Глава 15. Дьявол и творчество.

Бог позволил злу существовать, оказаться вплетенным в структуру мира, с целью повысить степень свободы человека и укрепить его волю, чтобы доказать его моральную силу через преодоление этого зла. Философия гностицизма

Связь современных людей с мифом о дьяволе просто поразительна. В главе 1 мы приводили выдержки из исследования, проведенного в 1970-е годы, посвященного вере в бога и дьявола. В ходе его обнаружилось, что вера в бога слабеет, а вот вера в дьявола, наоборот, укрепляется. Это явление вызывает тревогу, потому что оно указывает на то, что огромное число наших современников разочаровались в жизни, охвачены подозрительностью в адрес окружающих и страхом неопределенности перспектив будущего. Это исследование подводит к выводу о том, что в людях вместо веры начинает господствовать фатализм[207].

Наиболее образованные и искушенные люди нашего столетия на Западе отвергли понятие «дьявола» как чистый предрассудок. Но в последние десятилетия в мире происходят странные вещи. К 1950-м годам мы стали свидетелями потрясающей жестокости и страшных разрушений во времена гитлеризма. Мы узнали, что концентрационные лагеря воспринимались как допустимый для использования инструментарий правительств. Америка сбросила атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, что полностью превратило эти два города в груды щебня всего за два часа. Все это подвигло многих думающих людей к тому, чтобы серьезно задуматься над тем, а не стоит ли вернуть в свой повседневный словарный обиход термин «дьявол», правда, не как нечто персонифицированное, а как оказывающий мощное воздействие на сознание людей миф. И это совершенно понятно.

Мы также можем припомнить случай из главы 2, когда критической точкой в процессе психотерапии Чарльза стало понимание его идентификации самого себя с сатаной, существовавшем в виде мифа в его индивидуальной личности. Дьявол придавал его душе силы. Для Чарльза это были не пустые слова: он подчеркивал, что его вера не была формой манихейства, поскольку сатана действительно верил в Бога. Через миф о дьяволе этот человек смог принять свой негативизм – эта сторона его личности внезапно стала восприниматься им как нечто позитивное. «Я есть сатана», – все время повторял он. «Для бога сатана был бунтовщиком». В конце концов он нашел выход своему бунтарству, соединенному с его большими талантами. В терминах Юнга, он обрел свободу для того, чтобы создавать что-то, имеющее реальную ценность и значимость, через принятие того, что его «тень» – сатана – всегда с ним.

Когда мы обратим внимание на число книг о сатане, написанных уважаемыми учеными в наши дни, то оно будет просто ошеломляющим. Вот некоторые их названия: «Люцифер», «Дьявол в Средние века», «Наказание зла», «Свет посреди тьмы».

Замечательное исследование на тему дьявола провел гарвардский психолог Генри Мюррей в эссе «Личность и карьера сатаны»[208]. В своем описании сатаны он ссылается на библейскую Книгу пророка Исаии:

Как упал ты с неба, денница, сын зари! разбился о землю, попиравший народы.

А говорил в сердце своем: «Взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему»[209].

Затем Мюррей ссылается на Оригена. Этот отец церкви убедил своих коллег-теологов, что данные слова не могут относиться к какому-либо земному царю, а только к сатане; и впредь дьявол стал принцем гордости, на чьем лбу читалось: «Я буду как Всевышний». Это ставит сатану в один ряд с теми титанами, кто пытался взобраться на Олимп и сбросить Зевса, усевшись на его место, а также со множеством других, бросавших вызов Богу, желавших вознестись над всеми и оказавшихся в конце концов побежденными, а также с потерпевшими крах диктаторами, с богоборцами, с цареубийцами и отцеубийцами[210].

Наша задача сейчас состоит в том, чтобы взглянуть на реальность мифа о дьяволе, не переосмысляя эту концепцию, не превращая дьявола во что-то конкретное, то есть не рассматривая его как нечто существующее во времени и пространстве. Когда Лютер, будучи еще студентом-семинаристом, швырнул свою чернильницу в дьявола, он как раз овеществлял этим концепцию дьявола. В двадцатом же веке у нас возникает странное чувство, если мы слышим, что кто-то рассуждает о дьяволе как о каком-то реальном существе из плоти и крови. Пожилая чернокожая женщина, кухарка наших соседей, как-то рассказала нам, что ее более молодая подруга однажды вместе с небольшой группой других людей ждала автобус на остановке, и вдруг «прямо там с ней заговорил дьявол!» Та подруга припустила вокруг квартала в надежде избавиться от этого дьявола. Я уже не помню, чем эта история закончилась, но, будучи психоаналитиком, я предположил, что та молодая женщина могла увидеть в толпе ожидавших автобус кого-то, чей вид вдруг высвободил в ней какие-то мечтания сексуального или другого считающегося запретным содержания, а дьявол был наиболее подходящим объектом, на которого можно было спроецировать ситуацию.

Существует еще одно странное противоречие в том, как рассматривается сатана, или дьявол; оно парадоксальным образом присутствует во всех трех версиях Фауста. Дьявол, или Мефистофель – представитель, посланец сатаны – пытается убедить Фауста НЕ продавать свою душу Люциферу. Дьяволы уже сами сделали это и после сильно пожалели о своих решениях. Отвечая на вопрос Фауста, Мефистофель у Марлоу говорит:

О, свой допрос оставь, лукавый Фауст, Не мучь мою слабеющую душу!

Он заявляет о том, сколь сильно сожалеет об упущенной возможности видеть лик бога, «лишась навек небесного блаженства».

Несомненно, что это говорит о том, что внутренний конфликт продолжается даже в аду. Окружающие своего предводителя – Люцифера – носят очень известные имена. Формам, которые может принимать этот миф, несть числа. Каждый из нас обращается к психотерапевту со своим уникальным мифом о дьяволе. Но все эти индивидуальные мифы являются вариациями на центральные темы классических мифов (в данном случае о сатане), которые соответствуют экзистенциальному жизненному кризису у каждого человека.

Царство дьявола – ад, – это слово, являющееся частью нашего регулярного словаря. В мифе о чистилище мы видим, как Данте познает ад в сопровождении Вергилия. Ад – это часть подземного мира, в который Одиссей должен спуститься для того, чтобы узнать от своего умершего отца путь в родную Итаку. Из всех этих классических произведений очевидно, что человек сможет постичь вещи, имеющие огромное значение, оказавшись в подземном царстве – месте, где обитает дьявол.

Источники творчества.

Дьявол, в своей весьма странной форме, оборачивается важнейшим элементом креативности. В романе Достоевского «Братья Карамазовы» Иван беседует с дьяволом. Дьявол говорит: «Нет, ты не сам по себе, ты – я, ты есть я и более ничего!»[211].

Иван отвечает: «Ты воплощение меня самого, только одной, впрочем, моей стороны… моих мыслей и чувств, только самых гадких и глупых… Ты – это я с другим лицом. Ты именно говоришь то, что я уже мыслю… и ничего не в силах сказать мне нового!».

Все это выявляет следующий аспект, особенность дьявола: в истинной оригинальности, в способности создать что-то уникальное ему отказано, хотя творчество без него и невозможно. Он – отрицающий элемент жизненного опыта и переживаний человека. Реальность дьявола заключается в его противостоянии законам Бога, и именно это придает необходимую динамику всему, что связано с переживаниями и действиями человека. Дьявол существует только благодаря тому факту, что он противостоит Богу. Из этого и возникает динамика человеческой креативности. Рильке был прав, когда высказал после своей первой и единственной психотерапевтической сессии: «Если у меня забрать моих дьяволов, то боюсь, что и мои ангелы куда-то исчезнут». Это напряженность, существующая между ангелами и демонами, критически важна для творческого процесса. Без дьявола был бы просто застой, стагнация – вместо креативной работы. Именно это имел в виду Уильям Блейк, когда говорил, что Милтон в «Потерянном рае» был «на стороне сатаны, но не знал об этом».

Один из способов уклониться от осознания своей борьбы с дьяволом в нашем мире – это решительно отвергнуть его существование. Этот метод характерен для религиозных культов и сект, которые возродились после знакомства с религиями из Индии и Малой Азии. Последователи лидеров этих культов отбрасывают все страхи по поводу того, что может случиться, а затем, ударившись в медитацию, сосредотачиваются только на проповедуемых главой культа или секты «истинах». Сектанты и последователи различных «гуру» затыкают себе уши и закрывают свои глаза, чтобы не видеть и не слышать то зло, которое барабанит им в дверь. У нас не может стереться из памяти та ужасная логика, которая привела к массовому самоубийству людей в Гайане летом 1980 года, когда 980 сектантов, прибывших из Америки и находившихся в своем лагере, совершили самоубийство, потому что Джим Джонс – их предводитель – просто приказал им сделать это. То была логичная высшая точка деятельности всех культов и сект, которые отрицают само наличие конфликта между добром и злом.

Вполне возможно поклоняться злым силам, что приведет к точно такой же ошибке. За последние два десятилетия возникло множество «культов почитателей дьявола», хотя они и не называют себя таковыми, точно так же, как подобные секты существовали еще во времена, когда ведьм сжигали в Салеме.

Вспомним, как Томас Манн изображал дьявола в своем «Докторе Фаустусе» в том длинном диалоге, – дьявол говорил в основном об искусстве. Именно напряженность между дьяволом и вдохновением в душе художника, или музыканта, или любой другой творческой личности ведет к акту творчества. Борьба, поиски самобытности, уникальности, новизны и свежести становятся крайне напряженными – пишет ли Бетховен свою симфонию или Сезанн – гору Сент-Виктуар, чтобы музыка или живописное полотно получились именно такими, как они их слышат или видят. И если художнику это удается, он достигает результата своей творческой работы благодаря своей внутренней борьбе между отрицанием и созиданием. Созидание побеждает, преодолевая отрицание.

Эпиграфом к этой главе служит фраза, взятая из воззрений гностиков: проблемы свободы, нравственной силы и творческих способностей неразрывно и теснейшим образом связаны с понятием зла. Гомер в «Одиссее» говорит (вкладывая эти слова в уста Зевса. – Примеч. пер.): «Странно, как смертные люди за все нас, богов, обвиняют! Зло от нас, утверждают они; но не сами ли часто гибель, судьбе вопреки, на себя навлекают безумством?»[212] Возможно, величайшим нашим грехом является отказ посмотреть прямо и твердо в глаза злу и дьяволу[213].

«Ворон» Эдгара Алана По.

Конфликт между Богом и дьяволом привлекал поэтов еще с тех времен, когда люди только-только научились общаться между собой, и этот конфликт ближе к каждому из нас, чем может показаться. Американский поэт Эдгар Алан По показал это в своей широко известной поэме «Ворон». Вот что он пишет о дьяволе – или о демоне в терминах нашего времени[214]:

«Бедный! – я вскричал, – то богом послан отдых всем тревогам, Отдых, мир! чтоб хоть немного ты вкусил забвенье, – да? ……………………………………………………………… «Вещий, – я вскричал, – зачем он прибыл, птица или демон Искусителем ли послан, бурей пригнан ли сюда? Я не пал, хоть полн уныний! В этой заклятой пустыне, Здесь, где правит ужас ныне, отвечай, молю, когда В Галааде мир найду я? обрету бальзам когда?» Ворон: «Больше никогда!» ……………………………………………………………… И, как будто с бюстом слит он, все сидит он, все сидит он, Там, над входом, Ворон черный с белым бюстом слит всегда. Светом лампы озаренный, смотрит, словно демон сонный. Тень ложится удлиненно, на полу лежит года, — И душе не встать из тени, пусть идут, идут года, — Знаю, – больше никогда!

Этими строками По описывает свою внутреннюю борьбу между тем, что он называет «демоном» и «вещим»[215]. В сердце поэта «правит ужас ныне», его душа обречена пребывать в таком состоянии. За одним исключением – и оно проливает яркий свет на весь творческий процесс – По превращает свой ужас и смятение в поэзию.

Процесс творчества характеризуется радостью, охватывающей в какой-то один момент, но в следующий она сменяется страданием. И если кто-то хочет испытать настоящее чувство радости, то он должен быть осознанно готов выдержать муки, связанные с сошествием в ад; муки, которые «в переводе» на наш обыденный язык означают смертную тоску час за часом, когда вдохновение все не приходит и не приходит.

Джон Стейнбек описывал, как «отчаяние сходит на меня», когда он работал над своим великим романом «Гроздья гнева». Он буквально задыхался в том трепете, который охватывал его в процессе работы над произведением. «Это просто очередная заурядная книга», – записал он в своем дневнике. «И самое ужасное состоит в том, что это абсолютно лучшее, что я могу сделать… И меня всегда сопровождали эти муки… мне так и не удалось привыкнуть к ним»[216].

«Гроздья гнева» оказались книгой на все времена. Частной, конкретной теме, связанной с семьей Джоудов, Стейнбек придает универсальное значение, стремясь дать описание судьбы этих обнищавших людей. В наше время они бы были просто бомжами. Прежде всего именно за этот роман ему была присуждена Нобелевская премия, но ему приходилось сражаться с собственными демонами на каждом шагу своей писательской карьеры, его дьяволы проявлялись в усталости и апатии, в разочаровании и унынии, а больше всего – в охватывавшем его отчаянии при оценке своих писательских способностей.

Моби Дик и миф о капитане Ахаве.

«Моби Дик» – это сказка, передающая содержание мифа о дьяволе, живущем на китобойном судне, шкипером которого является капитан Ахав. Этот корабль, имеющий название «Пекод», отправляется в двухлетнее плавание в южные моря на поиски большого белого кита. Являясь, без сомнения, классическим произведением, история, описанная Мелвиллом, воспринимается очень многими читателями как самый значительный американский роман. Автор рисует нам образ сатаны, который воплотился в личности капитана Ахава. Он тот самый падший ангел, полубог, которого в христианском мире принято именовать князем тьмы, Люцифером, Сатаной или дьяволом.

Роман – это увлекательная история охоты на белого кита в далеких морях, она захватывает читателя той страстью, которая вполне соответствует своей теме – притягательной силе дьявола с лице капитана Ахава[217]. Библейское Ахав происходит от имени царя древней Иудеи, который принес много бед древнееврейским пророкам; он подвергался особым нападкам со стороны пророка Илии.

Молодой человек, от имени которого эта сказка повествуется, представляется простыми словами: «Зовите меня Исмаилом». Это также связано с библейским мифом – такое имя носил четырех-или пятилетний мальчик, который вместе со своей матерью был изгнан Сарой – первой женой Авраама – в пустыню и обречен на муки голода.

В начале романа «Моби Дик» описывается воскресная служба, которую ведет пастор часовни китобоев в Нью-Бедфорде. Этот пастор вскарабкивается на свою кафедру, напоминающую нос китобойного судна, по веревочной лестнице, откуда он обращается к собравшимся богобоязненным морякам с проповедью, основанной на истории об Ионе, который не повиновался велению Бога, отправился в дальнее плавание и был проглочен китом. Воля Бога – закон в море, поэтому Иона доставляется в чреве кита.

Хотя «Пекод» отплывает из Нью-Бедфорда к южным морям в Рождество, его моряки не видят капитана Ахава на протяжении нескольких месяцев. Они только слышат звуки его шагов по палубе – топ-топ-топ – по ночам до самого утра. У него был вместо ноги деревянный костыль – результат его предыдущей встречи с большим белым китом. Но причина ненависти капитана Ахава, настолько сильной, можно сказать, раскаленной докрасна, что подчиняет себе всю его натуру, лежит глубже, чем просто в факте потери ноги. Он переполнен дьявольской ненавистью к этому огромному зверю. Он должен вступить с ним в схватку, в войну, подобную той, которую вели олимпийские боги и в результате которой весь мир сотрясался в конвульсиях и катаклизмах, за которой древние греки могли только наблюдать и претерпевать ее последствия, затаив дыхание.

Капитан Ахав появляется в дни Пасхи и собирает свой экипаж на палубе. Он служит «черную мессу», пытаясь поднять дух своих моряков и воодушевить их на смертельную схватку с Моби Диком. Все это сопровождается громкими криками моряков, пьющих грог из рога и присоединяющихся к своему капитану в его «священной войне», вызванной жгучей ненавистью к его заклятому врагу – Моби Дику. Все чувства моряков, все их силы посвящены этой титанической борьбе, все оказывается подчинено задаче найти и убить большого белого кита. Хенри Мюррей утверждает, как и почти все рецензенты, что белый кит – это миф о Боге.

Ахав настолько переполнен своей клокочущей ненавистью, настолько поглощен предвкушением схватки не на жизнь, а на смерть, что отказывается присоединиться к другому судну – «Рахили», чей капитан ведет поиски своего сына, потерявшегося на бескрайних и диких просторах океана. Капитан «Рахили» может только воскликнуть в ответ: «Да простит вас Господь!»[218].

Из глубины души Мелвилла, в результате сердечных переживаний этого скромного человека из Новой Англии, появился персонаж, который олицетворяет собой дух зла на этом его пути ненависти и мести. Капитан Ахав – это воплощение духа Люцифера, или Мефистофеля, или дьявола. Все они оказались слиты воедино в этом галерном рабе антибога. «Мелвилл уже познал из своего собственного опыта, что это значит – быть Нарциссом, Орестом, Эдипом, Исмаилом, Аполлоном и Люцифером. В этой истории он из своего собственного творческого воображения выстраивает образ сатаны, раскрывает его природу»[219].

Единственный, кого это все не убеждает и кто не разделяет всеобщей ненависти к Моби Дику, – старший помощник капитана Старбак, который является убежденным квакером, считающим, что по морскому закону ему бы следовало застрелить Ахава, но у него не хватает смелости сделать это. В конце концов Старбаку начинает нравиться его неистовый капитан, хотя Ахав полностью охвачен страстью к разрушению. Тут дьявол, как и во многих других конфликтах, выказывает свою странную силу, силу зла. В Ахаве мы видим воплощение дьявола.

После полутора лет поисков большой белый кит попадает в их поле зрения. Битва с ним длится три дня. Моряки, пропитавшиеся духом ненависти, которой охвачен их капитан, черпают из ада свои силы, снова и снова посылая свои гарпуны в это огромное существо. В процессе битвы деревянная нога Ахава ломается, вместо нее быстро делается другой «протез», который так же очень быстро ломается в сражении с большим белым китом.

В конце второго дня Старбак пытается убедить Ахава прекратить борьбу.

Великий боже, явись хоть один-единственный раз! – вскричал Старбак. – Никогда, никогда не изловить тебе его, старик. Во имя Иисуса, довольно! Это хуже сатанинского наваждения. Два дня сумасшедшей погони, дважды разнесены в щепы вельботы; собственная твоя нога во второй раз выломана из-под тебя; твоя злая тень исчезла; все добрые ангелы наперебой спешат к тебе с предостережениями; чего еще тебе нужно? Неужели мы должны гоняться за этой дьявольской рыбой, покуда она не утопит всех до последнего человека из нашей команды? Неужели мы позволим ей затянуть нас на самое дно морское? Или отбуксировать нас прямо в пекло? О, о! это богохульство продолжать и дальше нечестивую охоту!

На что Ахав отвечает:

Старбак, в последние дни я чувствую к тебе какое-то странное влечение; с самого того часа, когда – ты помнишь – мы увидели нечто в глазах друг друга… Ахав всегда останется Ахавом, друг. Все, что свершается здесь, непреложно предрешено. И ты, и я мы уже сыграли когда-то свои роли в этом спектакле, который был поставлен здесь за многие миллионы лет до того, как начал катить свои волны этот океан. Глупец! Я только подчиненный у Судеб, я действую согласно приказу.

Да, действительно, он действует по приказам – как и Мефистофель у Гете в «Фаусте», который действует по приказу Люцифера. Чуть позже Ахав восклицает:

О! Господи! что это пронизывает меня с головы до ног, оставляя мертвенно-спокойным и в то же время полным ожидания? застывшим в дрожи? Будущее проплывает передо мной пустыми очертаниями и остовами; а прошлое словно затянуто дымкой.

На третий день (это наводит на мысль о параллелях с последними тремя днями в истории с распятием Христа), когда в большого белого кита снова вонзается гарпун за гарпуном:

«Навались!» – вскричал Ахав гребцам, и вельботы стремительно понеслись в атаку; но разъяренный вчерашними гарпунами, что ржавели теперь, впившись ему в бока, Моби Дик был, казалось, одержим всеми ангелами, низринутыми с небес.

Ахав восклицает:

О, одинокая смерть в конце одинокой жизни! теперь я чувствую, что все мое величие в моем глубочайшем страдании. Э-ге-гей! из дальней дали катитесь теперь сюда, вы, буйные валы моей минувшей жизни, и громоздитесь, перекрывая вздыбленный, пенный вал моей смерти! Прямо навстречу тебе плыву я, о все сокрушающий, но не все одолевающий кит; до последнего бьюсь я с тобой; из самой глубины преисподней наношу тебе удар; во имя ненависти изрыгаю я на тебя мое последнее дыхание. Пусть все гробы и все катафалки потонут в одном омуте! уже если ни один из них не достанется мне, пусть тогда я буду разорван на куски, все еще преследуя тебя, хоть и прикованный к тебе, о проклятый кит! Вот так бросаю я оружие!

И Ахав бросает свой последний гарпун. Он настолько обезумел от своей жажды мести, что прыгает на кита, запутывается в своих собственных веревках и оказывается привязан к спине животного[220]. Он тонет в водах океана, в океане своей великой ненависти.

Но это еще не все. Разъяренный белый кит атакует судно. Он вздымает нос корабля вверх и ломает его на части. «Корабль! Великий боже, где корабль?» – кричат моряки.

Затем Моби Дик в ярости утаскивает вельботы вместе с цепляющимися за них людьми под воду. После он обращает свою силу на корму судна, атакуя ее сзади, и она также исчезает под поверхностью океана[221].

…и птица небесная, с архангельским криком вытянув ввысь свой царственный клюв и запутавшись пленным телом во флаге Ахава, скрылась под водой вместе с его кораблем, что, подобно свергнутому сатане, унес с собой в преисподнюю вместо шлема живую частицу неба. Птицы с криком закружились над зияющим жерлом водоворота; угрюмый белый бурун ударил в его крутые стены; потом воронка сгладилась; и вот уже бесконечный саван моря снова колыхался кругом, как и пять тысяч лет тому назад.

Эпилог начинается с цитаты из Книги Иова, которую произносит Исмаил, плывущий на бревне:

И спасся только я один, чтобы возвестить тебе.

ДРАМА СЫГРАНА. Почему же кто-то опять выходит к рампе? Потому что один человек все-таки остался жив.

Случилось так, что после исчезновения парса я оказался тем, кому Судьбы предназначили занять место загребного в лодке Ахава; и я же был тем, кто, вылетев вместе с двумя другими гребцами из накренившегося вельбота, остался в воде за кормой. И вот когда я плавал поблизости, в виду последовавшей ужасной сцены, меня настигла уже ослабевшая всасывающая сила, исходившая оттуда, где затонул корабль, и медленно потащила к выравнивавшейся воронке. Когда я достиг ее, она уже превратилась в пенный гладкий омут… И на этом гробе я целый день и целую ночь проплавал в открытом море, покачиваясь на легкой панихидной зыби. Акулы, не причиняя вреда, скользили мимо, словно у каждой на пасти болтался висячий замок; кровожадные морские ястребы парили, будто всунув клювы в ножны. На второй день вдали показался парус, стал расти, приближаться, и наконец меня подобрал чужой корабль. То была неутешная «Рахиль», которая, блуждая в поисках своих пропавших детей, нашла только еще одного сироту.

Очищение в процессе борьбы со злом.

Как и все великие мифы в литературе, «Моби Дик» преследует цель дать читателю – а точнее, дать последующим поколениям – возможность пережить катарсис от излишней тревожности и чувства вины. Мы можем увидеть, как это происходит – через переживание, соучастие в глубоком и подлинном творческом процессе.

Генри Мюррей пишет, что для него читать «Моби Дик» сродни тому, чтобы слушать «Героическую симфонию» Бетховена. Читая это произведение, в котором описывается соответствующий миф, мы чувствуем свое очищение, которое сродни очищению после переживания глубоких религиозных чувств, возникающих вследствие гибели Ахава – земного воплощения дьявола. Мы ощущаем, что такие понятия, как мир и жизнь, наделены некими глубинными качествами, которые проникают в самую душу человека – дальше, чем бесконечные «завтра, и завтра, и завтра» шекспировского Макбета. Любовь, радость и смерть противостоят друг другу во всем этом водовороте глубоких эмоций.

В своем письме Готорну, отправленному после написания «Моби Дика», Мелвилл отмечает: «Я написал злую книгу». А затем, когда он узнал, что Готорн понял и полюбил ее, он добавил: «Я чувствую себя новорожденным ребенком!» Он пережил катарсис, который чувствует человек, создавший нечто прекрасное. Это чувство не является просто эмоциями после «победы» над дьяволом или тем, что сопутствует ощущению «изгнания зла», – такие чувства сами по себе ведут только к сентиментальности. Это, скорее, катарсис очищения чувств, достигаемый в битве с дьяволом, в борьбе с неподатливыми словами, которая завершается тем, что автор оказывается в состоянии выразить то, что видит и чувствует его сердце и ум. Это очищение от ожесточенных распрей с дьяволом.

Это не означает, что дьявол уже никогда не вернется. Но автор уже нащупал в результате своей борьбы с демоническим началом то, что он – творческая личность – сможет противопоставить злу, и не просто противопоставить, но и превратить это зло в нечто радостное, прекрасное и исцеляющее. Эту битву никому не дано закончить раз и навсегда. Гете боролся и страдал в течение сорока лет, прежде чем ему удалось прийти к творческому окончанию второй части «Фауста».

«Моби Дик» Мелвилла был написан в качестве критики ограниченности и мракобесия, душившего жизнь пуританства, которое в то время все еще гнойными язвами гнездилось в церковных приходах Новой Англии. Оно было пропитано тем же самым духом, который ранее привел к сожжению «ведьм» в Салеме. Название китобойного судна «Пекод» было взято по наименованию свирепого племени индейцев, которое истребили переселенцы Новой Англии. Все еще жившая в их душах тяга к решению проблем подобными методами и стала мишенью для Мелвилла.

Суровая, ледяная холодность отца Мелвилла и спокойная мягкость его матери, которую ему в полной мере оказалось не суждено познать, – это были те силы, под действием которых сформировалось его супер-эго и возник его глубокий интерес к глубинам этих мифов. Фрейд предполагал, что постоянная агрессия является признаком отсутствия эротического начала в жизни человека. Именно этот недостаток характеризует тот вид пуританства, который Мелвилл видел целью своей критики.

Таков мифический катарсис, который проходит любая творческая личность. Неудивительно, что каждый такой человек ощущает это всем своим сердцем, всем своим умом. Они обречены судьбой передавать это свое чувство другим людям, разделять с ними те эмоциональные баталии и катаклизмы, о которых пишет Мелвилл. Создав «Моби Дика», Мелвилл вошел в когорту величайших писателей середины и второй половины девятнадцатого века – Кьеркегора, Шопенгауэра, Ницше, а несколькими десятилетиями позднее – Фрейда и Шпенглера. Они все явственно ощущали, что главным недостатком эпохи Просвещения было игнорирование дьявола, его отсутствие.

В «Моби Дике» Бог, в конце концов, побеждает, сатанинские силы разбиты, как это было предсказано еще на Древнем Олимпе. Победа досталась дорогой ценой – итог этой смертельной схватки выражен в одной фразе, которая в случае с «Моби Диком» звучит так: «И спасся только я один, чтобы возвестить тебе». Мифический дьявол тут нужен для того, чтобы человек вытерпел и перенес все тяготы землетрясений и извержений источающих огонь и серу вулканов, однако добро и зло обречены вечно идти рука об руку друг с другом.

«Кто-то может задаться вопросом, как так произошло, что Мел-виллу, – пишет Мюррей, – изначально и в глубине своей хорошему, доброму, любящему, благородному, почтительному человеку-идеалисту – оказалось суждено почувствовать необходимость написать злую книгу?»[222] Почему тот так резко восстал против западной ортодоксии, так же как Байрон, Шелли или любой другой писатель, до него создавший произведения, где действует сатанинское начало? Так же гневно, как Ницше или самые радикальные его последователи наших дней? Есть вопросы, которые мы будем задавать себе бесконечно и на которые никогда не получим ответа. Но именно в поднятии этих вопросов и заключается катарсис, этим мы переживаем свое очищение.

Я рассматриваю этот роман как миф о войне между добром и злом, в которой герой, воплощающий в себе сатану, репетирует войны между богами, и это происходит еще до того, как Эдип вырвал себе глаза, до того, как Прометей оказался обреченным на муки из-за того, что передал свои знания первобытным людям, до того, как Афина встретилась с демонами в Орестее, до того, как Сократ выпил яд. В нем действует Сатана, в нем ведется неизбежная война духов. Вечные войны продолжаются. Когда Жанна д’Арк в пьесе Джорджа Бернарда Шоу «Святая Иоанна», привязанная к столбу, погибает на костре, она выкрикивает великий вопрос: «Доколе, о Господи, доколе?» Этот вопль будет слышен до тех пор, пока у людей сохранится понятие о Боге и Сатане – именно из борьбы между ними произрастают те качества, которые делают нас людьми. Из этих глубин рождается великая литература. Мы никогда не увидим, что эта борьба завершилась. Сражение, как и показано в этом мифе, продолжается, пока мы остаемся людьми, и оно предоставляет нам возможность наслаждаться самыми глубокими и радостными переживаниями.