Глава 11. И снова о «Шиповничке».

В некотором смысле эта история говорит следующее: чтобы быть способным любить, человек сначала должен научиться чувствовать; даже если эти чувства у него будут носить негативный характер, это будет лучше, чем полное отсутствие каких-либо чувств. В самом начале принцесса всецело сконцентрирована на самой себе – ее интересует только ее бал. У нее не возникает никаких чувств, когда она задумывает нарушить данное лягушке обещание, она не задумывается о том, что это может означать для нее. Чем ближе лягушка становится к ней и физически, и личностно, тем сильнее становятся ее чувства, а с этим она во все большей мере становится личностью. В течение долгого времени, пока развиваются события, она всецело слушается отца, но ее чувства становятся сильнее и сильнее; а затем она утверждается в своей независимости, отказываясь подчиняться приказам. По мере того как она становится самой собой, подобное происходит и с лягушкой – она превращается в принца. Бруно Беттельгейм. Польза от волшебства[159]

[160].

В связи с этой сказкой немедленно возникает вопрос: как же так случилось, что название сказки изменилось и она стала у нас известна как «Спящая красавица»? Если мы взглянем на сборник сказок братьев Гримм, то не увидим ни одной сказки, у которой хотя бы похожее название. Там вполне обоснованно сказка называется «Шиповничек». Коннотации, связанные с этими двумя названиями, носят принципиально различный характер. В то время как «Спящая красавица» вызывает ассоциации с Голливудом и нашу американскую многолетнюю привычку романтизировать молодую и расцветающую девушку, слово «шиповничек» подразумевает, что эта девушка ни в коем случае не является тем образом, который часто эксплуатируется в сказках.

«Шип» – это форма, символ защиты женщины и ее самоутверждения. Это утверждение того, что даже у маленькой девочки есть свои «шипы» как знак предупреждения всем тем, кто захочет вторгнуться куда не надо, когда она к этому не готова. Можно рассматривать «розу» в этом контексте как символ вагины – роза прекрасна своими изысканными складками, теми секретами, которые она в себе таит и обещает, своей неизвестной глубиной и теми радостями, которые будут доступны для избранного. Роза как символ проявляется во многих рукотворных объектах, напоминающих вагину, таких как круглые окна-розетки старинных соборов, которые часто ассоциируются с символами чего-то, призывающего к захватывающему приключению. Эта сказка не о пассивности; она является открытой декларацией, в которой провозглашается необходимость того, что позже в этой главе я назову креативным ожиданием.

Мы живем в эпоху, когда в Америке и Западной Европе женщины утверждаются в своих правах. И это происходит после многих веков такого их положения, когда они должны были только пассивно реагировать на желания и запросы мужчин и в биологическом смысле оставаться узницами своих собственных тел. В наши дни с развитием контрацепции женщинам стали доступны телесные радости без веками нависавшей над ними угрозы беременности. А доступность абортов, если отставить в сторону связанные с этим трудные моральные вопросы, привела к появлению некоторой возможности выбора того, чьего ребенка они будут вынашивать. Сегодня женщина может выбрать подходящий ей тип семьи, ориентируясь только на себя: семья с одним родителем, когда она зачинает ребенка с мужчиной по своему выбору или с помощью банка спермы, или усыновляя/удочеряя сироту. У Шиповничка есть свои естественные защитные возможности – ее шипы. Эти шипы защищают девочку по мере ее взросления.

Все это справедливо в том числе относительно реакции женщин на интрижки своих мужчин. Было время, когда у мужчин было множество связей на стороне, как у пчелки из мюзикла и фильма «Король и я», которая опыляет столько цветков, сколько сможет, в то время как сами цветки должны просто стоять на одном месте. В наши дни женщины могут выбирать себе сексуальных партнеров. В этом смысле «Шиповничек» всегда был подходящим названием для этого мифа; но это название было заменено, осмелимся предположить, в те давние века для того, чтобы лучше соответствовать широко распространенным клише о пассивной роли женщин.

Сказка и миф.

Обратимся теперь к тексту этой сказки, пытаясь пока воспринять его без каких-либо глубоких сознательных интерпретаций. Как это обычно бывает в сказках братьев Гримм, здесь все заканчивается хэппи-эндом, никому в конце не остается ничего такого, с чем надо было бы еще разбираться, что является одним из важных отличий сказок от мифов. Сказки – это наши мифы в том виде, который имеет место до того, как мы осознаем сами себя. В садах Эдема были только сказки – до момента мифического грехопадения Адама и Евы. Миф добавляет сказке экзистенциальное измерение. Миф подталкивает нас к тому, чтобы бросить вызов судьбе, смерти, насладиться любовью и радостью. Мифы привносят какое-то универсальное начало в нашу жизнь, так как каждый взрослый человек должен задумываться о своей судьбе, выраженной в таких категориях, как любовь и смерть. Сказки могут превращаться в мифы, как это произошло в рассматриваемом примере, – в миф о пассивности и свободе в любви, имеющий отношение ко всем нам, неважно, мужчина ты или женщина. Но несмотря на то, что «Шиповничек» остается просто сказкой, мы видим, как в ней прорываются на поверхность некоторые аспекты борьбы человека с судьбой и проблемы человеческого сознания.

Мои студенты всегда обращают внимание на то, что в обществах, основанных на наших культурных ценностях, достаточно много примеров, когда мужчины во многом напоминают принцессу из этой сказки, и наоборот, женщины – Пера Гюнта. И я с этим согласен. Перед всеми нами стоят проблемы собственной свободы и ответственности перед самими собой, выливаются ли они в попытки активного бегства, как в случае с Пером Гюнтом, или в выстраивание внутри себя «крепостных стен» для защиты от противоположного пола, как в примере с принцессой Шипов-ничком.

Одним из центральных моментов сказки является феномен пробуждения. Но начинается она с описания всех превратностей, сопровождающих пробуждение в девушке женственного начала. Это, можно сказать, «презентация» тех проблем и той динамики, которые с неизбежностью сопутствуют развитию этого начала. Заложенные в данной истории противоречия и конфликты состоят в том, что эта растущая девушка – принцесса Шиповничек – желает и дальше развиваться, но мотивирующая на это ее развитие сила отдана другому человеку – принцу, который должен явиться и поцеловать ее, дав тем самым ей толчок для превращения в женщину.

Если рассматривать эту историю в психологических терминах, то она не сильно отличается от истории Пера Гюнта. Принцесса Шиповничек движется в направлении обретения своих собственных сил и возможностей, особенно связанных с ее сексуальностью, но это движение подвержено влиянию некоторых внешних созданий (внешних по отношению к ней сил), а именно того воображаемого принца. Я считаю, что этот феномен, принимающий значение мифа в большей мере, чем просто сказки, отражает глубинные противоречия, присущие современным женщинам и развивающейся в них женственности. На протяжении прошлых десятилетий в рамках существовавшего культурного контекста от них ожидалось, что они будут развиваться так, как сейчас уже стало невозможно, делая себя всецело зависимыми от своего принца, который должен внезапно появиться ниоткуда верхом на белом коне, мечом расчищая себе путь к избраннице сквозь шипы и колючки.

Перед тем как углубиться собственно в сказку о принцессе Шиповничке, я вкратце расскажу о нескольких наблюдениях, основанных на конкретном примере (одной пациентки психоаналитической практики), который ярко иллюстрирует эту дилемму. Эта женщина примерно тридцати лет, которую я буду звать Сильвией, была замужем, имела трехлетнюю дочку и сына, который появился на свет как раз когда она начала консультироваться. Основные трудности, преследовавшие ее на протяжении всей жизни, состояли в отсутствии способности к спонтанным действиям и чувства сопричастности к социуму, а также в общей проблеме восприятия себя самой как женщины. Вместе с этим она испытывала специфическую проблему сексуального характера – отсутствие влечения и вследствие этого вполне понятное ощущение своей глубокой эмоциональной неадекватности. Ее муж имел связи на стороне и задумывался о разводе из-за ее холодности и полного отсутствия интереса к сексу. На самом деле она обратилась к психоаналитику под давлением мужа и его семьи.

Как и принцесса Шиповничек в сказке, она выделялась поздним развитием, менструации не начинались до семнадцати лет, грудь и другие специфические женские признаки также развились весьма поздно. У нее были три старших брата, поэтому в своей семье у нее имелись все основания ощущать себя маленькой принцессой. Как часто случается в такого рода семьях, ее мать была внешне неудачницей, манипулировавшей отцом посредством своего поведения мазохистского характера.

Модель поведения Сильвии отличалась явно выраженной пассивностью, инертностью и склонностью – в буквальном смысле слова – к сонливости. Каждый раз, когда она сталкивалась с какой-то проблемой, она просто принимала позу эмбриона, свернувшись калачиком максимально сильно; особенно явно это можно было наблюдать, когда ей доводилось ехать поездом. Подобное поведение особо отчетливо проявлялось в ее очевидной вялости в течение психоаналитических сеансов. На одной ставшей очень результативной сессии она поделилась своей мечтой, которая оказалась «мечтой в мечте» – она выразила ее мне следующими словами: «Я так и не договорилась с Орвиллом Джонсоном». Этот мальчик был ее другом, когда ей было семь-восемь лет.

На той сессии она описала свое ощущение погружения в сон как «стремление свернуться калачиком и быть похожим на зародыш». И далее: «Заснуть – это как вернуться к самому началу, для того чтобы родиться заново – родиться неиспорченной». Позднее ей приснился сон, в котором она была со своей дочкой на кухне и вдруг испугалась того, что «станет старой еще до того, как станет взрослой» (это как раз то, что часто происходит с женщинами такого типа). Следующей ночью в ее сне фигурировал и я: «И вы, и я спали в одной комнате. Нас занесло снегом. Вы располагались на диване, а я – на раскладушке. Когда мы проснулись, вы похвалили меня за то, что я спала так безмятежно». Этот сон, как она сама заявила, имел отношение к нашей психотерапевтической работе – терапия играла роль материнской утробы, находясь в которой она ждала своей очереди, чтобы родиться, а психотерапевт хвалил ее за то, что она действительно была очень похожа на ребенка.

В этих простых наблюдениях явно просматриваются сцены, в которых действует драматический персонаж принцессы Шиповничка: сладкий сон главной героини, присутствует мужчина (я сам), хотя она вроде бы хочет, чтобы я там тоже спал, а не пробуждал ее ото сна. Мои похвалы в ее адрес производили эффект, подкрепляющий ее биологическую сторону. Особо важный характер носило то, что пассивность может иметь также позитивный характер – она может выступать как способ трансформации.

У Сильвии было очень сильное чувство того, что мужчины куда-то ее «транспортируют», при этом она как бы возносится вверх и испытывает какие-то сексуальные переживания. Она использовала слово «транспортируют» в смысле «несут», «переносят» и даже «уносят прочь». Кто-то может быть «транспортирован» любовью, сексом и экстазом. Мы также «транспортируемся» поездами, поэтому Сильвия испытывала то же самое приятное чувство сексуального возбуждения в поездах, что и ощущала, будучи маленькой девочкой, когда отец подбрасывал ее в воздух и нес куда-то. Когда я спросил, что она чувствует, когда у нее случаются подобные переживания, она весьма резко ответила: «Я не желаю говорить об этом или как-то это разбирать – я боюсь утратить эти чувства». На протяжении этого периода терапии она часто бывала очень колючей; я часто ощущал «шипы» там, где не было никакой розы.

Прервемся на некоторое время, чтобы обратиться непосредственно к сказке «Шиповничек», а позднее вернемся к Сильвии, чтобы понять динамику, лежащую в основе этой сказки.

Начало сказки звучит так:

Много лет тому назад жили король с королевой, и каждый день они говорили:

– Ах, если б родился у нас ребенок!

Но детей у них все не было и не было.

Вот случилось однажды, что королева сидела в купальне, и вылезла из воды лягушка, и говорит ей:

– Твое желание исполнится: не пройдет и года, как родишь ты на свет дочь[161].

И что лягушка сказала, то и случилось: родила королева девочку, и была она такая прекрасная, что король не знал, что и придумать ему на радостях, и устроил большой пир. Созвал он на этот пир не только своих родных, друзей и знакомых, но и ведуний, чтобы были те к его ребенку милостивы и благосклонны. А было их в его королевстве счетом тринадцать; но так как золотых тарелок было всего лишь двенадцать, то одну из них не пригласили.

Праздник отпраздновали с великой пышностью, и под конец ведуньи одарили ребенка чудесными дарами: одна – добродетелью, другая – красотой, третья – богатством и всем, что только можно пожелать на свете.

Когда одиннадцать произнесли уже свои предсказания, вдруг явилась на пир тринадцатая. Ей хотелось отомстить за то, что ее не пригласили. И вот ни с кем не здороваясь и ни на кого не глядя, она воскликнула громким голосом:

– Королевна на пятнадцатом году должна уколоться о веретено и от этого помереть!

И, не сказав больше ни слова, повернулась и вышла из зала. Все были испуганы, но выступила тогда двенадцатая ведунья, она еще не сказала своего пожелания; а так как отменить злое заклятье она была не в силах, а могла только его смягчить, то она сказала:

– Но то будет не смерть, а только вековой глубокий сон, в который впадет королевна.

Мы сразу же узнаём ту сказку, которую уже давным-давно слышали. Многие читатели знакомы со стандартными ее интерпретациями с биологической и психоаналитической точки зрения, а именно: что в ней отражено начало менструаций, что символично показано через укол пальца принцессы шипом, после чего наступает латентный период, а затем девушка «просыпается» от поцелуя мужчины в осознании своей женской сексуальности и в сексуальном возбуждении. В этой биологической интерпретации есть свой смысл, хотя она и грешит чрезмерным упрощением; во всяком случае с точки зрения биологии она может быть принята.

Однако мы здесь заинтересованы в рассмотрении этой сказки как мифа, то есть в более широкой перспективе – понять не только развитие девочки-ребенка как биологического организма, но и то, как она становится человеческим существом. Это история того, как существо – принцесса Шиповничек – проходит процесс становления. Это сказка о девушке, попавшей в ловушку своей пассивности, но стоящей перед необходимостью своих активных и ответственных действий ради собственной жизни. Нас интересует, как решается проблема утверждения ее свободы и ответственности.

История начинается с желания. В некотором смысле каждая сказка, каждый миф, каждое появление какого-то нового элемента в процессе чьего-то развития начинается с желания, стремления к чему-то новому, с жажды удовлетворения. В данном случае это желание – зачатие. Мы вынашиваем множество всякого разного: мысли, планы, произведения искусства, детей.

Рождение предсказывается архаическим персонажем – лягушкой. Она появляется во множестве сказок братьев Гримм и во всяческих мифологиях, так как лягушка – это создание, которое одной ногой находится в той среде, из которой мы все так или иначе вышли, – в воде, а другой – на твердой земле. Она символизирует архаический элемент своими холодными и примитивными качествами, а также своими огромными глазами, тоже весьма примитивными, но которые обладают способностью очень пристально во что-то вглядываться. Лягушка тут указывает на ту точку эволюции, когда прародители рода человеческого выбрались из грязи болот на сушу, но сохранили свою способность жить и в воде[162]. Имеют место интерпретации образа лягушки как символа полового акта, из чего делается вывод, что королева в купальне встретила какого-то другого мужчину и наставила рога королю. Это, безусловно, очень вероятно, так как в сказках братьев Гримм лягушки часто играют некую сексуальную роль.

Затем возникают ведуньи – очень примечательные фигуры. Мы можем увидеть в них те женские образы, с которыми эта растущая девочка должна будет себя идентифицировать. Развивающемуся ребенку поможет обрести добродетели и способности идентификация себя с матерью, с тетушками, со своими школьными учителями и – как это будет ясно из дальнейшего содержания этого мифа – с бабушкой. Эти, а также другие женщины – будем надеяться, что в реальной жизни все они окажутся достаточно мудрыми – будут присутствовать, выражая собой соответствующие добродетели и способности, что будет оказывать воспитательное влияние на девочку. Имеющая место идентификация себя – это нормальный и здоровый процесс в общих рамках развития.

Однако в связи с этим необходимо сделать две оговорки. Одна о том, что такие самоидентификации должны быть осознанными в максимально возможной степени. Это значит, что отождествляющий себя с кем-то или с чем-то человек должен знать, что из себя представляют эти кто-то или что-то. Идентификации будут осуществляться всегда, но степень нашей автономности и перспективы будущего роста окажутся под защитой, потому что они делаются не вслепую, являются не навязанными, а полностью осознанными наряду с их бессознательными компонентами.

Другой момент, который в этой сказке окажется критически важным в дальнейшем, состоит в том, что маленькая девочка должна будет не только идентифицировать себя с этими женщинами, но и освободиться от них. Отождествление и освобождение – это бесконечно повторяющийся, возникающий снова и снова «парадокс пуповины» в том виде, как он воспроизводится во всевозможных сказках и мифах. Он является фундаментальной проблемой всего развития индивидуума: каждый человек должен установить биологические связи для того, чтобы обрести свое бытие, а затем преодолеть его на пути к более дифференцированным измерениям своего сознания.

Далее вступает в действие зло – причем в самое драматичное время, так как в момент совершения нами каких-то новых шагов мы наиболее уязвимы для всяческого зла. На самом деле было бы проще описать этот момент, ссылаясь на старый религиозный миф о сатане, соблазняющем и искушающем нас особо сильно, когда мы находимся на подступах к какой-то высокодуховной точке. Тринадцатая старая ведунья воплощает в себе особые виды зла – злобу и зависть, которые очень часто идут рука об руку (как мы сейчас увидим). Самое важное в ее проклятии, заключающемся в том, что принцесса Шиповничек погибнет в возрасте пятнадцати лет, – это пророчество смерти до того, как главная героиня достигнет полного расцвета своей женственности.

А далее на сцену выходит двенадцатая – добрая – ведунья, которая способна только смягчить суровость ее судьбы и превратить смерть в столетний сон. Заметим, что эти числа – двенадцать и тринадцать – очевидным образом символически важны. Сто лет – это целый век: нам следует воспринять смысл того, что девушка перейдет из одной эпохи в другую, будучи погруженной в сон (это такой ее переход из одного своего состояния в другое). Другими словами, Сильвия «должна договориться с Орвиллом Джонсоном».

Король, желая уберечь свою любимую дочь от несчастья, издал указ: все веретена во всем королевстве сжечь.

Вот и исполнились все предсказания, данные девочке ведуньями: она была так красива, так скромна, приветлива и так разумна, что всякий, кто ее видел, невольно ею любовался.

Король делает то, что должен делать любой отец – защитить свою дочь всеми возможными способами. Спасая ее от грядущей смерти, он ограждает ее от всего: стремясь избежать небытия, он препятствует бытию – если воспользоваться определением невроза по Тиллиху. Мы боимся небытия, поэтому выхолащиваем наше бытие. Король полагает, что он сможет защитить ее, остановив ее рост и развитие, приказав сжечь все веретена, прекратив всякую деятельность и просто заперев ее в замке. Но, конечно, такое выхолащивание никогда не приведет к успеху – и мы видим, как принцесса Шиповничек очень по-человечески, даже если и не совсем сообразуясь с разумом, бродит по замку, заглядывая в различные его комнаты и исследуя окружающий ее мир.

А в замке торчал заржавленный ключ; повернула она его, дверь распахнулась, видит – сидит там в маленькой светелке у веретена старуха и прилежно прядет пряжу.

– Здравствуй, бабушка, – молвила королевна, – что ты тут делаешь?

– Пряжу пряду, – отвечала старуха.

– А что это за штука такая, что так весело вертится? – спросила девушка, взяла веретено и хотела было тоже приняться за пряжу.

Но только она прикоснулась к веретену, как исполнился наговор – и она уколола палец.

Мы видим, как взрослеющая девушка с любопытством знакомится с миром, находясь в одиночестве, так как отсутствие окружающих всегда было неминуемо в какие-то моменты времени независимо от того, сколь тщательно отец пытался ограждать ее от опасностей. Слово «в одиночестве» несет в себе особое значение в данном контексте, так как такое развитие ситуации, такой прыжок к свободе всегда должны включать в себя момент одиночества, того, что человек должен сделать сам, взяв на себя за это всю ответственность. Выходя за рамки привычного, она желает научиться чисто женским вещам – обрести те способности, которые считались неотъемлемыми для каждой женщины, например умение прясть. Далее происходит кровотечение – биологически это является началом менструации и вековечным предвестником появления у нее способности к зачатию нового человеческого существа. «Становление» тут означает появление возможности быть оплодотворенной.

Затем в сказке время останавливается. Слово «менструация» на самом деле берет свое начало в понятии времени: латинское слово menses переводится как «месяцы»[163]. Общеупотребительный термин для обозначения менструации тоже имеет прямое отношение ко времени – «месячные».

И в тот миг, когда она почувствовала укол, она упала на постель, что стояла в светелке, и погрузилась в глубокий сон.

И сон этот распространился по всему замку; король и королева, которые только что вернулись домой и вошли в зал, тоже уснули, а вместе с ними и все придворные. Уснули и лошади в стойлах, и собаки на дворе, голуби на крыше, мухи на стенах; даже огонь, пылавший в печи, и тот замер и уснул, и жаркое перестало шипеть и поджариваться, а повар, схвативший было за волосы поваренка за то, что тот чего-то недоглядел, отпустил его и тоже уснул. И ветер утих, и не шелохнулся ни один листик на деревьях около замка.

И стала расти вокруг замка колючая терновая заросль; с каждым годом она становилась все выше и выше и окружила, наконец, весь замок. Она выросла выше самого замка, и в этой заросли его стало совсем не видно, и даже флага на вышке нельзя было заметить.

В этой остановке течения времени даже сама природа замирает и тоже останавливается. Это и есть в самом деле то, что происходит, если развитие человека затормаживается: рост останавливается, уровень развития не меняется. Но никогда невозможно остановить рост целиком и полностью: для такой остановки необходимо задействовать защитные механизмы невротического характера, поэтому возникает порочный круг. Фигурально выражаясь, природа становится на защиту этой девушки – частокол колючей терновой заросли вокруг замка с каждым годом становится все выше и выше, то есть невротический характер личности становится все более очевидным.

Эта растущая в сказке вокруг замка живая изгородь символизирует такую характеристику невроза, как поглощение в себя. Она скрывает не только саму принцессу Шиповничек, но также и других людей, закрывает собой весь замок так, что даже флаг на крыше становится невидимым. Идентичность дворца потеряна. Это место остается только в памяти.

И пошла по стране молва о прекрасной спящей королевне, которую прозвали Шиповничек, и вот стали наезжать туда от времени до времени разные королевичи и пытались пробраться через густую заросль в замок. Но было это невозможно, так как шипы держались крепко один за один, точно взявшись за руки, и юноши запутывались в заросли и, зацепившись о шипы, не могли больше из них вырваться и погибали мучительной смертью.

Молодые парни пытаются преодолеть шипы и тернии, прорваться к спящей принцессе еще до назначенного времени, до того, как та будет готова к пробуждению.

Находясь на позиции психоаналитика, мы можем предположить, что в душе принцессы Шиповничка должен был царить гнев из-за того, что она оказалась полностью отрезана от жизни. Я считаю, что этот гнев выражается в том, что шипы, окружающие замок, убивают таких кавалеров. В каждом случае типично невротического поведения невротик мучает и терзает окружающих, заставляет их страдать из-за своей озлобленности и гнева – в данном случае гнева принцессы Шиповничка. Может показаться странным, что я говорю тут о гневе и злобе, исходящих от такого милого создания, как эта принцесса, но таковыми могут быть неожиданные проявления невротических особенностей конкретного человека.

Принцы, стремившиеся прорваться к замку, символизируют желания, не нашедшие отклика, взаимности. Стремления, не учитывающие потребности и степень готовности других людей, не носящие по-настоящему взаимный характер, выливаются в умышленные и вызывающие действия. Попытки взять штурмом живую изгородь являются следствием того, что принцами движут только их собственные потребности и желания, никак не учитывающие потребности и желания девушки. В их поведении просматривается насильственный характер, их установка скорее не на обретение взаимной любви, а на попытку изнасилования; это поведение фактически предполагает, что принцесса Шиповничек является скорее объектом, который надо завоевать, чем любимой женщиной. Они воплощают в себе то, что мы называем демоническим: точнее, они под влиянием чего-то демонического оказались сбиты с толку. Да, действительно, они стали жертвами охраняющей принцессу колючей изгороди, однако в противном случае она оказалась бы просто жертвой их необузданных желаний. Если тело принуждается к тому, чтобы открыться еще до того, как оно будет готово к этому, то очень велика вероятность возникновения травмы, вплоть до того, что оно само по себе уже никогда не сможет открыться.

Далее история продолжается.

…приходило уже немало королевичей, которые пытались пробиться сквозь колючую заросль, но все они остались там, зацепившись за шипы, и погибли жалкою смертью. И сказал тогда юноша:

– Я этого не боюсь, я хочу отправиться туда и увидеть прекрасную королевну Шиповничка.

Добрый старик стал его отговаривать, чтобы он туда не ходил, но он совета его не послушался.

Так начинается мужество отношений. Это один из аспектов «мужества быть», как бы это назвал Тиллих. Этот добрый старик, пытающийся разубедить принца, напоминает нам Иокасту из знаменитой драмы об Эдипе. Точно так же, как она заклинает Эдипа «расслабиться», «не придавать значения», «не заморачиваться», не настаивать на том, чтобы узнать, «кто он такой», тут старик пытается отговорить принца, исходя из соображений здравого смысла. Но принц не принимает этот совет: «Я этого не боюсь, я хочу отправиться туда и увидеть прекрасную королевну Шиповничка».

А к тому времени как раз минуло сто лет, и настал день, когда королевна Шиповничек должна была снова проснуться. Подошел королевич к колючей заросли, поглядел, видит – растут там вместо терновника красивые цветы, – они сами расступились перед ним.

Развязка красива: колючки становятся розами, изгородь – цветами. И все это по причине «творческого ожидания». В сказке действительно подобное может произойти, если просто подождать. Я же мыслю иначе: это был внутренний рост, внешнее проявление кайроса.

Подобный мифологический подход ко времени противоположен рутинной (и часто скучной до утомления) концепции времени как к чему-то, что означает автоматическое следование одного «завтра» за другим: «Бесчисленные «завтра», «завтра», «завтра» / Крадутся мелким шагом, день за днем»[164]. Из развития действия в сказке мы видим, что подобное значительнейшее изменение происходит не по причине наличия каких-то особых качеств именно у этого принца (другие были не менее отважны, но нашли свою погибель в шипах). Как мы полагаем, этот принц просто почувствовал кайрос, момент, когда «вся тварь совокупно стенает и мучится»[165].

Принцесса Шиповничек и абсолютно все, что составляет ее мир, пребывает в глубоком сне до тех пор, пока мужчина в облике принца не придет и не разбудит ее, а после этого колючки превратятся в большие и прекрасные цветы, которые расступятся сами по себе. Это является очень значимым и наглядным символом девственной плевы и других защитных механизмов, предохраняющих девушку от проявлений сексуальности, которые в этом момент сами по себе превращаются в свои противоположности. Когда приходит время, шип превращается в цветок, в розу – символ вагины, ее максимально близкий и прекрасный образ, который только можно себе вообразить. Тут нам напоминают, что в мифологии и истории культур слово «дефлорация» используется для обозначения полового акта, во время которого женщина теряет девственность в результате первого сексуального контакта. Обращение к тому же самому символу имеет место и в таких народных песнях, как «Моя дикая ирландская роза»:

И когда-нибудь ради меня Она может позволить мне взять цветок из моей дикой ирландской розы[166].

В этой сказке в символической форме передаются не только чисто биологические, но и психологические моменты этого значительного жизненного события. Принц появляется, когда окончательно приходит ЕЕ время. В сказке говорится, «что он не мог оторвать от нее глаз», что указывает на установление межличностного контакта – отношения, принципиально отличающегося от устремлений предыдущих молодых королевичей, желавших штурмовать замок. Он целует ее, и она просыпается – в первую очередь в сексуальном отношении, но можно утверждать, что и во всех остальных аспектах.

Появляются межличностные отношения. Нам говорится, что вспыхнула любовь; появляется способность порождать новые живые существа, и, как и во всех сказках, наличествует счастливый конец. Они «отпраздновали пышную свадьбу… и жили счастливо до самой смерти».

А вот сейчас мы не можем не вспомнить о замечательных песенках из «Трехгрошовой оперы», в которых есть слова о «счастливом конце» и о том, что «жаль, что так никогда не бывает»[167]. Поэтому мы можем сказать: жаль, что никогда не бывает так, чтобы в реальной жизни какая-либо женщина просто бы заснула еще до наступления подросткового возраста, а потом – после поцелуя своего принца – пробудилась к долгой и счастливой жизни до конца своих дней. Развитие и личностное становление сопровождаются всяческими превратностями и трудностями, причем они имеют место в самом лучшем возрасте, и это особенно верно в наше время психологического отчуждения, когда можно сказать, что мы все до какой-то степени являемся эмоционально нарушенными людьми.

Тем не менее в сказке существует и еще более глубокое измерение, которое придает данному мифу значение, превосходящее значение простой сказки. В первую очередь надо отметить феномен присутствия.

Утрата присутствия означает, что мы не ощущаем самих себя полноценно живущими, поэтому и для других мы не до конца живы. Центральной проблемой мифа является существование принцессы Шиповничек для самой себя. В рамках современной западной цивилизации можно выделить Кьеркегора и Ницше, которые раньше всех и отчетливее других выделили проблему утраты существования для самих себя. Они были пророками – теми, кто смог узреть последствия нашего отчуждения от нашей культуры, от своих друзей и особенно от смысла нашей жизни. Ницше был серьезно обеспокоен тем, что мы внутри себя стали вяло-бессодержательными, пустыми, бессильными. Этим он обозначает тот момент мифа, когда множество молодых людей пытались прорваться сквозь шипы и колючки, чтобы штурмом и силой овладеть цитаделью, но все их попытки проваливались, так как время еще не пришло.

Следующая фаза – осознание того, что присутствие спящей девушки может быть восстановлено только путем выжидания. Типичным представителем этой фазы является Хайдеггер: он знал о том, что Бог умер (если рассуждать в теологическом контексте), и жил в полном осознании утраты его присутствия. Обращаясь к названию пьесы Беккета, Хайдеггер знал, как следует жить «в ожидании Годо».

Нравится кому-то этот специфический язык и эти иллюстрации или нет, но в любом случае приходится признать, что концепция присутствия является весьма плодотворной для понимания этой сказки и этого мифа. «Человек – это только человек, – пишет Хайдеггер, – когда с ним говорит Бытие». И это высказывание в расширенной и универсальной форме передает то, о чем говорится в этой сказке. Женщина – это только женщина, когда к ней обращается ее истинная сущность. Она обретает присутствие для самой себя, когда оказывается, что ее чувства, страсти и способности принадлежат не только ей самой, но и становятся востребованы другими людьми и тем обществом, к которому она принадлежит. О том же самом говорится в поэме У. Х. Одена «Век тревоги»:

Так как я – это сон, пока соседу не станет нужно Дать ему имя и тем создать его[168].

Это все – попытки высветить фундаментальный аспект человеческих взаимоотношений: рождение и развитие своего «Я», личности происходит в среде межличностного взаимодействия. Мы призываем друг друга, мы пробуждаем друг друга; надо надеяться, что мы присутствуем друг для друга – посредством книг, посредством искусства или просто через личные взаимоотношения.

Творческое присутствие.

Давайте теперь обратимся к теме, уже ранее затронутой, о способности к творческому присутствию. Мы видели, что те скороспелые юнцы, которые пытались взять приступом живую изгородь и «погибли жалкой смертью», просто не обладали способностью ждать наступления кайроса – момента, когда сон принцессы Шиповничек должен подойти к концу. Я имею в виду необходимость ожидания готовности чего-то появиться на свет – будь то младенец, идея, изобретение или художественное озарение. Такое ожидание не является чем-то пассивным и бессодержательным – человек, находящийся в состоянии этого ожидания, на самом деле активно участвует в процессе вынашивания и созревания. Слишком сильный акцент на осознанном намерении – как те активные попытки ранних кавалеров в сказке о принцессе Шиповничек – приводит к блокированию способности ждать. Преднамеренность – качество, заключающееся в том, что абсолютно все несет тот смысл, который ему придан нашим сознанием, – возможна только в том случае, когда мы обладаем способностью к креативному ожиданию.

Очень любопытно сравнить процесс ожидания в сказке о принцессе Шиповничек с тем, что переживает женщина из поэмы Элиота «Бесплодная земля». Она богата и красива, но уже пресытилась всем, ей все надоело, даже секс, хотя у нее имеется любовник. Они оба чего-то ждут. Скучающая женщина говорит: «И что мы будем делать завтра? Что мы вообще будем делать?»[169] Оба вопроса выражают собой желание чего-то. Оба предполагают, что имеется надежда на «стук в дверь»[170]. Но ожидание принцессы Шиповничек наполнено невинностью, мечтой, сновидением; она спит, ее глаза закрыты. А вот Элиот многозначительно говорит нам, что та женщина смотрит, не мигая; ее глаза все время открыты, она не может их закрыть. Мы теперь хорошо знаем из клинического опыта, что при испытываемой тревоге глаза расширяются, чтобы они были широко открыты перед лицом опасности. Художники давно заметили это: Микеланджело в своих скульптурах и живописных творениях изображал охваченных страхом и тревогой людей с широко открытыми глазами, с остановившимся взглядом.

Состояние принцессы Шиповничек можно описать как предшествующее осознанию, а у женщины из поэмы Элиота – последовавшее за осознанием. Ее трагедия заключается не в том, что она не достигла осознания, а в том, что она его утратила. Шанс на осознание принцессе еще не представился – он появится только вместе с принцем; у женщины же Элиота имеются все возможности для осознания, но она их просто не видит, несмотря на свои широко раскрытые глаза. Она пребывает в состоянии не невинности, а отчаяния – вокруг нее бесплодная земля. Принцесса Шиповничек спит, ее сознание отключено. Та женщина сексуально эмансипирована, «свободна», в ее распоряжении имеется все, что могут предоставить современная техника и культура. Однако то, что она испытывает, это не удовлетворение, а пресыщенность и от секса, и от других телесных желаний. Элиот говорит, что надо ждать и перетерпеть времена, когда тебя охватывает отчаяние, чтобы внутри созрело нечто, что приведет к рождению сознания на более высоком уровне, то есть дождаться кайроса.

Как мы уже говорили, этот миф являет собой картину креативного ожидания. Его отличие от пассивного ожидания, которое в психотерапии может носить очень неконструктивный характер, заключается в ответе на вопрос: «Чего ждет этот человек?» Ожидание может оказаться саморазрушающим, опустошающим, когда индивидуум, будь то пациент психотерапевта или та женщина у Элиота, не берет на себя никакой ответственности за то, что он или она ожидает.

С точки зрения клинической практики, как я полагаю, модель поведения пациента, характеризующаяся его отказом принимать во внимание то, что он на самом деле ждет, – это просто ожидание осуществления какого-то инфантильного желания, возможно, даже чрезвычайно сильного: «Мать, наконец, постучит в дверь». Это также подразумевает достаточно сильную тревожность, которую надо осознать и как-то с ней справиться еще до того, как этот индивидуум осмелится задаться вопросом о том, чего он ждет, и увидеть это. Ожидание женщины в поэме Элиота поднимает проблему, очень похожую на то, что широко обсуждается в современном искусстве и драматургии: ожидание рождения какого-то нового смысла и ухода своего нигилизма и пресыщенности, в плену которых человек находится.

В самом начале этой главы мы упоминали некоторые сновидения, приходившие к Сильвии, которая, как мы полагали, является современным воплощением личности типа принцессы Шиповничек. По мере того как продвигалась аналитическая работа с Сильвией, у нее выявлялись такие модели поведения, которые никак нельзя было отнести к типу юной и милой принцессы, ожидающей своего пробуждения. Она в различных формах воспроизводила упрямый вопль Питера Пена: «Я не вырасту!» Это бросающее вызов заявление, если взглянуть на него со стороны, вне контекста его сказочного окружения. Но даже такой вызов может стать предвестником появления некоторых ценных идей и откровений.

Сильвия как-то пересказала мне вот такой свой сон:

У нас с вами [с психотерапевтом] была сессия. Дело было в каком-то санатории. Вы похвалили меня, сказав, что я очень веселая и милая. Эти качества отчасти были естественны, но в них также была частица наигранности. Я вдруг ни с того ни с сего поцеловала вас в щеку. Я была в ночной пижаме. Затем вы ушли. Потом я взглянула на себя в зеркало и увидела свое опухшее лицо. Тогда я подумала, что вы, должно быть, пожалели меня.

У нее в связи с этим сновидением сразу же возникла ассоциация – легенда о Щелкунчике. В ней рот принцессы растянулся, обезобразив ее точно так же, как это было в том сне Сильвии, и только мужчина, который никогда не брился и всегда был в ботинках, мог ее спасти. Вскоре появляется юноша, его целует принцесса, которая при этом избавляется от всех своих уродств и становится красавицей. Но тому юноше передаются все ее уродства, включая безобразные челюсти, и принцесса прогоняет его.

Очевидно, что этот сон был замешан на чувстве гнева и имел сексуальный подтекст. Она была в своей ночной пижаме, она поцеловала меня в щеку. Но в своих ассоциациях она передавала мне свои уродства. Ни один человек не сможет пережить утрату каких-либо своих способностей (как Сильвия, лишившаяся своей свободы и многого другого: все это выражалось в том, что она была погружена в сон) без того, чтобы почувствовать гнев и раздражение. Но против кого эти чувства должны быть направлены? Конечно, во многом против того, кто был обречен поцеловать ее и таким образом расколдовать («Почему так долго нет моего принца?»). В психотерапевтической практике они естественным образом направляются на терапевта. Независимо от его мотивов такой пациент будет чувствовать себя обманутым. Ни один человек не выберет для себя такую модель поведения, если есть возможность следовать другим. Но когда это тебе навязывается (как было в случае Сильвии), то понятно, что человек становится озлобленным.

При этом возникает серьезное противоречие. Те самые, кто, вообще-то, должен был выручить принцессу Шиповничек и вывести ее из беспомощного состояния, спасти из лап жестокой судьбы, те, кто должен был подтвердить ее статус как женщины и как пробужденной личности, обретают свою силу из-за того, что она вынуждает их к этому. Тот факт, что ее уродства передаются им, подливает масло в огонь садистических и мстительных чувств, а далее возникает порочный круг.

Тут можно провести параллель этого противоречия с тем, что мы видели в случае Пера Гюнта: он получал подтверждение собственной значимости в той модели поведения, которая одновременно разрушала ее. Эта модель становится все более и более разрушительной и в конце концов выливается в невроз.

Неприязнь к мужчинам коренится – если проследить ее истоки – в злости по поводу того, что мужчина не смог спасти ее от какой-то злобной женщины. После того как я предложил Сильвии такую интерпретацию во время сессии, на которой она поделилась со мной своими снами о принцессе и Щелкунчике, она ответила: «Вот прямо сейчас я осознала, что моя мать завидовала мне. Она в очень большой степени отказалась от своей женственной роли, а тут я – такая милая и веселая».

Вспомним «Пера Гюнта» – какие чувства озлобления и зависти испытал Пер по отношению к тем морякам, которых дома ждали горящие свечи. Тогда мы подчеркивали (как и сейчас), что злоба и зависть были первыми, пусть нехорошими, но зато искренними эмоциями, которые явились индикаторами зарождения процесса человеческого самоутверждения. Эти чувства были не бесполезны – они стали предвестниками того, что более приемлемые эмоции позже также придут.

Будучи по своему характеру невротическими, эти чувства отражают состояние, в котором индивидуум ощущает, что не реализовал какие-то свои потенциальные возможности. Зависть – это характеристика неразвитой личности. Именно в этом смысле зависть всегда будет проблемой, поднимаемой во всех сказках о развитии женственности. Зависть всегда можно обнаружить в тех, кто пытается развиваться такими способами, которые на самом деле препятствуют развитию (например, передача возможностей по развитию кому-то другому). Если принцессе Шиповничек невозможно ощутить какие-то чувства в качестве своих собственных, если она не воспринимает свою сексуальность как именно свою, свою способность к произведению потомства и свое спонтанное осознание себя в качестве движения своего сознания, а остается заложницей завистливой матери, она навсегда останется совершенно беспомощной независимо от того, сколько принцев ее поцелуют.

Однако, как я полагаю, в последнем примере психоанализа зависть является внутренним качеством самой Сильвии. Мы видели, что в сказке эта проблема сама становится объектом, перемещается вовне индивидуума, предстает в облике наивной невинности. Миф же проблему персонифицирует, делает ее неотделимой от индивидуума, придает ей чрезвычайно важное субъективное измерение. Если же представить себе, что этот миф облечен в форму драмы, то придется допустить, что вся борьба, весь конфликт вокруг чувства зависти является просто выражением злости, живущей внутри этого человека – Сильвии. Ее личность отличается неразвитостью, а возникшая в ней зависть разрослась настолько, что приобрела невротическую форму, блокирующую ее дальнейшее развитие. Подобное может случиться с каждым из нас. Сильвия характеризуется присущей ей завистью, которая является не чем иным, как невротически извращенными, неразвившимися в ней ее потенциальными возможностями. Как отражение протекающего в ней конфликта эти потенциальные возможности находят выражение в негативной и деструктивной форме стремления к самоутверждению через какие-либо явные способы командовать другими людьми. Поначалу это проявлялось по отношению к мужчинам (ко мне – как во сне со Щелкунчиком), а позднее и к женщинам. Центральный момент в психотерапевтической работе с пациентами, обладающими типом личности принцессы Шиповничек, заключается в том, чтобы помочь им найти и почувствовать ту позитивную силу, которая присутствует в их стремлении угрозами понуждать других людей делать то, что им («принцессам») нужно. В самом деле, Сильвия в те детские годы испытывала чувство огромного удовлетворения и собственной значимости от ощущения своей способности контролировать своих братьев и даже – в определенной мере – своего отца. Негативную, полную негодования и мстительности энергию, сопровождающую зависть, необходимо превратить в желание и в волю, которые должны послужить конструктивным целям и помочь ей достичь того, чего она хочет и в чем нуждается для обретения собственной свободы и чувства ответственности.

Примерно к этому времени наших с ней психотерапевтических занятий Сильвия на собрании оргкомитета какого-то концерта повстречалась с одним мужчиной, по отношению к которому стала испытывать серьезный интерес. Он занимал высокое положение и, как казалось, был весьма обаятельным. Цвет его кожи отличался от ее. Им удалось несколько раз встретиться, когда она смогла организовать эти встречи, а он был не занят по работе. Эти отношения отличались тем существенно важным моментом, что в их процессе оказалось, что Сильвия обладает очень большой сексуальной энергией. Они проводили вместе страстные ночи, занимаясь продолжительным сексом и мало думая о сне. Все это не оказывало никакого видимого влияния на ее замужество. Она не делилась ничем со своим мужем, держа все связанные с любовным романом переживания в себе. Но при этом она стала вести себя дома более раскованно. Эти отношения и связанные с ними переживания предоставили Сильвии доказательства ее способности на сильный эмоциональный отклик по отношению к мужчинам, показали ей то, что она в состоянии забыться и отдаться во власть чувственных материй. Короче, это подтвердило многими способами ее женственность в ее же собственных глазах.

А уже ближе к концу курса психотерапии Сильвия поделилась со мной следующим сном.

Некая женщина занималась писательством. Но она вместе с мужем также держала забегаловку с быстрыми обедами. Муж стоял за прилавком, а жена готовила у плиты. Когда муж получал очередной заказ, жена об этом немедленно узнавала и тут же приступала к готовке. Это должно было послужить доказательством, насколько ненужным и пускающим пыль в глаза является то, что обычно делает домашняя прислуга, которой вы должны все «разжевать». Эта женщина была значительно более умной и эффективной, чем любой, кто считал бы ее только домашней прислугой.

Сильвия разъяснила, что та женщина «слышала» обо всех заказах как бы с помощью телепатии, а затем автоматически начинала их выполнять. С точки зрения мотива сказки о принцессе Шиповничек этот сон выглядит более чем проясняющим ситуацию. Женщина достойна восхищения, она обретает свою идентичность, будучи столь эффективна в своих действиях, буквально улавливая из воздуха содержание заказа, который делает какой-то человек, находящийся в другом конце комнаты.

Сон говорит о том, что наконец-то женщина нашла то уникальное (те свои специфические возможности, тот аспект своей женственности), что необходимо в отношениях с мужчиной. Вероятно, из-за своей биологической роли и необходимости понимать детей женщины часто обладают бо́льшими, по сравнению с мужчинами, способностями к телепатическому общению. Этот сон знаменует собой тот факт, что Сильвия начала находить в себе способности и уникальные возможности как женщины. Она также отмечает, что та женщина была писательницей. Сон стал знаком истинного прогресса человеческой личности, и я молча порадовался этому.

В сказке о спящей красавице подросток так никогда и не «подрастает»; индивидуум, который хочет, чтобы его разбудили, но без того, чтобы он очнулся ото сна сам. Тут имеется параллель с близкими отношениями, характерными для многих молодых людей, которые заметно раньше положенного времени «начинают встречаться». Они слишком рано становятся источником того самого присутствия друг для друга, а это означает присутствие, лишенное своего содержания. Преждевременное пробуждение сексуальности означает, что секс служит способом избежать пробуждения всех других уровней собственного «Я». Мы – подростки и взрослые люди – часто спешим с сексом для того, чтобы не столкнуться лицом к лицу с вопросом о смысле своих отношений. Совместность в таком случае основывается на сокращенном развитии, которое остановилось и оказалось привязанным к некоторому промежуточному уровню; какие-то части личностей девушки и юноши остаются в непробужденном состоянии. Если пробуждение какой-то личности заключается в тесном контакте только с одним человеком – тут мы говорим в основном о подростках, – то эта личность, скорее всего, будет обладать неразвитым и узким взглядом на то, что представляет собой мир всех остальных людей.

Пересмотр «Шиповничка».

А теперь зададимся вопросом: что произошло с этой сказкой о спящей красавице, когда мы превратили ее в миф? Что бы из нее вышло, если бы эту сказку написал Ибсен? Или Артур Миллер? Существует история о том, как после бомбежки какого-то немецкого города во время последней войны был найден небольшой обрывок манускрипта. Мы узнали об этом от Теодора Райка. Эта рукопись была сильно повреждена, а содержание единственной оставшейся ее страницы прочитать можно было с большим трудом. Однако удалось разобрать, что вроде бы это была последняя страница сказки о принцессе Шиповничек. Вот что там было:

…и они жили долго и счастливо. Но прошло несколько месяцев, и королевский сын стал ощущать тоску и беспокойство. У него появилось желание уехать из замка и поискать новых приключений. Он думал, что должны быть где-то еще и другие спящие красавицы, которых он может пробудить ото сна поцелуем. Он представлял себе, как они открывают свои глаза – которые он иногда видел голубыми, иногда карими, а иногда темно-коричневыми – и счастливо на него смотрят. Однажды, когда он бродил вокруг замка, он заметил: то, что было стеной из цветов, вдруг превратилось опять в неприступную колючую изгородь, столь высокую и столь глухую, что ему никак не удастся через нее пробраться. Каждый день после этого он выскальзывал из замка через боковой выход и пытался найти хоть какую-то брешь в той живой изгороди. А она с каждым днем становилась все выше и толще. Он взял меч и попытался прорубить ход в ней, но шипы и колючки крепко переплетались между собой, как будто у них были держащиеся друг за друга руки.

В конце концов молодой принц сдался и вернулся к своей жене – принцессе Шиповничек. Она стала рассказывать ему о своих проблемах с поваром и кухаркой, о том, что дворецкий сказал прачке и что прачка ответила, что она сама хотела бы сказать горничной, да так и не сказала.

Пока она все это говорила, веки юного принца стали наливаться тяжестью, и, несмотря на все старания своей жены и придворных не дать ему заснуть, он впал в сон, который продолжался сто лет.

Это был ответ Теодора Райка на вопрос о том, чем заканчивается этот миф-сказка. Нет никаких причин для того, чтобы кто-то не попытался написать свой вариант этого конца:

…и они пару лет жили счастливо. Но потом королева стала все больше и больше ощущать скуку от жизни в стенах замка. Никто замка не покидал, приходили в него только рассыльные.

Одним утром, гуляя вокруг замка, она стала размышлять о тех других молодых людях, которые пытались прорваться к ней в замок, как гласила старая легенда о ее долгом сне. Ей стало интересно, кем они были и откуда пришли. Неправда, что они все погибли при этом; она знала, что многие из них были до сих пор живы; один из них или даже двое жили в соседнем городке, другие – где-то по всей стране. Она натянула на себя штаны и свитер и отправилась в тот городишко, где в баре встретилась с одним из тех парней. Он стал автором многих сказок, объездил всю страну и очень ее заинтересовал. После возвращения в замок она позвала садовника и приказала ему: «Выруби всю эту изгородь совсем. А вместо нее сделаем лужайку, которая протянется до самой деревни. Я устала от того, что сижу тут взаперти!» Потом она встретила в городке художника, который – кто бы сомневался – тоже оказался одним из тех, кто пытался к ней прорваться. Она взяла у него несколько уроков и к своему восторгу обнаружила у себя большой талант.

Потом она выставляла свои работы в городской ратуше и на выставке столкнулась еще с двумя из своих несостоявшихся кавалеров. Оказалось, что один из них стал пианистом-виртуозом. Поэтому она организовала цикл музыкальных вечеров в своем замке, на которые пригласила всех своих друзей из городка послушать музыку.

В один из дней на таком музыкальном вечере в зал зашел король и присел где-то в задних рядах. Но как только пианист заиграл ноктюрн Шопена, король стал клевать носом, а вскоре заснул и стал храпеть!

Королева заметила это и про себя засмеялась: «Слава богу, в конце концов я вырвалась из этой клетки!».