинтересовался Ухоня.

— Есть! — Глаза Калькониса загадочно блеснули.

— И что же это? — Любопытный Ухоня расплылся над Кальконисом огромным розовым ухом, словно боялся пропустить хоть один звук в его рассказе.

— Говорят, — заговорил Кальконис, — я подчеркиваю слово «говорят», ибо не знаю никого, кто бы собственной ногой коснулся заветных камней, — свое название перевал Девяти Лун получил за то, что там, на вершине, счастливчику, добравшемуся туда, открывается чудесное видение. Ночью, когда камни звонко трескаются от нестерпимого мороза и больше ничто не нарушает первозданного великолепия горных теснин, на совершенно безоблачное небо выплывают девять лун. Все они разной величины и разных цветов, словно сама богиня радуги Ирида искупала каждую луну в отдельном цвете. Говорят, зрелище это настолько прекрасно, что мало чей рассудок устоял под натиском умопомрачительного великолепия!

— А что-нибудь кроме девяти разноцветных лун там есть? — спросил Милав, на которого описание атмосферного феномена не произвело должного впечатления.

Кальконис долго всматривался в темноту, словно там искал ответ на вопрос кузнеца Милава.

— Я слышал, что перевалом владеют глетчерные рогойлы…

Несколько минут Милав с напряжением ожидал дальнейших объяснений, но Кальконис почему-то молчал.

— Ну и?.. — первым не вытерпел ухоноид. Кальконис вздрогнул, поморгал глазами, с удивлением посмотрел по сторонам и ответил:

— Про хранителей перевала Девяти Лун — глетчерных рогойлов — я ничего не знаю. Да и никто не знает, потому что нет никого, кто бы их видел, а потом смог поведать о своей встрече с ними. Вот так-то…

— Успокоил… — пробурчал Ухоня, вернув себе облик тигра и подползая поближе к почти прогоревшему костру.

Милав молчал, обдумывая слова Калькониса. Причин не верить сэру Лионелю у него не было. Где-то, когда-то он уже слышал подобные страшные истории про самый грозный перевал в таинственную страну Виг. Теперь оставалось только решить: пойдут ли они утром на перевал, приняв во внимание все, сказанное Кальконисом, или же будут искать другой способ проникнуть в загадочную страну? Милав склонялся к тому, что стоит вблизи посмотреть на таинственные луны, от красоты которых, со слов Калькониса, можно лишиться рассудка. А заодно и познакомиться со стражами перевала, наводящими ужас на людей из долины. Но Милаву не хотелось навязывать своего мнения остальным. Ему было бы неизмеримо легче, если бы каждый из них принял решение самостоятельно. Поэтому и молчал Милав, глядя на рубиновые угли костра и словно запасая живительное его тепло, помня о том, что мороз на перевале Девяти Лун, по рассказам полумифических очевидцев, просто жуткий. Милав поднял голову и долго смотрел на черное ночное небо, усыпанное яркими бриллиантами звезд. Стены каменного мешка четко очерчивали овал звездного полотна, отрезая свет взошедшей луны. У костра зашевелился Ухоня.

— Я думаю, надо идти через перевал, — сказал ухоноид, и его голос разнесся в каменном мешке ясно и отчетливо. Еще несколько секунд эхо дробилось на звуки, отражаясь от стен и выплескиваясь через каменные края.

Стало тихо.

Кальконис тяжело вздохнул и проговорил:

— Если вы, Милав, не против штурма перевала, то я с радостью последую за вами, хотя…

Договорить он не успел. Ухоня прыгнул к нему и от избытка чувств лизнул прямо в раскрытые от изумления глаза.

— Ну, молодец! — промурлыкал ухоноид, продолжая тереться о Калькониса, несколько опешившего от столь экзотического способа выражения обуревавших Ухоню чувств.

Милав разворошил костер, бросил несколько сухих веток и, когда языки пламени взметнулись вверх, положил руку на плечо Калькониса.

— Спасибо, сэр Лионель, — сказал кузнец. — Думаю, вы не против того, чтобы взглянуть на шедевр богини Ириды, а заодно и познакомиться с хранителями перевала Девяти Лун, о которых почему-то ничего не известно?

— Не против! — отозвался сэр Лионель весьма бодрым голосом, однако где-то в животе почувствовал неприятное жжение — таинственный перевал Девяти Лун не очень-то жаловал гостей. Тем более — незваных…

Глава 2. ПЕРЕВАЛ ДЕВЯТИ ЛУН.

ГОЛОС.

… Каждое действие, будучи следствием другого действия, уходит своими корнями глубоко в сознание человека. А причин, побуждающих человека совершить именно этот поступок, может быть множество. Нужно помнить, что подобное притягивается подобным. И если человек мыслит о мелком, низком и ничтожном, то он не в состоянии увидеть ни дивную розу, ни любой другой образ, достойный восхищения и одобрения человеческим сердцем. Поэтому и прошу — думай благородно, думай красиво, думай не только о себе…

Ночь прошла спокойно. Ухоня не спал, охраняя сон своих товарищей. Утром Милав предложил провести осмотр всего имущества, находящегося в их распоряжении. Продукты, запасную одежду и теплые вещи разделили на три примерно равных тюка, которые приторочили к лошадям.

— Если мы потеряем какую-либо из лошадей, — пояснил Милав, — то хотя бы часть вещей сохранится.

Деньги и драгоценности, без которых нечего было делать в столь длительном путешествии, тоже разделили, но на три неравные доли. Большую часть Милав сложил в свой широкий кожаный пояс, с которым он не расставался ни на минуту; средняя доля досталась Ухоне — ему надели декоративный ошейник из буйволиной кожи, внутри которого было множество кармашков для драгоценных камней; самая маленькая доля досталась Кальконису, который на несправедливость дележки ничуть не обиделся, понимая, что доверие спутников нужно еще заслужить.

— А почему запасная лошадь без поклажи? — спросил Ухоня, когда они выехали из каменного мешка, предварительно проверив, нет ли где засады.

Милав показал рукой на темную громаду гор, закрывших половину небосклона.

— Там, — пояснил кузнец, — морозы будут покрепче, чем в январь-студень. Без огня мы и нескольких часов не выдержим! Поэтому топливом следует запастись здесь, внизу.

— Если там так холодно, то как же живут на перевале его хранители глетчерные рогойлы?! — недоумевал Ухоня.

Милав вопросительно посмотрел на Калькониса, но сэр Лионель сделал вид, что не заметил взгляда кузнеца. Тогда Милав попытался ответить сам.

— Думаю, стражи перевала чувствуют себя при ужасном морозе не менее комфортно, чем мы, грея простуженную спину в бане…

Предположение было, что называется, притянуто за уши, но другой информации просто не было. Вот поднимутся на перевал — тогда все и увидят своими глазами.

К концу дня деревья на едва различимой тропе, по которой они поднимались, пропали совсем. Уже после обеда им на смену появился высокий кустарник невероятной толщины и прочности. Милав долго рассматривал корявые, перекрученные стебли, принюхиваясь к листве и даже пробуя на вкус янтарные капельки смолы, выступавшие в тех местах, где коричневая узловатая кора полопалась, обнажив светлое нутро. Ухоня с Кальконисом с интересом наблюдали за непонятными манипуляциями Милава.

— Могу я полюбопытствовать, — наконец спросил сэр Лионель, — чем вы занимаетесь?

— Разумеется! — отозвался Милав. — Древесина этого кустарника необычайно плотная — не чета осине или сосне, к тому же в ней невероятное количество смолы. Думаю, лучшего топлива нам не найти. Если до вечера кустарник не пропадет, сменившись другими растениями, более приспособленными к жизни в условиях гор, мы заготовим его впрок.

Несколько часов ехали путешественники по узкой тропе. Почти через каждый десяток шагов приходилось спешиваться и рубить крючковатые стебли, извивающиеся между камней. Топор, наточенный Милавом на огромном природном абразиве до зеркального блеска, со звоном отскакивал от ветвей, словно голубоватое лезвие вонзалось не в древесину, а в камень.

— Похоже, по этой тропе давно никто не ходил, — сказал Ухоня, тяжело дыша. Он только что прорубил очередной проход в переплетающихся ветвях и теперь стоял на дорожке, сжимая в отращенных руках отшлифованное пальцами путешественников топорище.

Милав остановился рядом, держа двух лошадей. Он посмотрел по сторонам и вверх. Теперь гора закрывала весь небосклон. Впереди не было ничего, кроме бурого, серого, зеленоватого камня. Шея затекла от напряжения.

— Как вы думаете, сэр Лионель, прошли мы треть пути? — спросил кузнец.

Кальконис вытер струившийся по лбу пот, глянул на вершину горы и ответил:

— Думаю, что прошли.

— Тогда привал! — распорядился Милав. — Даже если мы и не прошли третьей части — не стоит надрывать себя и лошадей в первый же день. Впереди дорога намного сложнее.

Остаток вечера потратили на отсортировку нарубленных за день веток. Отобранные упаковали в две огромные вязанки. Одну из них Милав накрыл запасным плащом — небо стремительно хмурилось, в воздухе чувствовалось приближение не то грозы, не то снежного заряда. Спать легли сразу же после того, как подкрепились горной куропаткой, пойманной Ухоней по дороге, и вдоволь напились ароматного напитка из меда и местных трав, собранных Кальконисом вокруг их импровизированного лагеря.

Спали тревожно, но не потому, что ожидали нападения вигов или горгузов, а потому, что дышалось здесь уже не так легко и вольготно, как внизу. Плюс ко всему ночью пошел снег, и Милав, проснувшийся первым, долго лежал с открытыми глазами, укрывшись до подбородка тяжелым плащом, с восторгом наблюдая величественную красоту гор, очертания которых таяли и дробились за стеной снегопада.

Послышался слабый шорох. Милав стремительно повернулся на звук, одновременно касаясь пальцами Поющего Сэйена, покоящегося в просторных «ножнах» на поясе. Тревога оказалась ложной — Ухоня шел по прорубленной вчера тропинке и лопатообразным языком смешно ловил на лету огромные снежинки.

— Какая благодать, напарник! — произнес он восторженным голосом и привалился к Милаву лохматым боком.

«Ухоня с каждым днем становится все более материальным, — с тревогой подумал кузнец, — быть может, скоро он не сможет возвращать телу невидимость! Как же тогда мы сможем путешествовать с ним?».

Зашевелился Кальконис, стряхнул с плаща снег, щуря глаза на Милава и Ухоню.

— Вставайте, сэр Лионель! — вскричал Ухоня. — Славные дела нас нынче ожидают!

Кальконис с подозрением посмотрел на ухоноида, не понимая возбуждения последнего.

— А чему вы, собственно, радуетесь? — спросил он, с кряхтением выбираясь из-под припорошенной снегом накидки.

— Ну как же! — искренне удивился Ухоня. — Солнце светит, снег падает, мы дышим. Разве этого мало?!

— Вообще-то… — начал Кальконис, но фразы не закончил, только махнул рукой — дескать, радуйтесь, чему хотите, а меня не трогайте.

Ухоня по сварливому ворчанию сэра Лионеля понял, что от него не добьешься восторга по поводу чудесного утра, и переключил все внимание на подготовку к походу.

До обеда приподнятое настроение Ухони сохранялось. Кустарник со стеблями железной крепости почти закончился — его встречалось все меньше и меньше, ветви хирели на глазах. Они уже не изнуряли ежеминутно, и можно было любоваться окружающими красотами. К полудню снег, выпавший ночью, растаял. Камни стали скользкими, лошадей приходилось вести очень осторожно — в случае повреждения копыта пришлось бы бросить коня в этих камнях на верную гибель.

После полудня погода резко изменилась. Подул пронзительный холодный ветер. Повалил мокрый снег вперемешку с дождем. Видимость упала до нескольких десятков саженей. Солнце уже не проглядывало сквозь толстую пелену облаков. Лошади забеспокоились, и покорителям перевала приходилось прикладывать немало сил, чтобы удерживать животных, тревожно всхрапывающих и косящих на людей огромными глазами. Идти стало еще труднее. Снег налипал на одежду, забивался в складки и там медленно таял, сосульками застывая на усиливающемся ветру.

К вечеру еще похолодало. Дождь со снегом сменился ледяной крупой, которая с унылым стуком барабанила по промерзшим плащам путешественников. Камни тропинки обмерзали на глазах, и Милаву, на долю которого выпало вести сразу двух лошадей, приходилось нелегко. Он дважды падал прямо под ноги своих лошадей, рискуя опрокинуть их и увлечь в бесконечный полет по обледенелому склону. Решили не рисковать и сделать привал в ближайшем удобном месте. Таковое нашлось не сразу — Ухоня несколько раз ходил в разведку в сторону от основной тропы и все-таки обнаружил хаотичное нагромождение камней, которые хоть чуть-чуть укрывали от непогоды.

Когда путешественники, едва живые от холода и усталости, забились в самый дальний угол каменного бастиона, разразился настоящий ураган. Милав с Кальконисом кое-как сумели освободить лошадей от поклажи и заставили их лечь, укрывшись за этой живой преградой от ветра. О том, чтобы развести огонь, нечего было и думать — ветер усилился настолько, что стал срывать мелкие камни с вершины их убежища и бросать в людей. Один из них угодил Кальконису в ухо, а другой попал в лоб Милаву. Ухоне повезло больше толстый мех хорошо защищал его от непогоды.

В-течение долгих часов лежали они, крепко прижавшись друг к другу, согревая общим теплом себя и лошадей, которые страдали от холода не меньше, чем люди. Забылись тяжелым, тревожным сном только к рассвету, когда ветер немного утих и над миром закружилась метель.

ГОЛОС.

… Никогда не ходи старой дорогой! Да, она известна тебе; да, она не сулит тебе встречи со страшным и неведомым. Но старая дорога сушит и черствит тебя! Что можешь ты найти там, где твоя нога ступала не одну сотню раз? Только пыль и тлен. Только старье и плесень… Так выйди на новый путь! Ведь ты не из тех, кто, попав однажды на проторенную кем-то колею, так и плетется по ней, не в силах вырваться из порочного круга обыденности. И помни: нельзя подходить к новому со старыми мерками…

Утро радости не принесло — все так же выла метель, все так же свистел ветер, выдувая последние крохи драгоценного тепла из окоченевших за долгую ночь тел. Ухоня попытался развести костер, но тщетно — искры, высекаемые кресалом, сразу же подхватывались ветром и уносились в снежную муть.

— Оставь! — прокричал Милав, приблизившись к Ухоне. — На таком ветру все равно воды не согреешь! Будем рассчитывать на то, что к вечеру мы достигнем перевала. Должны же глетчерные рогойлы где-то спасаться от непогоды? Вот мы их вежливо и попросим быть гостеприимными!

Кальконис, стоявший рядом и слышавший весь разговор, с ужасом посмотрел на кузнеца.

— О чем вы говорите?! — воскликнул он, пораженный словами Милава. — Уж не обезумели ли вы?!

— Нисколько, сэр Лионель, — осклабился Милав. — Но хочу напомнить вам, что у нас не снежные барсы под седлами, а равнинные кони, которые едва ли продержатся в этом аду больше нескольких дней! Если мы сегодня не достигнем перевала и хоть немного не отогреем лошадей в какой-либо пещерке, завтра нам придется тащить весь груз на себе. Вы готовы к этому?

— Я не боюсь трудностей, — откликнулся Калько-нис, — но считаю абсолютной глупостью самим искать встречи с хранителями перевала!

— Не волнуйтесь, — отозвался Милав, — я уверен, что нам глетчерных рогойлов искать не придется.

— А кто же этим займется? — не понял Кальконис.

— Думаю, они сами найдут нас! — отозвался Милав. — Поэтому нелишним будет проверить оружие…

К полудню небо на востоке посветлело и на несколько минут выглянуло солнце. Ветер немного стих. Мороз заметно усилился. Снега становилось все больше, и теперь покорители перевала по очереди торили тропу — один выходил вперед и утаптывал снег, чтобы уставшим лошадям было легче идти. К вечеру стало понятно, что засветло до перевала они не дойдут. И Милаву скрепя сердце пришлось согласиться еще на одну холодную ночевку.

Правда, на этот раз, благодаря огромным снежным наносам, им удалось построить стену из уплотненного снега. Наконец они смогли насладиться костром и горячим варевом. Хворост, предусмотрительно накрытый Милавом от непогоды, горел ровно и жарко. Стена из снежных блоков, высотой в полтора человеческих роста, надежно укрывала костер от посягательств разъяренной стихии. Кальконис, Милав и Ухоня, окружив огонь, впитывали каждую толику тепла, рожденного в стране вечного холода.

Милав чувствовал, что завтра их ждут серьезные испытания, поэтому без сожаления позволил сжечь третью часть всего запаса топлива: либо они хорошо отдохнут этой ночью и завтра смогут преодолеть перевал, либо… либо хворост им больше не понадобится.

Глава 3. ГЛЕТЧЕРНЫЕ РОГОЙЛЫ.

Проснулись от страшного холода. Вчера они надели на себя все, что было из одежды в их походных сумках, но это не помогало от стужи, которая, казалось, заморозила даже кровь в их венах. Мысли текли вяло, словно им приходилось преодолевать снежные заносы, покрывшие пространство мозга. Ветер был совсем слабым. Но при таком морозе даже малейшее дуновение отзывалось болью и ломотой в костях.

Ухоня быстро разжег костер, вскипятил снег в котелке. Торопясь хоть немного согреться, он толкал лапы прямо в огонь, малость подпалив шерсть на них.

Пока Ухоня колдовал над огнем, Милав с Кальконисом, притопывая от мороза, готовились к последнему броску на перевал. Воду кипятили несколько раз — для себя и лошадей. Двинулись в путь уже после того, как на востоке показалось солнце. Ухоня, по наивности считавший, что с восходом солнца потеплеет, не мог понять — отчего мороз стал еще жестче, еще свирепее?

В ответ на его недоумение Кальконис только отмахнулся:

— Мне кажется, что каждый раз, открывая рот, я теряю драгоценное тепло, которое еще осталось в моем теле! Так что давайте лучше помолчим! И сэр Лионель торопливо засеменил по тропе.

Милав с тревогой всматривался через снежную пелену туда, где, по его предположению, должно было находиться «седло» — место смены подъема относительно ровной тропой, которая потом медленно переходит в уклон. Мутная пелена не позволяла ничего рассмотреть, и Милаву оставалось только гадать о том, что же ожидает их на вершине…

Поглядывая на своих спутников, кузнец видел, что тяжелее всего — как это ни странно — приходится Ухоне; попытки ухоноида расстаться с материальностью (в надежде таким хитроумным способом избежать воздействия мороза) так ни к чему и не привели. Возможно, сказывалось разряжение горного воздуха, однако Милав склонялся к другой версии — в чужой стране Ухоня стремительно теряет свои способности, выручавшие их много раз два года назад. По-видимому, приближение к владениям Аваддона ослабляет предрасположенность к трансформации, ведь и сам Милав уже больше недели не мог заставить свое тело измениться. Теперь получалось лишь частичное превращение органов.

«Ладно, не будем паниковать раньше срока, — подумал Милав, — ничего удивительного с нами не происходит. Может, это мороз над нами шутит! Вот доберемся до „седла“, отогреемся, а там…».

— Мила-а-в…

Голос донесся сквозь снежную завесу, и кузнец сразу насторожился: впереди торил дорогу Кальконис, и это он подал сигнал сквозь вой и свист снежного заряда. Милав окликнул Ухоню, бросил ему длинный повод, связывавший двух первых лошадей, и стремительно кинулся на зов. По узкой тропке он быстро добежал до сэра Лионеля, который, присев за огромным валуном, всматривался куда-то вперед. Милав осторожно тронул Калькониса за плечо, отчего сэр Лионель подскочил на, месте и едва не закричал от страха.

— Что случилось? — спросил Милав, наклонившись к самому уху Калькониса.

Сэр Лионель ответил дрожащим голосом:

— Я видел их…

— Кого?

— Хранителей перевала!

— Как они выглядят?

Кальконис молча продолжал всматриваться в снежную муть и, судя по нему, что-то там видел. Милав проследил его взгляд, но ничего не заметил.

— Как они выглядели? — повторил он свой вопрос, легонько встряхивая сэра Лионеля, чтобы привести его в чувство.

Кальконис замотал головой и что-то пробормотал.

— Да что с вами, в самом деле! — вспылил Милав. — Сейчас же отвечайте, Кальконис, что вы там видели?!

— Я… я не знаю… — забормотал сэр Лионель севшим от обуявшего его ужаса голосом. — Он появился внезапно… огромный и сверкающий… а за ним стоял другой… они смотрели на меня, и глаза их вспыхивали, как драгоценные камни… — Кальконис на секунду замолчал, а потом стремительно кинулся к Милаву и забормотал торопливо и сбивчиво: — Давайте вернемся! Пока не поздно… Они… они нас не пропустят!

— Да вы спятили, что ли?! — Милав тряхнул Калькониса так, что затрещала одежда. — Возьмите себя в руки!!

— Да-да, конечно… — забормотал Кальконис, пряча взгляд.

Подошел Ухоня, держа в зубах два длинных поводка.

— О чем речь, други? — спросил он весело, с удивлением взирая на скрючившегося в снегу Калькониса. — Что это с ним?

— Говорит, что узрел хранителей перевала, — пояснил Милав.

— И из-за этого так расстроился? — Ухоня передал поводки Милаву и добавил: — Побудьте пока здесь. А я пойду на местных сторожей посмотрю, может, и о ночлеге столкуюсь! — И он рыжей тенью скользнул за камень.

Кальконис уже немного успокоился, пришел в себя и теперь виновато смотрел на Милана.

— Вы извините, что так вышло, — оправдывался он, — вы должны меня понять: нас с самого детства пугают ужасными хранителями перевала Девяти Лун. Вот… вот я и испугался…

— Успокойтесь, сэр Лионель, только дураки ничего, не боятся. А умному страхи не заказаны. Нужно только воли им не давать, а то умрешь ненароком не от встречи с чудовищем, а от ожидания этой встречи!

Рядом зашуршал снег, и Милав узрел довольную физиономию Ухони.

— Ты чего это такой веселый? — подозрительно спросил Милав.

Ухоня хлопнул себя длинным хвостом по спине и ответил:

— Есть, что называется, две новости, — заговорил он, хитро поглядывая на сэра Лионеля. — Одна плохая…

— … А вторая хорошая? — попытался угадать Кальконис.

— Нет, уважаемый, — Ухоня ощерил клыки (видимо, хотел изобразить веселую улыбку), — вторая еще хуже!

— И чего же ты тогда цветешь, словно майский луг? — Милав зябко передернул плечами — пока они стояли за камнем без движения, он успел основательно замерзнуть.

— Потому и цвету, что новости хоть и плохие, но очень даже хорошие!

— А можно без словесных изысков? — взмолился Милав. — Мы скоро в сосульки превратимся!

— Извольте, — сразу согласился ухоноид: его лапы весьма болезненно начали «прикипать» к обмороженным морозом камням. — Если те существа, которых видел сэр Лионель, и есть глетчерные рогойлы — хранители перевала Девяти Лун, то у нас есть шанс одолеть их!

— Как это? — спросил Милав, испытывая понятное раздражение медлительностью Ухони.

— Я нашел следы. Много.

— И?..

— Если есть следы, значит, мы имеем дело не с демонами, а с вполне материальными существами, которых можно истребить, а можно попытаться и договориться с ними.

— И все? — усмехнулся Милав. — А теперь давай коротко и быстро: сколько следов?

— Много. Судя по следам, здесь гуляло не менее пяти особей.

— Рост?

— Следы раз в пять больше человеческих — судите сами.

— Ты их видел?

— Что-то мелькало за снежной пеленой. Но я не уверен, что это были рогойлы.

— И что думаешь?

— А чего тут думать? Надо идти — время на вторую половину дня перевалило!

Милав повернулся к Кальконису:

— А вы что скажете, сэр Лионель?

Кальконис распахнул плащ, попробовал, легко ли вынимается шпага, и сказал голосом обреченного человека:

— Я с вами…

Милав быстро перераспределил силы: сам пошел впереди налегке, за ним Кальконис с двумя лошадьми и замыкал кавалькаду Ухоня с двумя оставшимися животными. Теперь оставалось только надеяться, что рогойлы (если это именно их следы обнаружил Ухоня) не застанут отряд врасплох.

А погода все ухудшалась, играя на руку неведомым обитателям перевала. Ветер налетал короткими гудящими шквалами, грозя опрокинуть людей и лошадей. Снег повалил густыми хлопьями; видимость, и без того не превышавшая десяти-пятнадцати саженей, упала до пятидесяти. Это было опасно: рогойлы могли абсолютно незаметно подобраться к ним на расстояние одного короткого прыжка, и кто знает, кому в схватке повезет больше?

В снежной мути совершенно невозможно было ориентироваться, и Милав стал опасаться того, что они потеряли тропу и приблизились к обледенелым склонам. Однако подъем продолжал ощущаться, причем не столь тяжело, как утром. Милав сделал вывод, что они приближаются к «седлу». Приходилось уповать на то, что на последних метрах они не потеряют путеводной тропы и не забредут на какой-нибудь снежный карниз, могущий стать их братской могилой. Мороз все крепчал. И хотя ветер почти стих, Милав чувствовал, что все его нутро заледенело. Он начал делать на ходу незамысловатые упражнения, согревая руки и ноги. Где-то впереди, надежно укрытые непогодой, путешественников ждали хранители перевала.

О том, что они добрались-таки до «седла», Милав понял по тому, что ноги, привыкшие за три дня восхождения к нагрузке на переднюю часть стопы, вдруг стали двигаться легко и свободно. Прошло еще немного времени, и сквозь поредевший снегопад кузнец смог разглядеть место, в котором они очутились. Справа и слева высились небольшие уступы, между ними и находилось «седло». Защищенные с двух сторон каменными гольцами, путешественники подвергались ветряному натиску только с той стороны, откуда пришли. В лицо им дул совсем слабый ветерок. Снегопад почти прекратился.

Зато теперь на них надвигался туман, а может быть, и облака, зацепившиеся за уступы.

Милав торопливо махнул рукой вперед и устремился к широкой площадке, являющейся центром «седла». Кальконис и Ухоня поспешали за ним, с тревогой поглядывая на интенсивно клубящуюся и неумолимо приближающуюся пелену. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: туман не случайно так стремительно настиг их в момент долгожданной победы над перевалом.

Милав зорко осматривался по сторонам. Его интересовало только одно. Нет, не рогойлы, в нападении которых он не сомневался ни секунды. Его интересовало то, что могло спасти их — пещера! Ведь судя по тому, что видел Ухоня, стражи перевала — существа вполне материальные, значит, и обитать должны в соответствии с потребностями живого организма.

Вдруг внизу справа он увидел то, что искал — черный овал на белом фоне гольца. Пещера! Хотя, если вспомнить глетчерных рогойлов, это могло оказаться элементарной западней. Милав поспешил проверить свое предположение. Но… не успел — в том месте, где туман клубился особенно неистово, кузнец увидел его. Одного-единственного взгляда хватило кузнецу, чтобы понять, кто перед ним…

Глава 4. БОЙ НА ПЕРЕВАЛЕ.

«Глетчерные рогойлы — самые злобные и ужасные существа в землях Виг, Полион и Гхот. Живут исключительно на перевале Девяти Лун, являясь его единственными хранителями. Обитают только прайдами по семь особей — два самца и пять самок. Среда обитания исключительно неблагоприятна для других живых существ — постоянные ветры, обильные снегопады и жуткий, непереносимый холод. Чем питаются — неизвестно, сколько живут — неизвестно. В случае гибели одной особи прайда погибают и остальные, но только после того, как отомстят за члена прайда. Попытки поймать рогойла — неизвестны; попытки приручить рогойла — неизвестны; попытки одержать победу над рогойлом — неизвестны».

Теперь Милав знал все о хранителях перевала Девяти Лун. Кроме того, подсказка всезнания утверждала, что в прайде рогойлов вожак всегда только один. И только он может атаковать противника. Все остальные члены прайда будут стоять рядом, не делая попытки помочь своему вожаку. Таков закон, который в горах никогда не нарушается. Однако, после того как вожак будет тяжело ранен или убит, прайд нападает одновременно — все шесть оставшихся особей. Поэтому и неизвестны случаи победы над глетчерным рогойлом — ведь победа может быть только тогда, когда погибнет весь прайд!

Милав с удивлением обнаружил, что ему жарко. Он распахнул свое грубое одеяние, покрытое коркой льда, и осторожно достал Поющий Сэйен. Вожак рогойлов стоял в пяти саженях от него, внимательно наблюдая за действиями человека. Милав всматривался в хранителя перевала и никак не мог понять: чем и как будет атаковать глетчерный рогойл непрошеного гостя, вторгшегося на его территорию.

Рогойл производил впечатление — более двух саженей в высоту и немногим менее в ширину. Опирался на массивные передние лапы (задние не были видны), все тело, отдаленно напоминающее тело волкодава жутких размеров, покрывал густой мех снежно-белого цвета. Пасть небольшая, особого опасения не вызывала… Милав так и не понял, как глетчерный рогойл расправляется с противниками.

Милав вдруг заметил, что снег прекратился, туман истаял, а ветер стих!

Тишина опустилась на перевал.

Слева и справа от кузнеца, вынырнув из исчезающего тумана, выросли шесть оставшихся рогойлов — по три с каждой стороны. Милав украдкой оглянулся. Кальконис — бледный, но решительный — стоял за его спиной, сжимая в руках шпагу, которая казалась поистине смехотворным оружием против хранителей перевала. Ухоня был здесь же, шкура его дрожала и фосфоресцировала — не то от холода, не то от возбуждения. Как ни странно, но путь за спиной был свободен. Рогойлы словно говорили: «Убирайтесь, чужаки, откуда пришли! Если вы вернетесь той же дорогой — мы вас не тронем!» Милаву даже почудилось, что в белесых глазах вожака рогойлов сверкнула искра понимания!

«А что, если они разумны? — подумал он. — Попробую с ними договориться».

Милав поднял над головой руку, в которой он сжимал нераскрытый Сэйен, показывая этим, что у него вполне мирные намерения. За спиной послышался негодующий голос Калькониса:

— Что вы делаете, Милав? Рогойлы самые ужасные хищники в нашем мире!

И словно в подтверждение его слов вожак рогойлов шагнул вперед. Милав не понял, что произошло, но через миг рядом с кузнецом с противным хрустом вонзилось длинное острое копье хрустальной прозрачности и, по-видимому, алмазной крепости — искры брызнули в месте удара, а копье оказалось наконечником длинного и невероятно подвижного хвоста глетчерного рогойла.

«Так вот какое у них оружие!» — подумал Милав, отступая и разворачивая Поющий Сэйен. Посох прошелестел в воздухе.

— Внимательно следите за остальными! — бросил кузнец Ухоне и Кальконису. — Как только вожак будет серьезно ранен — они набросятся одновременно. А пока понемногу продвигайтесь к пещере за спиной вожака.

Едва он произнес эти слова, не спуская глаз с рогойла, застывшего в скучающей позе, как смертоносное копье вновь засвистело в воздухе. Но Милав был готов к атаке и встретил оружие хранителя перевала. Раздался звонкий щелчок, хвост рогойла змеей скользнул обратно, а Милав почувствовал, как дрожат его руки, испытавшие натиск глетчерного рогойла. По боли в пальцах он понял, что избранная им тактика ошибочна и нужно искать другие варианты. Разумеется, не столь радикальные, чтобы вожак погиб в ближайшие минуты. Ухоня с Кальконисом прошли незаметным черепашьим шагом еще очень мало, и нельзя было надеяться укрыться в пещере. Милав шагнул навстречу рогойлу и атаковал его, нанеся серию коротких и точных ударов шестом в наиболее уязвимые места снежного зверя. Некоторые из стремительных выпадов кузнеца достигли своей цели, потому что окрестности огласились тонкими и ужасно противными звуками, от которых ныли зубы и наворачивались на глаза слезы. Вожак рогойлов отступил в сторону, неожиданно открывая проход в пещеру. Милав стремительно кинулся на зверя, желая подальше оттеснить его. Но он недооценил вожака. Либо рогойл не чувствовал боли и только притворялся, либо он заманивал кузнеца в ловушку. Атаки вожака рогойлов последовали с такой частотой и стремительностью, что Милав едва успевал уворачиваться, не всегда парируя смертоносные выпады хвоста рогойла. Один раз он все-таки пропустил удар, и хрустальное копье задело его, разорвав рукав до самой кожи. Боль была ужасной — словно мириады ледяных игл вонзились в его руку, парализуя мышцы, замораживая кровь. Теперь-то Милав точно знал все хитрости рогойлов и, подавив боль, начинающую распространяться по всему телу, яростно атаковал вожака.

Глетчерный рогойл, по-видимому, рассчитывал на то, что противник сломлен и парализован холодом, и непростительно расслабился. Милав мгновенно воспользовался этой оплошностью и в течение нескольких секунд нанес вожаку пару десятков очень чувствительных ударов, от которых хранитель перевала сначала закачался, а потом и вовсе рухнул на примятый снег. В долю секунды Милав убрал Поющего, отрастил вместо руки кузнечный молот и, прежде чем остальные члены прайда успели наброситься на людей, вдолбил вожака в снег, расплющив его тело о камни. На это ушло несколько драгоценных секунд — как раз столько, чтобы оставшиеся рогойлы взяли людей в полукруг и одновременно атаковали их.

Путники почти мгновенно потеряли двух лошадей, пронзенных ледяными копьями; Кальконис, парируя выпад убийственного хвоста, обморозил до волдырей лицо; Ухоня, бросившийся на выручку сэру Лионелю, повредил хвост и правый бок. И неизвестно, как бы все обернулось, но в этот миг Сэйен в руках Милава запел.

Ухоня слышал этот звук однажды и был внутренне к нему готов, а вот Кальконис, не имевший представления о мистическом голосе Поющего, впал в настоящий транс: он упал в снег, закатил глаза и стал кататься по припорошенным камням, бормоча что-то себе под нос. Сопротивляться он уже не мог. Но в этом и не было необходимости — Сэйен пел, и у глетчерных роойлов — таинственных хранителей перевала Девяти Лун- не осталось ни малейшего шанса на спасение.

Через некоторое время все было кончено. Милав с Ухоней поднимали либо стонущее, либо визжащее тело глетчерного рогойла, с трудом относили его к краю пропасти и сталкивали вниз. У последнего — вожака хранителей перевала — Милав отсек смертоносный наконечник хвоста и аккуратно завернул в кусок ткани. На немой вопрос пришедшего в себя Калькониса ответил:

— На память! На долгую, светлую память!!

Кальконис ничего не сказал. Он лишь слабо морщился от боли, кусая заиндевевшие губы. Милав, видя, что сэр Лионель едва держится на ногах, приказал ему вместе с Ухоней идти в пещеру. Ухоноид взял лошадей, одна из которых несла остатки хвороста, и, волоча отмороженный хвост, побрел к скале. Милав огляделся по сторонам: быстро темнело, и метель, словно в отместку за поражение хранителей перевала, вновь затянула свою долгую, нудную песнь. Кузнец снял поклажу с одной погибшей лошади, отнес ее к входу; вернулся ко второй жертве звериной ярости глетчерных рогойлов, отвязал тюк, взвалил его себе на спину и, пошатываясь под яростными порывами ветра, побрел к черному провалу, который за снегопадом становился все менее различим. Милав прибавил шагу, опасаясь остаться в этой круговерти вместе с почившими в вечности хранителями перевала Девяти Лун…

Глава 5. МЕЧТАНИЯ УХОНИ.

Пещера оказалась малопригодной для обитания — многочисленные выступы, наросты, сосульки мешали передвигаться по ней в полный рост. Один только Ухоня не испытывал никаких неудобств: он спокойно петлял в нагромождении обледенелых камней, в то время как Кальконис с Милавом, чертыхаясь, пытались провести лошадей поглубже в помещение.

— Сомнительно, чтобы здесь могли ходить эти ужасные снежные монстры! выдохнул Кальконис, когда им с Милавом удалось протащить лошадей в довольно просторный грот, в котором без труда могла разместиться немногочисленная компания.

— Думаю, вы правы, — отозвался Милав. — Судя по росту глетчерных рогойлов, эти хоромы не для них.

— Что ж, зато мы не откажемся провести здесь время! — воскликнул Ухоня, колдуя над костром. Через некоторое время он сказал: — Мне кажется, или здесь действительно теплее, чем на улице?

— Здесь и должно быть теплее, — отозвался Кальконис, стараясь меньше шевелить губами, — это доставляло ему настоящие страдания. — Здесь нет ветра. А тепло наших и лошадиных тел в таком небольшом объеме должно повысить температуру. Вот сейчас костер разгорится — совсем хорошо будет!

Милав дважды отлучался, чтобы принести поклажу, оставленную у входа. Он сообщил, что за каменными стенами бушует настоящий ураган и что если бы они не нашли этой пещеры, скорее всего, победа над рогойлами оказалась бы напрасной.

— Я в этом усматриваю высшую справедливость, — заявил Кальконис после того, как Милав намазал его лицо специальной мазью, изготовленной тут же по рецепту бабушки Матрены из сухих компонентов, которыми она в изобилии снабдила Милава перед дальней дорогой.

— В чем вы усматриваете высшую справедливость? — поинтересовался кузнец, с наслаждением потягивая медовый взвар, разбавленный водой из растопленных ледяных сталактитов.

— В том, что после победы над рогойлами, которая сама по себе является делом неслыханным, судьба подарила нам это убежище. В противном случае — в чем же смысл поединка?

— Смысл? — спросил Милав. — Наверное, смысл в том, чтобы всегда оставаться самим собой. В начале поединка мне показалось, что рогойлы разумны…

— И это едва не стоило вам жизни, — напомнил Кальконис.

— Возможно, — согласился Милав. — Но я нисколько об этом не жалею. Ярил-кудесник говорил: «Пытайтесь увидеть не форму, а содержание!..» Сегодня мне показалось, что за формой страшного зверя я смог разглядеть что-то еще…

Костер горел ярко и жарко; на стенах заблестела вода, выступающая из заполненных льдом трещин. Милав перебирал содержимое тюков с погибших лошадей и безжалостно бросал все в костер, оставляя лишь провизию и кое-какую мелочь, которая не могла перегрузить оставшихся животных.

Кальконис задремал, уронив голову на грудь. Ухоня тоже спал, привалившись обмороженным боком к нагретому костром камню. Милав расправился с тюками, сходил к входу, удостоверился, что с этой стороны можно не ожидать внезапного нападения (где гарантия, что прайд рогойлов был единственным?). Выход наполовину завалило снегом. Милав подкатил несколько валунов, набросал сверху больших ледяных сосулек и со спокойной душой отправился спать, не забыв устроить еще парочку хитроумных ловушек на пути к их гроту. Зачем? Так, на всякий случай…

ГОЛОС.

И были эпохи, когда первенствовали в мире тонкие творческие энергии. Смрад гибели и тотального разрушения не довлел над миром людей. Тогда преобладали положительные сущности, и никто не смел настаивать на том, что закон равновесия равноутверждает и добро и зло. Ведь никогда свет и тьма не находились в равновесии. Ибо равновесие — это всего лишь тончайшая, едва видимая грань, отличающая первозданный хаос тьмы от идеальной гармонии света. Никогда, слышишь, никогда зло не сможет одолеть добро, как бы глубоко последнее не пало в пропасть отчаяния. Помни об этом и стремись к этому…

Они спали очень долго. Кальконис проснулся первым и стал в полной темноте ворошить костер. К нему присоединился Ухоня, и скоро грот осветился ярким пламенем. Милав выглянул из-под мехового плаща и улыбнулся прямо в Ухонину физиономию:

— С добрым утром!

Кальконис пошмыгал носом, пытаясь изобразить улыбку. Из этого мало что получилось, и он продолжил колоть лед в заиндевевший котелок. Милав откинул плащ, сел. Все тело ломило — результат вчерашней схватки на пределе человеческих возможностей. Костер горел хорошо. Пахло дымом, смолой и еще чем-то очень приятным. Милав решил посмотреть на то, что творится за каменными стенами. Ухоня напросился помочь ему.

— В чем? — спросил кузнец, накидывая плащ. Ухоня неопределенно помахал хвостом.

— Ладно, пошли, — согласился Милав и первым двинулся в темноту, чтобы успеть обезвредить ловушки (Ухоня со своим любопытством непременно угодил бы в одну из них).

Выход из пещеры был полностью завален снегом. У них ушло много времени на то, чтобы откопать проход, не имея под рукой ничего, кроме собственных ладоней.

Горный мир встретил их слабым ветром и редким снегом.

— Похоже на то, что погоду здесь заказывали рогойлы, — сказал Ухоня, а когда мы определили их на местожительство немного ниже — погода значительно улучшилаь.

— Да, и ветер слабее, и мороз не столь крепок, — согласился Милав. Что ж, хоть со спуском проблем не будет.

— А разве они у нас были?! — Ухоноид геройски поднял хвост трубой и оскалился.

— Ох, и грозен ты со своим обмороженным хвостом! — притворно оужаснулся Милав. — То-то рогойлы, как тебя увидели сами в пропасть попрыгали!

Ну-у-у, — промычал Ухоня, — может, и не сами, но попрыгали же!

Спускаться было намного легче. Ноги сами несли вниз, и приходилось быть очень внимательными. Впереди, кроме вигов и горгузов, никого не предвиделось. А что покорителям перевала дикие виги да горгузы-пакостники так, мелочь пузатая!

Впрочем, бахвалился подобным образом один Ухоня. Он семенил рядом с Милавом (лошадей осталось всего две, и ухоноид наслаждался полной свободой) и донимал кузнеца вопросами:

— А ты не заметил, что у рогойлов было шесть лап?

— С чего ты взял?! — удивился Милав.

— Ну как же! — искренне изумлялся Ухоня. — Ты тащил их за четыре лапы, и я за две!

— Ты тащил за хвост!

— Да? Все может быть…

Некоторое время ухоноид молчал, а потом вновь начинал терроризировать Милава:

— Как ты думаешь — обморожение не заразно?

— Конечно нет!

— А почему тогда я весь чешусь?

— А когда ты последний раз мылся?

— Ну-у-у… не помню.

— А чего спрашиваешь?

— Знать хочу. Шутка ли — целый прайд рогойлов одолели!

— Одолельщик, — подал голос Кальконис, — твоя очередь тропинку топтать!

— Ну вот, — хмыкнул недовольный Ухоня, — на самом интересном месте…

В этот вечер сожгли последний пучок смолистого кустарника, которого едва хватило на то, чтобы натопить в котелке снега и приготовить напиток, названный Ухоней «кубком победы».

Милав поморщился, но спорить не стал: по крайней мере, Ухоня перестал донимать его совершенно немыслимыми подробностями боя на перевале. Теперь ухоноид взялся за Калькониса, и Милав с улыбкой на губах слушал, как вчерашний бой с рогойлами в интерпретации Ухони превращается в подвиг титанов.

— Да-а, — размышлял Ухоня, глядя перед собой отсутствующим взглядом, быть бы вам, сэр Лионель, ледяным истуканом, если бы я вовремя не вытащил вас из пасти второго вожака рогойлов!

Кальконис удивленно посмотрел на ухоноида (бедный сэр Лионель еще не освоился с поразительной страстью Ухони к самовосхвалению и был, мягко говоря, шокирован его поведением).

— Позвольте, — изумился Кальконис, — а как вы узнали, что это был второй вожак? По-моему, они все выглядели на одно лицо… то есть, простите, на одну морду!

— Э-э-э… — Ухоня редко оказывался в столь затруднительном положении, и Милаву было интересно посмотреть, как выкрутится самонадеянный ухоноид на этот раз. — Ну как же! — воскликнул Ухоня. — Это же так просто: кто еще мог отважиться напасть на меня, кроме второго вожака!

— А-а-а… — протянул Кальконис и уткнулся лицом в ладони. — Что ж я сразу не догадался?!

— А как же иначе?! — сказал Ухоня, не замечая иронического тона Калькониса.

— Это действительно все объясняет! — заявил сэр Лионель на полном серьезе.

— А то!! — расхваливал сам себя Ухоня. — Вот жаль только, что мы не прихватили никаких трофеев — попробуй теперь доказать, что это были глетчерные рогойлы, а не какие-то там снежные барсы!

— Если не секрет, — подал голос Милав, — кому ты собираешься поведать о своих подвигах?

— Не о своих, — поправил кузнеца Ухоня, — мне чужой славы не нужно. А рассказать кому? Да мало ли! Вот вернемся домой — я всем без утайки поведаю, как, не щадя своей драгоценной тигриной шкуры, спас достойного сэра Лионеля де Калькониса от неминуемой смерти под ударами ледяных хвостов хранителей перевала Девяти Лун! — мечтал Ухоня с закрытыми глазами.

— Позвольте спросить, — прервал Кальконис сладкие мечтания ухоноида, а вы будете рассказывать своим восторженным слушателям о том, как сами едва не оказались на ледяном вертеле?

— А разве такое было? — крайне удивился Ухоня. — Мне казалось, что пока вы, сэр Лионель, валялись в снегу, сраженный звуком Поющего Сэйена, я расправлялся с рогойлами.

— Интересно, — задумчиво заговорил Милав, посматривая в сторону развалившегося у костра Ухони, — а где в этот ответственный момент был я?

— Ты? — Ухоня на секунду задумался. — Неужели забыл?! Ты помогал мне!

— Действительно, — Милав подавил улыбку, — что-то с памятью моей стало…

Глава 6. В ДОЛИНУ.

Следующее утро встретило покорителей перевала туманом и мелким нудным дождем. Ухоня долго ворчал на «несносные горы, способные только на мелкие гадости».

— Не такие уж они и мелкие, если судить по размерам рогойлов! — сказал Милав, стряхивая с плаща снежно-дождевую кашу.

Ухоня отмахнулся — этим утром он отчего-то не был расположен к словесным пикировкам: то ли погода влияла, то ли вчерашнее бессовестное бахвальство не давало ему покоя (впрочем, второе навряд ли: Милав не помнил случая, чтобы ухоноид пожаловался на угрызения совести — может быть, у него ее и нет вовсе?).

За ночь значительно потеплело. Снег основательно подтаял, превратив песчано-глинистую тропу в сплошное месиво. К тому же непрекращающийся дождь не обещал улучшения положения путешественников.

— Нам следует поторопиться, — сказал Милав, — погода в горах обманчива: сейчас идет дождь, через полчаса снег, а там, глядишь, и мороз завернет. Тогда придется не ногами спускаться в долину, а лететь кубарем, уповая на встречу с не слишком крупным валуном!

— Весьма многообещающее начало дня, — пробурчал Ухоня, настроение которого от слов Милава едва ли улучшилось.

— Итак, в путь! — скомандовал кузнец и, утопая ногами в снежной каше по щиколотку, осторожно повел свою лошадь вниз, выбирая места, где было больше мелких камней и меньше расползающейся под ногами грязи.

Шли долго. Солнце так и не смогло прорваться сквозь хаос облаков, и покорители перевала не представляли, сколько времени они бредут по тропе, оскальзываясь и падая едва ли не через каждый десяток саженей. Кони измучились, да и люди порядком устали. На предложение Ухони немного отдохнуть Милав возразил:

— Не время. Этими жалкими растениями костра не развести, а погода ухудшается на глазах…

Действительно, вместе с дождем пошел снег, и, судя по клубящимся облакам, скорых перемен к лучшему не предвиделось. Ухоня тяжело вздохнул что ж, ничего не поделаешь! — и устремился за Кальконисом, на удивление безропотно воспринимавшим погодные неудобства.

Однообразие окружающего мира словно усыпило людей, и они не сразу с удивлением обнаружили, что идут не по грязной жиже, в которую превратился вчерашний чистейший снег, а по упругому мху, словно губка впитывающему влагу.

— Странно, — пробормотал Милав, останавливая лошадь и делая знак Кальконису и ухоноиду. — При подъеме мы не встречали такого мха…

— А что тут странного? — сразу встрял Ухоня со своей версией. Возможно, здесь влаги больше, а долина лежит выше, чем на той стороне перевала.

— Может быть… — произнес Милав, внимательно рассматривая мох. — И все-таки здесь что-то не так…

— Я согласен с вами, — сказал Кальконис, тоже обративший внимание на необычность мха. — На такой высоте и при таких перепадах дневной и ночной температур его не должно быть здесь…

— Но он есть, — напомнил Ухоня.

— Да, он есть, и это необычно, — задумчиво произнес Милав. — Должно же быть какое-то объяснение…

— Мы будем искать ответ на твой вопрос или продолжим спуск? занервничал Ухоня. Милав пожал плечами:

— Продолжим спуск, разумеется.

И вновь под ногами зачавкала влага. И вновь с неба заморосил мельчайший дождь, похожий больше на густой туман, насыщенный мелкими капельками влаги.

Солнце так и не выглянуло. Зато они дошли до густых зарослей какого-то кустарника, который оказался весьма пригодным для костра. Бивак разбили уже в полной темноте. Сырые ветви горели плохо, давая больше едкого дыма, чем тепла. Но другого способа согреться не было, и Милав, Кальконис, а затем и присоединившийся к ним после небольшой отлучки в темноту Ухоня жались поближе к костру, уворачиваясь от назойливого дыма. Он бесцеремонно лез в глаза, выдавливая слезы, а затем начинал щекотать горло какими-то едкими испарениями.

Ухоня не выдержал первым и с возмущениями в адрес костра уполз в темноту.

— Форменное безобразие! — бурчал он. — У проклятых вигов даже дым против нас!

— Это не дым, — возразил Кальконис, — это погода.

— Какая разница! — не унимался ухоноид. — У них и погода паршивая!

— Мне помнится, что кто-то дней пять назад пел чудные песни о красоте природы, — ненароком напомнил Милав.

— Мало ли что я пел! — отозвался Ухоня. — Тогда пел, а сейчас бы съел!!

Милав подмигнул Кальконису и сказал в темноту:

— Ухоня, ты, как самый стойкий из нас и к тому же не нуждающийся во сне, последи за костром. А мы малость поспим.

— Ничего себе! — возмутился Ухоня. — Это почему же такая несправедливость?! Я тоже спать хочу!

Милав спорить не стал.

— Ну, тогда разбудишь меня… когда устанешь.

— Но я уже…

— Потом, Ухоня, все потом… А сейчас будь порядочным тигром — дай поспать!

Ухоня не ответил, только недовольное сопение раздавалось из темноты. Милав усмехнулся, повернулся к костру другим боком и провалился в сон.

ГОЛОС.

… Наблюдательность — одна из высших добродетелей. Учись видеть, а не смотреть. Иначе пропустишь не только добычу лесную в час особой нужды, но и смертельного врага, притаившегося за ближайшим деревом и уже приготовившего для тебя остро отточенный кинжал. Наблюдательность ведет к устойчивости. Человек, многое замечающий, мало подвержен пустым колебаниям — он ступает именно туда, где нет замаскированной ловушки, и верит только тому, кто не предаст его при первой же опасности. И вправду говорят: «Косоглазый не видит середины». Не будь буридановым ослом, который издох меж двух копен ароматного сена, так и не отдав предпочтения ни одной из них…

Последнее на склонах перевала Девяти Лун утро встретило путешественников настолько густым туманом, что, стоя у крупа лошади, можно было с трудом рассмотреть ее гриву. Милав, засыпая вечером, нисколько не сомневался, что Ухоня выполнит его просьбу с точностью до наоборот. Так оно и вышло. Когда Милав проснулся ночью оттого, что правый бок совсем закоченел, он обнаружил едва тлеющие угли. Ухоня, как и следовало ожидать, спал с другой стороны прогоревшего костра самым бессовестным образом. Милаву заново пришлось разжигать огонь. При этом он нечаянно разбудил ухоноида, уронив на него особенно массивный сук. Ухоня мгновенно проснулся, осмотрелся по сторонам и, глядя Милаву в глаза, сказал:

— Напарник, твоя очередь дежурить. Принимай костер — видишь, как ярко горит. Это я специально для тебя расстарался!

Милав едва успел раскрыть рот, чтобы достойно ответить на столь наглую ложь, но Ухоня уже спал, засунув во сне массивные лапы почти в самый огонь. Кузнецу пришлось позаботиться о конечностях друга и оттащить тигра подальше. Ухоноид не проснулся, лишь промурлыкал что-то огромной пастью да несильно сжал ладонь кузнеца передними резцами. Милав потрепал Ухоню по холке и накрыл своим плащом.

— Спи, бедолага, — с нежностью сказал он. — Ты хоть и хвастун ужасный, но сердце у тебя благородное…

Когда дождь прекратился и туман посветлел, напоминая о скором наступлении утра, Милав разбудил Калькониса, а сам улегся на старое место, укрывшись плащом, любезно предложенным сэром Лионелем.

Кальконис следил за костром в пику Ухоне с большой ответственностью. Поэтому проснувшиеся Милав и ухоноид смогли сразу же насладиться и горячим питьем, и обжаренным на углях вяленым мясом. Ухоня, с вожделением поглядывавший на то, как аппетитно завтракают Милав с Кальконисом, жадно облизывался.

— Мы теперь вас всегда в последнюю очередь будем костровым ставить! заявил он тоном начальника экспедиции.

— Я не против, — отозвался Кальконис. — Я ведь по натуре своей жаворонок: если долго сплю утром — весь день себя разбитым чувствую.

— Ну, теперь вам это не грозит! — пообещал Ухоня, непонятно на что намекая.

— А ты чего не трапезничаешь с нами? — спросил Милав, делая вид, что не замечает голодных взглядов ухоноида.

— Я еще не настолько материален, чтобы питаться вашей пищей, — ответил Ухоня, и в голосе его явно читалось сожаление. — Хотя… я бы съел чего-нибудь… но потом — когда вы не будете смотреть на меня!

— Да нужен ты нам! — ответил Милав за двоих. — Чтобы мы еще тебе в пасть заглядывали!

— У кого пасть — а у кого рот!

— Вот именно!

Сидели у костра долго — ждали, когда туман рассеется настолько, чтобы тропа просматривалась хотя бы на несколько саженей вперед. А не то можно было проплутать в этом молоке не один день. Шли быстро. Кони отдохнули, да и травкой — пока еще редкой — успели основательно подкрепиться. Стали попадаться низкие, но отнюдь не карликовые деревья — все говорило о том, что следующую ночь они смогут провести в настоящем лесу.

Милав решил расспросить Калькониса о дальнейшей дороге.

— В стране Виг очень мало городов, — заговорил сэр Лионель. — Да и городами назвать их весьма сложно — не любят почему-то виги больших поселений. Однако это не значит, что нет крепостей и укрепленных замков. Хотя они не столь величественны, как на побережье в стране Франц. Если мне не изменяет память, сразу же после перевала должна быть живописная долина. Это изолированное место, потому что со стороны перевала Девяти Лун, как вы сами могли убедиться, пройти практически невозможно. А с этой стороны гор долину окружают высокие пики, и единственный удобный проход в нее закрывает замок Пяти Башен.

— Что за странное название? — не удержался Ухоня от комментария.

— Ничуть не странное, — возразил Кальконис, — я слышал, что замок построен на месте какого-то древнего поселения, от которого сохранились только эти башни. При возведении замка они так и остались в центре новой постройки; отсюда и название.

— А кто владеет замком? — спросил Милав.

— Трудно сказать, — ответил Кальконис. — Но могу с уверенностью заявить, что не виги.

— А кто?

— Есть предание, что до того, как на эту землю пришли виги, здесь жил какой-то очень древний народ: одни говорят, что это были великаны торгиды, другие утверждают, что земли эти принадлежали карликам кигомам.

— Да, любят историки точность! — усмехнулся Ухоня.

— И ходят слухи, — продолжал Кальконис, не обращая на реплику ухоноида никакого внимания, — что потомки тех первых поселенцев и возродили замок.

— Если те, кто владеет замком, потомки первых поселенцев, предположил Ухоня, — то почему такое расхождение в определении древних обитателей этих мест? Ведь тогда их внешний вид должен соответствовать облику пращуров. Разве не так?

— Так, — сразу согласился Кальконис. — Проблема в том, что хозяев замка никто не видел.

— Вот те на! — ахнул Ухоня. — Да что это за земли такие таинственные? Хранителей перевала глетчерных рогойлов все боятся… боялись, но никто их не видел. В замке черт знает сколько лет кто-то обитает, и их тоже никто не видел!

— Я этого не говорил, — возразил Кальконис.

— Постойте! — закипятился Ухоня. — Как это не говорили?! А кто минуту назад…

— Я сказал, что хозяев замка никто не видел. Но я не имел в виду его обитателей! — пояснил сэр Лионель.

— Что-то я совсем запутался, — недовольным голосом сказал Ухоня. — Но разве это не одно и то же: хозяева замка и его обитатели?

— В данном случае — нет, — ответил Кальконис. — В замке живут в основном выходцы из восточных земель страны Франц.

— А хозяева? — не унимался Ухоня.

— А хозяев никто не видел!

— Да ну вас, в самом деле! — обиделся ухоноид. — Я ведь не ради любопытства спрашиваю. А в целях нашей общей безопасности!

Ухоня задрал хвост и с обиженным видом исчез в густых кустах, которые в изобилии стали встречаться на их пути. Кальконис хотел окликнуть Ухоню, но Милав удержал его:

— Не стоит. Он быстро обижается, но еще быстрее отходит. Вот увидите он скоро вернется.

Глава 7. ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КАЛЬКОНИСА.

Но Ухоня не возвращался. Минул полдень. Туман, разорванный было резкими порывами ветра, вновь окутал путешественников. Милав с Кальконисом не на шутку встревожились.

— И куда он запропастился? — негодовал Милав. — Ну, получишь у меня, когда вернешься!

Милав еще долго мог бы посылать проклятья на тигриную голову, но в этот момент где-то впереди и справа от них послышался душераздирающий крик. Милав с Кальконисом быстро переглянулись.

— Ухоня?! — спросил Милав напряженным голосом.

— Вроде он… — неуверенно ответил сэр Лионель.

— Тогда берите обеих лошадей и ведите по тропинке, — быстро заговорил кузнец, — а я напрямую через кустарник. Встретимся дальше!

И Милав, словно на крыльях, полетел на затухающие в лесу звуки. Но как он ни торопился, все-таки оказался в обществе ухоноида уже после того, как Ухоня одержал победу в коротком лесном бою.

Милав огляделся. На небольшой поляне валялось множество вещей веревки, какие-то палки, обрывки серой ткани и даже несколько плетеных корзин. Убитых и раненых не было. Да и вообще никого не было. Хотя…

Большой сверток среди обрывков ткани зашевелился. Кузнец приблизился к нему вместе с Ухоней, из пасти которого все еще торчали остатки чьих-то штанов.

— Что все это значит? — спросил он негромко, не спуская глаз с ожившего свертка из грубо выделанных шкур не то горных коз, не то равнинных туров.

— Я, как только углубился в лес после непочтительного ответа Калькониса, — стал объяснять Ухоня, — сразу приметил, что за нами кто-то следит. Мне пришлось немного поднатужиться и тряхнуть стариной превратиться в невидимку. Оказалось, что по нашим следам шли разные группы. Мне, конечно, пришлось немного последить за ними, буквально ежесекундно рискуя оказаться в их кровожадных руках!

— Ухоня! — взмолился Милав. — Пожалуйста, давай без твоих штучек!

— Как знаешь, — обиделся Ухоня, но рассказ свой продолжил: — Следил я за ними долго. Оказалось, что они по очереди за нами следят. Представляешь, какие наглецы! Ну, я малость не сдержался, и в тот момент, когда очередная парочка этих наивных следопытов вернулась в основной отряд, идущий параллельно нам, я и устроил им маленький афронт.

— Надо думать, что ты никого из них не съел?

— Напарник, и как только твой язык повернулся обвинить меня в подобной мерзости!

— Ладно-ладно, — торопливо проговорил Милав. — Пойдем лучше осмотрим, что это там за поклажа такая неугомонная по земле елозит.

— А чего смотреть?! — возразил Ухоня. — Это их пленник. Я видел, как они кормили его, а потом опять в мешок посадили.

— Пленник? — переспросил Милав. — С чего ты взял, что пленник?

— Руки у него были связаны. Бандюки его из ложки кормили. А потом кляп в рот, мешок на голову и поволокли.

— Интересно, — задумчиво проговорил Милав, развязывая многочисленные узлы на шевелящемся мешке. — Что это за пленник такой у самого подножия перевала Девяти Лун?

Ухоня не ответил, наблюдая за тем, как из развязанного мешка появляется пыльная физиономия. Милав вытащил кляп изо рта пленника и спросил:

— Вы кто?

Освобожденный посмотрел на Милава открытым взглядом, в котором не было ни подобострастия и унижения бывшего невольника, ни заносчивости и надменности знатного дворянина, случайно плененного разбойниками. Взгляд незнакомца Милаву понравился, и он тут же узнал, кто перед ним.

«Витторио Чезаротти — потомственный дворянин: родовой замок пошел с молотка за долги его многочисленных братьев. Вынужден продавать свою шпагу тем, кто в ней нуждается и хорошо за это платит. Холост. Образован. Общителен. Красив. Склонен к длительным путешествиям. На родине — в Итталоо — не был семь лет. Владеет всеми языками Большого полуострова. Любит одиноких женщин (а кто их не любит?); не любит бражничать с малознакомыми людьми (ибо попойки в этом случае часто заканчиваются чьей-то гибелью)».

Информация оказалась полезной и весьма своевременной. К сожалению, в ней не было ни слова о том, что холостяк Витторио почти всегда говорит, путая слова сразу нескольких языков, и что даже Ухоне нечего делать рядом с ним в соревновании по «речевой скорострельности».

Ничего этого Милав не знал, задавая свой простой, казалось бы, вопрос. Однако его неведение продолжалось недолго — ровно до того момента, когда красавчик Чезаротти разомкнул свои уста.

— О! Прекрасно! Прелестно! Брависсимо! — Слова лились с языка Витторио неостановимым потоком, в котором малознакомый с подобной манерой общения человек мог ненароком и утонуть. — О! Стераго корлезо рыцарь! Вы освободить меняно, и яно, потомко древний родо Свято Чезаро, у вас в неоплатный долг. Эти наивно разбойнике позорно бежано от ваш огромный мяу-мяу! Я есть полный восторга!

— Скажи ему, — прошептал Ухоня, — что я не «мяу-мяу» и вовсе не в восторге от него самого!

— Сам и говори, — огрызнулся Милав, которого речь молодого Чезаротти тоже застала врасплох.

Витторио молчал всего несколько секунд, переводя светлый взгляд с Милава на ухоноида и обратно. Затем словесная Ниагара вновь обрушилась на росомонов.

— О! Я видеть, ваш мяу-мяу говорить, а вы ему достойно отвечать! Это есть колоссаль и полный фур-фур! Мои глаза вылезано из орбито, я упадано в обморок и лишайся чувство от этот вид! Если вы сказано мне ваш титул и звание, я много раз читай молитва про вас стояно на колено! Меня есть имя Витторио Чезаротти, я чрезвычайно впечатлено ваш поступке. Вы — воино храбрано!

Чезаротти закрыл рот, и Милав понял, по какой причине разбойники держали красавчика Витторио не только связанным, но и с кляпом такой внушительной величины, что им можно было бы при необходимости воспользоваться и против глетчерных рогойлов, если бы они умели так говорить.

— Очень рад вашему освобождению, — произнес Милав, вглядываясь в глаза Витторио, горящие восторгом. Потом подумал: «И чего он светится, словно месяц новорожденный?» Витторио пока молчал, и Милав продолжил: — Меня зовут Милав-кузнец, я из страны Рос. А это мой друг Ухоня. Он вроде и тигр, но на самом деле, такой же, как мы с вами. Вы меня понимаете?

Зря спросил Милав об этом. Ой зря!

— О! Я поимей и понимай все! Мяу-мяу есть не мяу-мяу, а таинственно секретно животное именем Ухонио («Наконец-то дошло!» — пробормотал ухоноид). А вы Милаво — есть колдуно-чародее и владеть секретом колдовано. О! Это полный восторго мой тело, мой душ! Не слушайт мой плохой, медленный (о-го-го!!) слово — я есть сильно взволновано и нужный слово куда-то улетано. Но я все совсемо понимано. Вы есть не бойся — я большой другано вам, Милаво, и вам, мяу-мяу Ухонио!

— Взаимно, — буркнул Ухоня, обиженный приставкой, которой каждый раз снабжал холостяк Чезаротти его имя.

— С нами путешествует еще один наш товарищ, — заговорил Милав, вспомнив о Кальконисе, — его зовут Лионель де Кальконис. И мы сейчас идем к нему. Вы с нами?

— О! Я ходить ваш компанио и долго благодарить каждый из вас и не только вас, но и ваш мамо, папо и грандомамо и грандопапо! Я теперь не отставано от вас и каждый минуто говорино, как я обрадовано мой освобождение!

— Спасибо, мы все поняли.

Милав торопливо зашагал сквозь кусты, прислушиваясь к лесным звукам. Туман рассеялся, было тепло и тихо. Солнце еще пряталось за рваными облаками, но все говорило о хорошей погоде на завтра. Милав почти бегом вышел на тропинку и по следам лошадей определил, что Кальконис проехал здесь недавно.

«Неужели он не слышал болтовни Витторио?» — удивился он и негромко позвал:

— Кальконис… Сэр Лионель, вы где?

Чирикали птицы, шумели кроны деревьев. Ответа не последовало.

Милав опрометью бросился по тропинке, на ходу вглядываясь в следы. Их было немного — от двух лошадей и одного человека, который шел посередине, ведя за собой животных.

— Кальконис! — крикнул Милав громче и вспугнул пару огромных птиц, с шумом вырвавшихся из ближайшего кустарника.

И вновь в ответ — молчание. Только теперь до кузнеца и ухоноида стало доходить, что с Кальконисом могло что-то случиться — слишком опрометчиво поступил Милав, оставив Калькониса одного.

Через два или три поворота они нашли лошадей, спокойно стоящих на тропе и щиплющих траву. Калькониса рядом с ними не оказалось, и это было странно — они никогда не оставляли лошадей одних (что делать пешему путнику в таком краю, да еще без запасов пищи, одежды и прочего необходимого имущества?). Милав кинулся изучать следы. Первого же беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: трое неизвестных подошли к Кальконису спереди, справа и слева и, видимо, обездвижили его, потому что от лошадей вели только три пары следов.

— Они понесли его на себе! — уверенно заявил Ухоня, читавший следы не хуже Милава-волка.

— Да, и это случилось недавно — мы находились на поляне совсем недолго.

— Я грустно смотреть, — подал голос Витторио, — ваш другано пропадано?

— Да, — ответил Милав, проверяя поклажу на лошадях — не пропало ли что.

— Я знать — его похищано те же разбойнике, что и меня. Я знать этот разбойнике и знать, где он скрывано.

Милав повернулся к Витторио:

— Мы вас слушаем.

— День пути в сторона мой родина есть большой крепость…

— Замок Пяти Башен?

— Да-да, Пятто Башено замок. Разбойнике обитано тамо!

— Вы не знаете, есть ли у них лошади? — Милав говорил на ходу — они с Витторио уже шли по тропе (Ухоня бежал впереди, принюхиваясь к следам).

— Много лошадь возле бурно широко речано.

— Далеко до нее?

— Нет, рядомо очень. Мы можемо не успеть ваш другано, если быстрано не поскакано!

Милав стремительно кинулся к поклаже, выхватил нож и обрезал кожаные ремни — если догонят похитителей, то вернутся, ну а если не догонят, то…

Вскочив на первую лошадь, Милав кинул поводья второй Витторио и пришпорил коня.

— Поторопись, Ухоня! — крикнул он товарищу. — Нагоняем!

Ухоня уже и сам сообразил, что черепашьим шагом им не догнать разбойников (навряд ли бы они отважились на похищение, если бы не были уверены в том, что смогут оторваться от погони росомонов). Так что Ухоня летел в полуаршине от земли, все увеличивая темп. Скоро лес поредел, и в просветах замелькали серебристые отсветы воды. Ухоня сделался абсолютно невидимым и рванулся в ближайший просвет между деревьями в надежде на то, что настигнет злоумышленников на переправе. Он проскользнул между поваленными осинами и вылетел на плес, слыша за спиной дробный перестук копыт, — Милав и Витторио мчались за ним. Река была широкой и полноводной. Брод здесь отсутствовал. Узкий подвесной мост теперь полоскался в стремительных водах, обрезанный кем-то из похитителей; вдалеке Ухоня заметил несколько быстро удаляющихся точек.

— Опоздали… — вздохнул Милав, остановив лошадь у самой кромки воды.

— Нет! Я успею догнать их! — возразил Ухоня, переливаясь голубым цветом.

— Не дури, — возразил Милав, — один ты не справишься. Так что давай-ка вернемся за вещами и все хорошенько обдумаем…

Глава 8. ЗЕРКАЛЬНЫЙ ПЕРЕВЕРТЫШ.

Но Витторио замотал головой и стал бурно возражать:

— Нельзя медлимо: если ваш другано попадано в кре пость — мы не есть ему помогано!

— Мне кажется, он прав, — сказал Ухоня. — Не станем же мы в самом деле штурмовать замок!

— Ладно, — согласился Милав, — ты займись мостом, а я вернусь за поклажей.

— Я тоже хотено помогано! — подал голос Витторио, глядя на Милава чистыми, преданными глазами.

— Хорошо. Будете помогать Ухоне.

— О! Говорино мяу-мяу Ухонио! Я иметь наслаждение помогано такой чудесно тигрино!

Ухоня только клацнул зубами, но перечить Милаву не стал — уж больно счастливым выглядел Чезаротти в предвкушении помощи своим спасителям.

Когда Милав вернулся, мост уже был готов — оказалось, что когда рот красавчика Витторио закрыт, его руки работают быстрее языка!

Милав покачался на деревянных пластинках моста, связанных не то веревками, не то местной разновидностью необычайно прочных трав. Мост казался хлипким и ненадежным.

— Нас-то он выдержит, — сказал Милав, — а лошадей?

— Лошадино подвесано мосто не ходи, — затараторил Витторио. — Конино напугано и в воду бултых!

— И ничего не «бултых»! — возразил Ухоня. — Я их буду на весу поддерживать!

— А справишься? — усомнился Милав.

— Какой разговор, напарник!

— «Напарнико» — это титуле колдуно Милаво?

— «Титуло», «титуло», — пробормотал ухоноид, только чтобы отвязаться от назойливого Витторио.

— О! Чезарно-лучезарно! Можно я тожемо называно Милаво титуло напарнике?

Милав уже открыл рот, чтобы объяснить Чезаротти смысл этого слова, но поймал умоляющий взгляд Ухони и сдержался:

— Можете, Витторио, конечно, можете…

— О, гранде карлиццо! Какой удивляно титуло у росомоно — напарнико Милаво-кузнеццо!

— Да уж, мы такие, — не растерялся Ухоня и, растекшись на спине первой лошади не тигром, а его шкурой, медленно повел дрожащую лошадь на другой берег. Милав видел, что конь почти не касается копытами тонких и ненадежных дощечек моста. К тому же находчивый ухоноид закрыл своим хвостом глаза лошади, и она заметно успокоилась. Едва конь ступил на траву на другой стороне реки, Милав торопливо перебрался по подвесному мосту, принял у Ухони поводья, и ухоноид отправился обратно. Потом к ним присоединился Витторио, и Милав с Ухоней смогли вновь насладиться его эмоциональной речью.

— О! Непостижимо! Грандиозо! Я бесконечно удивляно такой способо переправо!

— Мы тоже! — не удержался Ухоня.

— Да, мало я отыскано нужный слово, чтобы открыть мой восторого!

«Если это — мало слов, — подумал Милав, — то что такое — много?!».

Милав быстро приторочил поклажу, и погоня началась. Но очень скоро стало понятно, что разрыв между ними и похитителями слишком велик.

— Далеко до замка? — спросил Милав у Витторио.

— Трудно сказано — надо смотреть, какой лошадино!

— Но до вечера мы доберемся туда?

— О нет! Нужно одна ночь переспано!

— И разбойникам тоже?

— Ночь эта долина ехать сложно-невозможно, можно дорогано потеряно!

— Что ж… — Милав принял решение. — Давай, Ухоня, дуй за разбойниками на всех парах! Но в драку не ввязывайся — постарайся напугать их так, чтобы они бросили Калькониса, а сами разбежались.

— Ну, это мы можем! — Такие просьбы ухоноиду не нужно повторять дважды. Его тело стало плоским и стремительно понеслось вперед.

Витторио округлил глаза и, захлебываясь, заговорил:

— О! Колоссале энергие! Ухонио — не тигрино, Ухонио — стрелано! Такой грациозо грандиозо полето!

Ухоне не сразу удалось настигнуть разбойников. Похитители петляли по зарослям, несколько раз заходя в воды стремительной реки (видимо, в надежде сбить со следа ухоноида, которого они по незнанию могли принять и за огромную собаку). Но Ухоне уже не требовались лошадиные следы — он летел на запах. Запах страха, паники и первобытного ужаса, который овладел похитителями в тот момент, когда на одном из прямых участков дороги они увидели позади себя нечто, мало похожее и на тигра и на собаку: на разбойников катился огромный шар, состоящий, казалось, из одних клыков. Прием этот был Ухоней неоднократно проверен на практике и никогда не давал сбоев. Вот и сейчас, оказавшись в двадцати-тридцати саженях от разбойников, которых было не менее дюжины, Ухоня издал такой ужасный рев, что некоторые кони шарахнулись с дороги, унося своих седоков в непроходимые дебри трав, кустарников и деревьев. Ухоня посчитал первую фазу атаки удачной и приступил ко второй. Он быстро нашел в поредевшей толпе крепко привязанного к седлу человека с мешком на голове. Однако, опасаясь ошибки, он еще некоторое время преследовал похитителей, пока по одежде не определил, что всадник с мешком на голове — Кальконис. Тогда Ухоня рванулся вперед, поравнялся с Кальконисом и, вернув телу облик двадцатипудового тигра, обрушился на коня, сбив его с ног вместе с седоком. Разбойники даже не заметили потери, продолжая удирать со всех ног. Ухоня кинулся к седоку, откатившемуся к самой обочине, и стал зубами срывать мешок, спеша удостовериться в том, что перед ним действительно сэр Лионель, а не кто-либо другой.

Обрывки от мешка полетели в стороны, и скоро Ухоня увидел бледное лицо Калькониса. Глаза его были закрыты, губы плотно сжаты. На лбу алела здоровенная шишка — не то от недавнего падения, не то от удара дубинкой в момент пленения. Ухоня стал тормошить Калькониса, пытаясь привести его в чувство. На это потребовалось некоторое время. Наконец сэр Лионель застонал, веки его затрепетали, он полуоткрыл глаза и спросил:

— Где я?

— О, да вы, я вижу, совсем расклеились, — сказал Ухоня, впрочем, чрезвычайно довольный, что Кальконис пришел в себя.

Сэр Лионель потрогал шишку на лбу:

— Кто это меня так?

— Не я… — развел лапами Ухоня.

— Я догадываюсь, что не вы. — Кальконис сделал попытку подняться и застонал. — Однако хорошо они меня приложили! — сказал он, оставшись сидеть на траве. — Посижу, голова что-то кружится…

Пока Кальконис собирался с силами, Ухоня успел проверить седельные сумки лошади, на которую он так бесцеремонно обрушился. Конь от нападения ничуть не пострадал, он опасливо косил глазом на огромного хищника, от которого почему-то не пахло зверем.

В сумках ничего интересного не оказалось, за исключением умело нарисованной карты! Ухоня даже зарычал от удивления: карты в их мире были очень редки и очень дороги — как она очутилась у обычных разбойников? Ухоня не стал строить версии — решил дождаться Милава с Витторио, уж они-то с этим разберутся.

Скоро послышался топот, и на тропе появились двое всадников.

— Догнал? — крикнул Милав издалека, заметив лишь одинокую лошадь и не видя сидящего в траве Калькониса.

— Догнал, — отозвался Ухоня и махнул лапой вбок. Милав подскакал, спешился и стремительно шагнул к Кальконису, намереваясь поднять его.

— Осторожно! — предупредил Ухоня. — Сэр Лионель малость пострадал от разбойников.

— О! Разбойнике натурале — омерзительно человеко! — подал голос Витторио.

— Как вы себя чувствуете? — спросил Милав у Калькониса.

— Сейчас уже лучше, но голова немного кружится…

— Ладно, отдыхайте пока. А мы здесь немного оглядимся…

Ухоня знаком позвал Милава в сторону.

— Ты чего? — спросил Милав, приближаясь к ухоноиду.

— Я думаю, пришло время расспросить Витторио, каким образом он оказался в руках бандитов и кто они такие. К тому же…

— Что?

— Похитители какие-то странные — с картой!

— Да ну!!

Ухоня подвел Милава к лошади, на которой скакал Кальконис, и указал на раскрытую сумку:

— Смотри!

Милав долго и внимательно изучал карту. Это была, насколько он мог судить, карта перевала Девяти Лун и равнины на западе от него. За спиной кузнеца раздался взволнованный голос красавчика Витторио:

— О! Это мой карт! Я рисовано его прошлый лето! Где вы его найти?

— Здесь. — Ухоня указал на сумку.

— Я трудно понимано — зачем горгузо мой прошлогодний карто?

— Так вас похитили горгузы?

— Это печально историо. Я много есть страдай в этот замок Пятто…

— Пяти Башен?

— Да-да, плохое место! Много грязно, сильно вонь. Хороший собеседнико совсемо нет! Я без беседа совсем умирано!

— Что вовсе не удивительно при такой болтливости! — сказал Ухоня очень тихо.

— Два зима до этот час меня приглашано богатый додж в эти горо, чтобы я составляй для него подробный карто. Прошлый лет додж погибано на охото очень-очень таинственный смертно — и в замок прибывано другой хозяине. Я просить мой деньги за карто, но он меня не выпускано. Я убегано три разо, но на запад мне один не пройти, а восток — перевал. Тамо — смерть!

— Уже нет, — сказал Милав и похлопал Витторио по плечу.

«Можно ли ему доверять? — размышлял он, вглядываясь в лицо говорливого картографа. — Глаз он не прячет — в них я прочитал о нем все. Что же касается его рассказа, то проверить это весьма непросто. Да и зачем? Вместе нам нужно только выбраться из этой долины, а там — у каждого своя дорога. Так что…».

— Напарник. — Голос Ухони вывел Милава из задумчивости.

— Да! — откликнулся кузнец.

Они оставили Витторио разглядывать свой прошлогодний труд, а сами отошли в сторону.

— Ты чего? — спросил Милав, угадывая в товарище настороженность и тревогу.

— Посмотри на Калькониса.

— И что? — вновь спросил Милав, пожав плечами, — сэр Лионель по-прежнему сидел в траве и осторожно поглаживал шишку на лбу.

— Его застежка на плаще… Зеленая…

— Ну?

— Она на левом плече…

— И что?

— Кальконис ее всегда носит на правую сторону!

— Ты уверен?!

— Конечно, я сам несколько раз помогал ему ее застегивать — там, на перевале…

— Так ты думаешь, что он…

— Угу. Зеркальный перевертыш!

— А сам Кальконис?

— Об этом нужно этого типа расспросить…

Глава 9. НЕУДАЧНЫЙ ПОБЕГ.

Милав в несколько шагов оказался перед Кальконисом(?). Затем рывком поднял его с земли и так тряхнул, что затрещала одежда.

— В чем дело, Милав? — выпучил глаза сэр Лионель(?), делая вид, что ничего не понимает.

Милав оторвал Калькониса(?) от земли и, приблизив его лицо к своему, приказал:

— В глаза мне смотри!!

— Да что вы… — забормотал Кальконис (?), дрыгая ногами в воздухе.

— Напарнике Милаво-кузнеццо, вы так можете свой другано убивано. Рядом с Милавом очутился Витторио.

Милав на слова говорливого картографа не обратил никакого внимания, продолжая трясти Калькониса(?), как грушу в лесу:

— В глаза смотри, проклятый перевертыш!!

Кальконис(?) мотал головой, пытаясь отвести взгляд, но Милав не дал ему такой возможности, он улучил-таки мгновение, чтобы заглянуть даже не в зеленые глаза, наполненные страхом, а за них…

«Черкарчикаг Боррогос (позывной „Рог“) — вечный ученик черного мага Ириса Одурманивающего. За двадцать лет обучения сумел овладеть только искусством оборотней-перевертышей, да и то на уровне низшей ступени. Глуп, рассеян, завистлив. Магией не владеет (и вообще ничем не владеет, кроме своего тела, которое от частых превращений утратило первоначальный облик). Подвержен гнусному пороку — любит подглядывать, подслушивать, подстрекать к ссорам, в которых сам не участвует по причине патологической внутренней трусости. Как собеседник — полный ноль».

— Ну что, вечный ученик Ириса Одурманивающего, — сказал Милав, опуская перевертыша на землю, — будешь со мной говорить или будешь с ним знакомиться? — и он указал на Ухоню, который по такому случаю обнажил оба ряда могучих зубов.

— Г-говорить! Будем г-говорить! — пролепетал перевертыш.

Витторио удивленно смотрел то на Милава, то на Боррогоса, вызывающего своим видом даже не жалость, а полное отвращение.

— Это не ваш другано Кальконисо?

— Как видите, нет.

— Тогда где же другано?

— Сейчас узнаем, — пообещал Милав, приближаясь к Боррогосу, — сейчас все узнаем…

* * *

Ночью Милав долго не мог заснуть — он обдумывал события сегодняшнего дня, начавшегося так славно и так печально закончившегося. Из трусливого Боррогоса он вытряс все, что ему было нужно, и даже то, о чем он и не спрашивал вечного ученика Ириса Одурманивающего. Картина вырисовывалась странная, но не лишенная логики.

За несколько дней до сегодняшних событий в замок Пяти Башен прибыла очень странная процессия: несколько повозок, наполненных молчаливыми людьми, и карета огромных размеров, окна которой были все время занавешены. Из кареты никто не вышел, но оттуда доносились какие-то звуки. Нынешний владелец замка Ингаэль Пьянчуга несколько раз на дню исчезал в ее таинственной утробе, каждый раз отсылая слуг подальше. Потом он выходил из кареты и начинал торопливо отдавать приказания. Именно в результате этой непонятной активности Ингаэля Пьянчуги и оказался однажды ночью Боррогос, живший в замке совсем недолго, в таинственной карете. Из своего посещения он мало что запомнил и еще меньше смог объяснить. Сомнений не вызывало лишь то, что на следующее утро Черкарчикаг Боррогос по кличке Рог и еще десяток горгузов, постоянно обретающихся в замке в надежде на какую-нибудь грязную работенку, отправились в сторону перевала Девяти Лун, якобы на поиски картографа Витторио Чезаротти, в очередной раз удравшего из замка незадолго до этого. Чезаротти они действительно нашли (каким образом им это удалось, Боррогос ответить не смог), но возвращаться в замок не спешили. Они ждали у подножия перевала. Чего? Этого перевертыш не знал… Только вчера вечером к ним прибыл посыльный из замка, передал карту и сказал, что они должны следить за чужаками, спускающимися с перевала. Боррогос этому, конечно, не поверил (с перевала уже много лет никто не приходил), но нарушить приказ не осмелился. Поэтому спокойно дождался, испытав при этом понятное удивление, когда таинственные чужеземцы спустятся в долину, и стал следить за ними. Потом к нему явился еще один посыльный с приказом выкрасть Калькониса, которого он мог узнать по худосочной фигуре. Тут как раз ужасный зверь (надо полагать — Ухоня?) напал на горгузов, сопровождавших Чезаротти в крепость. Горгузы разбежались. Но Боррогоса это не касалось — он и двое посыльных из замка напали на Калькониса, когда тот остался на тропе один, и спокойно ушли с ним к переправе, где их поджидал еще десяток горгузов. Там Боррогос совершил ритуал оборотня, а настоящего Калькониса двое посыльных в состоянии беспамятства повезли в замок. Сам же Боррогос с дюжиной разбойников должен был следовать за ними на большом удалении. А потом прилетело страшное чудовище и пожрало всех, кроме несчастного Черкарчикага…

Милав не стал разубеждать Боррогоса в том, что Ухоня никого из его сопровождавших не съел (пусть верит в ужасную кровожадность ухоноида). Он продолжал допрашивать перевертыша-неудачника, но тот больше ничего толкового сообщить не смог. Пришлось на время оставить его в покое и заняться красавчиком Витторио. Но и здесь Милав не добился ничего, кроме боли в голове от ужасной манеры отставного картографа коверкать слова. К тому же Чезаротти, будучи дворянином, совершенно чурался общества отщепенцев, обосновавшихся в замке Пяти Башен с молчаливого согласия Ингаэля Пьянчуги. Так что и он не смог сообщить Милаву, где могли поместить Калькониса, а главное — зачем понадобилось его похищать?

Милав заерзал на подстилке. Ухоня, лежавший рядом с ним, спросил:

— Чего не спишь?

— Уснешь тут… — пробурчал кузнец.

— Я тоже не спать! — донесся из темноты радостный голос.

— О, только не это! — простонал Милав, надеявшийся в тишине обдумать сложившееся положение.

— Я охранить трусливый разбойнике, чтобы он не сбегай!

— Никуда он не убежит, — заверил Витторио Ухоня, — а если попытается, то я его просто… съем!

— Ик!!! — донеслось из темноты.

«Не спит, проклятый оборотень, — с удовольствием подумал Ухоня, — меня боится!».

Но усталость все же брала свое, и Милав задремал, впрочем, не утратив во сне чуткости — ему не хотелось, чтобы перевертыш сбежал от них, не попрощавшись…

ГОЛОС.

… Изощрен род человеческий в подмене. Люди подменяют все: любовь привычкой, страх — бравадой, радость — слезами, горе — умственным отупением. Пробовали люди подменить и мысль собственную. К сожалению, даже не раз. Особенно часто происходит это сейчас, когда близится время снятия ауры. Скоро все, а не только избранные из избранных смогут видеть ауру любого человека и читать его мысли так же легко, как пергамент, лежащий перед глазами. Поэтому и пытаются многие подменить собственные пустые и никчемные мысли чем-то красивым и возвышенным. Но разве может в болотной тине родиться золотая рыбка? Конечно нет. Не нужно подменять мысли, нужно научиться думать красиво…

Утро принесло свежие новости — сбежал Боррогос. Правда, недалеко: Ухоня проснулся как раз в тот момент, когда вечный ученик черного мага пытался тихо раствориться в утреннем тумане. Зря он задумал подобное. Ведь предупреждал же его Ухоня вчера вечером? Предупреждал. Так что нечего вопить на весь лес, взывая к милосердию и человеколюбию. Такие длинные слова пока проговоришь — Ухоня уже и косточки Боррогоса обгложет! Хотя, похоже, дело до костей еще не дошло.

Ухоноид приволок беглеца в таком растерзанном виде, что Милав усомнился: уж не нарушил ли Ухоня собственное табу — не есть говорящих двуногих?! Однако, присмотревшись к Боррогосу, Милав понял, что с ним все в порядке. Просто Ухоня успел располосовать своими когтями на нем всю одежду, превратив ее в весьма живописные лохмотья. В довершение ухоноид оборвал зубами все пуговицы, пряжки, застежки, ремешки, и неудачному беглецу приходилось руками поддерживать сползающие штаны.

— С голыми окороками далеко не убежит! — уверенно заявил Ухоня.

Милав вынужден был согласиться с его «железной» логикой.

— А что есть «окорокомо»? — спросил Витторио, с большим интересом наблюдавший за тем, как ухоноид «воспитывает» пленника. — Это есть ного?

— Ну, — замялся Милав, — это как бы не совсем нога, но примерно в той области…

— О! Я понимать — языко росомоно тяжко знакомо! Вы, напарнико Милаво-кузнеццо — тактично и о-го-го!

— И что у него за манера такая, — недовольно проговорил Ухоня, — то болтает, словно сорока, то ржет, словно лошадь!

Через некоторое время они были в дороге. Шли не торопясь, обсуждая предстоящую выручку Калькониса из вражеских застенков. Так как лошадей было три, то верхами ехали только Милав, Ухоня и Витторио. Боррогосу в наказание за его попытку покинуть гостеприимных росомонов без их согласия пришлось путешествовать пешком. Причем руки его предусмотрительно связали, и несчастному недоучившемуся ученику черного чародея нечем было даже отгонять комаров, облюбовавших его лицо и руки.

Шли без остановок, лишь где-то после полудня сделали короткий привал всем надоело слушать нескончаемое нытье Боррогоса. Милав дал ему чуть отдохнуть, и поход возобновился. Витторио уверенно заявил, что до замка совсем недалеко. Пришлось свернуть с тропы и пробираться по густым зарослям, отчего Боррогос пришел в полный ужас. В целях безопасности пришлось завязать ему рот и привязать веревкой к седлу Ухони.

— Сколько в замке людей? — спросил Милав, когда они прошли по дну глубокого оврага и оказались на его вершине, откуда был виден замок Пяти Башен.

— Я не считано это грубияне. Но думай — сотня три-четыре.

— Ничего себе! — присвистнул Ухоня. Милав повернулся к нему:

— Не в количестве дело, а в их моральном настрое.

— Боюсь, номер с пещерой разбойников, который мы провернули два года тому назад, здесь не пройдет!

— Если не пройдет — найдем что-нибудь другое…

Они еще некоторое время пробирались в сторону замка, скрываясь в зарослях. Потом остановились — дальше двигаться при свете дня было опасно.

Глава 10. «ЭТО НЕ КАЛЬКОНИС!».

— Витторио, вы один справитесь с нашим пленником?

— А вы есть кудано уходино?

— В замок.

— Я тоже рьяно хотено освобождано ваш другано!

— Это невозможно, — возразил Милав, — вас, наверное, там каждая собака знает?

— Зачем собако? — удивился Витторио. — Я хорошо знать всех достойных людей в замко!

— Я хотел сказать, что вас могут узнать те, кто охотился за вами.

— О, это есть так. Они ужасно напугано ваш мяу-мяу Ухонио и сразу меня арестовано и в тюрьму отправляно!

— Вот видите — вам с нами никак нельзя.

— Но и вы, Милаво-кузнеццо, хорошо им ведомо!

— За нас не волнуйтесь, — сказал Милав, — нас никто не узнает.

— О! Тогда гнусный пленнико не беспокойся есть! Если вы давано мне оружио — пленнико убегано невозможно!

Ухоня принес шпагу, обнаруженную на месте освобождения Витторио. Но отдавать ее красавчику не спешил.

— А вдруг они оба удерут? — тихо спросил он у Милава.

— И что мы теряем в этом случае? — в свою очередь поинтересовался Милав.

— Как же — лошадей и весь груз!

— Придется рисковать. Без Калькониса мы далеко не уйдем…

Еще некоторое время Милав потратил на то, чтобы выяснить у Витторио план замка и расспросить Боррогоса о страже. Оказалось, что стражи у ворот не было — эти места обладали весьма дурной славой, да и природная изолированность позволяла гарнизону замка не опасаться внезапного нападения. Все это было на руку росомонам, вот только стоило ли доверять рассказу коварного перевертыша? Но Витторио подтвердил правдивость слов Боррогоса, и Милав с Ухоней отправились в замок, имея весьма смутный план дальнейших действий.

Солнце уже опускалось за молчаливые гольцы, когда Милав, изменив свой облик на неприметного, скверно одетого горгуза, вошел в ворота замка. Стражи у ворот действительно не было, хотя механизм подъема моста перед воротам был исправен, а множество объедков, валявшихся вокруг, говорили о том, что здесь любят проводить время любители жареного мяса, которыми горгузы и слыли. Ухоня, не без труда став совершенно прозрачным, парил рядом с Милавом, все примечая и во все вникая.

Они прошли по грязной улочке и очутились на небольшой торговой площади. Здесь уже толпилось много народа, хотя торговля шла вяло и было похоже, что основное занятие местных торговцев — устало переругиваться с немногочисленными покупателями, не желавшими брать товар за назначенную цену.

— Здесь большого барыша не получишь! — хохотнул Ухоня прямо в ухо Милаву.

— И тебя это беспокоит?

— Конечно! Можно было бы малость потрясти местных толстосумов!

— Ухоня!

— Я имел в виду — потрясти в пользу голодающих.

— Ты и себя к этой категории относишь?

— А почему нет?

Они миновали площадь и углубились в хитросплетение узких улочек.

— Мы правильно идем? — поинтересовался Ухоня.

— Согласно рассказам Витторио…

— Не знаю, какой он картограф, но рассказчик — еще тот!

Милав закрыл глаза и мысленно представил себе план замка, который Витторио торопливой рукой набросал ивовым прутиком прямо на песке в том месте, где они стояли. Согласно наброску, они шли верно. Вот за этим поворотом должна быть еще одна небольшая площадь. Здесь любят собираться горгузы, тем более что здесь же находились и два питейных заведения, пользующихся у них популярностью.

Милав завернул за угол — красавчик Витторио не ошибся. Они оказались перед широкой деревянной дверью, сквозь распахнутые створки которой доносились громкие голоса и запахи местной кухни.

— Зайдем? — подал голос Ухоня. Милав не ответил. Он огляделся по сторонам — не заинтересовал ли кого одинокий воин, больше похожий на бродягу? Но те несколько обитателей замка, что бесцельно слонялись по площади, не обратили на Милава никакого внимания.

— Пожалуй, зайдем, — сказал кузнец и шагнул в распахнутые двери словно нырнул в вонючий омут.

Внутри было шумно, сумрачно и смрадно. Милав осторожно проскользнул в наименее освещенный угол и там затаился, изображая перебравшего хмельного напитка сельского простачка. Голоса вокруг гудели и то там, то здесь взрывались руганью или хохотом. Речь говоривших была Милаву вполне понятна, хотя множество специфических словечек были ему незнакомы, и приходилось только гадать, что они могли означать. Кузнец простоял в своем углу довольно долго, но ничего интересного так и не услышал. Разговоры касались каких-то недавних стычек с вигами либо амурных похождений по местным злачным местам. Милав решил попытать счастья во втором питейном заведении и выбрался наружу.

Наступил вечер. После угарной атмосферы убогого трактира воздух улицы, даже с примесью запахов выливаемых из окон нечистот, казался чистым и благоуханным. Милав с содроганием подумал о том, что ему придется еще раз искупаться в подобной клоаке. Но выбора не было. Он направился в сторону другой двери, распахнутой столь же призывно, что и первая. Но войти внутрь не успел — прямо на него шагнул нетрезвый гигант и отодвинул кузнеца в сторону, словно пустой кубок из-под вина. Милав отшатнулся, освобождая проход, — вслед за первым на улицу вышли еще трое здоровенных воинов. Это не могли быть ни горгузы, ни виги: и те и другие отличались худосочностью и невысоким ростом. Эти же воины могли быть только северянами. И Милав в своем предположении не ошибся: едва первый из воинов заговорил, кузнец понял, что перед ним викинги.

«С этими рубаками нужно держать ухо востро, — подумал Милав. — Они из тех, кто сначала убивает, а потом с участием интересуется — из какой ты земли!».

Милав спиной вжался в старые каменные стены, пытаясь стать незаметным — викинги вели весьма занятный разговор, и кузнецу не хотелось упустить из него ни слова.

— Скоро третья стража, — произнес тот, который вышел первым. — Мы славно посидели в этой дыре, а теперь пора приниматься за работу.

— Может, еще посидим? — неуверенно предложил второй.

— Нет! — категорически заявил первый. — К утру мы должны узнать все от этого дохляка! В полдень ОН отбывает из этого убогого замка, и нам не поздоровится, если мы чем-то не угодим хозяину. Ясно?

— Ясно… — пробормотал второй недовольным тоном. — Только мне не нравится, что наш свирепый ярл так…

— Что?! — взревел гигант и схватил говорившего за грудки. — Думай, Рогдан, о чем лепечет твой поганый язык!

— Я не…

— Ты хочешь погубить нас всех, как ярла Хельдрара?!

— Да нет же… — хрипел второй. Ему явно не хватало воздуха. Третий и четвертый викинги стали успокаивать своего вожака:

— Отпусти его, Гельтр, не подумавши он брякнул… Хотя ты сам должен понимать — нам всем от этого унижения не сладко.

— Ладно. — Гельтр оттолкнул Рогдана от себя и сказал с гневом в голосе: — Запомни, молокосос, если хочешь вернуться на родину, не пытайся привлечь ЕГО внимание: Хельдрар был втрое старше тебя и в десять раз мудрее, но и его светлая душа уже давно пирует в Валгалле!

Рогдан попятился в темноту. Оттуда сверкнули его глаза.

— Прости, ярл, хмель ударил в мою голову!

— То-то, — сказал, успокаиваясь, ярл Гельтр. — Идем. Наверное, этот росомоновский дохляк уже заждался нас! — Он захохотал во все горло.

Прохрустели шаги по каменной крошке, звякнуло оружие.

— Голову даю на отсечение, что они говорили о Кальконисе! — жарко зашептал Ухоня на ухо Милаву.

— В этом нет сомнений…

— Так чего мы ждем?

— Мы не ждем, мы думаем.

— Ну да, пока ты будешь шевелить извилинами их и след простынет!

— Ты прав, поторопимся за ними…

Преследовать викингов было не просто, а… очень просто — они так громко разговаривали и хохотали, чувствуя себя в этом замке абсолютными хозяевами, что потерять их из виду было сложно. Поэтому Милав с Ухоней шли за шумной компанией, совершенно не боясь быть узнанными или потерять объект слежки. Милав лихорадочно соображал, как же им освободить сэра Лионеля. Рано или поздно викинги войдут в какое-нибудь строение — как преследовать их в этом случае? Тем более Витторио обмолвился о том, что в замке есть тюрьма…

Решение пришло неожиданно. В тот момент, когда шумная компания остановилась перед освещенными двумя факелами массивными воротами, окованными полосками изъеденного временем железа, где-то за спиной Милава мяукнула кошка. Он даже не успел додумать до конца спасительную мысль, как его тело привычно стало трансформироваться, уменьшаясь в размерах и принимая облик хитрющего кота Борьборьки, разбойным образом вылизывающего у бабушки Матрены всю сметану в ее погребке. Милаву еще не приходилось принимать кошачий облик, поэтому он малость промахнулся — хвост получился коротеньким, а лапы — массивными и непропорционально длинными. Но устранять недочеты времени уже не было: двери, распахнувшиеся для того, чтобы принять шумную компанию, начали захлопываться. Милав кинулся вперед, стараясь успеть проскочить в щель. Ухоня едва слышно шелестел где-то рядом — Милаву не пришлось тратить время на объяснения с ним. Дверь с глухим стуком захлопнулась, едва не прищемив коту хвост.

— Напарник, смотри в оба! — едва слышно прошептал ухоноид на ухо кузнецу. — Зазеваешься — они с тебя и шкуру снимут… на шапку!

— Ты лучше за собой последи! — огрызнулся Милав. — Светишься, словно месяц ясный! Не будь они в изрядном подпитии — давно бы устроили на тебя охоту, как на демона…

— Учтем-с…

Милав неслышной поступью кота-хулигана следовал по скудно освещенному факелами коридору за шумной ватагой. Подвыпившие вояки громко обсуждали методы, какими они собирались «разговорить» пленника. От этих подробностей у Милава становилась дыбом шерсть на кошачьем теле, а Ухоня тихо сожалел о том, что они так поздно обнаружили место заключения Калькониса.

Наконец коридор кончился. Они оказались в сводчатом зале, совсем не похожем на каменные мешки подземелий. Здесь горело множество факелов, стоял широкий стол с остатками богатой трапезы. В дальнем углу отсвечивала металлическими прутьями большая клетка. В ней, спиной к вошедшим, кто-то сидел.

— Кальконис? — выдохнул Милав.

— Сейчас поглядим! — Ухоня всколыхнул застоявшийся воздух помещения и, оставив Милава в спасительной тени одной из многочисленных колонн, скользнул в сторону клетки.

Викинги подошли к столу.

— Что-то рановато ОН сегодня отужинал, — сказал Гельтр.

— Наверное, пленник испортил ему трапезу? — предположил Рогдан с почтением в голосе.

— Немудрено, — такого крепкого старика я не встречал за всю свою жизнь…

«Старика!! — похолодел Милав. — О боги, неужели мы ошиблись?!».

— Родись он в нашей земле, — продолжил Гельтр, — быть бы ему великим ярлом! А так…

Вернулся Ухоня.

— Это не Кальконис, — произнес он упавшим голосом.

— Я уже понял это, — ответил Милав. — А как он выглядит?

— Седой старик в лохмотьях. Очень худой и весь в язвах…

— Дела-а-а…

Глава 11. ЯРЛ ГЕЛЬТР.

В одиночестве викинги находились в зале недолго Раскрылись высокие стрельчатые двери, и вошел коротышка в сопровождении четырех слуг.

— Вы опоздали! — сказал он недовольным тоном.

— Нас задержали дела… — ответил, вставая, ярл Гельтр.

— Дела? — Коротышка залился обидным смехом. — Знаю я ваши дела пьянствуете с самого утра, а настоящее дело стоит!

Гельтр тяжело задышал, мышцы на шее вздулись, хрустнул изящный фарфоровый кубок, который он держал в руке. Осколки с тихим звоном посыпались на пол. Трое викингов приблизились к Гельтру и молчаливо замерли за его спиной. В зале повисла напряженная тишина. Но коротышка ничуть не испугался. Он стрельнул на Гельтра хитрыми глазами и сказал:

— Вы, викинги, так несдержанны…

— А ты… — Обидные слова готовы были сорваться с губ оскорбленного ярла, но он пересилил себя (кто знает, какой ценой ему это далось!). — Мы готовы выполнить ЕГО приказ!

— Так-то лучше, — хохотнул коротышка и галантно предложил викингам следовать за собой.

— Странные дела творятся в этом замке, — проговорил Ухоня, — ты не находишь, напарник?

— Нахожу! — ответил Милав. — Вот только Калькониса найти не могу!

Викинги последовали за коротышкой, а Милав с Ухоней — за викингами. Идти пришлось совсем недолго: несколько длинных коридоров, пара-тройка поворотов — и они оказались еще в одном зале. Здесь факелов было значительно меньше, да и внутренне убранство говорило о том, что иностранных послов здесь не принимают, — копоть на стенах, загаженный нечистотами пол, затхлый воздух. У стены на черной сгнившей соломе лежало тело высокого худого человека. Он не был связан, а свободно валялся на полу, раскинув руки и подвернув левую ногу в неестественной позе.

Милав сразу узнал Калькониса и похолодел: «Неужели они убили его?!».

— Что с ним? — спросил Гельтр, подходя к недвижимому пленнику.

— Наверное, спит! — осклабился коротышка. — Видать, устал с дороги!

Ярл Гельтр внимательно осмотрел пленника и повернулся к коротышке:

— Нам сказали, что нужно допросить росомона-лазутчика, к тому же знатного вояку.

— Так оно и есть! — ответил коротышка.

— Но это не росомон! — Голос Гельтра гремел под сводами зала.

— С чего ты взял? — Голос коротышки слегка дрогнул.

Гельтр шагнул к нему и сказал:

— Я знаю его!

Коротышка от неожиданности отступил назад.

— Этого не может быть, — затараторил он. — Ты ошибаешься!

Гельтр приблизился к коротышке еще на один шаг и тихо прошептал:

— Моя память никогда меня не подводила. Этого человека зовут Лионель де Кальконис, и он не может быть шпионом росомонов!

Коротышка юркнул за спины слуг, которые, впрочем, и сами были не прочь ретироваться из комнаты, в которой запахло потасовкой.

— Да какая вам разница! — верещал коротышка из-за спин своих охранников. — Ваше дело — развязать пленнику язык и доложить ЕМУ!

Гельтр громыхнул кулаком по скамье, стоявшей у стены, и ответил свистящим шепотом:

— Мы воины, а не палачи! Понял, мерзкий таракан!!

— Да вы… да вас… — Коротышка не мог подобрать нужных слов и поспешно кинулся к двери. — Значит, участи Хельдрара захотел?! — донесся его голос уже из-за двери. — Ну так жди!.. — И по камням застучали торопливые шаги.

Гельтр повернулся к своим товарищам. Глаза его горели, как раскаленные угли, ноздри раздувались, и казалось, еще немного — и из них пойдет дым.

— Гельтр, ты правда знаешь этого пленника? — спросил один из викингов.

Гельтр стрельнул на него глазами:

— Разве я лгал вам когда-нибудь? Да, я видел этого человек шесть или семь зим назад в шатре Хельдрара. И хорошо запомнил его рассказы о южных странах, где люди не ведают, что такое снег.

Некоторое время Гельтр молчал, а потом торопливо заговорил:

— Коротышка сумеет рассказать ЕМУ о моем неподчинении такими словами, что ОН не станет в этом сомневаться. Так что участь моя уже решена. Но вам не стоит расплачиваться за мою несдержанность. Если вы поторопитесь — еще успеете уйти…

— Странны твои речи, Гельтр, — возразил самый пожилой викинг, неужели ты мог помыслить, что мы бросим своего ярла?!

— Но…

— Достаточно мы унижались перед НИМ, нужно доказать свое право на то, чтобы валькирии отнесли нас в светлую Валгаллу, а не бросили во тьму Хель, как позорных палачей!

Загремело оружие — викинги немногословны, когда дело касается боя.

— А с ним что будет? — спросил молодой Рогдан, указывая на лежащее тело.

— Его счастье, если он больше никогда не очнется, — сказал Гельтр. — В противном случае ему придется выложить все, что он знает. Во всяком случае, нам его не спасти…

Где-то далеко послышались взволнованные голоса.

— Идут…

— Напарник, — прошептал Ухоня, — дело принимает скверный оборот — как бы нас вместе с викингами не приговорили! Надо выбираться отсюда!

— Как? — возразил Милав. — А Кальконис?

— Тогда придется немного размяться!

— Не спеши, — предупредил Милав. — Нужно сначала выяснить: кто этот таинственный «ОН», если его даже викинги опасаются!

Шум приближался. Судя по бряцанию оружия, к ним спешили не менее нескольких десятков человек. Гельтр указал места своим воинам, а сам встал перед дверью, чтобы не дать противникам ворваться всем сразу. Шум за дверью стих, створки с противным скрипом раскрылись внутрь зала. Ярл Гельтр оказался перед одинокой долговязой фигурой, закутанной в черный балахон. Ни рук, ни ног, ни лица не было видно за черной материей. Сердце Милава учащенно забилось. Он рассчитывал услышать знакомый голос. Но прозвучавшее в тишине ни о чем не напоминало. Хотя…

— Мне сказали, что ярл Гельтр посмел ослушаться меня? — Незнакомец говорил о предводителе викингов в третьем лице, и это свидетельствовало о том, что он как бы уже и не считает наемника живым.

— Вы обманули нас! — Голос ярла был удивительно спокоен.

— В чем я вас обманул?

— Мы должны были охранять вас в долгом пути. Но мы не нанимались на роль палачей. Пусть этим займутся ваши люди!

— Ты смеешь указывать мне, что я должен делать?!

— Да! — Непросто было Гельтру произнести это короткое слово. Но он произнес его и нисколько об этом не пожалел.

— Глупец!!! — Голос загремел с удвоенной силой, и Милав с содроганием узнал его: «Это ОН…».

Свет факелов заколебался, задрожали стены, подуло ледяным ветром. На соломе застонал Кальконис.

— Убейте их всех!

Четверо викингов одновременно ринулись к двери, мешая проникнуть врагу в зал. Люди незнакомца в черном оказались в затруднительном положении — они могли сражаться только четверо в ряд, что соответствовало количеству разъяренных викингов. Это и решило исход первой атаки — не прошло и минуты, как пространство перед викингами опустело, освобожденное для очередной четверки вместо павших. Викинги не потеряли никого, только молодой Рогдан был легко ранен в левое плечо. В рядах нападавших произошла небольшая заминка, вслед за которой на викингов ринулось сразу не менее десятка обозленных мечников, надеявшихся мощью своих тел отбросить викингов от дверей, чтобы там, на оперативном просторе, добить их, имея пятикратный перевес в людях.

Своды коридора огласились яростными криками. Но смять северных воителей было не так-то просто — нападавшие не смогли своим оружием сдвинуть живую стену и замерли, остановленные каменной неприступностью викингов. Еще пять или шесть из них остались лежать перед распахнутыми дверями. Кто-то громко стонал, кто-то торопливо молился своим богам.

Гельтр смахнул кровь с раны на лбу и поднял мертвое тело мечника — щит ярла разлетелся на куски от удачного удара вражеского молота.

Враги загудели, подбадривая себя перед очередной атакой, но их остановил властный голос:

— Стойте! Я не хочу потерять всех своих людей в схватке с четырьмя викингами!

Враги расступились, и вперед вышел человек в черном.

— Ну вот, братья, — прошептал ярл Гельтр, — Валгалла уже открывает нам свои двери…

Фигура в черном замерла, капюшон на ее голове задрожал, по черной материи пошли волны.

— О духи великих гор! — заговорила таинственная фигура низким, вибрирующим голосом. — Призываю всю вашу мощь, чтобы покарать ослушников и наказать их, ибо нет силы, которая могла бы ослушаться меня, имеющего самое сакральное из имен, и имя это…

Милав, напряженно наблюдавший за разворачивающимися событиями, сделал то, к чему был готов с первого своего шага по каменным коридорам замка. Он слушал речь черного незнакомца, зная, что последует за тем, как только последний назовет свое сакральное имя. И он не мог оставаться безучастным.

Решение пришло, как всегда, неожиданно. Он мгновенно вернул себе облик Милава (ибо ни в какой другой ипостаси задуманное им не могло быть осуществлено) и начал действовать стремительно, пока роковые слова фигуры в черном не прозвучали под сводами зала. Он напряг память, вызывая яркие образы недавней схватки с Аваддоном. Перед мысленным взором Милава открылось видение столь мощное, что кузнец без труда смог проецировать его на фигуру в черном. Для сторонних наблюдателей все происходящее воспринималось как редкий туман, невесть откуда появившийся в коридоре и зале. Но совсем иначе воспринял видение незнакомец в черном — он замер на полуслове, словно подавился звуками собственного сакрального имени, потом стал торопливо озираться, не понимая, откуда исходит страшная для него картина. К этому времени Милав вызвал в памяти образ раскрывающейся бездны в таких подробностях, что на людей, находящихся в коридоре, пахнуло могильным холодом. Враги дрогнули. Они торопливо стали отступать, в страхе озираясь по сторонам. Ничего этого незнакомец в черном не видел — его собственное внимание приковала к себе раскрывающаяся перед его ногами бездонная пропасть. Он шагнул назад. Это послужило его людям своеобразным приказом, и они с воплями ужаса стремительно кинулись по коридору.

Милав напряг все силы и, прожигая клобук незнакомца своим взглядом, мысленно обрушился на него громоподобным криком:

— Я вновь встретился с тобой, проклятый чародей, и я вновь отправлю тебя в бездну, тебя породившую!!!

Незнакомец словно обезумел: он заметался из стороны в сторону, словно в поисках выхода, а потом, издав тонкий вопль, от которого викинги едва не лишились слуха, кинулся вслед за мечниками, давно покинувшими своего господина. Но кузнец не оставил незнакомца в покое, он мысленно настиг его и атаковал в облике Милава:

— Ты не уйдешь от меня. Мы вместе упадем в эту бездну! — И он потянул бьющуюся фигуру в сторону начавшей сворачиваться пропасти.

Незнакомец издал жуткий крик, рванулся от мнимого Милава в сторону, и в коридоре раздался сухой треск. Что-то полыхнуло на том месте, где секунду назад в конвульсиях бился черный маг…

И вслед за этим на людей обрушилась тишина…

Глава 12. ДОДЖ ЭРАЙЯ ГОРЧЕТО.

— Великий Тор, что это было?! — Голос неустрашимого ярла дрожал.

— Боги… — запинаясь, проговорил молодой Рогдан, — боги покарали проклятого колдуна!

— Его покарали не боги, — возразил Милав, покидая свое укрытие. — Его покарал я!

Викинги быстро обернулись, почти мгновенно перейдя от состояния эмоционального ступора, в котором они пребывали, к состоянию опытных бойцов, готовых отразить любую атаку. Но, увидев перед собой всего лишь одного человека совсем не великанского роста, викинги успокоились.

— Кто ты? — спросил Гельтр, прислушиваясь к звукам: в коридорах замка творилась настоящая паника.

— Я тот, кто шел вместе с этим человеком! — Милав указал на Калькониса, которого невероятная суматоха последних минут привела в чувство.

— Ответ не очень-то учтивый, — усмехнулся викинг. — Я — Гельтр, ярл викингов, не боящихся отправиться на славный пир к Одину. Мудрые норны не захотели пока провести нас к отцу богов. Теперь ты назови себя!

— Меня зовут Милав. Я из племени Рос.

— Ты воин?

— Нет. Мое ремесло мирное — я кузнец.

— Кузнец, который смог прогнать мага, погубившего славного ярла Хельдрара?! — Глаза Гельтра смотрели не столько настороженно, сколько хитро и испытующе.

— У каждого свои секреты… — ответил Милав. Гельтр помог Кальконису подняться и спросил его.

— Можешь ли ты подтвердить, что этот юноша — Милав из племени Рос?

Кальконис удивленно посмотрел на викинга, потом на росомона — по всей видимости, он даже не представлял себе, где находится.

— Конечно! Это Милав-кузнец из вотчины Годомысла… — проговорил он, потирая виски. — А что происходит?

Гельтр не ответил. Теперь он смотрел только на кузнеца.

— Не захочет ли Милав поведать нам о том, каким образом ему удалось прогнать неустрашимого мага? — спросил он.

Милав на секунду задумался. Говорить всей правды он конечно же не мог, но и разрушать наметившееся взаимное расположение категорическим отказом ему не хотелось. Пришлось искать компромисс.

— Мне не просто ответить на ваш вопрос, ярл Гельтр, но могу вас заверить в том, что маг покинул стены этого замка. И будем надеяться покинул навсегда.

Гельтр некоторое время раздумывал. Ответ росомона, по-видимому, его удовлетворил.

— У каждого народа свои боги, — сказал он, — и помогают они только самым достойным. Я принял твои слова.

— Уважаемый Милав… — подал голос Кальконис. Выглядел он неважно: синева на лице говорила о том, что беднягу, по-видимому, душили, а ссадины на руках свидетельствовали о яростном сопротивлении сэра Лионеля.

Милав приблизился к Кальконису. Ярл Гельтр продолжал внимательно наблюдать за ним.

— Что с вами приключилось, сэр Лионель? — спросил Милав, больше не обращая внимания на викингов.

— После того как вы ушли в лесу, я продолжил идти по тропе, заговорил Кальконис, напряженно припоминая то, что с ним произошло; иногда он морщился: то ли воспоминания были слишком неприятными, то ли боль в голове продолжала его мучить. — Некоторое время я слышал какие-то голоса. А потом… потом кто-то хорошо приложил меня по затылку. Я очнулся только у реки. Вокруг было множество лошадей и вооруженных людей. Они хотели меня связать, но я не собирался сдаваться. Правда, моего сопротивления хватило ненадолго — меня нещадно били, стараясь попасть по голове. Я закрывался руками, так что кистям рук хорошо досталось… Потом меня привязали к лошади. Но второпях плохо закрепили веревки; на каком-то повороте я вылетел из седла и ударился головой не то о землю, не то о дерево. Дальше — только обрывки слов и мутные пятна. Только сейчас ко мне вернулось сознание… Звуки боя… Ваш голос…

Милав похлопал Калькониса по плечу, и сэр Лионель от подобного проявления дружеских чувств едва не потерял сознание. Пришлось спешно усадить его на лавку возле двери. Только теперь Кальконис заметил груду тел и удивленно посмотрел на Милава:

— Значит, мне не показалось?

— Не показалось, — ответил Милав. — Но об этом после. Сейчас нужно подумать о другом.

Он повернулся к Гельтру, продолжавшему держать в руках массивный топор:

— Если вы, ярл Гельтр, не против — я хотел бы узнать, что вы собираетесь делать после бегства чародея?

— Бегства? — переспросил ярл. Казалось, он еще не до конца поверил в то, что черный маг, столько времени державший викингов в унизительной зависимости, покинул их.

— Должен напомнить, что сбежал только маг, — сказал Милав. — Его люди и шайки горгузов по-прежнему владеют замком…

— Тогда есть смысл навестить старого владельца замка, — предложил Гельтр.

— Старого владельца? — не понял Милав. — Разве не Ингаэль Пьянчуга здесь хозяин?

— Нет. — Ярл Гельтр покачал головой. — Ингаэль просто щенок, которого проклятый маг с помощью своих штучек смог посадить в хозяйское кресло. Истинный владелец замка — Эрайя Горчето.

— Он жив? Где он?

— Недалеко. Если ваш друг в состоянии идти, мы скоро сможем поговорить с ним.

— Идемте!

Милав подхватил Калькониса, который чувствовал себя еще не настолько хорошо, чтобы поспевать за широкими шагами викингов.

— Как бы опять в западню не попасть… — подал голос Ухоня.

— А что, есть другие предложения? — отозвался Милав, сделав знак Кальконису молчать.

— Вроде нет… — Голос Ухони растворился, как и он сам.

Живописная процессия оказалась в знакомом зале с остатками еды на столе. Теперь Милав понял, что за человек томится в клетке. Гельтр своим топором сбил замок, и Милав прошел за железные прутья. На него смотрели тусклые глаза седого старика.

— Что, пришла заветная минута? — спросил узник, пытаясь подняться.

— А это как посмотреть… — таинственно ответил Милав и помог старику выйти на волю. Потом подвел к широкой скамье и усадил его.

Старик удивленно посмотрел на воинов, задержал взор на Кальконисе, которого поддерживал Гельтр.

— Надеюсь, вы объясните, что здесь происходит?

Милав охотно откликнулся:

— Я так понимаю, что в замке произошел переворот, и ваш родственник Ингаэль Пьянчуга теперь не у дел!

Старик поморщился как от зубной боли.

— Не произносите при мне этого гнусного имени! — попросил он. — Лучше быть в родстве с огненной гееной Доре, чем с этим выродком!

— Хорошо, что у меня нет родни! — подал голос Ухоня. — Я бы обязательно расстроился, если бы обо мне так отозвались!

— Если он вам не родственник, — спросил Милав, — то как он мог владеть замком?

Старик тяжело вздохнул:

— Всегда найдется тот, кто захочет продать своего господина… Но я слышу шум за стенами. Что там происходит?

— По всей видимости, горгузы никак не могут договориться о главенстве после того, как черный маг оставил их, — предположил Милав. — И нам не мешало бы этим воспользоваться. У вас в замке остались верные люди?

— Конечно, — сказал старик. — Эрайя Горчето всегда цнил в слугах верность и преданность!

— Значит, пришло время их преданность проверить! — заявил Милав.

Работа закипела. Оказалось, что помещение, в котором они находились, было частью древней постройки, всех секретов которой не знал и сам додж Эрайя Горчето, проживший в этих стенах больше шести десятков лет. Но времени ему вполне хватило, чтобы изучить большинство потайных ходов, которыми изобиловал древний замок. Эрайя Горчето пригласил Витторио Чезаротти именно для того, чтобы он составил для него план всех секретных ходов.

— И он его составил? — спросил удивленный Милав (красавчик Витторио ни словом не обмолвился об этом!).

— Мы не успели сделать и трети работ, — ответил Эрайя Горчето, помешал черный маг…

Вопрос к Витторио о тайных ходах Милав решил оставить на потом. Сейчас важно было не упустить момент.

И они его не упустили.

До самого утра бродили они по узким переходам, в которых порой и одному человеку развернуться было непросто. Многочасовое блуждание закончилось с наступлением дня. К этому времени старого доджа сопровождали не менее сорока хорошо вооруженных воинов, примерно столько же дожидались сигнала снаружи. Для них всех было настоящим потрясением увидеть своего господина живым.

Старый додж знал, как провести своих людей сквозь стены и оказаться в том месте, где горгузы, уже охваченные паникой, не могли оказать им серьезного сопротивления. Было решено атаковать противника в полдень. Милав с викингами с этим решением согласились, после чего позволили себе короткий отдых в одной из многочисленных тайных галерей.

Уже засыпая, Милав услышал голос Калькониса, едва живого от утомительной прогулки по подземельям:

— Я думал, вы меня бросите…

— Не говорите ерунды, сэр Лионель, — пробормотал Милав. — Куда ж мы без вас?

Глава 13. УЛОВКА МИЛАВА.

ГОЛОС.

… Сон — благодетель человеческой души и целитель тела. Без него невозможно накопление опыта общения с природой. Каждый сон есть бесценная наука Тонкого Мира, он учит человека тогда, когда последний об этом и не подозревает. Учись наблюдательности! Ибо для твоего роста нужен разносторонний опыт. Научись видеть плохое в хорошем и хорошее в плохом. Разве можно заранее угадать, на что наступит босая нога, когда впервые оказываешься в незнакомом лесу? Но ведь можно призвать в помощники любые предметы, тебя окружающие, ибо они ведают то, чего ты пока не знаешь, — они впитали в себя информацию об окружающем мире, тебе нужно только суметь прочитать ее. И еще. Попробуй изучить свои ментальные способности не только с точки зрения цвета, но также относительно звука и аромата. Ручаюсь — ты будешь потрясен…

Овладеть замком оказалось совсем нетрудно — горгузы не могли не видеть, что творится вокруг них, поэтому не стали дожидаться, когда законный владелец Эрайя Горчето расправится с ними, как с бунтарями. Опасность представлял небольшой гарнизон самозванца Ингаэля Пьянчуги — в нем состояли преимущественно северные виги и не более полутора десятков горгузов-кочевников. Это была достаточно грозная сила (около сотни крепких воинов, известных не только дикими попойками, но и свирепостью в бою). И обосновались они надежно — в Южной Башне замка, которая не имела скрытых подземных галерей. Поэтому после того, как немногочисленные улочки замка были освобождены от разномастных разбойников, не оказавших серьезного сопротивления, ворота замка были взяты под надежную охрану — все воинство доджа Горчето осадило эту башню. Нужно было решить, как выкурить тех, кто скрывался за толстыми стенами. Мнений хватало, но все они сводились к штурму башни под сплошным огнем неприятельских стрел. Додж Горчето не хотел нести неоправданные потери: останься он после штурма мятежной башни один с десятком преданных слуг — что было бы толку в такой победе?

Кто-то предложил осадить башню и просто дождаться, когда Ингаэль Пьянчуга, лишенный воды и припасов, выбросит белый флаг. Но этот вариант имел существенный минус: мятежников было едва ли не больше, чем людей доджа Горчето. И если они захотят ночью вырваться на волю, едва ли у защитников крепости найдутся силы противостоять им.

Додж Горчето оказался в затруднительном положении.

— Как жаль, что в Южной Башне нет потайных ходов, — сокрушался он.

— Наверное, Ингаэль знал об этом, раз обосновался именно в ней? предположил Милав.

Додж Горчето промолчал.

Время стремительно приближалось к вечеру, а решение еще не было найдено. Ухоня, которого Милав отправил за Витторио и перевертышем, вернулся с ними. Милав, едва взглянув на Черкарчикага Боррогоса, радостно воскликнул:

— Есть выход!

Додж Горчето и четверо викингов внимательно выслушали его план. Был он безумен и не подчинялся никаким законам логики, но… обещал стопроцентную победу! Додж Горчето согласился, тем более что садившееся солнце оставляло на все про все не более двух часов.

Милав сразу же приступил к осуществлению своего замысла, главная роль в котором отводилась несостоявшемуся магу Боррогосу.

Ухоня позволил себе усомниться, что «вечный ученик черного мага» добровольно рискнет своей жизнью. Но ярл Гельтр, оказавшийся в эту минуту рядом с ухоноидом, вытащил свой боевой топор и продемонстрировал перевертышу, что будет с ним в случае отказа — одна из дверей разлетелась в щепки. У Боррогоса, с ужасом наблюдавшего за викингом, не нашлось веских аргументов, чтобы отвергнуть предложение Милава. Он согласился.

Ухоня получил от Милава исчерпывающие инструкции и, продолжая оставаться невидимым, умчался в сторону Южной Башни. Четырем викингам кузнец тоже дал соответствующие указания — они заняли свои позиции. Оставался Боррогос — самое важное и самое слабое звено замысла. Но особых проблем с несостоявшимся магом не возникло: либо зрелище сверкающего топора ярла Гельтра так его заворожило, либо он рассчитывал честно заслужить прощение старого хозяина. Как бы там ни было, Боррогос беспрекословно выполнил все, что Милав от него требовал.

Едва солнце скрылось за гольцами и на землю опустились первые сумерки, операция, высокопарно названная Ухоней «Большое Возмездие» (как будто возмездие бывает маленьким!), началась…

Сигналом послужил шум на верхних этажах Южной Башни — там, где находились личные покои Ингаэля Пьянчуги. Милав подал знак, и они с Боррогосом стремительно пробежали к стенам. Сгущающиеся сумерки прикрыли их, и большую часть пути до массивных ворот в основании башни они преодолели незамеченными; потом, выбежав на открытое место, Боррогос (который принял облик законного владельца замка Пяти Башен Ингаэлья Пьянчуги) заорал во все горло:

— Ворота! Скорее откройте ворота! Меня преследуют викинги!

За дверями произошла суматоха. Стражники ясно видели, что к ним приближается их молодой хозяин, но никто из них не помнил, чтобы он покидал стены башни. В то же время многие были наслышаны о тайных ходах, прорытых из башни в башню, и сомнение поселилось в их душах. Шум наверху усилился, и никто не мог понять, что там творится. А Ингаэль Пьянчуга был уже у самых ворот и продолжал неистово вопить:

— Да открывайте же, вы, олухи!!

Это был точно голос Ингаэля — тонкий, писклявый.

— Мерзавцы! Вы хотите, чтобы вашего хозяина разорвали на куски какие-то северные варвары?!

В этот миг из темноты вынырнуло несколько фигур и с громкими проклятиями кинулось к стенающему Ингаэлю. Тотчас наверху раздался ужасный грохот, и стражники, растерянные и сомневающиеся, бросились исполнять приказ.

Дверь распахнулась. Милав толкнул Боррогоса-Ингаэля вперед, а сам отстал, якобы помогая стражнику закрыть ворота. Он даже и засов — массивный дубовый брус — взял в свои руки. Но только для того, чтобы… от души приложить ближайшего вига! Противники растерялись на одно мгновение, а потом со звериным рыком кинулись на Милава, не успевшего достать Поющий Сэй-ен и отбивавшегося подручными средствами. Ему нужно было продержаться всего несколько секунд: громкий топот за спиной недвусмысленно говорил викинги уже близко. Но секунды бежали невероятно долго! Не менее дюжины воинов набросились на Милава, стремясь вытолкнуть его вон. Спас его тот же дубовый брус — кузнец схватил его так, чтобы он, зацепившись краями за выступы каменной кладки, закрыл нападавшим проход. И чем яростнее они напирали, тем меньше у них было шансов одолеть кузнеца…

Неизвестно, сколько бы еще смог продержаться Милав, работая только руками, которые он превратил в молоты, если бы не подоспели викинги, а за ними и остальные воины доджа Горчето.

Участь мятежников была решена — не прошло и получаса, как их небольшими группами стали выводить из башни и отправлять в сырые подвалы, где еще утром томились люди доджа Горчето. Судьба сыграла с мятежниками злую шутку, поменяв их ролями с недавними жертвами. Ингаэль Пьянчуга тоже не ушел от возмездия — додж Горчето распорядился поместить его в ту же самую клетку, в которой он сам едва не закончил свои дни…

Победа была полной.

В замке ликовали.

Однако радостный исход не затуманил голову доджа Горчето, он не забыл позаботиться о безопасности вновь обретенного замка: количество стражи на стенах было увеличено, число факелов удвоено. В подземельях мятежников для надежности приковали к позеленевшим от времени медным кольцам. Замок готовился к обороне на тот случай, если покинувшие его горгузы захотят вернуться.

Всю ночь горели костры, звучали голоса, играла музыка — праздник так праздник!

Милаву, Кальконису и Ухоне отвели покои в Круглой Башне, стоявшей в самом центре замка (Боррогоса кузнец лично отвел в подвал и выбрал для него кольцо помассивнее, понадежнее, пообещав похлопотать за него… потом… как-нибудь). В той же башне расположились Витторио (в своих старых покоях), додж Горчето и четверо викингов, которых старый хозяин уже попросил возглавить его личную гвардию. Ярл Гельтр не отказался.

… Милав с большим удовольствием оглядел огромную кровать, накрытую драгоценным покрывалом.

— Неужели мы будем спать на этом? — изумился он.

— Чур, я сплю слева! — воскликнул Ухоня, пробуя покрывало на вкус и говоря: — А ничего!

— Ухоня, здесь три кровати, — возразил Милав, — я не собираюсь делить с тобой свою постель!

— Подумаешь! — фыркнул обиженный Ухоня. — Как жизнью своей рисковать так Ухоня, а как отдохнуть не по-звериному — поди прочь!

— Не говори ерунды — тебя никто не гонит, — возразил Милав. — Выбирай любую кровать и ложись на здоровье. Вы не против, сэр Лионель?

— Разумеется, нет!

— Не нужны мне ваши подачки, — продолжал возмущаться ухоноид. — Вот лягу под дверью — пусть все видят, как вы обращаетесь с ветераном, которого беспокоят многочисленные раны!

— Если бы они меня так беспокоили! — с завистью проговорил Милав.

— Ну и ладно! — не унимался Ухоня. — Никому не расскажу, как мне удалось запереть Ингаэля в его покоях. Подумаешь! Это же такой пустяк!

— Ухоня!

— Не приставайте! Все равно ничего не скажу!!

— Тогда спокойной ночи, — примирительным тоном произнес Милав. — Я все равно обо всем узнаю. Завтра. После того как ты разболтаешь об этом первой же смазливой служанке.

— Да что бы я?! Рассказал?! Служанке?! — Ухоня на секунду замер. Хотя… почему бы и нет? — Ухоноид помолчал. — Но я все равно сердит на тебя, напарник, — напомнил он.

— Я это вижу… — отозвался Милав. — Давай-ка лучше спать…

Глава 14. СПОКОЙНЫЕ ДНИ.

ГОЛОС.

… Относись к сомнению с большой опаской… Ты никогда не задумывался над тем, что чаще всего люди отождествляют это чувство с червем? С длинным, омерзительным червем, способным не только на разъедание твоей души, но и на питание твоими страхами, отчего он — если не лишить его питательной среды может превратиться в настоящего дракона. Этот дракон в состоянии уничтожить не только тебя, но и всех твоих близких. Так что обрати свой взор на здоровую, разумную пытливость, противостоящую дракону. Сомнение ведет к извращениям, которые толкают человека прямо в объятия предательства. Только свободное, смелое, ни чем не ограниченное допущение является спасением. И древняя мудрость гласит: «В слове „допустить“ заключено ВСЕ!»…

Милав оказался прав — не успели они проснуться, как ухоноид начал сыпать недвусмысленными намеками:

— Люди должны знать своих героев в лицо?

— Конечно, должны.

— Они имеют право знать всю правду?

— Конечно, имеют.

— Ну, так в чем дело?

— А в чем дело?

— Вам совершенно безразлично, как мне столь успешно удалось осуществить мою миссию!

— Нам не безразлично, — возразил Милав. — Просто я хотел, чтобы ты обо всем рассказал в присутствии доджа Горчето — уж он-то оценит совершенное тобой по заслугам!

— Ты серьезно?

— Абсолютно!

Скоро их действительно позвали к хозяину замка. Трапеза была долгой, и Ухоне удалось-таки блеснуть своим рассказом, а Милав улучил минутку, чтобы переговорить с Витторио.

— Скажите, Чезаротти, вы составляли планы тайных ходов для доджа Горчето?

— Не один годо! Но дело есть еще много!

— А почему вы не рассказали об этом мне и Ухоне, когда мы отправились в замок? Это могло бы существенно облегчить нашу задачу.

— Я на трезво головано давано клятво-ручительство, что от меня никто плано не узнавано!

— Что ж, похвально, — отозвался Милав, которого благородство Витторио не оставило равнодушным. Но тень сомнения не улетучилась.

После застолья все отправились смотреть главный трофей — дормез (огромную карету), в которой в замок Пяти Башен прибыл черный маг. Доскональный обыск ничего не дал — найденные вещи могли принадлежать любому богатому путешественнику и ничего не говорили ни о краях хозяина дормеза, ни откуда он прибыл. Однако Милав, используя свою способность видеть мировые линии событий, все-таки взял себе кое-что на заметку…

Когда интерес у присутствующих к дормезу сбежавшего мага поиссяк и возле кареты остались только Милав, Кальконис, Ухоня и двое стражников, поставленных для того, чтобы отгонять многочисленных зевак, ухоноид обратился к кузнецу:

— Вам в бегстве черного колдуна ничего не показалось странным? Почему-то даже между собой они не называли мага Аваддоном, словно боясь, что едва прозвучит его имя — проклятый чародей мгновенно явится на зов.

— Что ты имеешь в виду? — не понял Милав.

— Бегство было паническим. Это совсем не похоже на… на того, кто доставил нам столько неприятностей.

Милав задумался.

— А что скажете вы? — обратился он к сэру Лионелю.

— Простите, я почти ничего не понял из происходившего, но, судя по словам Ухони, подобное бегство не в характере… чародея.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво произнес Милав. — Мы застали… черного мага в тот момент, когда он абсолютно не был готов к атаке. А вид раскрывающейся перед ним бездны заставил его запаниковать. При таком раскладе навряд ли у него оставалось время понять что-либо. Тем более я передавал образы такой силы и яркости, что сам верил в существование происходящего!

Ухоня ничего не сказал. Но было видно, что он остался при своем мнении.

* * *

В замке Пяти Башен они провели несколько спокойных дней. Отсыпались, отъедались, впрок запасались положительными эмоциями, потому что едва ли стоило рассчитывать на подобное к себе отношение где-нибудь еще. Додж Горчето вел себя весьма тактично и ни разу не осведомился у Милава о цели его путешествия. Кузнец оценил это и даже успел привязаться к старику, чувствуя в нем родственную душу.

Но время неумолимо текло. Настало утро, когда Милав объявил доджу Горчето о своем отбытии. Старик отговаривать кузнеца не стал, сказав только, что в этом замке, пока он жив, всегда будут рады тем, кто помог восстановить справедливость. Милав ответил ему тем же:

— Чем длиннее путь, тем больше ценишь настоящих друзей…

Единственное условие, которое выдвинул додж Горчето, — Милав должен взять с собой провожатых: в лесах по-прежнему скрывалось множество разбойников. Милав поблагодарил старика и провожатых взял.

— Но только до границы ваших владений! — сказал он, и старик согласился.

Собрались быстро. Додж Горчето выделил из своих конюшен трех отличных скакунов и основательно снабдил путешественников провизией и питьем.

Когда все было готово к отправлению, случилось событие, имевшее в будущем самые важные последствия: Витторио Чезаротти категорически заявил доджу Горчето, что отправляется вместе с Милавом. Кузнец этим заявлением был поражен не меньше владельца замка. Тем более что между ними за время их недолгого знакомства не прозвучало ни слова на эту тему. Додж Горчето пытался отговорить «картографа», но тщетно — Витторио стоял на своем, заявив, что он устал от гор, хочет вернуться домой и ему как раз по пути с Милавом.

Пришлось спешно искать достойную лошадь и экипировать красавчика Витторио в дорогу. Таким образом, стены крепости покинули сразу двенадцать всадников: Милав, Кальконис, Ухоня, Витторио и восемь воинов-провожатых.

Сам додж Горчето изъявил желание проводить путников до развилки дорог: одна из них поднималась в сторону гор, а другая петляла по предгорью, плавно спускаясь к равнине. Последняя и вела к границе владений доджа Горчето. А были земли его велики — несколько дней конного пути в сторону Великой Водной Глади.

Простились просто.

— Спокойного вам пути! — напутствовал старик.

— А вам поменьше разбойников! — усмехнулся Милав и тронул лошадь. — А то опять придется отбивать замок!

Конь под кузнецом заржал, словно понял речь росомона.

Додж Горчето ничего не ответил. Он еще некоторое время смотрел вслед всадникам, потом, не торопясь, повернул свою спокойную и старую, как он сам, лошадь и потрусил в замок — его ждала очень важная работа: при осмотре пострадавшей от штурма Южной Башни были найдены остатки старинного потайного хода…

* * *

Милав думал. Нет, его смущало не столько неожиданное решение Витторио проводить их до побережья Великой Водной Глади, сколько вообще тревожили события последних дней. Перед самым их уходом в замок Пяти Башен пришло множество крестьян из окрестных поселений. Все они бежали от горгузов, вымещавших злобу за свое поражение на простолюдинах, не умевших достойно обращаться с оружием. Беглецы требовали от Доджа Горчето, как от своего господина, защиты и наказания виновных. А что мог сделать старик, если под его началом находилось не более двух сотен воинов? Он не имел возможности послать достаточно крупный отряд, чтобы разделаться с разбойниками, боясь ослабить крепость (никто не знал, какое количество горгузов-кочевников прячется по окрестным лесам и предгорьям). Вот это и беспокоило Милава — их отряд был малочислен, а враг — неведом.

Витторио, принявший задумчивость кузнеца на свой счет, заговорил с ним:

— Я есть видеть, что кузнеццо Милаво не есть радоваться мой решение.

— Вы ошибаетесь, — возразил Милав. — Я тревожусь по другой причине.

— Вы не хотено мне сказано?

— Отчего же! — отозвался Милав. — Меня занимают горгузы, которыми кишат эти леса.

— О! Не стоит волновано! Кузнеццо Милаво прогоняно волшебнико-колдуно; кто теперь хотеть с ним сразиться?!

— «Хотеть», Витторио, еще как «хотеть»!

Действительно, желающие померяться силами обнаружились скоро. В течение первых двух дней путешественникам несколько раз пришлось вступать в короткие яростные схватки с противником, который нападал рано утром или под вечер, когда сгущавшийся в лесу мрак мог мгновенно скрыть не только дюжину бандитов, но и гигантское войско с воинами, лошадьми и всем обозом. Стычки были стремительными и почти бескровными, из чего Милав сделал вывод, что их просто проверяют, а основное сражение должно состояться где-то впереди.

Он поделился своими мыслями с Кальконисом.

— Это без сомнения так, — согласился сэр Лионель. — К сожалению, мы не в силах изменить ход событий — шпионы все время следят за нами. Вот если бы мы смогли оторваться от них…

— Едва ли, — усомнился Милав. — Двенадцать тяжело груженных лошадей оставляют хорошие следы.

— Значит, пришло время уменьшить число всадников! — сказал Кальконис.

На следующее утро Милав отпустил охрану, с большим трудом настояв на своем решении, — воины получили конкретные указания доджа Горчето проводить путников до самого побережья. Пришлось Милаву пустить в ход все мыслимые аргументы и даже прибегнуть к помощи Ухони — мастера по части отговорок. Кузнец с ухоноидом потратили больше часа, и им все-таки удалось уговорить гвардейцев дожа. В полдень пилигримы были уже одни на давно заброшенной дороге. Теперь им следовало усилить бдительность: кто-то по-прежнему (по словам ухоноида) преследовал их буквально по пятам.

Глава 15. ЧЕРВИ ГОМУРА.

Оторваться от невидимых преследователей в этот день им не удалось. Милав явственно чувствовал чье-то молчаливое присутствие, сопровождавшее каждый их шаг. Несколько раз Ухоня, становясь невидимым, отправлялся «взглянуть на наглецов». И через непродолжительное время откуда-нибудь из кустов или с вершины дерева раздавался дикий крик ужаса. Ухоня возвращался довольный и успокоенный. Но не проходило и нескольких часов, как назойливое сопровождение возобновлялось. Это чувствовал не только Милав с его удивительной восприимчивостью к изменениям вибраций окружающего мира, но и Кальконис — весьма далекий магии и колдовства; Ухоня вновь отправлялся в лесную чащу, и… все повторялось.

К вечеру стало ясно — таким способом от соглядатаев им не избавиться. Решили спровоцировать столкновение, заночевав на небольшой возвышенности, окруженной низкой травой и редким кустарником. Всю ночь жгли слабый костер и напряженно всматривались в темноту, держа наготове оружие. Но ничего не произошло — плотная тьма за освещенным кругом оставалась неподвижной.

Утро принесло дождь и ветер.

Решили идти не по дороге, а по узкой тропинке, протоптанной горными сернами у подножия гольцов, уменьшающихся по мере того, как отдалялся замок Пяти Башен. Теперь справа от них тянулись древние горы, изъеденные ветром, солнцем и дождем и имевшие вид испещренного ходами лесного муравейника; слева, не менее чем в десяти саженях, начинался редкий лес. Идти стало труднее, но путешественники почувствовали себя спокойнее и увереннее.

Так прошло еще два дня. Стычек с горгузами пока не было, и Ухоня, иногда отправлявшийся на «охоту», возвращался ни с чем.

— Может быть, они оставили нас в покое? — предположил Кальконис.

— Едва ли, — усомнился Милав. — Скорее всего, они следуют за нами на большом удалении, не рискуя показаться на открытом месте.

К вечеру отряд оставил за спиной предгорье и вышел на равнину, лесным ковром стекающую к протяженным песчаным отмелям Великой Водной Глади.

— Теперь ждите гостей… — пообещал Милав и не ошибся.

В вечерних сумерках произошла стычка — самая жестокая и продолжительная с момента их выхода из замка, доджа Горчето. Горгузы напали неожиданно, выбрав самую удобную позицию, — там, где дорога, основательно заросшая по бокам густой травой, ныряла под кроны деревьев. Бандитов было не менее трех дюжин, и держались они вполне уверенно (похоже, ими руководил некто, хорошо разбиравшийся в тактике лесного боя).

Нападавшие налетели стремительно. Они старались разделить путешественников и убить поодиночке. Но это предвидел и Милав, собравший в первую же минуту боя весь свой немногочисленный отряд в центре дороги. Теперь горгузам приходилось атаковать небольшими силами, мешая друг другу. Милав воспользовался этим, и его Поющий быстро расчистил пространство перед собой. Тем временем Ухоня распластался на дороге тончайшим серебристым полотном и методично опрокидывал всех, кто по неосторожности ступал на него. Кальконис с Витторио тоже не стояли в стороне — не один горгуз отправился на землю с колотой раной руки, ноги или груди. По молчаливому согласию, Милав, Кальконис и Витторио не убивали врагов, а ограничивались ранениями, надолго выводящими бандитов из строя. Горгузы поняли, что Милава и его товарищей им не одолеть, отступили в спасительную темноту, оттуда обрушив на защищающихся град стрел. Но ни одна из них цели не достигла дорога уже была пуста. Путешественники уходили от горгузов по звериной тропе, петляющей вдоль полноводной реки…

ГОЛОС.

Прощай того, кто поднял на тебя руку. Ибо он болен. Болен злобой, ненавистью, страхом. А больной человек достоин только жалости. Помни — твоя сила в умении прощать. Слабость твоего врага — в его ненависти. Не уподобляйся ему, постарайся думать о противнике хорошо, и ты победишь, заставив своего врага сомневаться в избранном пути ненависти и насилия…

Утро принесло облегчение: сколько ни всматривался Милав в окружающие их заросли, используя свою способность чувствовать нарушенную гармонию мира, он не заметил ничего. Вокруг был девственный лес с его таинственной жизнью.

Милав продолжал вести отряд звериной тропой, хотя это доставляло массу неудобств — приходилось почти все время идти пешком, иногда прибегая к топорам, чтобы расчистить дорогу от валежника. Но все неудобства окупались тем, что лес больше не следил за ними горящими ненавистью глазами.

Витторио сообщил: земля доджа Горчето уже кончилась, и все, что их в данную минуту окружает, принадлежит народу, называющему себя «черви Гомура».

Ухоня поморщился:

— Не хотелось бы мне именоваться Ухоней из рода червей Гомура!

— О! Это есть не обидно быть черве Гомуро, — откликнулся Витторио. Их очень уважаемо этот край. Но черве Гомуро есть очень мало и редко. Я их не встречано никогдано!

Сэр Лионель тоже кое-что знал об этом таинственном народе.

— Еще в те годы, когда я был в свите ярла Хельдрара, — заговорил он, мне рассказали историю о том, что где-то в лесах живут остатки некогда могущественного племени. Они не строят себе жилищ, обитают в земляных пещерах, вырытых в недрах природных курганов. Этих людей мало кто видел. Поэтому и слухи о них ходят весьма противоречивые. Одни говорят, что это дикие людоеды, пожирающие с голоду сами себя, другие утверждают, что мудрее них нет во всем обитаемом мире.

— Если таковы слухи, — предположил Милав, — то действительность должна оказаться еще более невероятной. Вспомните хотя бы историю с глетчерными рогойлами.

Два дня прошли спокойно. На третий Милав почувствовал некоторое изменение. Впечатление было двояким: с одной стороны, он явственно ощущал чье-то присутствие, с другой — присутствие это ничуть не дисгармонировало с окружающим миром. Речь, разумеется, не шла о диких лесных зверях, рядом находились именно носители разума.

Встреча произошла неожиданно. Они только миновали цепь небольших холмов и медленно двигались по редколесью, окружавшему прошлогоднюю гарь. Вдруг справа и слева из-за немногочисленных хилых деревцов появилось около десятка людей. Одеты они были необычно: аккуратные короткие куртки из шкур медведя кулу, мехом наружу, широкие штаны серо-зеленого цвета и невысокие сапоги, плотно облегающие голень. Голову каждого украшал головной убор, ярко отсвечивающий металлом. Оружия у них не было — только короткие толстые посохи из древесины неизвестной породы.

Вперед вышел один из незнакомцев. Кузнец подал знак остановиться и обратился к Витторио:

— Спросите у них, что им нужно.

Витторио послушно стал задавать вопросы на известных ему языках. Незнакомец молчал. Витторио исчерпал весь запас лингвистических знаний и обиженно произнес:

— Он не есть меня понимано, хотя это просто не есть можно быть! Я знакомо со все язык этот край!

Милав оказался в затруднении — незнакомец по-прежнему стоял у них на дороге и молчал. Кузнец попытался поймать его взгляд, чтобы с помощью всезнания определить способ общения с обитателем леса. Но и из этого ничего не вышло — глаза стоявшего перед ним человека как будто плыли, не позволяя заглянуть в них. Молчание становилось невыносимым. Наконец незнакомец поднял руку вверх, призывая к вниманию. Потом указал ладонью перед собой, словно приглашая последовать за ним. Его спутники продолжали молча наблюдать за путешественниками.

— Сдается мне, — произнес Ухоня настороженно, — дело пахнет западней!

— Едва ли, — возразил Милав. — Они пеши и безоружны, нам не составит труда оторваться от них в случае неприятностей.

— Смотри, напарник…

Незнакомец шел впереди, не оглядываясь и совершенно не интересуясь тем, едет ли за ним Милав. Остальные обитатели леса незаметно растворились в зелени, словно их и не было вовсе.

Шли долго, петляя по узким тропам, переходя через ручьи и глубокие канавы, наполненные застоявшейся водой.

Ближе к вечеру, когда тени всадников и коней стали быстро удлиняться, отряд прибыл к подножию высокого кургана. На удивительно чистой поляне таинственный проводник покинул их. Милав спешился; остальные последовали его примеру.

— Интересное место, — сказал Кальконис, оглядываясь по сторонам.

Через некоторое время на поляну вышло несколько человек. Они принесли с собой небольшие сосуды, в которых дымилось что-то, имеющее сладковатый запах. Расставив сосуды по кругу, в центре которого оказались путешественники, люди молча удалились.

— Не нравится мне все это! — заволновался Ухоня. — Потравят они нас, как тараканов! Или усыпят!

Милав не ответил, пытаясь прощупать пространство вокруг. Враждебности он не чувствовал.

— Подождем… — сказал он. — Пока они не сделали нам ничего плохого. Зачем отвечать грубостью на гостеприимство? Ведь у каждого свои обычаи; может, они так злых духов из нас изгоняют, чтобы мы не осквернили их жилище!

— Ага! — пробурчал Ухоня. — Изгоняют злых духов, а заодно и жизнь!

Ответить Милав не успел — на поляне появился еще один абориген. Был он высок, худ и невероятно стар. Но веяло от него такой силой и энергией, что Милав оторопел.

Старик указал на Милава и пальцем поманил его к себе. Кузнец вышел из дымного круга и…

— Приветствую тебя, юный росомон!

Губы старца не двигались, голос звучал в голове кузнеца.

— Не бойся нас — мы не причиним вреда ни тебе, ни твоим людям.

Милав с удивлением продолжал следить за лицом старца, по которому не пробегала и тень мускульного движения.

— Кто вы? — Голос кузнеца в вязкой тишине прозвучал неестественно громко.

— Зачем сотрясать воздух? Мысль не нуждается в этом!

— Кто вы? — мысленно повторил свой вопрос Милав.

— Стоит ли задавать вопрос, зная на него ответ?

— Так вы — черви Гомура?!

— И да и нет. Твои сведения о нас поверхностны.

— Они и не могут быть другими — я узнал о вашем существовании совсем недавно!

— Ты наивен, юный росомон, потому что не можешь разобраться даже в своих собственных мыслях!

— Так помоги мне!

— Зачем? Душа — священный храм, в ней нет места посторонним. Думай сам и решай.

— Тогда зачем ты позвал нас?

— Я не приглашал твоих спутников. Я хотел поговорить только с тобой.

— О чем?

— О тебе…

— Я не совсем понимаю…

— Конечно, нелегко говорить с собственной совестью. Не удивляйся, советов нечего стыдиться. Я хотел поговорить с тобой о конечной цели твоего путешествия.

— Откуда вы…

— Не забывай, я — твоя совесть. Я знаю о тебе все: каждый твой шаг, каждый твой поступок известны мне. Как и все мысли, что рождаются в твоей голове, и даже те, что еще не родились! Ответь мне: зачем ты хочешь совершить то, что я прочел в твоей душе?

— Разве это непонятно?

— Для меня — нет.

— Я считаю, что зло должно быть наказано!

— А ты уверен, что ОН — зло?

— Но как же иначе!

— Не спеши. Обычно самые очевидные вещи — самые ошибочные. Ты можешь ответить мне: ПОЧЕМУ зло должно быть наказано?

— Если всегда будет побеждать зло, равновесие в мире нарушится. А это — конец всего Мироздания!

— Красивые слова, которые чаще всего ничего не отражают.

— Я не понимаю вас…

— Это хорошо. Если бы ты понимал все, что я говорю тебе, — ты был бы мне неинтересен. Итак, я узнал, что хотел.

— Но ведь я еще ничего не сказал!

— И не нужно. Есть мир, в котором живут все твои нерожденные мысли. Я был там. Я знаю.

— Тогда к чему весь этот разговор?

— Люди меняются… меняются и их мысли. Прощай, юный росомон. Я узнал достаточно. Дорога к побережью Великой Водной Глади не покажется вам трудной. Можешь вернуться к своим спутникам.

— Постойте!

— Да.

— Скажите лее мне- кто вы?

— Я? Я тот, кого все зовут Никто… Прощай, я верю, что мы еще встретимся…

Глава 16. ВЕЛИКАЯ ВОДНАЯ ГЛАДЬ.

Старик ушел так же, как и появился — тихо и незаметно. Но с его уходом словно сразу стало тяжелее дышать, и мир погрузился во мрак безысходности. Милав потряс головой, прогоняя наваждение, овладевшее его головой. Вернулись таинственные лесные обитатели и унесли дымящиеся сосуды. Остался только один незнакомец — тот, кто привел их на эту поляну. Он махнул рукой в сторону черного леса, а затем показал на свои ноги.

— Это переводится — убирайтесь ко всем чертям? — спросил Ухоня.

Никто шутке не улыбнулся. Кальконис поинтересовался:

— Что за старик молча простоял перед вами целую вечность, а потом ушел?

— Это… — Милав замялся. — Это нелегко объяснить. Но я постараюсь… потом, когда сам пойму…

* * *

Таинственный старик сказал правду: до самого побережья Великой Водной Глади никто не посмел напасть на Милава и его небольшой отряд. Даже крупные хищники обходили их стороной, словно на людей было наложено такое мощное заклятие, что свирепые звери не отваживались попадаться им на глаза.

Здесь было о чем поразмышлять…

Выйдя на бесконечные песчаные отмели, маленький отряд в сложном положении: страна Гхот лежала за широким проливом, требовалось найти достаточно надежную лодку, способную переправить их на далекий берег. Для этого нужно было идти в ближайший городок, что виднелся в зыбком морском воздухе к западу от того места, где они вышли на берег Великой Водной Глади, и искать кормщика, согласного на такое непростое предприятие.

Витторио сразу же предложил свои услуги. Но Милав стал возражать:

— Вполне возможно, в городке находится кто-либо из тех, кто избежал сырых подвалов доджа Горчето. Если вас узнают, нам опять придется петлять по зарослям. Я считаю, что должен пойти Кальконис. Вы не против, сэр Лионель?

— Я как раз собирался предложить это!

Но и одного Калькониса отпускать было опасно. Ухоня в образе невидимого телохранителя отправился вместе с ним. Милав с Витторио остались ждать.

ГОЛОС.

…В людях еще так много вопиющей нетерпимости, что нетрудно понять: виной всему дремучее невежество. Какая польза в том, что человек научился писать и считать, оставшись по сути своей первобытным! Есть много животных, способных понимать знаки и даже на них реагировать. Но разве стали они от этого людьми? Конечно нет. Они по-прежнему остаются хищниками, способными только на то, чтобы удовлетворять свои инстинкты. Они готовы в любую секунду к кровопролитию…

Кальконис с Ухоней вернулись только на следующий день — очень довольные собой. Новости были хорошими: вечером придет парусная лодка достаточной вместимости, которая переправит в страну Гхот четырех путешественников и всю их поклажу. Лошадей взять с собой было невозможно, и Кальконис договорился, чтобы они пошли в качестве уплаты за перевоз. Вместе с кормщиком прибудут два его сына — они и заберут животных.

Все складывалось невероятно удачно, и Милав приписал это влиянию таинственного старика из непонятного рода, называющего себя «черви Гомура».

До вечера времени хватало, и Милав потратил его на то, чтобы привести в порядок снаряжение, которое им понадобится на другой стороне пролива.

Лодка пришла, как и обещал Кальконис. Ее косой парус заиграл в лучах закатного солнца, и Милав почувствовал внутри себя какую-то пустоту.

«Ну вот, — подумал он, — подходит к концу еще один этап моей жизни. Остается сделать последний шаг и…».

Лодка приближалась стремительно — было видно, что ею управляет опытная в морском деле рука. Скоро стал заметен не только парус, но и высокие борта, за которыми угадывался крепкий, высокий человек. Больше на палубе никого не было.

— Ты же сказал, что с ним приедут два его сына? — спросил Милав.

— Он нам так говорил, — пожал плечами Кальконис.

Лодка была уже у самого берега. Послышалось хлопанье убираемого паруса, хруст деревянного днища о песок, и все увидели кормчего, выпрыгнувшего в нагретую за день воду на отмели. Он быстро пошел к путешественникам, широко загребая воду сильными ногами. Кальконис двинулся ему навстречу. Милав с Витторио остались на месте, как и невидимый Ухоня.

— Где же ваши сыновья? — спросил сэр Лионель.

— Я весь день был в море. Оттуда прямо к вам. А своим сорванцам наказал, чтобы они пешком шли сюда. Наверное, задержались где-то.

— Когда же они придут? Мы не можем долго ждать — скоро наступит ночь. Хотелось бы встретить ее подальше от берега. Тем более ветер усиливается!

— Я думаю — они уже близко. Здесь только одна дорога. И если вы возьмете с собой лошадь, то сможете быстро доставить их сюда.

Кальконис подошел к Милаву посоветоваться. Кузнец не возражал. Сэр Лионель вскочил в седло, взял еще одну лошадь и рысью поскакал по дороге.

— Напарник, надо бы приглядеть за Кальконисом, — сказал ухоноид на ухо Милаву. — Мало ли кто по дорогам бродит?

— Давай! Только не задерживайтесь!

Ухоня умчался за Кальконисом. Кормчий подошел к Милаву и предложил погрузить вещи в лодку, чтобы потом не терять времени. Кузнец счел предложение разумным и первым отправился к паруснику с тюком. Витторио с поклажей последовал за ним.

Милав шел по песку, млея от удовольствия. Мелкие волны приятно гладили его голые ноги (обувь осталась на берегу). Он приблизился к борту лодки и перевалился через него, чтобы уложить на палубе свою ношу. Волны буквально убаюкали его, и он оказался не готов к тому, что произошло в следующий миг.

Оказавшись в лодке, он увидел лежащих на палубе вооруженных людей. Их было не менее полудюжины. Они резво вскочили с оружием в руках. Милав в долю секунды оценил обстановку и понял, что единственный шанс выжить оставаться на палубе (в воде, хоть и неглубокой, работать Сэйеном было бы сложно). Поэтому он не бросился на берег в поисках спасения, а отважно кинулся на противника, ошеломив его на несколько секунд. Их ему как раз хватило на то, чтобы достать Поющего и начать методично лишать врагов способности активно двигаться. Через минуту к нему присоединился Витторио, успевший обездвижить кормчего.

Враги поняли, что шансов на победу у них нет. Поэтому постарались спастись бегством. Не прошло и несколько минут, как последний из нападавших прыгнул в воду.

Милав перевел дыхание и сложил Поющего. Потом обернулся к Витторио.

— Вы прекрасно владеете шпагой! — сказал он.

— Я всегда хорошо владел ею! — ответил Витторио, ясно и отчетливо выговаривая слова.

Милав несказанно удивился, но не успел и рта открыть, как Витторио выбил у него Поющего из рук, а в следующую секунду клинок вонзился в грудь кузнеца, с хрустом разрывая ткани мышц. Сталь пронзила сердце, ноги ослабли, и потухающее сознание уловило только один звук — парус, не до конца спущенный кормчим, затрепетал на резко усилившемся ветру. Лодка закачалась и…

И для Милава-кузнеца из далекой страны Рос мир перестал существовать…

Часть третья. ВОЗМЕЗДИЕ.

Ни один человек не является островом, отделенным от других. Каждый как бы часть континента, часть материка; если море смывает кусок прибрежного камня, вся Европа становится от этого меньше… Смерть каждого человека — потеря для меня, потому что я связан со всем человечеством. Поэтому никогда не посылай узнавать, по ком звонит колокол: звонит по тебе. Джон Донн, епископ англиканской церкви

Глава 1. ВИДЕНИЯ.

Почему мир изменил привычное соотношение цветов? И почему небо теперь серое и грязное, как почва в дождливую погоду? Отчего земля стала голубой и прозрачной, словно она поменялась местами с небесной синью?

… Вопросы выплывали из ниоткуда и исчезали в никуда, оставляя после себя едва уловимую горечь разочарования.

Но приступ отчаяния быстро проходил, и вокруг снова начинало твориться что-то невообразимое. Видения накатывали бурным речным потоком и буквально топили зыбкое сознание, заставляя ежесекундно испытывать боль утраты чего-то близкого и бесконечно дорогого.

Постепенно река воспоминаний стала мелеть. Бурные водовороты, надолго затягивавшие в омуты невыносимой печали, утратили свою стремительность. Видения потекли с такой скоростью, что их восприятие делалось осознанным.

На смену страху и неуверенности пришла надежда. Она была слабой и хрупкой, словно хрупкий стебелек в пору ужасной засухи. Росток надежды не хотел погибать, и, питаясь влагой реки воспоминаний…

Надежда росла. И даже усиливающиеся время от времени страшные картины уже не могли погубить его, потому что росток крепко уцепился корнями за илистое дно реки, а верхушкой стремительно тянулся вверх. Туда, где было солнце. Туда, где было спасение…

— Шуи шоо…

Странные слова втекали в сознание и не собирались его покидать. Они обосновались крепко и надолго, продолжая хозяйничать там.

— Шоау шииу…

Слова несли какой-то смысл, надеясь на отклик.

— Шии жиу…

Отстаньте от меня, слышите! Почему вы так громко стучите в моей голове?!

— Ты-ы жи-ив…

Что?! Кто это сказал?!

— Ты жив… Открой глаза…

Милав затрепетал — жив! Он жив!

— Кто вы?! — Милав мысленно задал вопрос, уверенный в том, что ни один звук еще не коснулся его уха.

— Я — твой друг.

— Друзья не хозяйничают в чужой голове, словно у себя на огороде!

— А ты забавный…

— А ты нет! Так кто ты?

— Я же сказал — друг!

— А могу я тебя увидеть?

— Не сейчас. Жизнь возвращается медленно. Потерпи.

— Долго?

— Не знаю… Сначала вернется слух, потом осязание, потом обоняние… Зрение вернется в последнюю очередь.

— А что со мной было?

— Не сейчас. Воспоминания тоже вернутся. Не волнуйся…

Голос ушел. Милав этому даже обрадовался — интересно и необычно было оказаться один на один со своим опустевшим сознанием. Он помнил лишь те немногие секунды, в течение которых незнакомый голос гремел в нем, словно ревущий ураган. Теперь же наступило одиночество. И только гулкая пустота окружала его…

Милаву сделалось тоскливо и страшно, нестерпимо захотелось, чтобы звучавший в нем голос вернулся. И он действительно вернулся, словно услышал призыв кузнеца.

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— А что могло измениться? Ведь вы покинули меня только на один миг!

— Один миг?.. Интересно… Значит, меня не было совсем недолго?

— Можно сказать, что вы и не уходили. А что?

— Ничего… Это я так…

— Послушайте, мне здесь ужасно одиноко!

— Могу себе представить…

— Едва ли! Здесь не просто невыносимо одиноко, здесь еще и… страшно…

— Почему это?

— Не знаю… такое ощущение…

— Значит, эмоции начинают возвращаться к тебе. Это хорошо. Могу только сказать, что самыми неприятными будут лишь первые минуты. Потом все образуется.

— О чем это вы?

Ответа Милав не услышал. Его слух (или сознание?) потряс настоящий рев. В следующий миг Милав оказался погребен под бурным потоком событий своей (и не только своей) жизни. Сначала он тонул. Долго. Мучительно. Потом откуда-то пришла уверенность, что он может плавать, и он поплыл. Затем он понял, что способен управлять гремучим потоком!

Открытие окрылило его, и он с радостью принялся манипулировать сознанием, словно игральными костями.

— Я вижу — ты вполне освоился?

— Не совсем, но ощущения непередаваемые! Это что-то запредельное!

— Естественно — мало найдется людей, удостоившихся чести полистать книгу собственной жизни!

— Это так интересно!

— Не увлекайся. А то дойдешь и до главы, которую липики еще не успели написать.

— Разве такое возможно?!

— Конечно. Но я пришел к тебе не за этим.

— Пришел?

— Разумеется! Я ведь не дух бестелесный, хотя поговорить с тобой мог и на расстоянии. Я пришел, чтобы помочь тебе вновь увидеть мир.

— Зрение?

— Да.

— Что я должен сделать?

— Ничего, лежи и выполняй мои приказы.

Милав почувствовал, что кто-то коснулся его лица. Чьи-то пальцы мягко и нежно стали поглаживать закрытые веки. Они несли на своих кончиках какую-то влагу. Милав услышал:

— Попробуй открыть глаза. Не сразу — небольшими усилиями…

Милав заморгал глазами, не испытавая ни боли, ни страха. Наконец он увидел над собой потолок, который словно появился из его воспоминаний. Был он серым и каким-то невзрачным. А вот кровать, на которой он лежал, светилась бирюзой!

«Я уже все это видел, — подумал он, — но когда?».

— Не хотите поделиться впечатлениями?

— Здорово!!

— Ну-у, для человека, в сердце которого побывало два дюйма стали, маловато экспрессии!

— Будет экспрессия, — пообещал Милав, — когда голова перестанет кружиться…

На это понадобилось время. Как и на то, чтобы упорядочить сумбур и хаос, царившие в его мыслях. Чтобы не мешать, голос, поддерживавший кузнеца, отключился. Пока его не было, Милав привел в порядок свои ощущения, но когда настала очередь воспоминаний, он почувствовал своеобразную преграду — что-то мешало ему.

Вернулся голос.

— Ты подавлен. В чем причина?

— Я не могу преодолеть внутренний барьер. Воспоминания перемешаны, словно бирюльки на игровом столе: потяни одну — и все они на тебя рухнут…

— И ты не догадываешься почему?

— И-нет…

— Все дело в том, что сознание не хочет возвращать тебе воспоминание о моменте смерти.

— Но как же так…

— Не спеши. Оно опасается, что это может поставить тебя на грань, которую ты с таким трудом преодолел.

— И что мне делать?

— Немного подождать. Время способно излечивать все. В том числе и образ смерти, испытанной тобой когда-то.

Милав стал ждать. Его никто не торопил, не подгонял. Все происходило удивительно плавно и естественно. Обрывки воспоминаний сами собой складывались в картину, словно имели взаимное притяжение, способное преодолеть хаос, творящийся в голове кузнеца. Это продолжалось долго. Сколько? Время не имело значения. Да оно и текло в эти минуты рывками — от даты к дате, от события к событию. И настал момент, когда в голове что-то прояснилось, будто из-за свинцовых туч выглянуло солнце и озарило самые темные и потаенные уголки, скрывавшиеся в сумерках сознания. Пелена спала Милав вспомнил все настолько ярко, что воспоминания казались реальностью.

Глава 2. ВИТТОРИО ЧЕЗАРОТТИ.

Он увидел себя лежащим на нагретых солнцем досках палубы. Впрочем, слово «увидел» не совсем соответствовало его состоянию. Видеть глазами Милав уже не мог — они закатились, и веки надежно укрыли зрачки, в которых замер немой укор: «За что?».

«Видеть» теперь он мог только кожным зрением, воспринимавшим тепловые колебания и едва уловимые вибрации, производимые трясущимися плечами Витторио. Но еще и какие-то потоки исходили с вечернего неба, благодаря которому Милав смог восстановить происходившее через несколько секунд после того, как его сердце остановилось.

Витторио выдернул шпагу из груди Милава и отшвырнул ее от себя, словно она жгла ему руку. Он застонал и упал на колени перед кузнецом. Плечи его тряслись, губы вздрагивали; он казался обезумевшим.

— Как я мог сделать такое! Как я мог убить того, кто спас меня!! Будь проклят тот черный колдун, что украл у меня душу!!!

Витторио схватил Милава в объятия и стал баюкать его, надеясь этим оживить мертвого товарища. Потом Чезаротти встрепенулся, бережно положил Милава на доски палубы и стремительно кинулся к тюкам, которые они успели донести до лодки. Стал что-то лихорадочно искать, разбрасывая вещи и продолжая бессвязно бормотать. Наконец нашел — Милав с удивлением узнал рубиновую склянку, подаренную ему Нагином-чернокнижником на тот случай, «когда и мать далеко, и отец во сырой земле перину себе взбивает». Отбив горлышко эфесом шпаги, Витторио трясущимися руками вылил половину содержимого в рану на груди кузнеца, а остатком смочил платок, который достал из своей куртки и которым затем накрыл голову Милава. Занятый этими манипуляциями, он не замечал, что лодку давно уже несет по морю и что парус хлещет о мачту.

Витторио долго смотрел на тело Милава, лежавшее перед ним и плавно покачивавшееся в такт волнам. Потом что-то громко прокричал в грозовое небо и принялся лихорадочно убирать парус (усиливающийся ветер грозил опрокинуть лодку). Парус не давался, и Чезаротти просто обрубил такелаж широким мечом, оставленным кем-то из нападавших. Затем столкнул полотнище в море и стал привязывать Милава к мачте. Он торопился, поэтому у него ничего не получалось. Наконец, закончив с Милавом, он поднялся на ноги и, шатаясь, пошел за своей шпагой. Поднял ее, внимательно оглядел, будто отыскивая на блестящей поверхности ответ на мучивший его вопрос. Примерился, чтобы нанести самому себе смертельный укол. Но клинок был слишком длинным. Витторио без сожаления швырнул шпагу на палубу и переломил каблуком. Потом поднял меньшую половину и, расставив пошире ноги, приготовился к последней встрече с безразличным к человеческим судьбам клинком. Лица его Милав не видел, но по трясущимся плечам можно было догадаться, что решение далось Витторио нелегко. И вот грудь его рванулась навстречу смерти…

Однако налетевший шквал швырнул неуправляемую лодку на пенный гребень, и не удержавшийся на ногах Чезаротти полетел на палубу. Шпага отлетела в сторону, а самого Витторио ударило о надстройку на носу лодки. Он сник, и тело его покатилось к Милаву, надежно привязанному к мачте. В этот миг налетел шквал столь сильный и яростный, что мачта с остатками паруса не выдержала. С громким треском она переломилась, и верхушка ее рухнула вниз, запутавшись в обрывках такелажа. Милав и Витторио были надежно погребены под обломками А шторм между тем продолжался…

— Витторио… он погиб?

— Нет. Он жив-здоров. Мы нашли вашу лодку рано утром. Шторм ее основательно потрепал. Ты был в состоянии наджизни, а Витторио получил небольшое сотрясение. Он оправился уже на третий день.

— Третий день? Сколько же времени я у вас нахожусь?

— Вчера было три недели.

— Три недели!!!

— А чего ты удивляешься? «Наджизнь» — состояние своеобразное. Никому и ничему не подконтрольное.

— Три недели! — продолжал бормотать Милав. — А как же мои друзья?

— Ты о Кальконисе и Ухоне?

— Ну да…

— О них мы ничего не знаем.

— Ты все время говоришь «мы» — кто же ты?

— Помнишь встречу в лесу незадолго до вашего прибытия на побережье?

— Да. Так вы — черви Гомура!

— Странный смысл вкладываешь ты в это понятие, а оно означает всего лишь народ, ведущий свою историю от Гомура-великана, на заре времен заповедавшего своим потомкам жить только в гармонии с природой.

— Но черви…

— Не черви, а червио, — маленькие человечки, построившие Гомуру его первое жилище.

— Невероятно!

— Так что — ты хочешь поговорить с Витторио?

— Он здесь?!

— Разумеется. С самого первого дня. Только тебе следует сначала потренировать свои голосовые связки — едва ли они сразу окажутся готовы к общению.

Милав сделал усилие и открыл глаза. Перед ним стоял один из таинственных лесных обитателей, что встретили их отряд почти месяц тому назад. Был он молод и невысок. Но его облик несомненно напоминал старика, назвавшегося «Никто».

Милав попытался сесть. Тело его не слушалось, пришлось повторять и повторять усилия несколько раз. Собеседник молча наблюдал за ним, не делая попытки помочь. Милав вдруг подумал, что он так и не спросил его имени.

— Лооггос… — донесся мысленный шепот.

Милав кивком головы поблагодарил и продолжил свои попытки. На десятый или двенадцатый раз сесть ему удалось, но ноги были еще слишком слабы и не держали исхудавшее тело.

Милав в изнеможении откинулся на свое ложе.

— Пока так побуду…

Губы покрылись горьковатым налетом, а в горле словно теркой кто-то работал все последние дни. Поэтому слова коряво хрустели, как первый ледок на осенних лужах.

— Твой голос намного грубее твоих мыслей!

— Это пройдет, — отмахнулся Милав. Вторая фраза прозвучала увереннее. Кузнец приободрился. — Всегда трудно начинать что-то сначала…

— Думаю, уместнее будет сказать — заново.

— Не придирайся к словам. У меня с ними еще не все в порядке…

— У тебя и с остальным не лучше. Думаю, визит твоего бывшего товарища следует немного отложить.

— Почему «бывшего»?

— Ты хочешь сказать, что по-прежнему считаешь его своим товарищем?!

Милав на секунду задумался:

— Я хотел бы считать его таковым… Но ты прав, Лооггос, мне лучше отлежаться до завтра…

ЗОВ!

… Бесконечно совершенство окружающего мира, и бесконечны проявления облика совершенства. Каждый новый миг жизни может стать его началом — так же, как и сама новая жизнь может начаться в любой миг. Но это не значит, что прошлое устарело. Разве можно помыслить, что жизнь устарела?! Нет! Подобное возможно только в представлении человека, не стремящегося к Свету. Ты же помни: любое обновление мышления неизбежно ведет к новой жизни — в какой бы необычной форме она не проявлялась…

Ночь пролетела в одно мгновение. Милав даже поразился ее скоротечности. Что это — последствия болезни или же приобретенная способность влиять на течение времени своим эмоциональным состоянием? (Милав засыпал с чувством нетерпеливого ожидания встречи с Витторио — и время повиновалось ему?).

Милав мысленно позвал Лооггоса и получил ответ:

— Ты уже готов к встрече с Витторио?

— Готов!

— Тогда жди…

Милав почувствовал, как неистово заколотилось сердце. Пришлось даже руки приложить к груди, чтобы успокоить его бешеный бег.

Долго ждать не пришлось. Приоткрылся участок стены непонятного цвета, и прямо на кузнеца шагнул Витторио. Но это был не тот весельчак и балагур, что еще месяц назад смешил росомонов, безжалостно коверкая и перевирая их слова. Теперь это был худой человек с опущенными плечами и потухшим взором. Милав даже усомнился: да он ли это? Однако мимолетная встреча их глаз рассеяла сомнения.

Милав поискал глазами, куда усадить гостя, и указал на скамью, стоявшую рядом с его ложем.

Витторио послушно сел. Руки его не находили места. Да и весь он был, словно на иголках, — вертелся, вздрагивал, шевелил ногами.

— Расскажи, Витторио, все, что сочтешь нужным…

Чезаротти потребовалось некоторое время, чтобы успокоиться и заговорить (голос его оказался не намного лучше, чем у Милава после пробуждения):

— Перед последним побегом из замка на перевале Девяти Лун я был на аудиенции у черного мага. Беседа касалась планов подземных ходов. Но чертежей у меня не осталось (по мере изготовления я отдавал их доджу Горчето), а рисовать копии я отказался. Черный маг быстро утратил ко мне интерес и на прощание предложил угоститься голубым нектаром фторингов. Подобную редкость я вкушал только один раз в жизни и был не прочь испытать это наслаждение еще раз. А потом… очнулся я уже в своих покоях с невероятной болью в голове. Подумал, что черный маг в отместку за мой отказ подсыпал мне что-то в вино. Но я не предполагал такого! Потом я сделал еще одну попытку вырваться из клоаки зла, в которую превратился замок с приходом Ингаэля Пьянчуги. Но меня поймали, а дальше ты уже знаешь… Витторио надолго замолчал. В своей истории он подошел к самому трагическому моменту, ему нелегко было говорить. — Там… на берегу… я почувствовал что-то неладное: возникло такое впечатление, будто скользкие холодные пальцы беззастенчиво ковыряются в моей голове. Но я и здесь не особенно волновался — подумал, что это странные лесные люди что-то сделали с нами. А потом, когда Кальконис с Ухоней ускакали, я вдруг перестал себя контролировать. Едва ты, Милав, ступил в воду, я уже знал — в лодке засада. Поэтому, пока еще во мне оставались силы не поддаваться чужому влиянию, я атаковал кормчего и поспешил к тебе. Но здесь моя воля мгновенно растаяла, и я осознал себя только после того… Ты лежал на палубе, и я понял, что убил тебя… Потом я вспомнил о том эликсире, который ты мне показывал, я нашел его и использовал… Дальше… дальше позволь мне не продолжать…

Витторио замолчал, и Милав понял, что никакими силами невозможно заставить его заговорить вновь. Он чувствовал, что Витторио тяготится своим присутствием в этой комнате. Милав отпустил его. Витторио с благодарностью посмотрел на кузнеца и вышел, так и не проронив ни слова.

— Ну как?

— Представляю, как ему тяжело!

— Ты ему веришь?

— Да. Хотя…

— Хотя?

— Я никогда и никому не рассказывал об эликсире Нагина-чернокнижника. Даже Кальконису!

— Это действительно странно…

Через два дня Милав стал выходить на улицу.

Планировку поселения червей Гомура понять он так и не смог: внутри их дома были обширны, светлы и достаточно удобны, а снаружи это были всего лишь земляные холмы с небольшой аккуратной полянкой перед входом. Чем аборигены питаются (да и питаются ли вообще?), Милав не знал. Его регулярно кормили корнями и листьями неизвестного ему растения, иногда приносили и более знакомую пищу — орехи, грибы, ягоды. Самих же обитателей холмов за трапезой Милав никогда не видел. И вообще, более трех человек за раз в одном месте они при кузнеце не собирались.

Лооггос, без сомнения, знал мысли Милава, еще не научившегося в достаточной степени закрываться, — но ничего ему не объяснял.

С Витторио кузнец больше не разговаривал. Не потому, что не хотел этого, а потому, что Витторио сам избегал Милава, скрываясь каждый раз, как только кузнецу удавалось разыскать его. Понять Чезаротти было нетрудно человек чести, он считал, что содеянное им хуже смерти. Неясным оставалось одно: если он не хочет встречаться с Милавом, то почему не покидает «молчащих»?

Глава 3. ВСТРЕЧА.

Вечером Милав, по обыкновению, беседовал с Лооггосом:

— Время идет мне на пользу — я чувствую себя совершенно здоровым.

— Ты хочешь поговорить о твоем пути?

— Да.

— Я слушаю.

— У меня есть несколько вопросов общего характера.

— Я буду рад ответить на них.

— Место, где мы находимся, — страна Гхот?

— Не совсем. Земля гхотов лежит южнее.

— Как далеко?

— Несколько дней пути.

— Мне по силам будет одному добраться туда?

— Одному — нет!

Милав задумался.

— Едва ли Витторио согласится пойти со мной — слишком напряженно мы чувствуем себя в обществе друг друга.

— Витторио не пойдет с тобой.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что знаю.

— Тогда…

— Тогда тебе стоит дождаться твоих товарищей.

— Да как же они найдут меня?!

— Найдут, мы поможем…

Через три дня спокойному житью «молчащих» пришел конец (сами виноваты!), потому что Лооггос привел пред ясные очи Милава Ухоню и Калькониса.

Сказать, что встреча была радостной, — значит ничего не сказать. Ухоня был в таком восторге, что облизал буквально всего кузнеца с ног до головы, заодно прихватывая и Калькониса, который сам от счастья едва не плакал. Лооггос вежливо удалился, оставив путешественников в одиночестве наслаждаться радостью встречи. В течение получаса они не выпускали друг друга из объятий, спрашивая и отвечая одновременно. Наконец первый бурный порыв прошел, и они смогли говорить более сдержанно.

— Три коромысла, одно ярмо и два дышла! — орал Ухоня благим матом. Напарник, да мы теперь всех на куски порвем — никто не сможет остановить нас!

Милав с удивлением смотрел на ухоноида:

— Чего это ты так разошелся?

— «Чего, чего»… — огрызнулся возбужденный Ухоня. — А того, что похоронили мы тебя и тризну уже справили!

— Как?!

— Вот так! Видели те разбойнички, которых ты в лодке основательно помял, как Витторио — волчье отродье — проткнул тебя шпагой. Ну, попадись он мне!

— Он попадется тебе на глаза быстрее, чем ты думаешь.

— Это еще почему?

— А он здесь.

— Что?!

— Только ты не кипятись, — сказал Милав, зная взрывной характер своего напарника. — Послушай вначале…

Говорить пришлось долго (Ухоня весьма эмоционально реагировал на события рассказа, и Милав больше времени потратил на его успокоение, чем на само повествование).

— Да-а, напарник, — сказал ухоноид в задумчивости, когда Милав закончил историю. — Занесло нас троих в места поганые…

— К счастью, все не так плохо, и ты не ругайся слишком громко, а то наши хозяева могут твое возмущение на свой счет принять.

— Нет, мне тот молчун, что нас сюда привел, очень даже симпатичен! ответил Ухоня. — Жаль, что он немой.

— Он не немой, — возразил Милав. — Просто он никогда не говорит вслух.

— Разве это не одно и то же?

— Нет. Немой — это тот, кто не может говорить, а Лооггос — не хочет!

— А-а, — отмахнулся Ухоня, — не вижу разницы! Ты лучше послушай, что с нами было!

— Можно реплику? — спросил Милав.

— Валяй, напарник, тебе все можно!

— Ты не против, если о ваших приключениях расскажет сэр Лионель?

— С чего это?

— Ну-у… меня смущает твоя привычка все происходящее немного преувеличивать.

— И из-за такого пустяка ты лишаешь меня удовольствия рассказать всю правду о наших приключениях?! Да ты просто эгоист, напарник!

— Не обзывайся.

— Сам такой!

— Ладно, говори.

— С какой стати?! Пусть Кальконис и рассказывает — раз наступили такие страшные времена, что честнейшему из реликтовых ухоноидов никто уже не верит!

— Верим, Ухоня, верим.

— Да?

— Да. Только ты не отвлекайся.

— Ни в коем случае!

Рассказ Ухони получился занятным. Они с Кальконисом вернулись с полдороги (никаких мальчишек, конечно же, не нашли и решили дальше к городу не ехать). Лодки на берегу не было. Как не было ни Витторио, ни Милава. Кальконис предположил самое худшее: горгузы все-таки выследили их компанию и, когда отряд разделился, напали на кузнеца и картографа, то ли пленив их, то ли погубив (отсутствие лодки говорило о самом страшном). Ухоня рвал и метал. А здесь как раз и раненые разбойнички подвернулись. Вид разъяренного ухоноида развязал языки всем, кто был в состоянии связать два-три слова. Рассказу об убийстве Милава они сначала не поверили. Но скончавшийся на руках у Калькониса кормчий божился, что это так. Перед смертью не врут даже разбойники…

Два дня они оплакивали погибшего товарища. Затем нашли лодку и отправились на поиски Витторио, поклявшись расквитаться с ним за злодейство. Так и мотались три недели по всему побережью, отыскивая следы негодяя. Но никто пропавшей лодки не видел, как не видел и незнакомца по имени Витторио. Ухоня с Кальконисом совсем было отчаялись, но им попался один смышленый малый, посоветовавший найти тех, «кто живет в холмах недалеко от берега, избегая общества других людей». Ухоня решил, что там убийца вполне может скрываться от его возмездия. А вчера их встретил молчун — и вот они здесь!

То ли Ухоня слишком волновался, то ли предварительная перепалка сыграла свою роль, но ухоноид на удивление правдоподобно поведал о том, что с ними приключилось в отсутствие кузнеца. Было как-то непривычно слушать речь Ухони, не пересыпанную перлами восхваления себя самого.

— Судя по рассказу, — сказал Милав, хитро прищурив глаз, — вы весьма кисло провели это время. Ни стычек тебе, ни подвигов!

— Ты что, напарник! — возмутился Ухоня. — Да ты знаешь, что я один потопил три галеры!

«Вот это уже знакомо!» — подумал Милав с теплотой в сердце и не стал перебивать Ухоню, которого словно прорвало.

* * *

Больше двух дней гостеприимные хозяева обитаемых холмов не смогли вытерпеть присутствия ухоноида. Не потому, что вдруг утратили интерес к спасенному ими Милаву, а потому, что Ухоня буквально похоронил «молчащих» под завалами своих мыслей, самые деликатные из которых звучали примерно так: «Тары-бары-растабары, теперь-то уж точно этим гнусным гхотам, преклоняющимся перед вселенской мразью по имени Аваддон, не уйти от моего возмездия!» К тому же Ухоня размышлял не только о черном чародее и его недостойных приспешниках, но и о самих «молчащих», характеризуя их подчас весьма нелицеприятно. По этому поводу у Милава с Лооггосом состоялся — как бы это поточнее выразиться — весьма деликатный разговор:

— Ваш товарищ Ухоня — своеобразная личность. Но он вносит смятение в нашу мыслесферу своими… это и мыслями не назовешь!

— Можете не объяснять, уважаемый Лооггос, я дольше кого бы то ни было знаком сухоноидом и прекрасно понимаю, о чем вы говорите. Да и мне давно уже пора покинуть ваш гостеприимный дом. Дело за лошадьми, которых у нас нет.

— Это не такая уж великая трудность. В одном пешем переходе от наших холмов находится деревушка скотоводов. Там богатый выбор лошадей. Но…

— Что?

— Вы должны знать одну вещь: на этом острове НИКТО не ездит верхом!

— Я что-то не совсем вас понимаю… Вы хотите сказать, что на острове нет всадников?

— Именно.

— Зачем же им лошади?!

— Для передвижения. Но лишь в коляске, телеге, арбе — в общем, на чем угодно, только бы лошадь была во что-то запряжена.

— Что за дикость! А если мы не послушаемся?

— Воля ваша. Однако скажите мне, что сделают на вашей родине с чужаком, который незваным явится к вам и станет попирать самое для вас святое?

— Ну… Думаю, ему недолго удастся жить у нас… Но при нем здесь это?

— А при том: единственный закон на острове, который НИКОГДА и НИКЕМ не нарушался, — запрет на верховую езду.

— Но почему?

— Я отвечу вам: когда-то на заре мира этим островом владел великан Тогтогун. Это он из своей плоти и крови создал на безжизненных скалах и растения, и животных. Потом туда пришли люди. Тогтогун был не против их соседства и позволил им жить на острове. Но среди людей был один — Лежень Задира, который только тем и занимался, что надоедал добродушному великану, высмеивая его рост и неспособность иметь семью с человеческой женщиной. Тогтогун терпел и не обращал на насмешника внимания. Однако Лежень Задира не унимался; однажды он вызвал Тогтогуна на состязание в беге, но сказал:

«У тебя слишком длинные ноги — это ставит нас в неравные условия».

«Чего ты хочешь?» — спросил великан.

«Позволь мне воспользоваться четырьмя запасными ногами, которые стоят у меня в хлеву».

Тогтогун не усмотрел в этом подвоха и согласился. На следующий день все население острова собралось в условленном месте. Тогтогун оглядел лошадь — такого диковинного животного он еще не встречал.

«Почему твои запасные ноги выступают вперед и назад, да еще и голову имеют?».

«Ноги слишком тяжелые, — ответил коварный Задира. — И я попросил этого зверя помочь мне подержать их».

Тогтогун ничего не сказал — он всю свою жизнь прожил один на острове и не подозревал, что в мире существуют ложь и коварство. Он поверил Задире, и состязание началось. Тогтогун сразу же оставил соперника далеко позади. Но это было только начало. Они договорились, что победит тот, кто первым добежит до Великой Водной Глади.

Весь первый день Тогтогун был впереди. На второй день он начал уставать, и за его спиной показался Лежень Задира. Третий день Задира скакал рядом с великаном, а на рассвете последнего дня, когда вдали показались спокойные воды Великой Глади, Тогтогун понял, что проиграл Лежень Задира оставил его далеко позади.

Тогтогун очень удивился подобной выносливости. Он едва добрел до лагуны, упал в воду и долго лежал, не в силах поверить, что проиграл. А коварный Лежень Задира — свежий, словно после долгого сна, а не после многодневного бега — стал подтрунивать над Тогтогуном:

«И ты считаешь себя самым сильным и выносливым? Ха-ха-ха!! Да любой человеческий ребенок может обогнать тебя!».

Неведомое до той поры чувство гнева овладело великаном. Он с такой силой ударил огромными кулаками по земле, что поднялась большая волна и смыла Задиру с лошади. Только тогда понял Тогтогун, что его обманули. Гнев его был ужасен — люди еще долго не могли прийти в себя после этого. Лежня Задиру больше никто и никогда не видел; что произошло с ним — знает только Тогтогун. Но великан после случившегося обиделся на людей и навсегда ушел в горы, оставив единственное табу: ни один всадник не должен топтать землю, которую он создал из своей плоти и крови. Иначе…

— Но ведь это всего лишь легенда! — вскричал Милав.

— Это не легенда — это наша ИСТОРИЯ!

Глава 4. БОЛ-О-БОЛ.

— Напарник, ты не находишь, что мы выглядим в этом рыдване, как идиоты?! — спрашивал Ухоня, с ненавистью оглядывая огромную неуклюжую повозку, которая тащилась по разбитой дождями дороге, влекомая тройкой приземистых коняг.

— Отчего же, — возразил Кальконис. — По-моему, очень даже неплохо — на голову не капает, да и с ночлегом проблем никаких.

— О чем вы говорите?! — не унимался ухоноид. — Мы тащимся со скоростью беременной черепахи!

— Я не знаю, как ползают беременные черепахи, — подал голос Милав, но кони нам достались самые лучшие!

— Да разве это кони! Это же отъевшиеся коровы! Только посмотри на их ноги и животы! Какая-то пародия на скакунов!

— А скакунов нам никто и не обещал, — сказал Милав.

— Я вижу, что ты действительно поверил во всю эту чушь о великане Тогтогуне! (Милав поведал своим товарищам всю легенду от начала до конца иначе ему трудно было бы объяснить, для чего им нужен колесный мастодонт.).

— Ухоня, обычаи народа, тебя приютившего, нужно уважать! назидательным тоном произнес Милав.

— Э-хэ-хэ, — вздохнул огорченный ухоноид, — измельчали вы…

— Не измельчали, а поумнели. Кстати, тебе тоже не мешало бы.

— Вот еще! Сидеть рядом с вами и рассуждать: а что случится, если я сяду верхом на коня? Нет уж — увольте!

Милав вдруг резко остановил повозку. Ухоня удивленно спросил:

— Ты чего?

— Слазь!

— Да в чем дело!!

— Слазь и помоги мне!

Милав спрыгнул в дорожную грязь и пошел к лошадям. Ухоня последовал за ним, держась на безопасном расстоянии (кто знает, что выкинет человек, ПОБЫВАВШИЙ ПО ТУ СТОРОНУ БЫТИЯ И ВЕРНУВШИЙСЯ ОТТУДА?).

— Выпрягай лошадь! — сказал Милав.

— Зачем?

— Будем смотреть, что случится с тобой, когда ты сядешь на спину лошади.

— Что я, подопытный кролик, что ли?

Милав не слушал Ухоню и уже заканчивал выпрягать лошадь.

— Можешь не трудиться, — сказал Ухоня, с тревогой поглядывая на товарища. — Не полезу я на это убожество. Да и седла нет!

— Ничего, — успокоил товарища Милав. — Ты полегонечку, потихонечку…

Лошадь стояла перед Ухоней, опустив голову и поглядывая на потенциального седока.

— Ну, чего же ты? — спросил Милав.

— Да я…

— Вот видишь, — на словах-то всегда легко храбриться, а на деле…

— Ты что же, думаешь, что я испугался?!

— Ага.

— Этого дохлого пони?

— Ага.

— Ты серьезно?

— Клянусь тигриным коренным клыком!

— Ах так!

Ухоня вскочил на спину флегматичной лошадки и вонзил когти в ее бока. Милав за секунду до этого предусмотрительно отпрыгнул в сторону (сказки сказками, но и о себе никогда не мешает позаботиться!). Кальконис встал во весь рост и внимательно наблюдал за разворачивающимися событиями. Казалось, сама природа замерла, ожидая, что же случится с тем, кто отважился — нет, не так — кто посмел нарушить великий запрет Тогтогуна? И…

И ничего не произошло!

То есть совсем ничего не произошло: ни гром не грянул, ни земля не разверзлась. Но самое поразительное — «дохлый пони» так с места и не сдвинулся! Ухоня тянул коняжку за гриву, покусывал за шею, царапал когтями бока — тщетно. Лошадка только шкурой подрагивала, словно надоедливых слепней отгоняла, и… продолжала стоять как вкопанная. Ухоноид окончательно выдохся и уступил упорству «дохлого пони», предположив, что именно этот экземпляр лошадиного мира ведет свою родословную от осла.

— И что все это значит? — спросил Ухоня. Милав был озадачен не меньше ухоноида. Он вернул лошадку в упряжку, а затем уселся на место возничего.

— Ты так мне ничего и не скажешь? — накинулся Ухоня на него.

— А что я должен говорить? Не я же катался на этом арабском скакуне, а ты! Вот и поделись с друзьями своими впечатлениями!

Ухоня не ответил. Он обиженно засопел и уполз в дальний угол, в раздражении откусывая от борта повозки здоровенные куски древесины. Некоторое время слышался только хруст перемалываемых ухоноидом щепок. Потом заговорил Кальконис:

— Ухонин опыт показателен.

— Это чем же? — осведомился ухоноид, перестав на время разрушать их «дом на колесах».

— Тем, что легенда о Тогтогуне могла в действительности иметь место.

— О чем вы говорите! — возразил Ухоня. — Лошадь даже с места не сдвинулась!

— Вот именно — не сдвинулась! — Сэр Лионель сделал ударение на последнем слове.

— И что с того?

— Мы подсознательно ожидали чего-то сверхъестественного: извержения вулкана или воскрешения Тогтогуна, хотя и не верили в это. На самом деле все оказалось намного загадочнее — лошадь просто не сдвинулась с места, тем самым подтвердив действенность запрета.

— Да, но почему она не сдвинулась с места? — спросил Милав.

— Трудно сказать. Быть может, эта порода лошадей и не умеет ничего другого, как тянуть за собой повозку.

— Не очень-то убедительно! — пробурчал Ухоня, успевший окончательно успокоиться, — теперь «дому на колесах» полное разрушение не грозило.

— Предложите что-нибудь получше, — пожал плечами сэр Лионель.

— Запросто! Ваша теория о специально выведенной породе лошадей и яйца выеденного не стоит! Кто мешал жителям завезти с континента нормальных лошадей?

— Вот именно — кто?

Ухоня ответить не успел. Впереди послышался голос, и они увидели повозку, перегородившую дорогу; сломанное колесо лежало в жирной грязи, а возле него кто-то копошился.

— Вот у этого аборигена и спросим! — обрадовался Ухоня, собираясь выпрыгнуть. Милав удержал его:

— Ты своим обличьем едва ли его обрадуешь. Пойду я.

Милав осторожно слез со скамьи и, соскальзывая в колдобины, направился к незнакомцу. Последний уже заметил подъехавших и теперь стоял у своего колеса, дожидаясь Милана. Кузнец остановился на некотором удалении и поднял руки в знак того, что у него нет оружия. Незнакомец молчал. Милав прошел еще несколько шагов и встретился с ним взглядом.

«Бол-О-Бол из племени болоболов, — равнинный карлик низшего разряда. Молод, горяч, в меру волосат и в меру съедобен. Перешагнул рубеж предварительной зрелости (то есть достаточно созрел для того, чтобы усладить вкусы равнинных карликов второго разряда). Занимается исключительно извозом (не гнушается и „левых“ рейсов). Живет в повозке. Обидчив. Горд. Смачно плюет на всех, кто ниже ростом. Грамоте необучен; с человеческой речью незнаком».

Милав продолжал идти, не выпуская Бол-О-Бола из виду. Он был уже совсем близко от карлика, когда с удивлением заметил, что возле колеса никого нет. Милав подошел к повозке, завалившейся набок, огляделся. Карлик исчез. Он напрягся и…

Кто-то стоял за его спиной. Милав резко обернулся и успел заметить маленькая волосатая ручонка схватила ножны Поющего и попыталась сорвать их. Попытка эта была для Бол-О-Бола роковой — Милав схватил его руку и сжал так, что окрестности огласились воплем, который мало походил на человеческий.

Милав поднял вопящего Бол-О-Бола в воздух, поднес к лицу и еще раз заглянул в маленькие глазки, бегающие, словно ртутные шарики.

— Значит, говорить ты не умеешь? — тихо прошептал Милав. — Тогда мы поступим по-другому…

Он поставил карлика на землю и обхватил его голову руками. Сосредоточился, преодолевая завесу испуганных мыслей Бол-О-Бола, и скоро нашел кое-что интересное: сквозь муть рвущихся и расползающихся, словно гнилая дерюга, мыслей карлика проступили яркие и четкие обрывки воспоминаний. Милав устремился к ним и успел впитать в себя, прежде чем они вновь погрузились в молочный туман тупой рассеянности Бол-О-Бола:

«Их всего трое: двое мужчин и зверь, похожий на горного тарлика… обмануть трудно… если они смогли добраться до острова и их не остановили горгузы, у нас… сколько можно говорить об одном и том же! Теперь только ты… перестань хныкать! Твое дело забрать то, что висит у одного из них на поясе… нет, убивать их нельзя, мы еще…».

Милав убрал руки и толкнул Бол-О-Бола в объятия подошедшего Калькониса. Ухоня был тут же, его глаза спрашивали: «Есть что-то интересное, напарник?!».

Глава 5. НАЛЕГАЙ, БРАТЫ!

Карлика связали и бросили в дальний угол повозки. Кальконис вопросительно посмотрел на Милава:

— Что сказал коротышка-абориген?

— Ничего не сказал, но вспомнил кое-что интересное — за нами по-прежнему пристально наблюдают.

— Тоже мне — новость! — воскликнул Ухоня. — Да я на каждом привале следы обнаруживаю!

— И ты молчал?

— А чего? У вас тоже глаза не на затылке!

* * *

Вечером прибыли в какое-то крупное поселение. На общем голосовании решили посетить местную достопримечательность — харчевню, чтобы, значит, себя показать да на людей поглазеть (которым есть что растрепать по пьяному делу). Расположились поближе к выходу (храбрец не тот, кто никогда не отступает, а тот, кто отступает согласно плану!). Посетителей в комнату набилось достаточно, и новички не слишком выделялись из общей массы. Ухоня, пребывавший в состоянии невидимости, ворчал на «звериный голод» и «вопиющую дискриминацию» (кушать-то всем хочется!), Милав не обращал внимания на привычное нытье своего товарища, прислушиваясь к разговорам.

Говорили вокруг о чем угодно: о плохой погоде в этой части острова, о том, что какой-то Герчиог нашел останки коня самого Лежня Задиры, о прошлогоднем состязании по гонкам на парусных лодках… В общем, обо всем, кроме того, что заинтересовало бы Милава. Он увеличил дальность восприятия звуков и наконец услышал кое-что интересное. Трое крепких мужчин сидели в самом дальнем конце харчевни. Милав напряг слух, чтобы ничего не упустить из разговора, привлекшего его внимание единственным словом — «росомон».

— …да я сам от него слышал!

— Ага! От Лингуста Длинный Язык!

— Ну, и что, если длинный! Его прозвали так вовсе не за вранье, а за то, что он поговорить любит!

— И что же рассказал Лингуст Длинный Язык?

— Он говорил это не только мне — там еще много погонщиков было. Так что если ты мне не веришь, можешь у них спросить!

— Ладно, не заводись. Рассказывай лучше.

— Ты о росомонах что-нибудь слышал?

— Это те, у которых поголовье медведей больше, чем население самой страны?

— Именно.

— У них там вечная зима?

— Точно! Так вот, отряд этих самых росомонов отправился по каким-то надобностям к своим соседям — полионам. А те — не будь дураки — не захотели с дремучими росомонами знаться, потому как полионы — народ тонкий, просвещенный. А что росомоны? Тунгусы дикие, варвары необразованные! Так вот, эти самые росомоны решили отомстить полионам страшной местью — взяли и сожгли целое поселение со всеми обитателями.

— Да неужто со всеми?

— Так Лингуст Длинный Язык говорил! Слушай дальше: но нашелся среди полионов мальчишка один, решивший отомстить палачам за гибель своего селения. Прибился он к доверчивым росомонам и завел их в болота непроходимые, топи бездонные. А выход из ловушки был один. И когда росомоны захотели вернуться — их уже целое войско полионов поджидало.

— И что?

— Порубили всех росомонов.

— А мальчишка этот?

— Сбежал. Как только завел отряд в гибельное место, так тайной тропкой и ушел!

— Ой, молодец!

Милав с трудом верил услышанному. Он так вцепился в столешницу, что под его пальцами захрустело толстое дерево и мелкой крошкой посыпалось на земляной пол. Кузнец этого даже не заметил — он искал следы того, о чем говорили в дальнем конце харчевни. Он искал недолго — так велико было его желание увидеть услышанное собственными глазами, что событие внезапно развернулось перед ним с невероятной достоверностью…

* * *

— Где Стозар? — спросил Вышата, оглядывая необъятную болотную топь.

— Да здесь был только что, — ответил сотник Корзун. — Позвать его?

— Позвать… — Вышата продолжал осматривать унылую панораму болота, тянущуюся до самого горизонта. Где-то глубоко в душе проблеснула тонкая игла подозрения. Она стала покалывать сердце, заставляя его трепетать и сжиматься. Тысяцкий не хотел поддаваться этому чувству, но и глазам своим он не мог не верить: его отряд стоял посреди обширных топей, и дороги дальше не было — только зыбь, покрытая слоем мха и травы.

Вернулся сотник Корзун. Говорить он не решался.

— Ну? — спросил Вышата.

— Мальца нигде нет!

— Кто видел его последним?

— Да я и видел, — в замешательстве ответил сотник. — Было это совсем недавно, а потом он куда-то отлучился и… нет его!

Вышата все еще не мог поверить в произошедшее. Но память услужливо воскресила слова Милава перед их расставанием: «…не доверяй слишком Стозару-найденышу!».

«Выходит, Милав был прав, — подумал Вышата. — Я оказался так глуп, что позволил заманить себя в ловушку. Ничего, еще не вечер! Ловушку можно превратить в хороший капкан для самого противника, если подойти к этому делу с умом…».

— Корзун!

— Да.

— Возвращаемся! Позови ко мне Ромулку-стрелу.

Сотник умчался в конец колонны. Вышата последовал за ним.

Росомонам не хватило совсем немного времени, чтобы перестроиться в боевой порядок. Шли они походным маршем, и весь обоз катился сзади. Поэтому основной удар противника пришелся именно на него, что привело к суматохе, и пять десятков личной гвардии тысяцкого оказались отрезанными от второй половины отряда, которая приняла неравный бой первой.

Что за противник напал на них, Вышата не знал. Слыша звуки боя, он приказал сталкивать телеги в болото. На это ушло несколько драгоценных минут, давших противнику преимущество: враг смял росомонов и устремился вперед. Но к этому времени почти все телеги обоза были уже сброшены и росомоны во главе с тысяцким с такой силой врубились в неплотный строй нападавших, что отбросили их на старые позиции.

— Налегай, браты! — ревел тысяцкий, сокрушая нападавших двуручным мечом. — Не позволим коварным недругам топтать честь росомонов!!

И росомоны «налегали»! Болотная гать была узкой — едва две телеги разъедутся. Поэтому росомоны валили поверженных врагов по обе стороны и по их телам продолжали идти вперед, перемалывая поредевшие ряды противника.

Неожиданно в бое возникла пауза.

— Где сотник? — спросил Вышата, вытирая взмокшее чело.

— Отвоевался Корзун…

— Замилу-слухача ко мне!

— Здесь я, тысяцкий!

— Что скажешь: много ли ворога перед нами?

— Много. Сотен пять…

— Эхма! Ну что ж, браты, видно, не увидеть нам больше землицы родимой! Так не посрамим предков славных! Не покажем врагу подлому спины свои! Помните, други: того, кто смерть не в лицо примет, а в спину, — и на том свете найду!! — И захохотал тысяцкий во все горло — да так, что враги замерли, а некоторые из них в страхе попятились.

Вышата сорвал располовиненный страшным ударом шлем и крикнул остаткам своей рати:

— Покуражимся напоследок! Прощайте, други, авось свидимся в вотчине предков!

Вышата понимал: потеряв половину отряда, имея соотношение сил один к десяти не в свою пользу, зажатый с двух сторон болотом, он не имел никаких шансов на победу. Оставалось сделать так, чтобы неведомый враг, напавший по-предательски в спину, дорого заплатил за свою подлость.

Росомоны навалились — противник дрогнул и побежал. Вышата, чувствуя, что товарищи его верные с ним рядом, кинулся преследовать негодяев. Он несся вперед, коля, рубя, топча, сокрушая всех на своем пути, пока не заметил далеко впереди стройные ряды лучников.

«Ну вот — последний рубеж, — подумал он и увидел, как целое облако стрел взвилось в воздух и полетело на росомонов. — Да, прав ты был, Милав-кузнец, не стоило доверять найденышу!».

Стрелы валили всех без разбора — коней, росомонов, врагов…

Глава 6. ДВАЖДЫ КРУГЛЫЙ СИРОТА.

… Милав стоял в дымной харчевне с остановившимся сердцем и с глазами, безумно смотревшими перед собой. Кальконис рядом тревожно спрашивал:

— Что? Что случилось?

— Вышата… — выдохнул Милав. — Стозар-найденыш предал росомонов… Они все погибли…

Он послал мыслеобраз битвы Кальконису с Ухоней, и его товарищи тоже увидели все.

— Как же так… — простонал Ухоня, обвиваясь вокруг тела кузнеца.

В этот миг чей-то грубый голос произнес:

— Собакам — собачья смерть! Наш хозяин обещал за каждого убитого росомона по коню!

По телу Милава словно судорога прошла. Он шагнул к говорившему и, глядя ему прямо в глаза ненавидящим взором, произнес:

— Я — росомон! Попробуй заработать себе коня!!

Дальше началось невообразимое. Милав даже не стал доставать Поющего Сэйена, настолько рвалась из него первобытная жестокость, почерпнутая им в недрах владений Хозяйки Медной горы. Ухоня, вернувший себе излюбленный тигриный облик, и мрачный Кальконис прикрывали его спину. Через полчаса от захудалого строения практически ничего не осталось. Те, кому посчастливилось удрать из харчевни до того, как Милав приступил к ее уничтожению, потом со страхом в глазах и дрожью в голосе рассказывали всем желающим, что «сам великан Тогтогун проснулся от тысячелетнего сна и обрушил на людей свой давний гнев».

Так что Милав, Кальконис и Ухоня, мало верившие в древнюю легенду, стали волей случая виновниками возрождения культа Тогтогуна. Согласно новой интерпретации, Тогтогун разорвал свое тело на две части, превратив каждую из них в человека. А конь, некогда явившийся причиной проклятья человеческого рода, принял облик ужасного зверя, подобного которому никогда не водилось на острове…

ЗОВ!

…Всегда ли мы задумываемся над тем, что нас окружает? Вопрос отнюдь не праздный, ибо подразумевает, что любое знакомое явление может неожиданным образом открыться с совершенно новой, необычной стороны.

Не секрет, что музыка, цвет, запах могут влиять на эмоциональное состояние человека. Темные цвета всегда угнетают; веселая музыка наполняет душу радостью. А запах? Как он воздействует на человека, будучи результатом неких природных процессов? К сожалению, на все это мало обращают внимание. Ведь часто на самое главное времени просто не остается…

Жители острова действительно поверили в то, что Милав, Ухоня и Кальконис — это восставший от тысячелетнего сна великан Тогтогун, решивший расквитаться с людьми за свои старые обиды. Поэтому и вели себя соответственно: за весь долгий путь до границы с гхотами росомоны (да простит сэр Лионель де Кальконис, что и его пришлось причислить к этому славному племени!) не встретили ни одной повозки, ни одного путника. А если по дороге оказывалось какое-либо поселение, то «наследники Тогтогуна» не находили в нем ни одного жителя. Приходилось отправлять на поиски аборигена Ухоню, который очень любил подобную охоту. «Вылазки» ухоноида не оставались без внимания островитян, неведомым образом знавших буквально все о каждом шаге путешественников. И слухи — еще более ужасные, чем прежде, растекались по долам и весям: конь Тогтогуна вышел на охоту! Ухоня цвел и млел от такого внимания к собственной персоне, изобретая чуть ли не каждый раз изощренные ловушки для пугливых туземцев.

Так что достигли они заветной страны Гхот, имея за плечами громкую славу великана Тогтогуна, возжелавшего получить старые долги…

Однообразие способа передвижения помогало спокойной мыслительной работе. У Милава было достаточно времени, чтобы подумать и о Витторио Чезаротти (почему он ушел от «молчащих» уже на следующий день после прихода Калькониса и Ухони, так и не попрощавшись ни с кем?), и об Аваддоне (что известно черному магу и почему он не предпринимает активных попыток уничтожить назойливых росомонов?), и о трагической гибели отряда Вышаты (почему, ну почему тысяцкий не послушался доброго совета?).

Вопросов хватало с избытком.

Вот с ответами было сложнее…

* * *

…В узкие высокие витражи вливалось солнце. Его лучики, окрашенные в самые разные цвета, играли на толстом дорогом ковре, покрывавшем весь пол светлицы. Милав сидел на маленькой резной скамеечке и с интересом рассматривал игрушечный меч, подаренный ему отцом. Меч был почти настоящий и имел даже ножны с серебряной инкрустацией. Милав гладил отполированное, теплое на ощупь лезвие и млел от восторга. Теперь-то уж точно никто не посмеет называть его ребенком. Ведь ему целых пять лет, и у него теперь есть свой меч!

В светлице он был не один — напротив сидела немолодая женщина с рукоделием в руках. Она что-то вышивала бисером, и проказники-лучики так и резвились в разноцветном стеклярусе, озаряя янтарные бревенчатые стены яркими сполохами. Некоторые из них попадали на глаза Милаву, и он смешно морщился, отгоняя их руками.

— Бабушка! — сказал он громким голосом. — Скажи своим солнечным зайчикам, чтобы они не мешали мне. А то я порублю их, как капусту!

Женщина оторвалась от работы и подняла на внука задумчивый взор.

— Ну что ты, дурачок, — сказала она с нежностью в голосе, — разве можно поймать солнечный зайчик?! Это никому не под силу!

— Нет, бабушка, я могу, потому что я…

* * *

Милав чувствовал, что кто-то его безжалостно трясет.

— Что! — встрепенулся он. — А, это ты, Ухоня! — Потянулся всем телом, сел. — Чего тебе?

— Пока вы с Кальконисом дрыхнете, словно вокруг не земля гхотов, а надежные стены острога Выпь, я охраняю ваш покой! И если бы не моя бдительность…

— И что предотвратила твоя бдительность? — Милав был очень огорчен тем, что ухоноида угораздило разбудить его именно в тот момент, когда он почти узнал свое прошлое.

— Ночью кто-то опять ходил вокруг повозки.

— Лошади целы?

— Да целы — кто позарится на таких рысаков!

— Если ты разбудил меня только для…

— Ты не ворчи, — обиделся Ухоня, — лучше на следы иди глянь!

Милав вздохнул — теперь уже не уснуть; придется тащиться за Ухоней к его находке. Но недовольство Милана сразу же улетучилось, как только он глянул на следы. Это было что-то очень необычное: узкие глубокие полосы изрезали все пространство вокруг повозки и трех лошадей, привязанных тут же. Складывалось впечатление, что всю ночь вокруг их бивака ползала тонкая, но невероятно массивная змея Столь массивная, что смогла продавить твердый грунт!

При ближайшем осмотре выяснилось — стенки борозд, оставленных неведомым существом, покрыты пахучей слизью. Милав хотел дать ее на пробу Ухоне (когда-то он даже слизь болотных нагльбааров пробовал!), но ухоноид решительно отказался.

— Сам лижи эту гадость! — огрызнулся он. Милав лизать ничего не стал. Вытер руки о траву и вернулся к повозке.

— Впечатляет? — спросил Ухоня таким тоном, словно сам всю ночь ползал вокруг, ковыряя землю и размазывая по ней всякую гадость.

— Есть немного… — неопределенно ответил Милав.

До обеда кузнец был молчалив и задумчив. Его одновременно одолевали мысли о прерванном сне (если бы Ухоня подождал еще хотя бы немного времени!) и о странных следах, обнаруженных утром (что это: новая разновидность монстров, порожденных буйной фантазией черного мага, или же что-то другое, не имеющее к Аваддону никакого отношения?). Существовал и третий вопрос — Милав ломал голову над ним с тех пор, как они покинули холмы «молчащих». После сегодняшнего сна он наконец решился и теперь только искал удобного момента для разговора. Но его товарищи что-то не склонны были к беседе. Пришлось Милаву начинать, что называется, в лоб.

— Сэр Лионель? — позвал он.

— Да, — сразу же откликнулся Кальконис.

— У меня к вам… — Милав замялся, — деликатный разговор.

— Я весь внимание.

— Вы помните разговор в остроге Выпь, перед тем, как мы покинули вотчину Годомысла?

Кальконис сразу насторожился. Милав почувствовал, что в воздухе повисло напряжение, перемешанное с тревожным ожиданием.

— Д-да, конечно! — глухо выдавил Кальконис.

— Так вот, согласно нашему устному договору, я считаю, что вы выполнили порученное вам дело. И выполнили блестяще.

— Я не совсем…

— Поэтому, — перебил кузнец сэра Лионеля, — я хочу объявить вам — вы свободны!

— Вы… вы отпускаете меня?

— Да, сэр Лионель. Я благодарю вас за помощь в пути. За вашу верность и терпение. На ближайшем привале можете забрать лошадь и пешком — уж не обессудьте, но повозку дать не могу — возвращайтесь к «молчащим», они помогут вам преодолеть Великую Водную Гладь. Драгоценности, которые у вас, можете забрать себе. Думаю, их окажется достаточно, чтобы вы по дороге домой ни в чем не нуждались. Вот такой у меня к вам деликатный разговор.

Кальконис молчал долго Очень долго для человека, которого отпускали на свободу.

— Значит… вы прогоняете меня?

Милав удивленно посмотрел на него.

— С чего вы взяли?! — изумился он.

— Я знаю… Вы не доверяете мне… Особенно теперь, когда Аваддон так близко. Вы думаете, что я предам вас в решительный момент. Но это не так!

— Не говорите ерунды, сэр Лионель! Я отпускаю вас только потому, что вы выполнили наказ воеводы Тура Орога и довели нас до земли Аваддона. Теперь мы с Ухоней не потеряемся. А завел я это разговор именно сейчас потому лишь, что за нами остались относительно спокойные земли и вы без труда один вернетесь на побережье. Никакого другого умысла в моих словах не было.

Кальконис вновь долго молчал. Потом заговорил неуверенно:

— А если я попрошу вас оставить меня?

— Вы не хотите уходить?!

— Нет.

— Но почему?!

— Видите ли… — Кальконис нервно перебирал пальцы и смотрел только себе под ноги. — Вы не все обо мне знаете… Мне… некуда идти — у меня нет дома…

— Как же так?!!

— Я сирота, уважаемый Милав, круглый, можно даже сказать — дважды круглый сирота, потому что не помню ни родителей, ни даже своей родины…

— Ну и дела-а-а, — протянул Ухоня, слушавший Калькониса затаив дыхание. Милав ответил не сразу.

— Вы вольны в своем выборе, — наконец произнес он. — Мое предложение остается в силе: хотите — оставайтесь, хотите — можете идти. Теперь вы свободный человек!

— Спасибо, Милав! — Кальконис заморгал глазами, едва сдерживая себя. Спасибо, Ухоня! Благодарю вас… друзья!

Глава 7. А ГДЕ ЖЕ НАШИ КОНИ?

Ближе к вечеру произошло еще одно странное событие, которое вместе с утренней находкой Ухони свидетельствовало о возрастающем интересе неведомого пока противника к росомонам. Они, не торопясь, ехали по широкой дороге, по обе стороны которой росли редкие деревья. В тот момент, когда повозка с тремя седоками оказалась недалеко от одного из них, все услышали негромкий, сдавленный стон. Прислушались. Но больше никаких звуков уловить не смогли. Милав решил осмотреться. Возле ближайшего дерева они с Кальконисом и Ухоней обнаружили тело человека. Стоял он рядом с огромным стволом дерева, названия которого Милав не знал. И был весь укрыт большими обломками коры, настолько искусно, что можно было пройти рядом и не заметить его. Росомоны, может быть, и не обратили бы на него внимания, если бы не стоны. Несчастный стоял, почти полностью скрытый корой, затихая. Стрела, выпущенная сильной рукой, приколола его к дереву, словно булавка муху.

Милав осторожно поднял голову умирающего и заглянул в его глаза:

«Тир Домас — наемник и убийца. В гильдии Темных Воинов занимает высокий пост наставника. Как профессионал — не имеет себе равных. Владеет всеми видами оружия с одинаковым мастерством. Холост. Детей нет. Дома нет. Жены нет. Вообще ничего нет, кроме злобы и ненависти ко всем людям. Склонен к суициду».

— Едва ли это был суицид, — пробормотал Милав и выдернул стрелу.

Тело наемника мягко сползло в невысокую траву. Тир Домас уже не стонал — он был мертв.

— Завтра утром все будут знать, что появились новые жертвы Тогтогуна, — сказал Ухоня.

— В этом нет большой беды, — отозвался Милав. — Вопрос в другом: кто лишил нас удовольствия пообщаться с самим наставником наемных убийц?

— Может, наш тайный поклонник? — Версии Ухони порой могли и здравомыслящего человека в тупик поставить.

— Ага! Из ордена Сыны?! Нет, здесь что-то другое…

— А если это дело рук «молчащих»? — предположил Кальконис. Вспомните! — И он стал загибать пальцы: — Сначала из нашей повозки исчез карлик Бол-О-Бол, хотя сам он освободиться не мог; потом множество следов вокруг нашего бивака, причем вполне человеческих, а не звериных. А теперь это!

— Нет. — Милав был не согласен с мнением сэра Лионеля. — Это не могут быть «молчащие» — они вообще не интересуются жизнью за пределами своих холмов.

— Тогда кто же?

Ехали да самой темноты, потом, помня о коварном наемнике, который едва ли был один, при свете костра рубили упругие ветви какого-то кустарника и плели из них своеобразные маты. Ими застелили пол и укрепили стены крытой оленьими шкурами повозки. Работали долго — пока их «дом на колесах» не принял вид передвижной крепости. После улеглись спать, весьма довольные собой.

ЗОВ!

… Не забывай древних пророчеств, ибо сказано: «Когда все затемнится, тогда люди возомнят, что им все дозволено». Опасайся подобной самонадеянности, потому что она уводит в темноту, а тьма творит безумцев. Дерзание способно помочь каждому, но грань между безумием и дерзанием невероятно тонка. Помни об этом! Потому что, ошибившись тропой и ступив на путь безумия, едва ли найдешь в себе силы вернуться к мудрому дерзанию трудно выбраться из бездонного колодца, стены которого скользки и гладки…

И вновь виновником пробуждения стал Ухоня. Только сегодня его необузданная энергия приняла еще более агрессивную форму. Милав это понял по тем бессвязным фразам, что ворвались в его сознание, похоронив надежду поспать еще немного.

— Опять! — громко возмущался Ухоня за стенами их импровизированной крепости. — Ну сколько это может продолжаться?! — Послышался ощутимый удар по повозке. — И кто же теперь потащит этот гроб на колесах? — Новый удар заставил Милава окончательно проснуться. Сэр Лионель, удивленный не меньше кузнеца, прислушивался к проклятиям ухоноида.

— Что это с ним? — спросил он.

Новый удар по повозке заставил Милава и Калькониса поторопиться выяснить причину плохого настроения Ухони.

Они отодвинули мат, так удачно изготовленный прошлой ночью и сейчас закрывавший вход. Выглянули наружу. Ухоня, заметив их заспанные физиономии, снова взорвался фонтаном возмущения.

— Нет, вы только посмотрите на них! — кричал он, огромными когтями царапая землю. — Проспали! Все проспали! И как это только вас самих никто не утащил?!!

Милав устало зевнул:

— Если ты перестанешь вопить, как испуганный кролик, которого хотят погладить за ухом, и объяснишь нам причину твоего плохого настроения, то мы, быть может, повозмущаемся вместе.

— Плохое настроение! — возопил ухоноид. — Да вы вылезьте из повозки и осмотритесь!

Милав понял, что объяснений не будет, и, поеживаясь от утренней свежести, выбрался наружу. Увиденное озадачило кузнеца: их добрых, хотя и весьма неказистых на вид лошадок на привычном месте не оказалось. Вместо них лежали два тела, по оружию и одежде которых Милав смог определить: это соратники по «профессии» вчерашней жертвы неизвестного покровителя росомонов.

— А где же наши кони? — удивился Кальконис. Лучше бы он промолчал!

— О! Сэр Лионель наконец-то соизволил заметить, что их нет? — Голос Ухони сочился кровью, как желудочная язва!

— Конечно, заметил, — ответил Милав вместо Калькониса. — Как и тех двух вояк, что разлеглись здесь на траве, словно решили вздремнуть после славной работенки.

— Тогда я умываю руки…

— Ты хотел сказать — лапы?

— Не придирайся к словам!

— И в мыслях не было.

— Милав!

— Ухоня!

— Друзья мои, стоит ли так распаляться? — подал голос сэр Лионель. Давайте спокойно все обсудим.

— Ага! Давайте будем болтать, а наших лошадей тем временем уводят в неизвестном направлении!

— Кстати, Ухоня, — сказал Милав, успевший обдумать непростую ситуацию. — Мне показалось, или ты на самом деле думаешь, что это мы с Кальконисом проспали лошадей?

— Кто же еще?!!

— А где был ты — знаменитый «реликтовый ухоноид, который никогда не спит»?

— Я… — Ухоня растерялся. — Я… — Решение было где-то рядом, и он лихорадочно искал его. Ага! Вот оно: — Так я же и обнаружил пропажу!

— Веская причина валить все на нас с Кальконисом…

Впервые за их долгую эпопею всю поклажу пришлось нести на себе. Милав тащил добрую половину имущества. Кальконису тоже перепало немало. И даже Ухоне, несмотря на его возражения, досталось кое-что из того, что жалко было оставлять в повозке. Перед уходом Милав оглянулся на их «дом на колесах» и усмехнулся.

— Ты чего? — спросил Ухоня.

— Забавно вышло: мы вчера столько времени потратили на то, чтобы укрепить наше ненадежное убежище, и именно из-за этого не услышали, как увели лошадей!

Ухоня посмотрел на Калькониса и тоже хмыкнул.

— А ты чего? — спросил Милав.

— А я подумал: если бы сэр Лионель воспользовался твоим предложением и покинул нас, у него сейчас была бы лошадь и ему не пришлось бы нести свои вещи на себе!

Оказалось, что передвигаться пешком по земле гхотов не намного медленнее, чем в повозке. Единственное неудобство — вещи, но и к ним быстро привыкли. Милав, не замечая неудобств пешего пути, думал о сегодняшней ночи. То, что у них буквально из-под носа увели лошадей, особого удивления не вызывало (животные отличались покладистостью и терпеливостью; едва ли кузнец вспомнит день, когда слышал их ржание!). Удивляло другое: кто расправился с ночными воришками, и куда все-таки исчезли кони?

Хотелось верить, что в этом далеком от дома краю у них появился неведомый друг, и было бы нелишним знать, кто он и почему помогает росомонам.

За день прошли не очень много. Но Милав решил сделать привал задолго до того, как солнце скрылось из вида, оставив землю безлунной, беззвездной тьме. Соорудили просторный навес из валежника и лапника, имеющий наклон и стеной спускающийся до земли с севера. С южной стороны забаррикадировались небольшими бревнами. Между завалом и навесом развели яркий костер и принялись за нехитрую трапезу.

Глава 8. «КОКОНЫ».

«Как странно, что я опять вернулся к „молчащим“!.. Лооггос, отзовись! Почему ты не хочешь поговорить со мной? Мы так славно беседовали на разные темы. Неужели ты забыл это? Или причина в другом? Лооггос, отзовись! Я ведь узнал убранство твоего жилиша. Слышишь?».

Милав и спал и не спал одновременно. Он был уверен, что вновь оказался внутри холма «молчащих», но в то же время недоумевал: а что он здесь делает, когда должен быть с товарищами на лесной дороге?!

Сознание чадило, словно факел, на который налетел ветер и посыпался дождь. Свет ниоткуда не пробивался, но Милаву он был и не нужен — кузнец вполне обходился внутренним зрением, а также способностью кожи чувствовать окружающее тепло. Удивляло отсутствие тепловых потоков, ведь нагретых предметов в любом помещении великое множество — будь то кувшин с теплым питьем или только что снятая с тела одежда. Милав вдруг понял, что он вовсе не в знакомой комнате Лооггоса, а в ином месте…

Предприняв попытку подняться, Милав обнаружил, что сделать это не в силах! Он попробовал пошевелить руками и почувствовал под пальцами что-то упругое и рыхлое. Не теряя времени на осмысление происходящего, кузнец уперся руками перед собой, ощущая, как что-то прогибается под его спиной, и стал изо всех сил давить вверх. Руки медленно погружались в упругую массу. Милав продолжал давить. Вдруг раздался громкий хруст. В глаза ударил свет. Милав мгновенно зажмурился, успев заметить блестящее стальное лезвие, мелькнувшее перед ним. Думая, что это враги, Милав на ощупь нашел Поющего и рванул его из ножен, одновременно делая попытку еще раз открыть глаза. Свет был нестерпим, и Милаву пришлось потратить несколько драгоценных секунд на то, чтобы привыкнуть к нему. Наконец зрение восстановилось…

Было раннее утро. Никаких врагов поблизости не оказалось. Милав стоял на том же месте, где вчера вечером улегся. Костер давным-давно прогорел, похоже, в течение ночи его никто не поддерживал. Значит, спали как убитые. Странно… Ведь они категорически договорились всю ночь дежурить по очереди. Милав осмотрелся в поисках друзей и буквально обомлел: там, где вчера расположились Кальконис и ухоноид, теперь громоздилось что-то невообразимое, напоминавшее коконы бабочки чудовищных размеров, внутри которых мог свободно поместиться человек.

Человек!

Догадка кольнула Милава и заставила действовать молниеносно: он схватил увесистый топор, бросился к первому «кокону» и рассек его. Затем то же самое проделал со вторым. Откинул топор в сторону и помог ошалевшему Ухоне выбраться наружу. Сзади кто-то закряхтел. Милав оглянулся и увидел бледного Калькониса, рядом с которым… валялись остатки третьего «кокона», бывшего тюрьмой Милава. И ведь снова помог ему неведомый друг…

— Как вам на том свете? — спросил кузнец первое, что пришло в голову.

— Душно, — вздохнул Кальконис.

— Тесно, — сказал Ухоня. — А я, как назло, страдаю клаустрофобией!

— Что-то не замечал за тобой такого хитрого недуга, — проговорил Милав.

— Ну, ты даешь, напарник! Да им все знаменитости страдают! Уж я-то знаю!

— Кто бы сомневался…

Кальконис в это время внимательно изучал «кокон». Он рассматривал его изнутри, снаружи, даже понюхал его.

— Что скажете? — поинтересовался Милав, голова которого еще не была готова к напряженной мыслительной работе.

Кальконис развел руками:

— Я не встречал ничего подобного.

— Я тоже, — встрял Ухоня, — а то бы обязательно запомнил!

— Мне интересны не столько «коконы», сколько то, как мы в них очутились! — продолжил Кальконис.

— А что вы помните из вчерашнего вечера? — приступил к дознанию Милав.

— Ну-у… мы сидели у костра и разговаривали. Костер горел ярко. Ночь наступила. Луны и звезд не было… — пытался восстановить события сэр Лионель.

— Что еще?

— Тишина. А потом… потом я вывалился из этого ужасного мешка!

— А ты, Ухоня?

— Я точно помню, что было очень тихо. Никакого дуновения! Я еще подумал: это хорошо — дождь ночью не принесет.

— А потом?

— Ну, смотрел на костер. Слушал твою болтовню…

— И?..

— И… заснул. Нет, скорее не заснул — отключился. И вот проснулся…

— И никаких ощущений перед отключением?

— Вообще-то показалось необычным, что мне тепло не только спереди, где горит костер, но и сзади, словно спину тоже огонь согревал.

— Точно! — воскликнул Кальконис. — И я об этом подумал, но решил, что это навес отражает тепло и направляет в спину.

— Да, но у меня за спиной навеса не было, — уточнил Ухоня.

— И у меня, — сказал Милав. — Но я тоже помню необычное тепло, катившееся по спине. А дальше уснул.

— Как же ты смог выбраться? Сам?! — ревниво вскинулся Ухоня.

— Нет. Думается, без помощи нашего доброжелателя и в этот раз не обошлось…

Развели костер, приготовили завтрак. Ни у кого из головы не выходили «коконы».

— Неужели здесь живут пауки таких колоссальных размеров! — ужаснулся Ухоня.

— Ага! — поддел товарища Милав. — Это Тогтогун превратился в самого большого паука на свете, чтобы пожрать нас за присвоение его славы!

— Да ну тебя, я же серьезно! — обиделся ухоноид.

Долго оставаться здесь никому не хотелось. В дорогу собрались быстро. Шли не оглядываясь. Милав прихватил с собой один «кокон» — так… на всякий случай…

Несмотря на размеры, «кокон» был довольно легким. А его эластичность позволяла использовать «трофей» в качестве плаща, одеяла, спального мешка, наконец. Кажущаяся рыхлость не мешала ему отлично защищать от влаги — это наглядно показал первый же дождь, в начале которого Милав накрыл себя «коконом» и остался абсолютно сухим, в то время как его товарищи основательно промокли. Кальконис, увидев преимущества «мешка», пожалел, что оставил свой на стоянке. (Не возвращаться же за ним, в самом деле!) А Ухоня, испытывавший патологический страх перед всякими змеями, пауками, тараканами, и слышать не хотел о подобной защите:

— Да я лучше промокну до последнего тигриного волоска, чем надену это страшилище на себя!

— На вкус и цвет товарищей нет! — откликнулся Милав.

К полудню дождь прекратился. Но солнце так и не смогло пробиться сквозь плотную пелену облаков. Было холодно и тоскливо.

Они решили отдохнуть и присели недалеко от дороги прямо на поваленный недавним ураганом дуб. Говорить не хотелось. Молчали.

Вдруг Ухоня поднял голову и насторожился.

— Ты чего? — спросил Милав.

— Едет кто-то.

Милав поднялся, огляделся по сторонам.

— Где?

Ухоня поводил носом и показал. Милав долго всматривался и наконец увидел далеко-далеко впереди черную точку.

— К нам гости! — сказал он.

— Гостям не рады конокрады! — пробурчал Ухоня. — Это что-то новенькое в репертуаре аборигенов — до сих пор они сторонились нас.

— Наверное, узнали, что мы теперь безлошадные, и перестали бояться «летучего» возмездия.

— Как бы все это нам боком не вышло!

— Не боись, Ухоня, что мы, пяток вояк не одолеем?

— А их всего пять?

— Пока не видно. Но повозка одна. Много ли в ней может быть народу?

— По мне — пусть их побольше будет! Что-то замерз я совсем — пора согреться!

— Наконец-то я слышу речь не мальчика, но мужа!

— Иди ты, напарник, со своими подковырками сам знаешь куда!

— К Аваддону, что ли?

— Ага! А можно еще дальше!

— Это не простая повозка, — вступил молчавший Кальконис.

— Откуда ты знаешь? — Ухоня был на взводе и не собирался успокаиваться.

— Это дормез. Мы такой в замке доджа Горчето видели…

Все подумали об одном и том же: Аваддон! Но Милав сразу же отверг эту мысль: станет черный маг трястись по такой отвратительной дороге, чтобы поприветствовать росомонов в своих владениях! Чушь да и только…

Они продолжали сидеть, молча наблюдая за тем, как приближается огромный экипаж, влекомый восемью конями.

— А с чего мы взяли, что дормез месит грязь по наши души? — спросил Милав, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Действительно, — поддержал Ухоня. — Может быть, он здесь на прогулке, проездом?

— За много переходов от ближайшего города? — остудил их фантазии Кальконис.

— Может, ему экзотики захотелось! — не отступал ухоноид.

— Ладно, спорщики, приберегите свои силы, — проговорил Милав, напряженно вглядываясь в экипаж, до которого осталось не больше двадцати саженей.

Прошло еще немного времени, и дормез поравнялся с сидящими на обочине росомонами. (Незадолго до этого Ухоня уполз за дерево и растворился в воздухе). Экипаж качнулся на ухабе и замер.

Глава 9. ЛАТГЕРН О-ТОГ.

— Значит, все-таки к нам… — едва слышно проговорил Милав и положил руку на Поющего. Впрочем, не было видно ни одного воина. Двое слуг сидели спереди и правили дормезом и еще двое стояли во весь рост позади на специальной площадке. Но Милав знал, как обманчива бывает подобная обстановка, и держался начеку.

Слуги резво соскочили с задней площадки, подбежали к лакированному боку экипажа и поставили небольшую скамеечку, которую принесли с собой. Затем распахнули дверцу и замерли в глубоком поклоне. Прошла секунда, вторая, третья…

Дормез качнулся, и из дверцы вышел высокий мужчина. Он застыл на скамеечке, подождал, пока слуги расстелили перед ним узкую дорожку сажени в три длиной, огляделся по сторонам и двинулся прямо к росомонам. Милав смотрел на приближающегося незнакомца и гадал: с какой целью столь знатный вельможа почтил их своим присутствием?

Тот шел уверенной походкой и глядел строго вперед. Милав без труда смог поймать его надменный взор:

«Латтерн О-Тог — чистокровный гхот, потомственный дворянин; согласно генеалогическому древу, представляет побочную ветвь правящей династии гхотских королей. На престол не претендует, будучи и без того абсолютным правителем страны при малолетнем Сыбзыке Четвертом. Умен, расчетлив; с врагами королевства беспощаден. Вдовец, имеет сына и… и еще сына. Искусный интриган и изощренный словоблуд…».

Латтерн О-Тог остановился в трех саженях от Милава и Калькониса, поднявшихся навстречу родовитому гхоту.

— Я — токонг короля гхотов Сыбзыка Четвертого Латтерн О-Тог.

— Я — вольный путешественник Милав из удела Годомысла племени Рос.

— Я — Лионель де Кальконис, странствующий поэт и философ.

Латтерн О-Тог огляделся вокруг, словно искал кого-то.

— А где же ваш третий товарищ? — спросил он. Милав сделал удивленное лицо:

— Третий? Простите, я не понимаю, о чем вы. Мы с моим товарищем путешествуем вдвоем. Чем обязаны такому вниманию?

Латтерн О-Тог подал знак слугам, и они мгновенно принесли откуда-то широкое, удобное кресло. Латтерн О-Тог сел и движением руки пригласил Калькониса и Милава последовать его примеру. Путешественники подчинились. Родовитый гхот некоторое время молчал, потом заговорил. Слова его лились плавно и неторопливо, словно полевой ручеек; под такую речь хорошо дремать, лежа с закрытыми глазами. Но завораживающая плавность была ловушкой — Милав это хорошо понимал; собеседник подвергался гипнозу, его бдительность усыпляется, а когда визави Латтерна впадал в эйфорический ступор, с ним можно было делать все, что захочешь.

— Как уже говорилось, я — токонг короля.

— Простите наше незнание местных знаков отличия, — подал голос сэр Лионель. — Токонг — это титул или должность?

Латтерн О-Тог высокомерно посмотрел на Калькониса и ответил:

— ТОКОНГ — это ТОт, КОторый Не Говорит!

Объяснение мало прояснило положение вельможи в иерархии местной знати. Латтерн О-Тог это понял и добавил:

— Мое положение таково, что мне не нужно даже говорить — меня все понимают с одного взгляда!

— А если кто-то не поймет? — спросил Милав, все еще решавший для себя, что нужно гхоту от росомонов.

— Совершенно невозможно!

Сказано было таким категорическим тоном, что кузнец понял: Латтерн имеет все основания для своего утверждения.

— Хорошо, допустим, — согласился Милав. — Тем более интересно, для чего вы проделали столь долгий путь по ужасной дороге?

Латтерн О-Тог посмотрел на Милава и ответил:

— Сейчас поймете.

— Мы вас слушаем.

Токонг Латтерн огляделся вокруг — не стоит ли кто рядом? — и, слегка понизив голос, заговорил:

— Мне известна цель, с которой вы прибыли в нашу страну.

— Мы и не делали из этого секрета, — сказал Милав, наивно хлопая глазами. — Мы просто путешествуем, изучаем быт и обычаи разных народов.

— А между заучиванием новых слов и распеванием обрядовых песен, Латтерн О-Тог хитро прищурился, — вы — чисто для разнообразия преодолеваете непроходимые перевалы, защищенные глетчерными рогойлами, возвращаете замки их настоящим владельцам, угоняете лодки по бурному морю, громите в пух и прах харчевни? Ну и, конечно, прилежно исследуете все, что касается истории великана Тогтогуна?

Кальконис сделал удивленное лицо, а Милав сложил губы трубочкой.

«О-го-го! — подумал он. — Такими темпами мы скоро у гхотов национальными героями станем — они знают о нас больше, чем мы сами!».

— Ну, если вам известно так много, то откройте нам нашу цель? попросил невинно Милав.

— Уничтожить Аваддона!

Наступила пауза.

«Либо это дьявольская игра самого черного мага, — подумал кузнец, либо у нас появился неожиданный и весьма влиятельный союзник!».

— Допустим, это так, — сказал Милав. — Тогда нам хотелось бы узнать ваш интерес.

— Присутствие Аваддона доставляет нам очень много неудобств. Более того, страна Гхот по вине этого мага превращается в изгоя: с нами не торгуют соседи, от нас бегут люди науки и искусства. Гхоты просто деградируют!

— И что же вы хотите от нас?

— Вы сделаете то, за чем пришли. А мы постараемся вам помочь.

— «Мы»?

— Конечно, я говорю от имени себя и Сыбзыка Четвертого!

— Скажите, Латтерн О-Тог, а почему вы собственными силами не можете избавиться от Аваддона?

— Видите ли… — Токонг Латтерн был явно в затруднительном положении. — Аваддон пользуется у народа определенной популярностью. И открытое выступление против него может привести к междоусобной войне — у мага много сподвижников и по другую сторону Великой Водной Глади. Кроме того, он очень сильный чародей, и любой придворный заговор против него будет быстро им раскрыт — его шпионы давно наводнили всю столицу.

— А как же вы?

— Что я?

— Не опасаетесь, что Аваддону станут известны ваши планы?

— Нет! — Латтерн О-Тог самодовольно улыбнулся. — Я ведь тоже… маг!

— Хорошо, — сказал Милав, — допустим, мы согласимся… Как вы представляете себе наше… э-э-э… сотрудничество?

— Я доставлю вас в одно место…

— Надеюсь, это не тюрьма? — спросил Милав. Латтерн О-Тог оценил шутку росомона.

— Нет, это не тюрьма! Это летний дворец короля — совсем недалеко от нашей столицы. Сейчас там никто не живет, кроме слуг. Сыбзык Четвертый еще очень юн, ему пока рано думать о развлечениях. Там вы пробудете до тех пор, пока я определю место, где скрывается Аваддон.

— Разве вы этого не знаете? — искренне удивился Милав.

— Нет. Вы что же, думаете, вы одни такие герои на голову черного мага покушаться! Были и до вас желающие — и весьма удачливые. Так что от его бывшего Темного Чертога давным-давно одни руины остались. Аваддона нужно искать…

— А какова судьба тех, удачливых?

— Удачливы они были, пока замок Аваддона разрушали в его отсутствие. А потом… одни имена героев и сохранились.

— Нерадужные у нас перспективы, — вздохнул Милав.

— Судя по моим сведениям, вам не стоит жаловаться на удачу!

— Надеюсь, вы не требуете от нас немедленного ответа? — спросил Милав.

— Конечно нет! Вы можете все обдумать и даже… посоветоваться со своим товарищем, который так увлекся нашей беседой, что утратил прозрачность!

Милав быстро оглянулся. Действительно, Ухоня гигантским полупрозрачным ухом лежал за стволом и слушал. Милав укоризненно покачал головой, ухоноид осознал свою оплошность и мгновенно исчез из поля зрения.

— Ваш товарищ очень способный! — сказал Латтерн О-Тог, иронично улыбаясь. — Я смог заметить его только после того, как он стал полупрозрачным. До этого момента я считал, что вас здесь двое. Так что, думаю, у вас есть шансы в борьбе с Аваддоном.

Токонг Латтерн поднялся. Мгновенно появились слуги.

— Я буду там. — Гхот указал рукой на дормез. — Если согласитесь на союз — буду рад оказать вам содействие, если нет — не стану мешать. — И Латтерн О-Тог удалился.

— Вы уверены, что он тот, за кого себя выдает? — спросил Кальконис, когда они остались в одиночестве.

— Он действительно токонг короля Сыбзыка Четвертого Латтерн О-Тог самый влиятельный человек в королевстве! — сказал Милав. — Я в этом абсолютно уверен. Что же касается его предложения — ничего гарантировать нельзя.

— А я думаю, — подал голос проштрафившийся ухоноид, — нам надо соглашаться. Представляете, что нас ждет, если мы станем на каждом углу спрашивать, как пройти в убежище Аваддона?! В лучшем случае, мы будем блуждать здесь целый год, а в худшем… и говорить не о чем…

— Позиция Ухони ясна. А что скажете вы, сэр Лионель?

— Скорее всего, Латтерн искренне желает избавиться от Аваддона — зачем ему такой всесильный соперник в королевстве? Ну а не заговор ли это самого чародея — на этот вопрос мы сможем ответить опять же, только согласившись на предложение Латтерна О-Тога.

— Пожалуй… Меня заинтересовало то, что токонг владеет почти всей информацией о нас. Разумно предположить, что и об Аваддоне — тоже. Было бы глупо не воспользоваться этим.

— Так что решаем? — спросил Ухоня.

— Я за то, чтобы согласиться на помощь токонга Латтерна, — сказал Милав.

— Я тоже, — поддержал Кальконис.

— Ну, а я всеми четырьмя лапами «за»! — подытожил Ухоня.

Латтерн О-Тог воспринял согласие росомонов спокойно и даже с какой-то скукой на лице — словно он нисколько не сомневался в таком исходе дела. Потом они некоторое время ждали, когда прибудет повозка, предусмотрительно захваченная токонгом и предназначенная специально для «далеких гостей». Вместе с ней объявился и вооруженный эскорт знатного вельможи. Милав с тревогой посмотрел на многочисленный отряд охраны. Но Латтерн успокоил его:

— Вы же не думаете, что я передвигаюсь без сопровождения? Солдат я специально оставил за холмом, чтобы вы не истолковали мое предложение о помощи превратно.

Милав был вынужден с этим согласиться. Они заняли места в повозке, отличавшейся от брошенной ими недавно, как сырая землянка от роскошного дворца. Повозка качнулась, и росомоны продолжили свой путь уже совсем в другом качестве.

Глава 10. «РОБИН ГУД».

Столица гхотов — город Тмир оказалась не столь близко, как представлял себе Милав. Потребовалось несколько дней, чтобы добраться до нее. В связи с этим Милава интересовало, как Латтерн О-Тог нашел их: ведь они могли пойти в Тмир совсем другой дорогой. Спрашивать об этом токонга было сейчас не слишком удобно, и Милав отложил этот вопрос на потом.

Их поселили в отдельном крыле огромного дворца, построенного совсем недавно. Латтерн О-Тог сначала предложил им другие помещения — более роскошные. Но Милав попросил чего-нибудь попроще, а главное — поближе к земле.

— Вы по-прежнему мне не доверяете, — сказал токонг, истолковав слова росомона по-своему.

— Вы не должны обижаться, — негромко произнес Милав. — Если бы я доверял всем, кто нам встречался на пути, мы бы никогда не встретились.

— Я не обижаюсь, — ответил Латтерн, — подобное чувство мне неведомо. Любой, кто заставит меня испытать его, проживет ровно до восхода солнца.

— Это касается и нас?

— Я никогда не делаю исключений!

И Латтерн О-Тог ушел. Кальконис заметил:

— Неделю назад он говорил другим тоном.

— Неделю назад он был в открытом поле один и против троих путников, пользующихся весьма дурной славой, а здесь… Здесь другое дело.

* * *

Прошло несколько томительных дней. Милав, Кальконис и Ухоня время проводили либо в отведенных им комнатах, либо в саду, куда вела дверь одной из спален. Милав обратил внимание на то, что он стал очень тревожно спать. Сны перестали радовать его сказочной круговертью; серая муть терзала сознание кузнеца зыбкими и незапоминающимися кошмарами. Кальконис тоже жаловался на плохое самочувствие.

— Уж не отравили ли нас?! — встревожился Ухоня.

— Нет, — поспешил успокоить его Милав. — Я каждый раз проверяю пищу способом, которому меня обучил Нагин-чернокнижник. Отравление исключено. Но то, что местный климат не идет нам на пользу, сомнения не вызывает.

— Предлагаю сделать вылазку на природу, — сказал Ухоня. — Заберемся куда-нибудь подальше в лес, порыбачим…

— Что-то тебя не туда понесло, — оборвал Милав ухо-ноида. — Кстати, ты выполнил мою просьбу?

— Обижаешь, напарник! Докладываю: во дворце больше пятидесяти комнат и около двух дюжин слуг. Воинский гарнизон насчитывает шесть десятков тощих сабель.

— Почему тощих? — не понял Милав.

— Потому что они тоньше и уже той, которую сэр Лионель все время прячет под своим плащом.

— Что еще?

— Ничего подозрительного я не нашел. Ни тайных комнат, ни коварных головорезов, прячущихся за шторами и жаждущих порвать нас на мелкие кусочки, здесь нет. Чистая идиллия!

— Идиллия, говоришь, — сказал Милав с легким укором в голосе. — А то, что мы с Кальконисом каждое утро просыпаемся с головной болью и обессиленными? Как с этим быть?

— Прости, напарник, но я сплю… то есть… совсем не сплю… окончательно запутался ухоноид.

— То-то у тебя бока от местных кулинарных изысков уже округляться начали!

— Ты на себя посмотри!

— Друзья, не стоит ли вам приберечь свое раздражение до визита Латтерна, который обещался сегодня быть?

Но токонг не пришел. Росомоны ждали его до позднего вечера — важный гхот не появился. Вместо него уже перед самым сном прибыл гонец и сообщил Милану, что Латтерна О-Тога задерживают «важные государственные дела»; он будет завтра утром.

— Что ж, один день роли не сыграет, — сказал Милав. — Подождем до утра…

Ночевать они решили все вместе в одной комнате, где строители еще не успели закончить внутреннюю отделку. В случае возможных неприятностей здесь было чем встретить незваных гостей — начиная от плит родосского мрамора и кончая крепким сандаловым деревом.

…Милав долго ворочался на своей постели, пытаясь отогнать осточертевшую тревожную муть, которая являлась ему каждый раз, стоило только смежить усталые веки.

Так и не сумев заснуть, он решил освежить тяжелую голову ночным воздухом сада. Он уже собирался встать, когда со стороны окна послышался шорох. Охрана дворца так близко к стенам не подходила. И садовник едва ли станет подстригать цветы в ночной темноте!

Милав торопливо оделся и направился к Ухоне, чтобы разбудить его. В этот миг шорох за окном усилился, а вслед за этим раздался звон разбитого стекла, и в комнату влетело что-то темное. Где-то недалеко раздались крики стражи, замелькали факелы. В ту же секунду рядом с Милавом возник Ухоня и бросился на тело с глухим рычанием. Проснувшийся Кальконис запалил жировой светильник. При его достаточно ярком свете все смогли рассмотреть картину случившегося: недалеко от окна лежал кто-то в черном одеянии, туго обтягивающем его тело. Он лежал лицом вниз, не подавая признаков жизни. Ухоня, которому для охоты свет не требовался, стоял рядом, массивными лапами не давая неизвестному пошевелиться. Впрочем, эта предосторожность оказалась излишней — в спине незнакомца в черном торчала стрела. Милав узнал ее.

— Наш доброжелатель не дремлет? — спросил Кальконис, осмотрев оперение.

— Похоже, — отозвался Милав.

В комнату ворвалась стража. Без лишних слов они сгребли тело, извинились за причиненное дорогим гостям беспокойство и стремительно удалились, прислав молчаливого слугу, убравшего осколки витража и остатки разбитого окна. Когда и он оставил росомонов одних, Ухоня недовольно пробурчал:

— Мы сидим здесь уже целую вечность. А добились только того, что петля вокруг нас начала понемногу затягиваться. Не знаю как вы, а я поговорю завтра с этим надменным гхотом. Ух, как я поговорю!

Ночное происшествие взбудоражило Милава до такой степени, что заснуть он смог только перед самым рассветом. Да и слово «сон» едва ли подходило тому пограничному состоянию сознания, в котором он пребывал. Сквозь рваное, тревожное забытье он чувствовал, что буквально задыхается. Проснувшись, он понял, что сон о собственной смерти — это не кошмар: все тело кузнеца было покрыто мельчайшими ворсинками, при ближайшем рассмотрении оказавшимися остатками магической паутины! Волокна были настолько тонкими, что Милав, с его незаурядными способностями к видению тонкой структуры мира, с трудом различал их. Крепость волокон была потрясающей — кузнец, как ни старался, порвать их не смог, они сами, едва наступил рассвет, истаяли, не оставив и следа. И если бы Милав не видел их собственными глазами, он едва ли поверил бы в их существование. Теперь стало понятно, почему росомоны слабеют на глазах, в то время как гостеприимный Латтерн О-Тог присылает им со своего стола все более изысканные деликатесы. Оставалось выяснить: имеет ли токонг короля Сыбзыка Четвертого к этому отношение.

Кальконис после ночного «сна» выглядел просто жутко — измученное лицо, воспаленные глаза и страдающий взгляд собаки, умоляющей отпустить ее на волю. Даже непробиваемый ухоноид имел весьма помятый вид.

— Я больше в этом жутком месте ночевать не буду! — заявил он категорически.

— Боюсь, Ухоня прав, — проговорил сэр Лионель бесцветным голосом. Еще одна ночь в стенах дворца может стать последней для кого-нибудь из нас…

От трапезы они отказались — ждали появления токонга короля. Милав кое-что сопоставил и имел теперь к Латтерну О-Тогу несколько вопросов. Поэтому, когда тот наконец прибыл, Милав не стал тратить время на пустую болтовню, а приступил сразу к делу.

— У меня есть несколько вопросов, — сказал Милав в глаза гхоту, изумленному непочтительностью росомона. — И от того, как вы на них ответите, будет зависеть наше дальнейшее сотрудничество!

— Ваш тон слишком категоричен. — Взгляд гхота похолодел. — Я не привык…

— А мне плеваты — Милав даже не пытался себя сдерживать — Мы достаточно долго здесь сидим, ожидая непонятно чего. А вчера…

— Я знаю. Это была случайность!

— Случайность, повторившаяся дважды, становится закономерностью. Ночной гость из гильдии наемников. Мы уже встречались с ними. Но не ожидали, что ваша охрана не способна защитить нас.

Латтерн О-Тог сказал:

— Караул уже наказан.

— Дело не в карауле. Меня интересует история этого дворца.

— Что вы хотите знать?

— Когда его начали строить?

— Три года назад.

— Что было на этом месте до него?

— Ничего не было. Голый холм.

— Откуда доставляется гранит для возведения стен?

— Часть — из каменоломен на севере. Но это очень далеко. Основную часть блоков привозят с развалин крепости к югу от Тмира. Там много хорошо сохранившегося гранита.

— А что это за крепость?

— Когда-то она называлась Темный Чертог.

— И кто был хозяином?

— Аваддон.

— Вы строите этот дворец из камней, собранных на развалинах замка Аваддона?!!

— А что тут такого? — Латтерн О-Тог не понимал, почему росомон так взволнован.

— И это спрашиваете у меня вы — маг?!!

— А-а, вот вы о чем! — догадался токонг короля. — А я-то думал! Камни эти совершенно безвредны. Я проверял их. Плюс ко всему мы совершили обряд очищения.

— Сколько лет стояла крепость?

— Ну-у, может, тысячу лет… Может, больше…

— Тысячу лет, — тихо повторил Милав. — Тысячу лет гранит стен впитывал черную магию чародея, как растение влагу. А вы всего за один раз надеялись все очистить!

Глава 11. «ЗАКРЫТАЯ КНИГА».

Расстались они очень недовольные друг другом. Латтерн О-Тог опять не сообщил ничего утешительного. Он сказал, что по всей стране его люди ищут Аваддона, но безрезультатно. Наверное, черный маг покинул страну. Милав был категорически не согласен: стал бы Аваддон прятаться от росомонов именно в тот момент, когда они сами пришли к нему в руки?! Нет, черный маг рядом. И не просто рядом — он настолько близко, что, если закрыть глаза и затаить дыхание, можно услышать его легкие шаги…

День прошел в напряженных спорах: Ухоня требовал покинуть дворец, пропитавшийся черной магией настолько, что и днем было нелегко дышать воздухом многочисленных его залов; Милав же настаивал на том, что они должны остаться: дворец — это пока единственное место, где они имеют шанс встретиться с Аваддоном. А покинь они его, — где искать неуловимого мага?

Кальконис держал нейтралитет, и Ухоня скрепя сердце согласился остаться во дворце до завтра в надежде, что Латтерн О-Тог принесет им утром утешительные вести.

— Но спать я все равно не лягу! — заявил ухоноид в конце разговора.

— Мы этому только рады будем! — отозвался Милав. — Ты заодно и покараулишь нас!

— Держи карман шире! Я не буду спать не потому, что волнуюсь за вас, а… из вредности!

— А нам без разницы — лишь бы не спал!

Похоже, слова Милава все-таки задели ухоноида — он действительно не собирался спать этой ночью. Милав же, почувствовав, что отрицательное давление на мозг как бы ослабло, с большим удовольствием окунулся в давно забытый спокойный сон. Но отдыхал он недолго.

Кто-то тихо тронул его за плечо, и Милав, открыв глаза, сразу почувствовал странное напряжение вокруг.

— Вставай, напарник, думаю, тебе стоит взглянуть на это… — прошептал Ухоня.

Милава не нужно было просить дважды. Он быстро оделся, продолжая слушать:

— Я еще вечером почувствовал, что во дворце творится неладное: обычно слуги допоздна донимают мой тонкий слух своей болтовней. А тут, едва вы с Кальконисом завалились, подобно колодам трухлявым, наступила мертвая тишина.

— И что тут такого? — подивился Милав. — Нормальные люди ночью спят. Это только ухоноиды бродят как неприкаянные!

— Мели, Емеля, твоя неделя! — огрызнулся Ухоня и продолжил: — Ничего, скоро сам все увидишь!

Они шли по пустым переходам. Наконец вошли в большой зал, и в свете редких жировых светильников Милав увидел странную картину: вокруг большого круглого стола в затылок друг другу двигались не менее десятка слуг. Они совершенно бесшумно переставляли ноги, казавшиеся ватными. Вызвала недоумение и поза, в которой они совершали непонятный ритуальный марш едва ли нормальный человек станет разгуливать на полусогнутых коленях и с опущенной головой. В комнате находилось несколько слуг, не участвовавших в жутком шествии. Они стояли или сидели совершенно неподвижно, глядя перед собой и не шевеля ни рукой, ни ногой. Милав приблизился к одному такому истукану и заглянул ему в глаза.

Лучше бы он этого не делал!

Перед ним была молодая служанка из числа тех, что суют свой маленький носик в каждую щель, где можно найти что-либо интересное, забывая при этом мудрую пословицу росомонов о любопытной Варваре. Она безмолвствовала, как статуя, стоящая рядом. В глазах ее Милав не увидел ничего, кроме бездны черной пустоты. Милав отшатнулся — он узнал этот взгляд…

— Ну что? — подал голос Ухоня. — Как тебе этот «шабаш»?

— Жуткое зрелище! А как с караулом за стенами?

— Там все в порядке. Только звуки и голоса с улицы поступают глухие, словно по всему дворцу вставили еще по две рамы в каждое окно.

— Нужно вернуться к сэру Лионелю и обсудить наше положение. По всему видно — готовится что-то серьезное.

Они двинулись в обратный путь. Но не успели сделать и десяти шагов, как со стороны их комнаты послышался слабый шум. Был он тихим, почти неуловимым, но в звенящей ночной тишине прозвучал, как обвал лавины. Ухоня подобрался, скребанул когтями по полу и понесся вперед, бормоча при этом:

— Да что же это такое! Стоит только оставить кого-нибудь в одиночестве, как сразу что-то происходит!!

Они бежали по пустым коридорам, боясь опоздать. Больше со стороны их пристанища не доносилось ни единого звука. Они влетели в комнату почти одновременно (ухоноид чуть раньше). Все вещи были на местах, в подставке по-прежнему коптил жировик, зажженный Милавом перед тем, как они с Ухоней ушли; все три кровати пустовали.

— Э-э-х! — вздохнул Ухоня, показывая лапой куда-то на пол.

Милав взял жировик, подошел поближе. Ухоня звонко цокал когтями рядом. Милав поставил жировик и выпрямился.

— Кто это? — клацнул зубами ухоноид.

На полу лежало создание, с которым даже болотный нагльбаар не мог сравниться по «красоте». Ростом оно было не намного ниже Милава; мощная грудь говорила о большой силе; тело покрывали жесткие длинные волосы. Милав поискал у создания глаза, чтобы по ним определить «гостя». Для этого он наклонился к самому телу, на что Ухоня прошептал:

— Осторожно! Может, он еще жив!!

Милав указал на сломанный клинок Калькониса, торчащий из груди пришельца.

— Бедный Кальконис, — проговорил Ухоня, — он все-таки успел проткнуть одного!

Милав продолжал искать глаза, но так и не нашел их — незнакомец оказался «закрытой книгой»!

— Ну почему мы всегда так глупо проигрываем?! — возмутился Ухоня. Это все я! Если бы не разбудил тебя и мы не ушли из комнаты, Кальконис бы не пропал!

— Кто пропал?

Этот голос Милав и Ухоня не спутали бы ни с каким другим!

— Сэр Лионель, это вы?! — промяукал счастливый ухоноид.

— А кто же еще!

— Где вы? — Милав терялся в догадках: комната была пуста, но голос Калькониса звучал достаточно громко и вполне материально.

— Да здесь я…

Теперь Милав понял, что звуки идут откуда-то снизу. Он кинулся шарить по полу. Ухоня рычал рядом.

Возле кровати Милава лежал его «кокон», внутри которого кто-то копошился. Милав помог выбраться сэру Лионелю и удивленно спросил:

— Что вы там делали?

— Как что? Прятался!

Некоторое время сэр Лионель приходил в себя и только потом приступил к рассказу.

— Я проснулся от ощущения, что на меня кто-то смотрит, — заговорил Кальконис. — Сами знаете, как это неприятно, особенно когда просыпаешься один в этом чертовом дворце! Ваш жировик, Милав, и помог мне разглядеть их.

— Их? Так он был не один?

— Нет, их было трое. Они появились, словно из воздуха, и замерли в центре комнаты. Один подошел к двери и прислушался, потом с шумом втянул в себя воздух и показал рукой на меня. Двое оставшихся стали приближаться ко мне с двух сторон. Я понял, что кричать нет смысла, да и времени на это уже не оставалось. Схватил шпагу, которая всегда лежит рядом, и вскочил на ноги. Тот, что стоял у двери, издал звук, похожий на птичий клекот, и его подельники кинулись на меня. Я спрыгнул с кровати и атаковал одного; оказалось, что он удивительно неповоротлив! Мне без труда удалось ускользнуть. Я побежал к выходу, надеясь прорваться, но чудище сторожило дверь надежно. Я сделал несколько удачных выпадов и, улучив момент, вонзил шпагу ему в грудь. Я думал, что раздастся вопль и на шум кто-нибудь прибежит. Однако чудище только захрипело и с такой силой отшвырнуло меня в сторону, что я оказался на вашей, Милав, кровати. От удара хрустнула ножка — быть может, ее треск и привлек ваше внимание?.. А потом я понял, что остался безоружен, и начал искать способ спастись. Я нашел ваш «кокон», который вы всегда кладете под голову, и воспользовался им в надежде, что чудища меня не заметят. Так и случилось, хотя я и не понимаю, как «кокон» защитил меня от их внимания.

— Они безглазые, — сказал Милав, — и видели вас чужим магическим зрением. «Кокон», по-видимому, для них совершенно непрозрачен — вот они вас и не заметили.

— А что делать с этим? — Ухоня указал на чудище.

— Пусть лежит до утра, — ответил Милав.

— Только не здесь! — возмутился ухоноид — Я не стану ночевать в одной комнате с каким-то дохлым монстром!

— Не станешь? — спросил Милав.

— Ни за что не стану! Мало нам тех, что хороводом ходят вокруг стола, так теперь еще это!

— Что такое? — спросил сэр Лионель. Милав рассказал.

— Это мог сделать только Аваддон! — воскликнул разволновавшийся Кальконис.

— Мы не сомневаемся. Но давайте все же уберем этого монстра. Ему действительно здесь не место!

Глава 12. «КАМЕННЫЙ ОРЕХ».

ЗОВ!

… Бесконечная череда незначительных событий складывается в Эпоху. Каждая Эпоха оставляет на теле истории свои следы, которые по праву можно считать отпечатками Вечности. На смену старому приходит новое — таков Закон. И никто не в силах изменить его. Могучий Вавилон пал. Непобедимый Рим пал. Бесконечные песчаные барханы покрыли цивилизации, когда-то правившие миром… И ты падешь… Но не страшись этого, ибо в обновлении благо…

Ночь больше никаких сюрпризов не преподнесла. За исключением того, что все слуги, участвовавшие вчера в «массовых гуляниях», куда-то пропали. Ухоня вызвался найти их, но Милав удержал:

— Ты не забыл свои вчерашние слова о том, что как только мы оставляем кого-нибудь в одиночестве, с ним происходят… малоприятные вещи?

Ухоня посчитал довод достаточно весомым. Тем более что за стенами замка поднялась суматоха — прибыл Латтерн О-Тог.

Токонг короля вошел в комнату росомонов один. Ранее с ним всегда приходили несколько слуг, истуканами застывавшие у двери В первую секунду это нисколько не насторожило Милава. Он посчитал, что новости, принесенные Латтерном, настолько важны и секретны, что слугам о них знать не стоит Но уже в следующий миг положение изменилось. Кузнец втянул в себя воздух, и лимбическая система его головного мозга, отвечающая за анализ запахов, быстро определила: запах, исходящий от Латтерна О-Тога, не принадлежит токонгу короля! Милав активизировал возможности своих прошлых воплощений он обратился к опыту красного волка, обонятельные способности которого в десятки раз превосходили человеческие. Красный волк не подвел. Не успел Латтерн О-Тог преодолеть и половины комнаты, как Милав знал, что перед ним Аваддон.

Милав действовал со всей быстротой, на которую было способно его тело. Но все же недостаточно быстро, чтобы застать Аваддона врасплох. Черный маг обладал поистине звериным чутьем. Он по какому-то неуловимому изменению атмосферы вокруг понял, что Милав раскрыл его инкогнито, и не стал дожидаться, когда кузнец нападет первым. Он сотворил из воздуха огненный шар и метнул его во врага. Милав был готов к нападению и без труда отбил огненную молнию — шар пролетел над головами изумленных Калькониса и Ухони, с треском и шипением разбившись о стену. Запахло жареным в буквальном и переносном смыслах — искры посыпались на «кокон» Милава, который тут же вспыхнул бледным оранжевым огнем. Между тем Аваддон мелкими шажками отступал к двери, а Милав, достав Поющий Сэйен, яростно наседал.

Поединок происходил на глазах пораженных Ухони и Калькониса, которые не могли взять в толк: чего это Милав налетел на токонга, а вельможный гхот в ответ отстреливается огненными шарами? Не было времени объяснить им суть дела, поэтому в этой схватке кузнец рассчитывал только на себя.

Аваддон был уже у самой двери и пытался выйти. Но Милав не позволял ему, яростно атакуя мага. Поющий наносил множество мгновенных немыслимых ударов, и многие из них пробивали защиту Аваддона. У чародея не было ни единого мига, чтобы сотворить спасительное заклинание и скрыться от мельницы боли, в которую превратился Поющий Сэйен в руках Милава.

Для сторонних наблюдателей бой длился едва ли больше минуты. Но для Милава и Аваддона время словно растянулось. Дважды черному магу удалось сотворить бушующий сноп огня и обрушить его на росомона — и дважды Милаву удалось избежать огненного дождя, способного за минуту испепелить человеческое тело.

Наконец Аваддон улучил момент и юркнул в приоткрывшуюся створку двери. Милав ринулся за ним, надеясь настигнуть чародея. Но дверь захлопнулась перед ним самым коварным образом. Милав вознамерился было выбить столь ничтожное для него препятствие, но все вокруг качнулось, поплыло, теряя четкость, и через миг Милав увидел, что стоит не перед деревянной дверью, инкрустированной драгоценной древесиной, а перед шершавой каменной стеной.

— Вот так влипли! — выдохнул за его спиной Ухоня.

Милав обернулся. Он не увидел ни комнаты, ни предметов, что в ней находились. Кальконис, Ухоня и он оказались в круглом каменном мешке диаметром не более пяти саженей.

— Ты можешь объяснить нам… — Ухоня был не просто озадачен — он был ошарашен. Милав вкратце рассказал.

— Напарник, ты меня хоть убей, — взмолился Ухоня, — я не могу понять, как ты раскусил его так быстро?! У меня ведь тоже нос имеется, но я уловил только запах горелого «кокона»!

Милав устало пояснил:

— Обоняние является для человека основополагающим чувством. Оно помогает выжить всем животным, а человек так ли уж от них далек? Поэтому запах Аваддона, который я впитал в критический миг схватки с ним, так ярок и силен для меня. Я узнал бы колдуна среди тысячи Латтернов О-Тогов…

— Все это, конечно, очень интересно, — подал голос Кальконис, — но как бы нам отсюда выбраться?

Вопрос требовал ответа.

Милав оглядел их новую темницу. Даже попробовал простучать стены. Камень казался монолитным. Посмотрев вверх, кузнец увидел где-то далеко маленький голубой круг. Небо? Источник света отсутствовал, но было очень светло.

— Как он смог так быстро перенести нас сюда? — недоумевал Ухоня.

Милав не ответил, продолжая осмотр стен. Ему не удалось найти даже тончайшего стыка между каменными блоками, который позволил бы предположить, что этот колодец сложен человеческими руками. Получалось, что их темница выдолблена в цельном массиве, и кто знает, сколько десятков или сотен саженей отделяют их от заветного голубого купола!

Кузнец опустился на каменное дно рядом с Кальконисом.

— Есть идеи? — спросил Ухоня.

— Пока нет… — отозвался Милав.

— Тогда попробую я…

Ухоня трансформировал тело, превратившись в безобидное розовое ухо. Затем рванулся вверх. Милав с завистью вздохнул, глядя на то, как изящно парит ухоноид. Но в следующий миг раздался болезненный стон, и Ухоня плюхнулся рядом с кузнецом уже в облике тигра.

— Что-то ты рановато… — сказал Милав, пока ухоноид лапами ощупывал могучую голову.

— А ты сам попробуй! — огрызнулся Ухоня. — Нет там никакого неба! Это рисунок на камне!

— Час от часу не легче… — проговорил Кальконис. — Выходит, это не каменный мешок, а каменный орех!

… Время текло вяло. Милав, привалившись к теплому боку задремавшего ухоноида, пытался найти отгадку. Он не верил в то, что Аваддон расправился с ними таким странным способом, — не в его это стиле. Вот если бы стены источали бушующее пламя, а под ногами клокотала ледяная бездна — это походило бы на него. А так…

Незаметно кузнец задремал. Снилось что-то очень дорогое, отчего сладко щемило сердце. Губы его непроизвольно раскрылись в улыбке, и он услышал далекий-далекий голос, пробивающийся к нему сквозь толщу времени и камня.

— Милав, почему ты спишь? Ты должен действовать!

— Это ты, Лооггос? Как ты нашел меня?

— Я не искал тебя — это твоя тоска отыскала меня.

— Ты поможешь мне?

— Зачем? Если человек решил умереть, он имеет на это право.

— Но я не хочу умирать!

— Тогда борись!

— Но что я могу сделать?!

— Вот видишь — ты в отчаянии, значит, ты уже проиграл…

— Ну, нет, Лооггос, ты меня еще не знаешь! Да я этот камень зубами рвать стану! Да я его в порошок изотру!

— А стоит ли тратить на это силы?

— О чем это ты?

— Листья с деревьев осыпались — это пришла осень или дерево умерло?

— Я не понимаю!

— Жаль, я всегда думал, что ты способен отличить иллюзию от реальности. Прощай!

— Подожди, Лооггос, что означают твои слова?

— Прощай, Милав. Путей вокруг много — мы можем еще встретиться с тобой…

— Лооггос!

Милану показалось, что он кричал вслух. Но, открыв глаза, он увидел, что Ухоня и сэр Лионель спят безмятежным сном. Милав лихорадочно стал вспоминать содержимое сна. Последняя фраза напряженно пульсировала в мозгу: «…отличить иллюзию от реальности… отличить иллюзию от реальности…».

Милав помнил склонность «молчащего» ко всякого рода загадкам. Вот и сейчас Лооггос, видимо, считал, что сообщил более чем достаточно. Но что он хотел этим сказать?

И вдруг Милава осенило: отличить иллюзию от реальности! Лооггос хотел сказать этим, что росомоны на самом деле находятся вовсе не в «каменном орехе», а где-то в другом месте. И возможно, даже не покидали пределов своей комнаты! Как же сбросить это наваждение?

Милав потер виски. На память пришли события впечатляющего боя викингов в замке доджа Горчето. Вот оно!

Милав разбудил обоих товарищей и, ничего им не объясняя, приступил к осуществлению своего плана.

Усилием воли он вызвал в памяти образ раскрывающейся бездны и стал излучать это видение вокруг себя. Завороженные картиной Ухоня и сэр Лионель стали жаться к Милаву, чтобы ненароком не свалиться в адскую пропасть.

Сначала ничего не происходило. Но Милав не отступал и скоро заметил, что контуры их темницы поплыли. Дрожание было едва заметным, но Милав понял, что он на верном пути, и усилил мысленный натиск насколько мог. И каменная темница стала рассыпаться на глазах. Не прошло и минуты, как вокруг изумленных росомонов оказалась их комната. А еще через мгновение до них долетел шум боя — кто-то штурмовал еще не достроенный дворец!

— Ну и дела! — восхищенно воскликнул Ухоня. — Вот это по мне!

Глава 13. ТОКОНГ КОРОЛЯ.

Он кинулся к окну и радостно заорал:

— Ничего себе! Ребята из охраны дворца уже разнесли весь фасад!

Милав выглянул сквозь остатки цветного венецианского витража. Действительно, парадное крыльцо летнего дворца короля Сыбзыка Четвертого превратилось в поле боя. Сначала Милав никак не мог понять, кого же атакует королевская гвардия. Но потом заметил знакомую зеленую униформу дворцовых слуг, и до него стал доходить смысл происходящего.

Аваддон прибыл во дворец в облике Латтерна О-Тога (чего он хотел этим добиться — отдельный вопрос). Он пришел один (настоящие слуги оставались с настоящим токонгом короля). Аваддон оставил бывших дворцовых слуг — теперь его самых верных воинов — сторожить вход во дворец (на случай, если росомоны поднимут тревогу). Затем он предстал перед росомонами. Возможно, шум поединка Милава с Аваддоном привлек внимание дворцовой стражи, и она кинулась на помощь своему господину. Рать Аваддона встала у нее на пути, и закипел бой, завершающую фазу которого Милав и увидел, выглянув из окна.

Все вроде логично. Оставалось решить для себя: будут ли они ждать, когда дворцовая стража одержит победу, или же помогут гхотам? По выражению Ухониной физиономии он понял, что никакие силы не удержат ухоноида в комнате, когда за стенами творится такое! А разве они с Кальконисом оставят своего товарища одного?

Милав молча достал Поющего, и это послужило сигналом. Ухоня рванулся вперед. Сэр Лионель двинулся за ним следом, выискивая по дороге, чем бы вооружиться. Милав торопливо шагал в конце их небольшой армии.

Они поспели, что называется, к «шапошному разбору»: гвардейцы вязали последних слуг, превратившихся в одночасье в опасных безумцев. Росомонов гхоты встретили настороженно.

— Как бы нам не пришлось отвечать за чужие грехи? — предположил Ухоня.

Действительно, к ним направлялся начальник караула, и его лицо не выражало радости от встречи с росомонами. Гхот остановился перед Милавом и спросил:

— Где королевский токонг?

О-го-го! Кажется, проявив воинскую солидарность, росомоны оказались в щекотливом положении. Если сказать, что Латтерн О-Тог вовсе не тот, за кого себя выдает, королевский страж этому едва ли поверит. А если сказать, что Латтерна О-Тога во дворце нет, поскольку он еще не приезжал, то… Впрочем, об этом и думать не стоило: на лице гхота-офицера отсутствовали какие-либо намеки на любовь к юмору.

— Видите ли… — начав говорить, Милав не знал, что скажет. Но в следующий миг его взгляд упал на вереницу повозок, двигающихся к дворцу. Милав быстро сориентировался и решил малость разыграть бравого вояку. Он заявил: — Мы не видели сегодня токонга короля вельможного Латтерна О-Тога!

Гхот опешил от такой наглости и заговорил менее миролюбивым тоном:

— Но он вошел в вашу комнату несколько минут назад!

Милав не отказал себе в удовольствии еще немного покуражиться над гхотом.

— Думаю, вы ошибаетесь. Мы не видели его.

Гхот налился гневом и вплотную приблизился к Милаву.

— Вы скажете, где королевский токонг, иначе…

Милав сделал удивленные глаза и ответил, приблизив свое лицо к самому носу гхота:

— Не стоит нас пугать! И запомните: росомоны никогда не лгут! А вельможный Латтерн О-Тог в данную минуту въезжает во двор, и ваш долг поприветствовать его.

Гхот быстро оглянулся. На его лице отразилась целая гамма чувств — от гнева на росомона до мистического ужаса (как королевский токонг может въезжать во двор дворца, если он уже внутри?!!). Не в состоянии ничего произнести, он бросился навстречу кортежу.

Росомоны остались одни.

— Ну и везунчик же ты! — воскликнул довольный Ухоня. — Представляешь, что с нами было, если бы токонг не появился так вовремя?!

— Он же сказал, что прибудет утром, — пожал плечами Милав. — А дворянину его ранга ложь как-то не к лицу…

Ухоня томно прикрыл глаза, зевнул и сказал:

— Пойдемте к себе. Все равно Латтерн О-Тог раньше, чем через полчаса, не придет — должны же караульщики похвастать, как славно они бились с полчищами вышколенных слуг, половина из которых — дамы!

Глава 14. СЕКРЕТНЫЕ КОМНАТЫ И БОЛЬНЫЕ ГХОТЫ.

Латтерн О-Тог явился в комнату росомонов на удивление быстро. («Наверное, не стал слушать хвалебной болтовни начальника дворцовой стражи», — предположил Ухоня.).

Знатный гхот остановился посередине комнаты, огляделся по сторонам (в дверях истуканами застыли четыре телохранителя). Латтерн О-Тог был слегка озадачен. Он сделал знак рукой, и телохранители удалились, закрыв дверь.

— Я принес новости, которые после всего этого, — токонг обвел рукой вокруг, — едва ли вас заинтересуют.

— А что за новости?

— Хотя вы и не доверяли моим методам поиска Аваддона, все же они дали кое-какие результаты. Мест, которые любит посещать черный маг, не так много. В каждое из них я отправил надежных людей. Сведения начали поступать уже в день вашего прибытия в этот дворец. Я не спешил ими делиться с вами, потому что не был уверен в их достоверности. Некоторое время ушло на проверку неточностей и на сопоставление добытых фактов. В итоге я пришел к выводу, что Аваддон из страны не выезжал. Мало того, он должен находиться где-то недалеко от столицы. Скорее всего, в горах, недалеко от развалин его замка.

— Действительно не густо, — сказал Милав. — Мы, не покидая стен дворца, узнали то же самое.

— В самом деле?! — Латтерн О-Тог казался искренним в своем удивлении.

Милаву пришлось коротко рассказать о последних событиях.

— Так вы по-прежнему убеждены, — спросил токонг, — что Аваддон каким-то образом использует гранит, вывезенный с руин его замка?

— Вчера я еще мог в этом сомневаться, — ответил Милав, — но сегодня я в этом просто убежден — черный маг не просто использует камни, они играют в его замысле главную роль.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что Аваддон обосновался не просто где-то в районе Тмира, — в данную минуту он находится совсем близко и, возможно, даже слышит каждое наше слово!

— Надеюсь, вы не обвиняете меня в сговоре с Аваддоном? — холодно спросил Латтерн О-Тог. — Если он воспользовался моим обликом, это еще не значит, что я…

— Успокойтесь, вельможный токонг, — сказал Ми-лав. — Я хотел лишь сказать, что эти стены вполне могут иметь уши черного мага.

— Неужели?!

— Поэтому я хотел предложить вам продолжить нашу беседу в саду.

— Что ж, я согласен. На самом деле, я отчетливо чувствую чей-то интерес к нашему разговору.

Беседу продолжили в саду, рядом с фонтаном, изображающим сидящего грифа, из клюва которого текла холодная ключевая вода. Охрана токонга маячила где-то за кустами. Под таким прикрытием можно было смело говорить о чем угодно, не боясь быть услышанными.

— Итак? — Латтерн О-Тог ждал от Милава продолжения.

— Теперь я могу вам сказать следующее. — Милав выдержал паузу. — Я абсолютно уверен, что Аваддон находится во дворце!

Глаза токонга округлились.

— Вздор! — вскричал он. — Этого не может быть!!

— Если вы немного успокоитесь, я объясню причины моей уверенности.

Латтерн О-Тог насупился, но ничего не сказал.

— Ваше молчание я понимаю как согласие выслушать меня? (Легкий кивок головы вельможного гхота). Тогда продолжу: наше плохое самочувствие в течение всего времени, что мы здесь находимся, говорит о постоянном воздействии не только на нас, росомонов, но и на самих гхотов — я слышал разговоры об этом некоторых служанок и даже солдат из охраны. Следовательно, воздействие идет не на отдельного человека, а на весь дворец — я к вопросу о «чистоте» камней этой постройки. Далее, неоднократное появление некоторых… довольно странных личностей свидетельствует о том, что они приходили не со стороны парка, — ваши солдаты службу несут весьма исправно (новый кивок вельможного гхота, теперь наполненный явной благосклонностью к речам росомона). Спрашивается: откуда они могли взяться? И последнее — то, что произошло со слугами во дворце. Вечером вчера все они были совершенно нормальны. Воздействием кто-то управлял — только слуг и служанок собрали в одной комнате и лишили рассудка. Это мог сделать только тот, кто сам находился в той комнате. Иначе превращение могло затронуть кого-либо из охраны или нас. Выходит, Аваддон имеет возможность спокойно разгуливать по летнему дворцу малолетнего короля, как в своем собственном замке.

Латтерн О-Тог криво усмехнулся.

— Все это очень занимательно, — сказал он, — к сожалению, вашу теорию я могу уничтожить одним своим аргументом!

— Буду рад услышать! — Милав ничуть не растерялся.

— Вы говорите, что Аваддон все время вас преследует здесь. Так?

— Так.

— И что он воздействует на вас через камни своего разрушенного чертога. Так?

— Так.

— Тогда ответьте мне: каким образом он сумел все это просчитать, если даже я до последней минуты сомневался, куда вас везти: в Тмир или сюда!

Милав ответил почти сразу:

— Во-первых, Аваддон обладает даром предвидения и мог знать, что мы остановимся именно здесь. Во-вторых, я вовсе не настаиваю на том, что всю чертовщину с камнями, насыщенными черной магией, он проделал исключительно ради нас. Все это предназначалось другому.

— Кому же, если не секрет?

Милав огляделся по сторонам, наклонился к самому лицу Латтерна О-Тога и сказал:

— Сыбзыку Четвертому — малолетнему королю гхотов.

— Что!!! — Латтерн О-Тог страшно побледнел. — Вы… Вы забываетесь! Я не позволю!

— Если вы не будете меня перебивать и дослушаете, то поймете, что я прав.

Некоторое время Латтерн О-Тог тяжело дышал, бросая на росомона свирепые взгляды.

— Хорошо… Говорите!

— За последние три года положение Аваддона сильно изменилось в худшую сторону. Его способности частично утрачены, соратники бегут от него на ту сторону Великой Водной Глади, его замок разрушен до основания, и наконец правители страны Гхот вовсе не собираются делиться с ним своей властью. Как должен поступить человек, честолюбие которого настолько огромно, что буквально разрывает его на части? Вот он и решает воспользоваться тем, что для малолетнего Сыбзыка строится летний дворец. Он внушает ответственному за строительство мысль воспользоваться готовыми блоками разрушенной крепости. Раньше блоки возили из каменоломни на строительство всех крупных сооружений в Тмире — и никому не приходило в голову, что это далеко. А камни с развалин замка Аваддона содержат эманацию зла, они способны излучать его сколь угодно долго и с силой, которую определяет сам Аваддон. Далее, сам черный маг в процессе строительства влияет на рабочих таким образом, что они возводят ряд секретных комнат, о которых никто ничего не знает, потому что все исполнители гибнут по завершении работ. При строительстве дворца погибло более ста человек! Такие потери сопоставимы с потерями при осаде крепости. Но Аваддона мало заботят судьбы каких-то там простолюдинов. Его цель одна — дождаться, когда Сыбзык Четвертый начнет проводить свой отдых в этом дворце. И вот тогда для Аваддона откроется широкое поле деятельности — он сможет влиять на молодого короля таким образом, что через год-два королевским токонгом может оказаться уже он сам, а потом… потом ему и король будет не нужен, и он с помощью своих потайных комнат сможет совершать какие угодно подмены, кражи, убийства…

Латтерн О-Тог молчал очень долго. Потом сказал:

— Трудно спорить с тем, что вы сейчас сказали. Мне непонятно одно: где скрывается сам Аваддон? Не будет же он сидеть в одной из своих комнат и дожидаться, пока его обнаружат?

— Разумеется.

— Тогда где он?

— Пока не знаю, — сказал Милав, — но я рассчитываю на вашу помощь в этом вопросе.

— На мою?! — Вельможный токонг был очень удивлен. — И как вы себе ее представляете?

— Аваддон проникает внутрь дворца через вход, который подчиняется только магии. Если бы это было не так, я давно бы его обнаружил. Но я не силен в колдовстве. Поэтому и прошу вашей помощи в поиске этого входа. Иного выхода у нас нет.

Латтерн О-Тог долго смотрел на льющиеся струи воды и молчал. Милав не решался нарушить его размышления, опасаясь вспыльчивого нрава гхота, — если токонг откажется, росомонам самим найти Аваддона едва ли удастся.

Наконец королевский токонг принял решение и подозвал Милава.

— Если бы дело касалось любого жителя нашей страны, даже меня самого, я бы не согласился на ваше предложение. Но речь идет о Сыбзыке Четвертом. Горе тому, кто помыслил причинить ему зло! Я согласен. Идемте.

Латтерн О-Тог быстрым шагом направился во дворец.

— А когда вы успели узнать о потайных комнатах и недомогании гхотов? поинтересовался Кальконис, когда они немного отстали от Латтерна О-Тога.

— Да нет никаких потайных комнат, и солдаты со слугами на здоровье не жалуются! — тихо ответил Милав.

— Так вы обманули токонга короля?!

— Нет, я просто ввел его в заблуждение…

— А если он узнает?

— Свалим все на Аваддона — дескать, проклятый колдун с помощью черной магии растворил все секретные комнаты! После сегодняшней истории со слугами гхоты чему угодно поверят!

— И все-таки это как-то некрасиво… — Кальконис был явно расстроен поступком Милава.

— «Красиво», «некрасиво», — передразнил Калькониса Ухоня. — Напарник, я на твоей стороне. Вы посмотрите, что тут творится!

— Так-то оно так, — сэр Лионель страдальчески вздохнул, — и все-таки…

— Хорошо, — сжалился Милав над несчастным философом. — Если от этого вам станет легче, то я обещаю: если мы останемся живы — я расскажу Латтерну О-Тогу об этом обмане. Согласны?

— О! Теперь я сам готов искать эти магические двери. Надеюсь, насчет них вы не ввели токонга в заблуждение?

— Нет! Дверь должна быть. И мы ее найдем!

Глава 15. «ЗАСЛАНЦЫ» АВАДДОНА.

Перед парадным мраморным крыльцом Милав догнал токонга короля и обратился к нему:

— Перед тем как мы приступим к поискам, я хотел бы вам сказать еще кое-что.

Латтерн О-Тог остановился.

— Я слушаю, — обернулся он.

— Когда мы найдем магическую дверь — я в этом нисколько не сомневаюсь, — за ней может оказаться кто угодно: Аваддон не из тех, кто радуется незваным гостям.

— И что же?

— Сколько у вас воинов?

Латтерн О-Тог перевел взгляд на начальника дворцовой стражи. Тот быстро ответил:

— Трое убиты, пятеро ранены. В строю четыре полных десятка!

Милав покачал головой:

— Этого недостаточно.

— Со мной всегда три дюжины охраны, — сказал королевский токонг надменным голосом. — Этого тоже мало?

— Пусть все солдаты, которые могут сражаться, следуют за нами, сказал Милав. — Когда мы найдем дверь, времени на сборы не будет!

Латтерн О-Тог отдал команду и спросил у кузнеца:

— Теперь — все?

Милав улыбнулся краешком губ и ответил:

— Боюсь, что это далеко не все.

Токонг презрительно фыркнул и направился в распахнутые слугами двери.

В течение долгого времени странная процессия двигалась по дворцу, переходя из одной залы в другую. Во главе шел сам королевский токонг Латтерн О-Тог и с полузакрытыми глазами производил таинственные и замысловатые движения руками — он искал след магического воздействия на материальную структуру дворца, за токонгом следовали Милав, Кальконис и Ухоня, затем начальник королевской стражи, за ним — личная охрана токонга, и в самом конце многочисленного шествия брели бравые парни из охраны, считавшие, что они разыскивают последних злодеев, умело маскировавшихся в последнее время под королевских слуг.

В начале пути все были насторожены и вздрагивали от малейшего шороха (начальник королевской гвардии был осведомлен о цели их поисков). Но потом, по мере того как все больше комнат, залов, лестниц, переходов оставались пройденными, а результаты отсутствовали, Латтерн О-Тог и его сопровождающие непростительно расслабились. Воины растянулись на много комнат, а те, что находились рядом с вельможным токонгом, вели себя слишком беззаботно. Милав дважды обращал внимание Латтерна О-Тога на чересчур вольное поведение солдат, но токонг только отмахнулся, обозвав росомона паникером. Милав, закусив губу, обиду стерпел. Однако подал знак Кальконису и Ухоне быть настороже: они приближались к памятной им всем комнате, в которой королевские слуги прошлой ночью участвовали в странном «шествии» вокруг стола.

Милав был уверен, что Аваддон с ними просто играет. И что он обязательно нанесет удар первым и в самый неподходящий для гхотов и росомонов момент. А Латтерн О-Тог, порядком уставший от долгого бесцельного блуждания по дворцу, начинал терять терпение. Он заявил, что эта комната будет последней, и с нескрываемым скептицизмом приступил к обычному ритуалу. Но едва он развел в стороны ладони, случилось то, что и должно было случиться с надменным и чопорным гхотом: массивный стол исчез, и на его месте все увидели колеблющийся круг, открывающий вход в подземелье. Латтерн О-Тог от неожиданности отшатнулся. И вовремя — из ледяного подземелья в комнату хлынули создания тьмы столь омерзительной наружности, что многих просто оторопь взяла, а многие предпочли немедленно бежать. В итоге перед лавиной ужасных созданий остались лишь трое росомонов, сам Латтерн О-Тог, начальник дворцовой охраны и несколько воинов из личной гвардии токонга. Путь отступления этому отряду был отрезан дверями, закрывшимися мановением чьей-то воли.

Случившееся смахивало на ловушку, но Милав этому только обрадовался он устал гоняться за Аваддоном и жаждал личной встречи с ним. Сейчас он не боялся черного мага, потому что очень долго изучал своего врага и готовился к этой схватке; теперь шансы на победу были примерно равны. Наверное, Аваддон думал так же, потому что послал навстречу Милаву свое воинство, причем далеко не самое лучшее.

Темное воинство продолжало вытекать из колеблющегося контура магической двери, оттесняя гхотов и росомонов к самому окну. Время шло на секунды.

Милав позволил гхотам заняться своим прямым делом, то есть охранять драгоценную жизнь вельможного токонга, а сам с Кальконисом и Ухоней приступил к тотальному уничтожению омерзительных тварей. Было их необыкновенно много, поэтому «работы» хватало всем: и Милаву с Поющим Сэйеном, и Кальконису с полуаршинным клинком, и Ухоне с его огромными клыками и сабельной остроты могучими когтями.

Время словно остановилось. Шум, вой, гам слились воедино. От этой какофонии закладывало уши и ломило в висках. Скоро к росомонам присоединился и начальник королевской стражи, оказавшийся искусным и отчаянным рубакой, а затем и остальные гхоты. Поэтому первая волна нападавших была рассеяна достаточно быстро. Последние из них, видимо услышав чей-то призыв, поспешили вернуться туда, откуда пришли.

Едва Милав заметил, что воинство бежит, он понял — магическая дверь, которую они так напряженно искали, может закрыться в любую минуту. Следовало поторопиться, чтобы не лишить Аваддона «удовольствия» еще раз пообщаться со столь «любимыми» им росомонами. Он крикнул тем, кто находился с ним рядом, только одну фразу: «Не отставать!» — и опрометью бросился в магический круг, успев на бегу хорошо приложить двух особенно мерзких тварей, слишком медленно перебиравших лапами по мрамору пола. Отбросив в сторону заверещавших монстров, он прыгнул прямо в ледяное нутро и замер внизу, готовый отразить нападение любого, кто притаился в мутных волнах колышущегося холода. Рядом что-то звякнуло; Милав скосил глаза — Кальконис в порванной куртке и с легкой раной на голове стоял рядом.

— Я с вами… — коротко бросил он и потеснился — следом за ним в подземелье спрыгнуло еще несколько воинов. Откуда-то сверху послышался далекий голос:

— Напа-арни-ик! Не бросай меня! — и вслед за этим на головы воинов обрушилась огромная кошка. Гхоты от неожиданности попадали, а когда поднялись на ноги, магической двери уже не было: они оказались внутри подземелья.

— Похоже, я все-таки успел! — обрадовался ухоноид, грациозно поднимаясь с придавленных им гхотов.

Милав осмотрел тех, кто успел прыгнуть в магическую дверь до того, как она захлопнулась (и есть повод думать, что надолго). Всего их оказалось девять: трое росомонов, начальник королевской стражи, четверо из личной охраны токонга и девятый воин — в высоком шлеме, закрывающем почти все его лицо, — видимо, из числа дворцовой стражи.

— Не густо, — сказал Милав и обратился к начальнику королевской стражи: — Как звать-то тебя?

— Таби Мром.

— Вот что, Таби, ты рубака что надо — успел я в бою это заметить, поэтому скажу тебе прямо, без обиняков: путь, в который мы собрались, — это путь в один конец. Нам-то выбирать не приходится: мы пришли за жизнью черного колдуна; у вас же выбор есть — вы можете остаться здесь и ждать, что вас спасут. Правда, надежда на это совсем невелика, но больше, чем вероятность остаться в живых, отправившись вместе нами. Решай. У тебя есть еще немного времени.

Милав отошел от гхотов, обратился к Кальконису:

— У вас кровь на лице. Вы ранены?

— Так, царапина, — отмахнулся сэр Лионель.

— Ухоня, а ты как?

— Почти хорошо…

— Почти?

— Какая-то тварь успела укусить меня за хвост. И больно же было!

— Ты простил такое оскорбление?!

— Как же! Простил! Я не только разобрался с мразью, но еще и успел поработать вонючим телом, как дубинкой!

— Этому можно верить?

— Сидел бы ты здесь, если бы не я?

— Хороший вопрос, — улыбнулся Милав, — я подумаю над ним…

Таби Мром подошел к Милаву и сказал:

— Гхоты уважают храбрость, но не безрассудство: мы не позволим росомонам идти одним; у девятерых шансов выжить в три раза больше, чем у троих!

Милав сжал плечо гхота и обратился ко всем:

— Наша цель одна: черный колдун Аваддон. И мы сможем выбраться из этого лабиринта, только если одолеем его!

— Ладно, напарник, — махнул лапой Ухоня, — хватит душещипательных речей, пора с гостеприимным хозяином встретиться. А то некрасиво получается: мы к нему в гости со всей душой, а он к нам…

— Ухоня! — строго сказал Милав.

— Что?! — возмутился ухоноид. — Я только хотел сказать: «А он к нам мерзость всякую подсылает!» Что ж, видели мы этих засланцев! Они неплохо хрустят на зубах!

— Ухоня! Не порть аппетит, я еще не утратил надежду попасть на банкет по случаю долгожданной кончины Аваддона!

— А он сам-то об этом знает?

— Пока нет, но мы для того и идем к нему, чтобы сообщить эту новость…

Шутки сразу же кончились, едва боевой нонет двинулся по каменному лабиринту. Единственный факел, который им удалось соорудить из всего, что они смогли собрать по своим карманам — тряпки, остатки оливкового масла у одного запасливого солдата, поломанное древко копья, — давал очень мало света и больше разъедал глаза дымом, чем освещал дорогу.

Милав шел впереди, внимательно изучая дорогу, больше надеясь на приобретенные умения, чем на неверный свет факела.

Первые неприятности начались почти сразу: в панике бежавшие от слаженных действий гхотов и росомонов твари чувствовали себя уверенно в неосвещенном лабиринте и стали нагло атаковать людей. Милав изменил строй нонета — впереди по-прежнему шел он сам, а последним двигался Ухоня, которому свет тоже был не нужен (чтобы пару-тройку монстров отправить в свою пасть на дегустацию, достаточно и одного обоняния!).

Идти стало немного легче. Правда, ужасные вопли, издаваемые отдельными особями темного воинства, когда Ухоня «пробовал их на вкус», не давали никому расслабиться.

Скоро в каменном коридоре посветлело. Стало видно, что коридор выровнялся и теперь идет параллельно земле. Но на какой глубине они в данную минуту находятся — никто сказать не мог.

— Вам не кажется странным, что коридор не имеет ответвлений? — спросил Кальконис настороженно.

— Не кажется, — откликнулся Милав. — Аваддон строил его не для того, чтобы ловить нас с вами, а чтобы попасть из какого-то определенного места в новый дворец. И вряд ли он станет творить новые ходы на наших глазах с помощью магии — для этого нужно много времени и сил. Скорее, он приготовится к нашей встрече где-то недалеко от того места, где сейчас затаился.

— А как вы думаете — далеко это?

— Если бы я знал!

Глава 16. ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА.

Они шли уже больше часа, а обстановка вокруг не менялась — все те же гранитные стены, вспыхивающие алмазными блестками вкраплений слюды, все тот же ровный бледный свет, источник которого определить так и не удалось. А еще через полчаса Милаву пришлось признать, что они идут по ложному следу. Он поделился сомнениями с Таби Мромом и Кальконисом. Гхот ничего дельного сказать не мог (откуда, если он ни разу не сталкивался с коварством черного мага?). Кальконис тоже как советчик был мало полезен: он видел вокруг лишь безжизненные каменные стены и даже свечение воздуха воспринимал не так, как Милав. Пришлось кузнецу всю ответственность за непростое решение брать на себя. Он надолго задумался. Единственно правильным ему казалось вернуться в темноту, из которой они с такой надеждой вышли. Но именно чувство надежды и насторожило Милава — Аваддон не пойдет на честный бой: он мастер подлых ловушек; в кромешной мгле люди неосознанно с радостью тянутся на свет, даже если свет этот — всего лишь наведенная магом галлюцинация.

Милав поделился своими соображениями с Ухоней и попросил его вернуться по их следу, пока они будут готовить новые факелы из того, что у них еще осталось. Ухоню не нужно было долго упрашивать: едва услышав, что однообразное хождение по каменному тоннелю можно слегка разнообразить «подземной» охотой, он задрожал всем телом и, с трудом вытерпев наставления Милава, умчался в темноту. Скоро и немногочисленный отряд последовал за ним.

Шли ходко — глаза успели привыкнуть к рассеянному бледному свету, разлитому в прохладном воздухе. Скоро вернулся Ухоня с «трофеем». Им оказалась огромная летучая мышь, пойманная ухоноидом «с большими потерями для здоровья» — она поцарапала Ухоне нос, и Милаву пришлось срочно оказать ухоноиду медицинскую помощь; с перевязанным носом Ухоня выглядел смешно и даже нелепо, особенно здесь — в каменном подземелье. Но «трофей» Ухони оказался им очень полезен: Милав смог отследить тончайшую «нить» мысленного приказа, соединявшую мышь и того, кто управлял ею.

Милав в своих рассуждениях не ошибся: «нить» тянулась не в сторону свечения, а в сторону непроглядного мрака. Росомон понял, что именно там и скрывается Аваддон. Он предупредил, чтобы все были готовы к неожиданностям, и быстро пошел в густеющую темноту. Ухоня по-прежнему прикрывал тыл, готовый пресечь любую попытку напасть со спины.

И они, эти попытки, скоро последовали: одновременно спереди и сзади на людей набросились страшные и омерзительные создания, с которыми когда-то встречался Вышата в тереме князя Годомысла, — Вестники Смерти, рожденные из черного жемчуга черного мага…

Это был очень серьезный противник, и его появление на арене подземной битвы могло означать только одно: они слишком близко подошли к тайному убежищу Аваддона. А раз так…

Людей спасло то, что Вестники Смерти пришли за их душами не в кромешной тьме, где почти не было шансов на победу над силами зла, а в относительно освещенном месте. Милав приказал всем прикрывать тыл, а сам ринулся навстречу сверкающим конечностям Вестников Смерти. Впервые за все время, что он владел Поющим Сэйеном, Милав мог сражаться им в полную силу, не боясь ответного гнева таинственного посоха: Посланники Смерти не были людьми, их домом являлись запредельные дали потустороннего мира, и запрет Поющего на них не распространялся.

Милав начал «работать» с такой скоростью и всесокрушающим гневом, что ряды Посланников стали быстро таять. В то же время оставшиеся позади омерзительные создания набросились на людей с тыла. Там тоже закипел бой, за ходом которого Милав следить не мог, — противников еще хватало, и любое отвлечение внимания могло обернуться для кузнеца ужасной гибелью.

Милав понял, что одолел Посланников лишь после того, как его Поющий перестал встречать перед собой сопротивление полуматериальных тел. (Милав орудовал посохом почти вслепую — пот и кровь заливали глаза, а времени на то, чтобы утереться, Посланники Смерти не давали.) Он оглянулся и увидел, что и в тылу с тварями покончено. Воины садились прямо на каменный пол, стараясь восстановить побыстрее силы. Вытерев лицо остатками своего одеяния, Милав подошел к ним. Ухоня тихо поскуливал, зализывая зияющую рану в боку (ужасный коготь Посланника разорвал его тело, словно бумажный пузырь). У Калькониса была рваная рана в левом плече и теперь он торопливо и неумело перевязывал сам себя.

— Давай помогу… — Милав перевязал сэра Лионеля. Затем наклонился к ухоноиду: — Ты как, Ухоня?

— Знаешь, — простонал ухоноид, — быть нематериальным гораздо безопаснее… А вообще-то чертовски больно…

— Потерпи, сейчас помогу.

Милав достал из широкого пояса плоскую склянку и принялся обрабатывать эликсиром Нагина-чернокнижника страшную рану ухоноида. Ухоня тихо скулил, но крепился. Подошел Таби Мром.

— Трое убито. Один очень тяжело ранен, наверное, скоро умрет…

Милав закончил с Ухоней и приблизился к умирающему. Это был один из дворцовых стражников. Он хрипло дышал, глаза горели болью и обидой. Милав осмотрел рану, едва заметно кивнул Таби Мрому, соглашаясь с его мнением. Затем отвел начальника дворцовой стражи в сторону и сказал:

— Ему осталось недолго. Помочь я уже ничем не могу. Пусть умрет спокойно. Мы подождем…

Но подождать им не дали. Откуда-то из хладной темноты послышался дробный стук. Милав мгновенно вскочил на ноги. К нему торопливо приблизились Кальконис, Таби Мром и последний солдат, голову и половину лица которого закрывал высокий шлем. Дробный стук нарастал.

— Что это? — невнятно спросил Ухоня, присоединившийся ко всем, но из-за слабости привалившийся здоровым боком к ногам кузнеца.

— Не знаю… — ответил Милав. — Что-то новенькое…

Судя по звуку, они ожидали увидеть каких-нибудь уродливых гигантов, занимавших всю ширину прохода. Но шум приближался, а противник не показывался. Вот жуткое цоканье почти достигло ног Милава, он же по-прежнему ничего не видел.

— Факел! — крикнул кузнец гхоту.

Таби Мром метнулся за спины и через миг появился с коптящим факелом в руке. Свет выхватил из темноты каменную пустоту, в которой непонятный перестук приобрел новый, жуткий смысл. Милав посмотрел под ноги и увидел копошащуюся массу каких-то насекомых, размером не больше его ладони. Новый враг принадлежал к незнакомому виду не то пауков, не то тараканов. Однако тварей было такое великое множество, что уже через несколько минут двое гхотов и трое росомонов оказались по пояс погребены под все прибывающей массой нечисти. Людей просто заваливали мириады тел.

Милав лихорадочно искал выход, сокрушая противника тысячами. Но это только отсрочивало момент их гибели; даже мертвые «таракано-пауки» продолжали служить воле черного мага — они оставались на поле боя, и гора вокруг людей продолжала расти.

Тяжелее всего приходилось ухоноиду — каждое движение доставляло Ухоне мучительную боль. Он попробовал стать невидимым, но слишком много внутренней энергии уходило на локализацию боли, и метаморфоза закончилась неудачей. И хотя Ухоня продолжал яростно сопротивляться, было понятно продержится он недолго.

Кальконис тоже действовал на пределе — рана плеча была серьезной, и все, что мог делать сэр Лионель, — это топтать ногами и давить телом все увеличивающиеся полчища врагов.

Таби Мром в паре со вторым гхотом яростно орудовали мечами. Милав поймал страдальческий взгляд и понял, что и начальник дворцовой стражи устал. Нужно было срочно искать другой выход из положения. И Милав нашел его, вспомнив о том, что Аваддон просто трепещет от ужаса при наведении на него воспоминания о пропасти-преисподней. Если сам черный маг не способен противостоять мысленным образам, созданным воображением Милава, то что говорить о каких-то мелких тварях, всецело зависящих от воли Аваддона?

Милав торопливо приступил к осуществлению задуманного. Он перестал бороться с «таракано-пауками», убрал Поющего, успев поймать недоуменный взгляд Таби Мрома. Затем, сосредоточившись, стал мысленно представлять себе, что из-за его спины прямо на копошащуюся массу движется стена раскаленного пламени. Он вообразил огненное море — оно занимает весь объем прохода, и нет ни единого крошечного участка потолка, стен, пола, где бы адский огонь не изжарил все живое и неживое. «Таракано-пауки» вдруг заметались и волной отхлынули от людей, но было поздно: огненный смерч уже обрушился на них, и те, что не сгорели в первый миг, бросились обратно в темную глубину подземелья. Еще целую минуту Милав не разрушал мысленный смерч, потом резко выдохнул, открыл глаза и огляделся Вокруг было тихо. Ухоня лежал на холодном полу и прерывисто дышал. Кальконис привалился спиной к камню и неуверенно пытался затоптать немногих оставшихся «таракано-пауков», копошащихся у него под ногами. Таби Мром ошалело озирался вокруг. Гхот в шлеме в одной руке продолжал держать факел, а в другой — поломанный меч.

Милав вспомнил об умирающем и нетвердой походкой подошел к нему. Молодому гхоту уже ничего не было нужно — глаза его по-прежнему с немым укором смотрели на мир, но в них теперь не было ни боли, ни муки — только спокойствие перед бесконечно долгой дорогой.

Милав опустился на колени и закрыл гхоту глаза. Потом усталым жестом провел ладонью по лицу и с горечью подумал:

«Да какие мы с гхотами враги! Отчего такая жестокость одного народа к другому? Этот мальчик и знать не знал, где находится страна Рос, но его учили, что росомоны — его злейшие ненавистники. Зачем? Чтобы какому-то безумному магу самоутвердиться в собственном величии?! Нет, ты дорого заплатишь, Аваддон, за гибель этих людей!».

Они задержались недолго — ровно столько, чтобы сложить погибших у стены, немного отдохнуть и поправить сбившиеся повязки. Затем пошли в том направлении, куда отхлынули полчища «таракано-пауков» Ухоня сам идти уже не мог — Милав взвалил его себе на плечи и двинулся вперед, чувствуя, как колотится сердце напарника.

— Ухоня, ты того… не торопись покидать нас. Слышишь?

— Да слышу, слышу! — простонал ухоноид. — Не волнуйся, напарник, такой радости я тебе не подарю!

— Вот и славно…

Через некоторое время они наткнулись на многочисленные обгорелые останки. В свете факела можно было рассмотреть толстые волосатые тела с раздвоенными копытами и растроенными хвостами, имеющими костные наросты на конце каждого из них в виде длинного острого шипа.

— Что еще за чудища? — удивился Ухоня, неплохо устроившийся на шее Милава.

— Остатки еще одной засады, — ответил Милав. — Выходит, я удачно запустил огненный поток по лабиринту. Глядишь, так и до Аваддона доберемся!

Черный маг словно услышал его слова.

Все случилось так стремительно, что даже Милав с его невероятной реакцией ничего не смог сделать.

Сначала они услышали отдаленный шум впереди.

— Готовьтесь, — сказал Милав. — Нас ждет еще один сюрприз.

Потом раздался шум позади.

«Ловушка!» — успел подумать Милав, и вслед за этим на них обрушился каменный свод. Милав, находившийся немного впереди, успел сбросить ухоноида с плеч и швырнуть его туда, где камни еще не завалили проход. Ухоня ойкнул и полетел в темноту. Милав кинулся следом, чувствуя, как отдельные обломки колотят его спину. Что происходит сзади, он не знал.

Грохот падающих камней продолжался недолго. Милав почувствовал, что кто-то тянет его за руку.

— Ухоня? — спросил он у тьмы.

— Конечно, напарник! Кто же еще полезет за тобой в такую дыру!

Ухоня помог Милаву выбраться из-под обломков и оттащил на ровное место.

— Постой! — встрепенулся Милав — А как же твой бок?!!

— А никак… Пропал бок!

Милав потрогал рукой тело ухоноида и с удивлением обнаружил пустоту!

— Ты… весь такой?

— Почти весь. Хвост еще имеет плотность, но и он скоро присоединится к телу… Так что покидаю я тебя, напарник…

— Ты это брось! Вот разыщем Аваддона — будет тебе и знание прошлой жизни, и новенькое тело!

— Ладно, поглядим… А сейчас пора идти.

— А как же Кальконис и остальные?

— Если мы станем раскапывать завал, то упустим Аваддона. Выбирай.

Милав напряг слух, прислушиваясь к тому, что творилось по ту сторону каменного завала. Но сколько он ни старался — не донеслось оттуда ни единого звука.

«Ничего, сэр Лионель, — подумал он, — однажды мы вас уже вытаскивали из подземелья, вытащим и на этот раз!».

Они шли в абсолютной темноте, ориентируясь по запаху и едва уловимому течению воздуха. Скоро вокруг посветлело. А затем они увидели впереди огромных косматых монстров, перегородивших дорогу. Ухоня к этому времени стал совершенно прозрачным и вызвался посмотреть на монстров вблизи. Милав отпустил ухоноида и сам стал неторопливо приближаться. Монстры были совсем близко от кузнеца, но не делали попыток напасть на него. Милав так и миновал их, уверенный, что стражи не нападают, потому что получили приказ.

— Ухоня, — тихо позвал Милав.

— Я здесь.

— Эти истуканы каменные?

— Они такие же каменные, как ты. Да от них до сих пор несет немытым телом и протухшим чесноком!

— Ясно, значит, Аваддон знает, что я иду. Тогда договоримся так: ни при каких обстоятельствах ты не должен показываться перед ним. Пусть думает, что я один. Самое главное — не оконфузься, как при первой встрече с Латтерном О-Тогом!

— Обижаешь, напарник!

Милав уверенно зашагал вперед. Еще посветлело. А потом как-то неожиданно он оказался в огромном зале, потолок и стены которого терялись в туманной дали. Недалеко от себя он увидел Аваддона. Черный маг был один. Он спокойно смотрел на Милава, и в его взгляде не чувствовалось ни страха, ни радости. Только усталость.

Милав этому крайне удивился. На всякий случай он торопливо огляделся по сторонам.

Аваддон криво улыбнулся:

— Не бойся, мы одни.

Но Милав Аваддону не верил.

— Едва ли ты рискнешь своей шкурой в поединке со мной!

— А никакого поединка не будет. Тебе здесь что — рыцарский турнир?!! Я слишком устал от твоего пристального внимания к своей персоне, поэтому с огромной радостью передам тебя тому, кто просто жаждет встречи с тобой.

— О ком ты говоришь?

— Сейчас узнаешь…

Аваддон шагнул в сторону, и Милав увидел перед собой огромный хрустальный шар. Аваддон обхватил шар руками и что-то быстро зашептал; его совершенно не волновало, что Милав остался стоять сзади: он знал — гордый росомон никогда не нападет со спины. А Милав ждал, чувствуя, что начинает испытывать непонятное чувство благоговейного трепета при взгляде на хрустальный шар; в нем было что-то отталкивающее и притягательное одновременно.

Милав все ждал…

Аваддон закончил малопонятное непосвященному бормотание и отошел от шара. Губы его дрожали, руки тряслись. На лбу выступила испарина. Милав смотрел на черного мага и гадал: кто же тот, неведомый, который несокрушимого мага Аваддона может заставить трепетать, как былинку на ветру?!

Ответ он узнал быстро. Хрустальный шар окутался туманом, быстро распространившимся вокруг. Скоро Милав и Аваддон погрузились в него. Милав ждал, что под покровом тумана его атакуют, и приготовился дать отпор, с радостью чувствуя, что молчаливый ухоноид где-то рядом.

Но из тумана никто не появился. Милав видел, как тают холодные влажные космы и… Прямо перед ним стояло что-то невообразимое. Милав не находил слов, чтобы описать создание, проступившее из-за тумана. Все, что он мгновенно ухватил своим взглядом, забыв обо всем на свете, — десятки, сотни, тысячи глаз, разбросанных по всему телу чудовища.

Аваддон, стоявший рядом с Милавом, рухнул на колени и забормотал:

— О, несокрушимый во времени Малах Га-Мавет! Благодарю, что откликнулся на просьбу твоего недостойного ученика!

Малах Га-Мавет огляделся по сторонам, остановил пылающие взоры на маге и спросил:

— Зачем ты меня звал, ничтожный?

Аваддон указал рукой на Милава и заскулил:

— Я привел того, кто виноват в моем поражении у росомонов.

— Зачем он мне?

— Он знает, где находится Талисман Абсолютного Знания!

Малах Га-Мавет продолжал озираться по сторонам, его глаза как будто кого-то искали. Аваддон следил за своим господином, боясь даже пошевелиться.

Наконец Малах Га-Мавет обернулся к нему:

— Я доволен тобой. Ты нашел его!

— К-кого? — Аваддон не совсем понимал своего владыку — ведь он даже не взглянул на Милава!

— Я всегда знал, что ты способный ученик, — продолжал Малах Га-Мавет. — Только ты один мог вернуть Талисман, и ты сделал это!

— Н-но у меня нет Талисмана!

Малах Га-Мавет посмотрел на мага десятком глаз и сказал недовольно:

— Не разочаровывай меня глупой болтовней. Я знаю, что Талисман Абсолютного Знания здесь, иначе я не явился бы сюда!

Аваддон поднял свой взор на Милава.

— Ты!!! Значит, Талисман у тебя!! Отдай мне его!

Кузнец был удивлен не меньше Аваддона: о чем говорит Малах Га-Мавет? Уж не сам ли Милав является этим Талисманом? Но это невозможно!

Аваддон был уже рядом. Его трясущиеся руки тянулись к самому горлу кузнеца. Такое уже когда-то было…

Милав оттолкнул безумного мага.

— Оставь его! — прогремел голос Малаха Га-Маве-та. — Он не знает, где Талисман!

Аваддон замер.

— Но где же он?

— Здесь! — Малах Га-Мавет обвел своим жутким мечом вокруг себя. — Он здесь!!

И Милав понял, о ком говорит ангел смерти. Понял это и Аваддон, потому что он вдруг осклабился и стал теснить Милава в сторону Малаха Га-Мавета.

— Так вот, значит, чем стал Талисман Абсолютного Знания! Что ж, это облегчает нашу задачу — вам все равно не уйти отсюда живыми: твою бессмертную душу заберет ангел смерти, а твой товарищ вновь станет тем, чем и должен быть — Хранителем и Талисманом Всезнающего Ока.

— А моего мнения так никто и не спросит? — Голос Ухони прозвучал откуда-то сверху.

— Нам это ни к чему, — ответил Аваддон. — Ты навсегда связан с хрустальным шаром Всезнающего Ока. Оно не выпустит тебя из этого подземелья!

— Я уже понял это…

— Ухоня, попробуй вырваться! Я остановлю их!! — закричал Милав.

— Ты что, напарник! Чтобы я бросил тебя на растерзание этим волкам?!

— Довольно! — загрохотал голос Малаха Га-Мавета. — Настало время получить по заслугам!

Он занес над головой меч, и все увидели ярко-желтую каплю, набухшую на кончике лезвия.

От голоса ангела смерти задрожал каменный свод:

— Смирись, Милав-кузнец, со своей судьбою — не было случая, чтобы смертный уходил от моего меча!

Милав завороженно следил за тем, как к нему приближается ангел смерти. Он с ужасом понял, что не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой — он был полностью во власти Малаха Га-Мавета. Но невидимый ухоноид сдаваться не собирался. Сверху вновь послышался его насмешливый голос:

— Аваддон! Ты что-то лепетал насчет того, что Всезнающее Око не выпустит меня из этого вонючего подземелья?!

— Я не собираюсь спорить с каким-то Талисманом!

— А зря, Аваддонюшка, ой зря! Потому что я решил: если Око не отпускает меня, то я освобожу Око из его заточения!

— Ты что говоришь?! — похолодел Аваддон — Да ты знаешь, что тогда случится?!

— Конечно! Ты навсегда провалишься в ту бездну, что так возлюбила тебя в последнее время! А Малах Га-Мавет навсегда лишится возможности вмешиваться в дела людей!

— Безумец, что ты говоришь?! Вместе с нами погибнешь и ты!

— Что ж, это не такая уж большая цена за то, чтобы избавить мир от вас!

Милав увидел, как уплотнился воздух и Ухоня принял — в последний раз излюбленную тигриную форму. Тигр бросился на шар и стал с остервенением терзать его.

— Не-е-ет! — закричал Милав.

Но Ухоня неистово продолжал свою разрушительную работу, и прежде чем Малах Га-Мавет и Аваддон оказались рядом с ним, по хрустальному шару пошли трещины. Аваддон по-щенячьи заскулил, а Малах Га-Мавет принялся с яростью колоть ухоноида своим жутким мечом. Но Ухоню это уже не заботило хрустальный шар лопнул, высвобождая колоссальное количество знаний. Взрыв был настолько силен, что свод огромного зала не выдержал и обвалился. Но Милав этого даже не заметил — он смотрел на тело ухоноида, которое быстро таяло в потоке извергающейся из шара энергии. А потом пришла тьма. Но прежде чем она затопила сознание росомона, он увидел перед собой двух беседующих седобородых стариков.

— Они смогли это сделать!

— Да, трудно поверить, но это так.

— Теперь Знания принадлежат миру, в нем растворилась вся сила Всезнающего Ока.

— Признаться, я не верил, что они смогут.

— Я тоже… Но и львенок когда-то родится слабым и немощным, и по маленькому комочку меха никто не скажет, что перед ним — будущий царь зверей!

— Да, львенок вырос — ему больше не нужны воспитатели. И мы можем спокойно отправиться вслед уходящим…

… Камни продолжали падать, но ни один из них так и не задел Милава. Если бы нашелся сторонний наблюдатель, он бы обратил внимание на то, что камни летят по совершенно немыслимой траектории, нарушая все законы физики. Но наблюдателей не было, и камни падали так, как им приказывала чья-то несокрушимая воля…

Эпилог.

— Вы можете с сэром Лионелем хоть каждый год приезжать к нам! говорил Таби Мром перед расставанием. — Я решил уйти в отставку королевский токонг наградил меня небольшой деревушкой на побережье! Приезжайте, будем сидеть у камина, рассказывать истории и вспоминать все, что с нами произошло!

— Не обещаю, — улыбнулся Милав. — Хотя за приглашение спасибо. Но путь в вашу страну слишком…

— Опасен?

— Нет, слишком долог. Лучше вы к нам приезжайте… с дипломатической миссией.

Таби Мром в последний раз взмахнул рукой, и парадный дормез Латтерна О-Тога повез росомонов в сторону их далекой родины. Милав долго смотрел в небольшое окно, потом спросил у Калькониса:

— Скажите, сэр Лионель, а куда подевался второй гхот? Я даже имени его спросить не успел.

— Я могу сообщить вам его имя.

— Будьте так любезны.

— Извольте — Витторио Чезаротти.

— Вот как! Что ж, я мог бы и сам догадаться…

Ночью, на первом их привале, Милаву снились сны. Их было много. Но три из них врезались в память так, что, даже проснувшись и открыв глаза, он, как наяву, видел то, что в них происходило…

СОН ПЕРВЫЙ.

«Ну вот, кажется, все, — подумал Вышата и увидел, как целое облако стрел взвилось в воздух и полетело на росомонов. — Выходит, прав был Милав-кузнеи — не стоило доверять найденышу!».

Стрелы валили всех без разбора — коней, росомонов, врагов…

Под этим ураганом росомоны потеряли половину оставшихся воинов. Но те, что остались, не пали духом — они сделались еще злее. И когда Вышата призвал их на последний бой, который принесет им долгожданную свободу, ибо «мертвые сраму не имут», за ним пошли все: и те, кто мог сражаться в полную силу, и те, кто сражаться уже не мог, но хотел хотя бы зубами достать еще одного врага. И этот последний бросок был поистине страшен: росомоны не взяли щитов, они побросали и стальные шишаки, укрывавшие их головы, и рубили врагов, ни на что не обращая внимания. Вышата был горд, что такие воины разделили с ним его последние минуты. А потом он заметил панику в стане врагов, и чей-то знакомый голос прокричал издалека:

— Держитесь, росомоны! Не было такого, чтобы воевода Кженский товарища в беде бросил!

СОН ВТОРОЙ.

Годомысл Удалой открыл глаза и с удивлением посмотрел вокруг. Он увидел знакомую обстановку собственной одрины. Но… было во всем окружающем что-то нереальное, что-то ненастоящее. Князь крайне удивился тому, что рядом никого нет — ни постельничих, ни других слуг. Да и воздух в комнате был настолько спертым, что им едва можно было дышать.

— Вышата! — Годомысл хотел позвать своего милостника зычным голосом, но из горла вырвался лишь слабый хрип.

Годомысл подумал, что это результат тяжелого недуга, который уже давно сковал его тело. Он решил подняться с одра, но с первого раза не получилось — тело словно окаменело, не чувствовалось в нем ни сил, ни жизни. Лишь с пятой попытки сумел Годомысл встать на ноги и направился к двери. К счастью, она оказалась немного приоткрыта (едва ли Годомысл смог бы отворить тяжелое дубовое полотно.) В коридоре он увидел знакомых гридей, и на душе у него потеплело. Он толкнул дверь и шагнул. Навстречу ему поднялись двое воинов, лица их как-то вытянулись и потемнели.

Годомысл вгляделся в бесстрашных гридей, губы которых трепетали, словно крылья бабочек, и громко приказал:

— Вышату ко мне! И проветрите комнату, а то запах там — словно кошка сдохла!

СОН ТРЕТИЙ.

Баба Матрена сидела на крыльце и внимательно изучала пучки сухой травы, в изобилии лежащие перед ней. Милав сидел рядом и следил за ее руками.

— Учись, Милавушка, — говорила старушка, — мне уже недолго осталось, а тебе — жить да жить! А травки — они, знаешь, и от всякой телесной хвори излечивают, и от всякого сердечного недуга помогают!

— Да не справлюсь я!

— Тю-ю! Вспомни, как Ухоня их быстро запоминал!

— Так то — Ухоня…

— Конечно, куда уж тебе со мной тягаться! — Голос ухоноида исходил, казалось, отовсюду. Баба Матрена испуганно воскликнула:

— Ухоня! Да неужто это ты?!!

— А то кто же?!

Милав вскочил на ноги и крикнул в голубое небо:

— Ну так покажись, напарник!

— Не-е-е, эт-то я Милаву-кузнецу напарником доводился, а с княжичем Догаром мне себя по-другому вести следует!!!