Часть 4. Мифы для выживания.

Глава 16. Великий круг любви.

Состояние ума, позволяющее человеку выполнять работу такого рода [наука], сродни тому, что ощущает глубоко верующий человек или любовник. Альберт Эйнштейн

Освобождение женщины.

Мефистофель:…То Матери! Фауст (вздрогнув):… Что? Матери? Мефистофель: Дрожишь? Фауст: Как странно! Матери, ты говоришь… Гете. Фауст

В предыдущих главах мы видели, как шовинистически настроенный Пер Гюнт пытался найти себя, скитаясь по свету. Но он во все большей степени впадает в отчаяние, и это продолжается до тех пор, пока он не встречается со смертью лицом к лицу. В конце концов он обретает истинного себя только в присутствии Сольвейг и через ее женскую любовь.

В мифе о принцессе Шиповничек мы видели, что к ее освобождению не привели усилия тех принцев, которые выказывали только свою молодецкую удаль и силу в попытках прорваться через изгородь из густых зарослей. Но оно произошло в присутствии того принца, который не применял грубую силу, а придерживался тактики «креативного ожидания» и уловил момент, когда изгородь с колючками и шипами расступилась сама по себе и когда они вместе с принцессой смогли по-настоящему присутствовать друг для друга.

В описании других мифов, например в гетевском «Фаусте», есть борьба, пусть она и не заканчивается конкретным разрешением конфликта, как в данном случае в мифе о равенстве мужчин и женщин.

В каждой из этих драм освобождение и женщины, и мужчины оказывается возможным только тогда, когда каждый из них достигает понимания нового мифа, присущего противоположному полу, что выливается в новые и весьма значимые психологические взаимоотношения. Они тогда оба вырываются за пределы своего прошлого существования, наполненного пустотой и одиночеством. Женщина и мужчина обретают свои истинные «Я» только тогда, когда достигают полного присутствия друг для друга. Они начинают чувствовать, что нуждаются друг в друге, причем не только физически, но и психологически, и духовно.

В эпоху Возрождения больша́я часть нашего западного мира перешла в протестантство, при этом богоматерь была достаточно решительно оттеснена на задний план; в архитектуре это нашло выражение в красивых, но достаточно безжизненных оформлениях церквей Новой Англии. Куда подевался католический культ деторождения Девы Марии с его теплотой и женственным началом в искусстве? Не нужно обладать блестящим умом, чтобы узреть в охоте на ведьм в Европе и Америке пятнадцатого и шестнадцатого веков неприкрытое наступление на положение женщин в этих странах. В этой связи основным выглядит соображение о том, что два главных принципа – рационализм и индивидуализм, на мифах о которых строится общество в современную эпоху, носят по большей части маскулинный характер и базируются на деятельности левого полушария головного мозга человека.

Достижения времени Великих географических открытий (пятнадцатого и шестнадцатого веков) были также связаны с деятельностью, которую мы воспринимаем как преимущественно мужскую. Мужчины прорывались вперед, открывая неизведанные вселенные, а женщины оставались дома как хранительницы очага. Промышленная революция привнесла в жизнь людей тяжелые и мощные машины, которые, опять же, требовали сильной мужской руки. Попытайтесь представить себе в те дни женщину, которая, будучи машинистом, ведет локомотив, которым так восхищался Гете, от Бата до Ливерпуля! Наше время отмечено процветанием капитализма с его фабриками и огромными механизмами, которыми управляли мужчины и – до недавнего времени – могли управлять только мужчины. Вся эта ситуация оставляла для женщин лишь второстепенные роли падчериц современности. Нам, несомненно, нужен был Ибсен, написавший в конце девятнадцатого века «Кукольный дом», в котором он показал, какое зло может быть причинено женской половине человечества.

Одной из основных причин, по которой Альфред Адлер ушел из той группы, которая собиралась каждую среду по вечерам дома у Фрейда на протяжении первого десятилетия нашего века, было то, что он сильно разошелся с последним в своих взглядах на женщин. Фрейд относился к женщинам со снисхождением и льстил им в викторианском духе. Он называл женщин «прекрасным полом», «нежными созданиями», и понятно, что, исходя из этого, он так никогда и не смог найти ответ на вопрос: чего хотят женщины? Напротив, Адлер много раз и множеством способов высказывался, что «цивилизация никогда не сможет достичь своей завершенности, пока одна половина человечества рассматривается как нечто неполноценное».

Следуя примеру Адлера, Отто Ранк также отдалился от группы близких сподвижников Фрейда, несмотря на то что Учитель очень гордился Ранком и его работами и даже ходили слухи, что Ранка готовили «унаследовать трон» Фрейда. Серьезнейшим образом разойдясь с широко распространившимся взглядом Фрейда на то, что все проблемы женщин происходят вследствие того, что он уничижительно называл «завистью к пенису», Ранк считал, что женщину мотивирует «эмоциональное и духовное… стремление к выражению своего истинного женского “Я” в мире, в котором господствуют мужчины и в котором для нее нет ни места, ни применения»[223]. Ранк полагал, что окончательный результат психоаналитической работы с пациентом должен заключаться в том, что этот пациент становится способен самореализовываться в полной мере. Ранк использовал термин «самореализация» еще до того, как мы в Америке стали употреблять его. Он также подчеркнул важность понятия «спутанной идентичности» за двадцать лет до того, как Эрик Эриксон использовал этот термин. Он также считал, что сексизм – предубеждения против женщин – это «культурное заболевание».

Ранк прекрасно понял то сложное положение, в которое ставит женщин наша культура. В 1939 году он написал, что женщина…

…должна чувствовать себя в этом созданном мужчинами мире… как Алиса в Стране Чудес, чуждым и сбитым с толку существом, так как это мир, в создании которого она не принимала участия… Примерно так, как будто они говорят на двух разных языках, а потому эти два разных пола живут в двух мирах, связанных между собой примерно так, как метрополии со своими колониями – связи между ними достаточно прочны для того, чтобы поддерживать необходимый уровень кооперации между двумя независимыми субъектами, которые отделены друг от друга еще не нанесенными на карту морями[224].

Чего не хватает нашей современной культуре, так это мифов и ритуалов, придающих значимость жизни женщины вне зависимости от того, что связывает ее с мужчиной, будь он ей отцом ли, братом ли, мужем ли. «Что могут сделать ритуалы, так это превратить необходимую и нудную рутину в нечто богатое, удовлетворяющее и наполненное смыслом», – так говорит нам Брюс Линкан в своем обсуждении инициации женщин в племенах навахо. Как мы уже говорили, ритуал – это миф, трансформированный в действие. Это все можно наблюдать на примере индейских племен. Их ритуалы выражают их же мифы в движениях тела. Миф порождает ритуалы, но и ритуалы порождают мифы. Роль женщины в ритуале инициации у навахо – вынашивать детей, выращивать урожай и обеспечивать пищей, которая поддерживает жизнедеятельность. И каждому такому акту соответствует свой миф, наделяющий его значимостью. «Считается, что каждый раз, когда какая-то женщина проходит обряд инициации, мир спасается от хаоса, так как основополагающая сила творчества обновляется в ее существе»[225].

Ритуалы и мифы навахо придают смысл тому, что женщины делают день ото дня, и возвышают их над скукой, бессмысленностью и отчаянием. Среди навахо не распространены конъюнктурные уловки, направленные на сохранение мужской гегемонии, продолжает Брюс Линкан. Их мифы формируют ритуал жертвоприношения и прославления, в них обыгрываются смыслы и значения тех действий, которые женщина будет выполнять всю свою жизнь и которые иначе были бы гнетущей рутиной. Ритуалы этого рода демонстрируют, что миф навахо состоит в том, что женщины спасают мир от хаоса.

Освобождение значит и для мужчин, и для женщин, что они свободны быть теми, кем являются по своей сути, по своей природе. Это значит жить и действовать на основе своей принадлежности к какой-либо социальной группе. Свобода от искусственных или культурных ограничений – это свобода развиваться так, как велят тебе и твое тело, и твой ум, и твой дух. Освобождение означает также умение использовать свои силы бессознательной природы, которые обычно связываются с женскими способностями, такими как телепатия и интуиция[226].

Мужчины отказывают женщинам в освобождении ценою того, что сами становятся рабами. Если у тебя есть раб, то это значит, что ты причастен к такому явлению, как рабство; хозяин превращает своего батрака в раба, но одновременно сам становится рабом своего раба. Ни один мужчина не может отказаться от освобождения женщин без того, чтобы самому потерять свободу. Однако свобода не существует в отрыве от ответственности. А поэтому освобождение женщин означает необходимость им взять на себя свою часть ответственности, пропорциональную степени своей свободы.

В условиях нашей современной бизнес-культуры весьма обнадеживает то, что советы директоров некоторых больших корпораций находят «женские подходы» (то есть те, которые в большей степени делают упор на эмпатию и чуткость) к решению проблем, имеющие свои преимущества. Некоторые женщины в бизнесе и политике, такие как Маргарет Тэтчер или Джин Киркпатрик, на своем примере доказывают, что женщины могут добиваться успеха, будучи столь же твердыми, как и мужчины. Но следует ли женщинам бороться с недугами общества и культуры, в которых все еще доминируют мужчины, перенимая у последних их не слишком привлекательные характеристики? Безусловно, это не так.

Давайте вспомним ту молодую женщину, чьи сновидения разбирались на психотерапевтическом сеансе в главе 11, посвященной принцессе Шиповничек. Эта женщина отличалась телепатическими способностями, «которые должны были на примере того сна продемонстрировать (как она удачно пояснила), что женщина была сообразительней и эффективнее, чем кто-то мог бы про нее подумать».

Джон Стейнбек в своих «Гроздьях гнева» показывает нам то огромное и глубокое уважение, с которым он рисует образ Ма Джоуд как архетипичной «матери-земли», благодаря которой держится, не распадаясь, семья эмигрантов. В мире Стейнбека женщины обладают внутренне присущим им пониманием циклического бессмертия, а с материнством женщина вступает в свои исконные права особой (природной) стихии. Именно таким образом плаксивая молодая девушка Роза Шарона становится в ряд великих матерей в заключительных строках романа «Гроздья гнева». Оказавшись по причине сезонных ливней и постоянного отсутствия работы в бедности и нужде, семья Джоуд находит пристанище в старом амбаре и натыкается там на мальчика и его отца (еще одного рабочего), находящихся на грани голодной смерти. Роза Шарона недавно потеряла своего новорожденного младенца, ее грудь опухла от молока. Она и Ма молча на каком-то интуитивном уровне общаются друг с другом:

Мальчик вдруг закричал:

– Да он умирает! Я вам говорю, он с голоду умирает.

– Перестань, – повторила мать. Она посмотрела на отца и дядю Джона, с беспомощным видом стоявших около умирающего. Она посмотрела на Розу Шарона, закутанную в одеяло. Взгляд матери сначала только на секунду встретился со взглядом Розы Шарона, но потом она снова посмотрела на нее. И обе женщины глубоко заглянули в глаза друг другу. Роза Шарона задышала тяжело, прерывисто.

Она сказала:

– Да.

Мать улыбнулась:

– Я знала. Я так и знала. – Она потупилась и посмотрела на свои руки, сжимающие одна другую.

Роза Шарона шепнула:

– Вы… вы уйдете отсюда… все уйдете?

Дождь еле слышно шуршал по крыше.

Мать протянула руку, откинула спутанные волосы со лба дочери и поцеловала ее в лоб. Мать быстро встала.

– Пойдемте отсюда, – сказала она. – Пойдемте все в пристройку.

Руфь открыла рот, собираясь спросить что-то.

– Молчи, – сказала мать. – Молчи и марш отсюда.

Она пропустила их мимо себя в пристройку, увела туда же и мальчика и прикрыла за собой скрипучую дверь.

Минуту Роза Шарона неподвижно сидела в наполненном шорохом дождя сарае. Потом она с трудом подняла с земли свое усталое тело и закуталась одеялом. Она медленно прошла в угол сарая и остановилась, глядя на изможденное лицо, глядя в широко открытые испуганные глаза. Она медленно легла рядом с ним. Он покачал головой. Роза Шарона откинула одеяло с плеча и обнажила грудь.

– Так надо, – сказала Роза Шарона. Она прижалась к нему и притянула его голову к груди. – Ну вот… вот… – Ее рука передвинулась к его затылку, пальцы нежно поглаживали его волосы. Она подняла глаза, губы ее сомкнулись и застыли в таинственной улыбке[227].

Очарование смертности.

В огромном количестве мифов идет речь о жизни после смерти – это и миф о воскрешении, и неоплатонические концепции бессмертия, и многие индуистские и суфийские верования, представления о том, что в своей будущей жизни мы можем принять какие-то другие формы существования, и так далее и тому подобное. Здесь мы не будет останавливаться на мифах о бессмертии. Вместо этого обратим свое внимание на очарование, связанное с тем, что мы смертны.

К великому удивлению многих, в мифах Древней Греции очень часто всяким значимым персонам предлагается стать бессмертными, но они предпочитают оставаться смертными – и это очень значимо. Одним из таких мифов, в котором описывается притягательность быть смертным, является история об Амфитрионе. В наше время этот миф нашел свое воплощение в драме «Амфитрион-38», так как именно такое число версий этого мифа было на момент написания этой пьесы[228].

История развивается следующим образом: Зевс влюбляется в жену Амфитриона, молодого греческого военачальника. Зевс – со своих высот – не может оторвать свой взгляд от земли, где он следит за ее тенью, мелькающей в окне. Он слоняется по вершине Олимпа, мучаясь от своей страсти, которой нет выхода. Меркурий испытывает к нему чувство жалости и советует предпринять что-то, чтобы заставить греков начать военные учения, которые никому бы не принесли никакого вреда, но чтобы для участия в них Амфитриону пришлось покинуть дом. А в его отсутствие Зевс, приняв облик Амфитриона, смог бы удовлетворить свою страсть и овладеть его женой. Зевс так и поступает, и все идет по задуманному плану.

Но после того как цель оказывается достигнутой, любовное действие совершилось, у него случается разговор с женой Амфитриона, который ввергает верховного бога в смятение. По возвращении на Олимп он описывает Меркурию, на что это похоже – заниматься любовью с человеческим существом. Зевс в самом деле потрясен и встревожен:

Меркурий, она скажет: «Когда я была юной», или «Когда я стану старой», или «Когда я умру». Это пронзает мне сердце. В нас чего-то не хватает, Меркурий.

У нас отсутствует острое и мучительное чувство преходящести – та сладостная печаль, которая появляется, когда ухватываешься за что-то и знаешь, что это не сможешь удержать.

Эти сентенции по поводу «очарования быть смертным» заставляют нас задуматься. Наше сочувствие и сострадание к другим людям проистекают из нашего осознания того, что мы сами тоже находимся на этом вращающемся шарике и «тридцать и еще двадцать или десять лет, а затем мы распрощаемся с миром»[229]. Эрих Фромм утверждал, что страх смерти – это страх не прожить свою настоящую жизнь, что очень похоже на вышеупомянутую мысль. «Быть смертным» имеет свои достоинства – это возможность переживать чувство своего одиночества и, как говорил Зевс, то «острое и мучительное чувство преходящести – ту сладостную печаль, которая появляется, когда ухватываешься за что-то и знаешь, что это не сможешь удержать».

Конечность нашей жизни несет в себе некое странное очарование. Абрахам Маслоу после инфаркта написал мне: «Моя река [река Чарльз, которая протекает рядом с задним крыльцом его дома] никогда не была столь красивой, как после моего инфаркта. Интересно, могли бы мы, люди, любить – и любить так страстно, если бы знали, что никогда не умрем». Это еще одно достоинство смертных: мы знаем, что это значит – любить друг друга. У нас есть способность к страстной любви, потому что мы все когда-нибудь умрем.

Я вспоминаю одну из своих прогулок вместе с великим теологом и философом Паулем Тиллихом, когда ему уже было под восемьдесят и оставалось не так уж много лет жизни.

«Пауль, – спросил я, – вы боитесь смерти?».

Отвечая на этот вопрос, он не изменил своего выражения лица: «Да. Каждый этого боится. Никто еще не возвратился, чтобы рассказать нам».

Я продолжил: «А что такого есть в смерти, чего вы боитесь?».

Он ответил: «Одиночество. Я знаю, что более никогда не увижу моих друзей и мою семью снова».

Что бы ни произошло с нами после смерти – как сказал Тиллих, никто еще не возвратился, чтобы рассказать нам, – у нас есть стимул, проистекающий из того факта, что мы знаем: нам осталось только еще несколько лет жизни на этой земле. Знание о своей смертности заставляет нас использовать возможности этих нескольких лет таким путем, который пролегает через самые значимые глубины наших сердец и сердец наших близких. Как пишет Жироду, в нашей смертной природе заключены своя мучительная острота, энергия и реальная жизненная сила.

Самый известный пример выбора в пользу конечности своей жизни являет нам Одиссей: во время своего долгого плавания из Трои домой, когда после кораблекрушения он прожил семь лет с прекраснейшей нимфой Калипсо. Она предложила ему стать бессмертным, если он согласится навечно остаться с ней. Но его постоянно снедало желание вернуться домой, к Пенелопе.

Афина – богиня, заботившаяся о семье Одиссея, упрашивает Зевса послать Гермеса, чтобы приказать Калипсо отпустить Одиссея. Когда же Гермес прилетает на тот остров и передает приказ Калипсо, ее охватывает гнев:[230].

Боги ревнивые, сколь вы безжалостно к нам непреклонны! Вас раздражает, когда мы, богини, приемлем на ложе Смертного мужа, и нам он становится милым супругом… Ныне и я вас прогневала, боги, дав смертному мужу Помощь, когда, обхватив корабельную доску, в волнах он Гибнул – корабль же его быстроходный был пламенным громом Зевса разбит посреди беспредельно-пустынного моря: Так он, сопутников верных своих потеряв, напоследок, Схваченный бурей, сюда был волнами великими брошен. Здесь приютивши его и заботясь о нем, я хотела Милому дать и бессмертье, и вечно-цветущую младость. Ей отвечая, сказал благовестник, убийца Аргуса: «Волю Зевеса уважив, немедля его отошли ты, Или, богов раздражив, на себя навлечешь наказанье». Так отвечав, удалился бессмертных крылатый посланник. Светлая нимфа пошла к Одиссею, могучему мужу, Волю Зевеса принявши из уст благовестного бога. Он одиноко сидел на утесистом бреге, и очи Были в слезах; утекала медлительно капля за каплей Жизнь для него в непрестанной тоске по отчизне; и, хладный Сердцем к богине, с ней ночи свои он делил принужденно В гроте глубоком, желанью ее непокорный желаньем. Дни же свои проводил он, сидя на прибрежном утесе, Горем, и плачем, и вздохами душу питая и очи, Полные слез, обратив на пустыню бесплодного моря. Близко к нему подошедши, сказала могучая нимфа: «Слезы отри, злополучный, и боле не трать в сокрушенье Сладостной жизни: тебя отпустить благосклонно хочу я».

Но Калипсо так и не понимает, почему Одиссей хочет отказаться от бессмертия и вернуться к Пенелопе.

О Лаэртид, многохитростный муж, Одиссей благородный, В милую землю отцов наконец предприяв возвратиться, Хочешь немедля меня ты покинуть – прости! … Думаю только, что я ни лица красотою, ни стройным Станом не хуже ее; да и могут ли смертные жены С нами, богинями, спорить своею земной красотою? На это стратег Одиссей отвечает: «Выслушай, светлая нимфа, без гнева меня; я довольно Знаю и сам, что не можно с тобой Пенелопе разумной, Смертной жене с вечноюной бессмертной богиней ни стройным Станом своим, ни лица своего красотою равняться; Все я, однако, всечасно крушась и печалясь, желаю Дом свой увидеть и сладостный день возвращения встретить, Если же кто из богов мне пошлет потопление в темной Бездне, я выдержу то отверделою в бедствиях грудью: Много встречал я напастей, немало трудов перенес я В море и битвах, пусть будет и ныне со мной, что угодно Дию». Он кончил. Тем временем солнце зашло, и ночная Тьма наступила. Во внутренность грота они удалившись, Там насладились любовью, всю ночь проведя неразлучно. Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос; Встал Одиссей и поспешно облекся в хитон и хламиду. Светлосеребряной ризой из тонковоздушныя ткани Плечи одела богиня свои, золотым драгоценным Поясом стан обвила и покров с головы опустила.

Итак, Одиссей выбирает остаться смертным, даже осознавая, что это означает для него еще многие годы скитаний в штормах, что его плот будет разбит и что по возвращении на Итаку ему придется вступить в схватку с толпами претендентов на его трон и руку Пенелопы.

Мы уже говорили о том, что миф рождается, когда в течение времени врывается вечность. Миф существует в обоих измерениях: он и о наших земных каждодневных переживаниях, но он также выходит за пределы нашего мирского существования. Он наделяет нас возможностью духовной жизни. Покажите мне того, кто не был потрясен величием коринфских колонн храма Зевса в Афинах? Мы повторяем про себя, слушая сонату Моцарта: «Даже если бы я жил тысячу лет, я бы никогда не смог забыть этот момент!» Такие моменты существуют вне времени.

И потом, совершенно необязательно объездить весь мир. Представьте себе восход солнца – на каждом лугу в этот момент триллионы острых травинок, на каждой блестит капелька росы – прямо за несколько мгновений до появления солнца. В каждой такой капле на серебристом фоне отражается многоцветная радуга. Триллионы бриллиантов на каждом лугу!

Размышления такого рода и в такой момент несут в себе миф о вечности независимо от того, сколь скоротечны эти моменты и как коротка наша жизнь. Даже когда вам приходится скучать в аэропорту, ожидая свой рейс, всегда найдется момент радости, если вы оживите в своей памяти многие вещи, отличающиеся красотой и очарованием, которые вы когда-то видели, или слышали, или пережили. Мы обладаем значительно большим богатством, чем это может показаться!

Мир и гуманизм.

Жизнь уже никогда не станет такой, какой когда-то была. Мы будем видеть нашу землю в ее истинном виде – яркой, голубой и красивой посреди той тишины, в которой она проплывает… Люди – словно товарищи по путешествию верхом на этой яркой красоте посреди вечного холода – теперь знают, что они воистину братья. Арчибальд Маклиш

Последние слова в процитированном высказывании Маклиша трогают нас сильнее всего – что мы «воистину братья»[231]. Однако правдой является и то, что волна терроризма не спадает, что люди до сих пор убивают людей в Африке, на Ближнем и Дальнем Востоке, в обеих Америках. Захват заложников стал чуть ли не узаконенной формой ведения боевых действий в некоторых странах третьего мира, которые не обладают сильными армиями. Мы знаем, что ощущение братства еще не воспринимается должным образом огромным количеством населения планеты.

Однако исследование небес стало мифом, с помощью которого мы сможем прийти к новой международной этике и взаимопониманию, к новым смыслам существования человечества. Хотя это все еще не изменило нас, можно надеяться, что это станет тем новым мифом, основываясь на котором мы сможем выработать новую, уже единую для всех народов мораль и нравственность.

Рассел Швайкарт (Расти) – один из членов экипажа «Аполлона-7» – говорит нам о своих чувствах по поводу этих великих событий и этим дает нам замечательное повествование, рассказывающее о новом мифе, в подлинности которого нет сомнений[232]. Первым делом он отмечает связь между тем, что он испытал сам, и мифом о сотворении мира из Книги Бытия, о котором говорилось во время предыдущего полета:

В декабре 1968 года Фрэнк Борман, Джим Ловелл и Билл Андерс облетели Луну в канун Рождества и в это время читали отрывки из Книги Бытия и других частей Библии для того, чтобы придать переживаемым ими чувствам и всему событию элемент сакральности, чтобы каким-то образом передать всем людям по возвращению на Землю то, что они тогда испытывали.

Расти обращал особое внимание на то, что астронавты вовсе не герои (хотя в новом мифе они вполне могли бы стать ими), они – ваши соседи, они для всех нас – люди, живущие за дверью соседнего дома. Таким способом Расти делал этот миф частью нашего сообщества независимо от того, совершаем ли мы – другие члены этого сообщества – такие новаторские дела, как полет в космос в капсуле космического корабля, или просто остаемся дома. Он сам, безусловно, является частью таинства нашей планеты.

Он – что типично для мифов – говорит о «вас» так, будто все мы находились там, с ними, в их лунном модуле. И действительно, в мифологическом смысле мы были там.

Вы проверяете работоспособность портативной системы жизнеобеспечения, и все, кажется, работает нормально, вы надеваете ее себе на спину, вы подсоединяете все шланги, провода, разъемы, кабели, антенны и приделываете все остальное к своему телу… А снаружи, на передней площадке лунного модуля, вы видите восход солнца над Тихим океаном. И это невероятно красивый вид, прекрасный, прекрасный…

Зависимость астронавтов друг от друга абсолютна, большей не бывает, так как смогут ли те двое, которым выпало отделиться (от основного модуля), вернуться обратно, сможет ли лунный модуль пристыковаться к основному кораблю, зависит от четкого и осознанного выполнения каждым своей части общей работы. Бесконечность космоса выводит эту взаимозависимость на уровень вопроса жизни и смерти. «Дэйв Скотт – ваш сосед, но он никогда не был соседом того типа, которым стал сейчас», – так Расти описывает те связи, которые возникли между астронавтами.

После тех невероятных испытаний Расти задался вопросом: что же это все означает? И отвечает на него, помимо всего прочего и очевидного, вполне в духе мифов: «Я думаю, что мы сыграли свою роль в изменении концепции того, что есть человек и что есть природа жизни». Этот важнейший вопрос и ответ на него придают мифу его огромную морально-нравственную глубину. Размышляя над этим вопросом, Расти обращает свой взор вниз, на Землю, которая выглядит такой хрупкой со стратосферной высоты, где находятся астронавты.

Наша планета настолько мала, что космический корабль может облететь ее всю за полтора часа, и вы начинаете понимать, что ваша личность связана с этим всем.

…Вы смотрите вниз и не можете себе представить, сколько много границ и разделительных линий вы пересекаете снова, и снова, и снова, а вы даже не видите их. Там люди – сотни людей, убивающих друг друга на Ближнем Востоке, воюя за какую-то воображаемую линию, которую вы просто никак не ощущаете… И с того уровня, с которого вы наблюдаете за этим всем, оно – это все – представляется единым, а это так прекрасно.

Расти размышляет над той тайной, которая присутствует в каждом мифе. Обдумывая вопрос, почему именно он, а не вы или я, оказался там, наверху, он задается вопросом: «Оказался ли я тем, кого избрал Бог, чтобы испытать и пережить те особые ощущения, которые недоступны другим?» Он твердо отвечает «нет». Он уверен, что ему выпало совершить тот полет, который мог бы совершить любой человек, прошедший соответствующую подготовку. Именно поэтому, говорит он, «я использовал слово “вы”, потому что это не только я или другие, кто побывал в лунном модуле. Там была сама жизнь, которая прошла через опыт этих переживаний». Такие выражения и формируют миф новой эры, точно так же как Колумб и Магеллан в их время внесли свой вклад в мифы эпохи Возрождения.

Можно сказать, что, отталкиваясь от исторической конкретики, миф порождает для нас образы, которые воплощаются в жизни. В этих образах – и общество, которое является полем действия мифа, и мораль, свойственная подлинному мифу. Так как человек ныне способен облететь нашу планету, те границы, за которые люди воюют сейчас друг с другом, становятся смертельной и ужасной ошибкой, ведут к безумным и жестоким разрушениям нашей маленькой, хрупкой, но прекрасной планеты.

Сэр Фред Хойл в середине нашего века говорил: «Когда станет возможным сфотографировать нашу Землю со стороны… родится новая идея, столь же мощная, как все (великие) идеи в истории (человечества)»[233]. У нас сейчас есть такая фотография. Она была сделана астронавтами и напечатана на разворотах бесчисленного количества газет и журналов. На ней видны Атлантический и Тихий океаны, Южно-Китайское море и Индийский океан, африканский и южноамериканский континенты, все страны Востока, вращающиеся вместе с земной поверхностью. Эта фотография произвела неизгладимое впечатление на миллионы людей – изображение Земли в темно-синих и золотых тонах, величественно движущейся по своей орбите, населенной людьми, которые воистину являются друг другу братьями и сестрами.

Расти Швайкарт не видел границ между нациями и народами Европы и Центральной Америки, они просто не существуют на его уровне. И Расти чувствовал, как и мы все, что есть что-то неимоверно нелепое, смехотворное и в то же самое время трагическое в попытках тех стран, которые, как боевые петухи, убивают граждан друг друга, чтобы защитить те границы, которые на самом деле уже не существуют. Мысль, возникавшая в течение этих великих дней и ночей, которые сливаются друг с другом, если смотреть на них с борта космического корабля, состоит в том, что десятки стран пытаются сохранить свои границы, которые уже стали анахронизмом. Момент, когда эта картина стала доступной, был предвестником наступления того времени, когда, наконец, это станет общепризнанным (хотя политики могут оказаться последними, кто признает это): все, что происходит в Москве, случается и в Вашингтоне, что происходит в Лондоне – случается и в Бомбее. Пришло время, когда народ не должен поднимать свой меч против другого народа; они более не должны учиться тому, как воевать друг с другом.

Те опасности, с которыми мы сталкиваемся, например все, что связано с ядерным оружием, сами по себе являются теми заповедями, которые мы должны заучить наизусть для того, чтобы жить всем вместе как братья и сестры в одной большой семье. В середине 1982 года из недр Института Маршалла Маклюэна (Торонто) вышел странный документ. Его глава говорил: «Я в восторге от атомной бомбы». Но прежде чем мы успеваем открыть рот и прокричать что-то протестующее против этого антигуманного высказывания, мы уже в следующей фразе слышим: «Необходимо нечто, что заставит нас объединиться». Этим «нечто» является опасность уничтожения земной атмосферы и загрязнения океанов, перед лицом которой мы все находимся. Хотя мы и исследуем космос… Так как эти опасности грозят нам всем, независимо от цвета нашей кожи или от национальности, то и отвечать на них надлежит нам всем вместе.

У нас сейчас есть общий враг. Это проходит красной нитью через понимание данного мифа. Сама технология разрушения и нанесения вреда нашим врагам берет нас самих в заложники созданных нами же деструктивных сил. Мы не в состоянии повернуть время вспять (мы и не хотим этого), но контроль над ядерной энергией требует нашего объединения. Не такая далекая авария на АЭС Три-Майл Айленд и сегодняшняя трагедия Чернобыля демонстрируют тот неопровержимый факт, что мы жители одного и того же единого мира. Когда в Италии пришлось уничтожить, сжечь тысячи тонн латука и зеленых овощей после инцидента на Чернобыльской атомной станции, а в Северной Швеции из-за радиоактивного заражения пустить под нож поголовье из десятков тысяч северных оленей, что составляло почти всю экономику лапландцев – местных жителей, мы осознали и сердцами почувствовали, что никогда более не сможем жить в разделенном мире.

Когда после инцидента в «Нью-Йорк Таймс» появились заголовки типа «Россия просит о помощи западных ученых», многих из нас охватила странная убежденность: это означает начало мира, в котором нации и народы более не будут замыкаться в своих границах. И новый миф о звездах и путешествиях к другим планетам тогда вступит в свои права!

Радиация, несомненно, не питает никакого почтения к мнимым границам. Те усилия, которые прилагаются для сохранения этих границ в неприкосновенности, можно было бы считать странной шуткой, если бы это не было столь трагично – действительно, в чем смысл защищать границы, которые существуют только в воображении! В двадцать первом веке они будут казаться анахронизмом самого деструктивного порядка. И это имеет отношение не только к радиации в Европе, но и ко всем народам, живущим на Земле.

Своими высказываниями Расти Швайкарт говорит, что сила мифа до сих пор с нами. «Снаружи, на передней площадке лунного модуля, вы видите восход солнца над Тихим океаном. И это невероятно красивый вид, прекрасный, прекрасный».

«Что же это все означает?» Расти осознанно творит миф, запуская в мир свои мысли о самом-самом важном: «Я думаю, что есть другие преимущества, которые являются более значимыми». И повторяет: «Я думаю, что мы сыграли свою роль в изменении концепции того, что есть человек и что есть природа жизни».

Мы пробудились от многовекового сна и оказались в центре мифа о человечестве в новом и бесспорном смысле. Мы обнаруживаем себя в новом всемирном обществе; для нас оказывается невозможным разрушить только какие-то части, чтобы не разрушить целое. И ощущая себя в центре этой яркой красоты, мы теперь знаем, что мы действительно сестры и братья, что мы, наконец, одна семья.