Глава 2. ПОХИЩЕНИЕ.

Все не так плохо, как вы думаете, все намного хуже. Неизвестный

Объединенная Русь. Украина. Киев.

Мариинский дворец. Рабочий кабинет Президента

Объединенной Руси. 23 августа. Пятница.

15.10 по местному времени.

– Значит, ничего не выявлено?

– Абсолютно. По крайней мере, самые современные технологии не смогли выявить и бита информации, отличающейся от той, которую Ковзан изложил в своем докладе. Да и какой смысл ему ее скрывать? – Директор Службы безопасности Олег Николаевич Пустовойтенко уверенно смотрел в глаза Президенту.

В рабочем кабинете Президента Объединенной Руси и Президента Украины на несколько мгновений повисла тишина. Каждый из собеседников еще раз мысленно отвечал на вопрос: есть ли у человека, вернувшегося из гиперпространства, какие-либо поводы скрывать информацию, полученную там.

«Своим полетом в гипер Ковзан полностью обязан Орлову, тогдашнему Президенту Объединенной Руси и нынешнему Президенту России. Без него ничего подобного не было бы. А сейчас я вместо Орлова, – Президент Владимир Владимирович Грушенко чуть было непроизвольно не обернулся назад, на стоящий за его спиной штандарт Президента Объединенной Руси, но усилием воли подавил в себе это детское желание. – Ну и что? Это жизнь. Один президент сменился другим. Не враг же захватил страну, в конце концов».

Прошло уже целое столетие с тех пор, как правительства Украины и Российской Конфедерации, включающей в себя на то время Белоруссию и Казахстан, пришли к выводу, что для дальнейшего развития, для более эффективного противостояния экономической экспансии западноевропейских государств и Китая следует объединиться в единый Союз. Был проведен всенародный референдум, постановивший Российско-Украинскому Союзу (сокращенно РУС) быть. От этой аббревиатуры до названия «Объединенная Русь», устраивавшего всех, было рукой подать. Через несколько лет кропотливой бумажной работы новое государство с названием Объединенная Русь появилось на политической карте мира. Высшим Органом управления Объединенной Руси стал Совет президентов, состоящий из президентов России, Белоруссии, Казахстана и Украины. Председателем Президентского Совета или Президентом Объединенной Руси избирался один из четырех президентов в ходе всеобщих выборов. Когда готовился совместный, Объединенной Руси и Соединенных Штатов Америки, гиперпространственный полет, Президентом Объединенной Руси был Президент России Владимир Сергеевич Орлов, значительно поспособствовавший этому событию. Но на президентских выборах 2192 года Президентом Объединенной Руси стал Президент Украины Владимир Владимирович Грушенко. И, в соответствии с конституцией, резиденция Президента Объединенной Руси переместилась из Москвы в Киев. Победе Грушенко в значительной степени поспособствовало то, что он являлся противником предоставления некоторым избранным людям второй жизни. И он даже публично извлек из себя чип сбора информации, тем самым отказавшись от второй жизни, на которую он имел все основания, занимая такой высокий пост, как Президент Украины. Расчет был точен. Подавляющее число электората – простой народ, всегда подспудно завидовавший и поэтому раздраженный на элиту общества. А тут еще этой элите стала дароваться вторая жизнь. Это даже не богатство и слава при жизни. Простой люд всегда тешила мысль, что после смерти все равны перед Богом, и он решит, кому в рай, а кому вечная смерть. Сейчас же осязаемый, земной рай стал реален для некоторых избранных. Это еще более раздражало простых смертных. И, голосуя за Грушенко, они голосовали, как это часто водиться, не за, а против.

«У человека всегда могут найтись мотивы что-либо скрывать от других людей, – Олег Николаевич Пустовойтенко, очевидно в силу своей профессии, смотрел на людей, так сказать, чекистским взглядом. – Интересы могут быть финансовые, карьерные, личные, в конце концов. Люди не ангелы – у них множество интересов, желаний, стремлений».

«Правда, я добился отмены у себя в стране права на вторую жизнь, на которую Ковзан, безусловно, после такого полета мог бы рассчитывать… но есть же еще, в конце концов, и долг, долг перед страной, пославшей его на ответственное, опасное, но и почетное задание», – эта неприятная мысль вызвала желание у Грушенко вслух как-то опровергнуть ее.

– Я не имею в виду, что он что-то скрывает, – несколько раздраженно наконец прервал тишину Президент Объединенной Руси, – он может обладать информацией, сам того не подозревая. И тогда все эти полиграфы и прочие шпионские штучки бессильны – человек верит в то, что говорит.

– Мы его поместили в «Гипнотизер»[8] и, можно сказать, по рукам перебрали все его подсознание, – сдержанно, не реагируя на начальственное раздражение, возразил Пустовойтенко.

– Информация может лежать очень глубоко, – уже спокойнее, остывая, возразил Президент.

– Мы в подсознании Ковзана нашли даже информацию, как он в пятилетнем возрасте, играя во дворе, подсматривал за двумя собачками… гм, занимающимися любовью.

– Значит, полет в гиперпространство прошел впустую? И Хохлов ошибался, доказывая, что гиперпространство и есть, собственно, то, что люди подразумевают под понятием «Бог»?[9].

– Выходит, так, – согласился с Президентом директор Службы безопасности.

– И что дальше делать с этим Ковзаном?

Пустовойтенко сделал небольшую паузу, как бы обдумывая ответ, затем произнес давно продуманное решение:

– Сделать несколько телевизионных передач о героическом полете, несколько статей об этом, но ясно подчеркнуть, что чаяния людей на непосредственный контакт с Богом не оправдались. Наука ошиблась.

– Или Бог не пожелал общаться с представителями людей, – Президент сделал паузу, – пока не пожелал, – тут же добавил он.

Пустовойтенко несколько мгновений смотрел в глаза главы государства, затем чуть улыбнулся и одобрительно кивнул головой:

– Так даже лучше. Никогда не следует отнимать у людей надежду.

– Затем, мне кажется, стоит организовать несколько философских статей, где бы, кроме всего прочего, озвучивалась гипотеза, что Бог не пожелал пойти на контакт с людьми из-за, скажем так, их грехов.

– В том числе из-за их желания получить вторую жизнь, – подхватил мысль главы государства Пустовойтенко.

«Интересно, что бы мы делали, если бы Ковзан или этот американец заявили, что против технологии второй жизни Бог не возражает. Тогда бы Орлов вполне вновь мог стать Президентом Объединенной Руси. Так что уж лучше ничего не находить в голове этого Ковзана. И Грушенко это отлично понимает».

– Ты правильно меня понял. И все это необходимо «вбросить» в народ за несколько дней до бывшего Дня Веселья. Это наверняка несколько ослабит протесты известной тебе кучки недовольных отменой второй жизни.

– Мне кажется, не стоит недооценивать этих недовольных, – осторожно заметил собеседник Президента, – если вспомнить совсем недавнюю историю, мы тоже начинали с небольшой кучки людей.

– Но мы выражали чаяния многих миллионов. Поэтому так быстро наше движение «Жизнь только от Бога» стало массовым. А чьи чаяния выражает Орлов? Небольшой кучки интеллектуалов, рассчитывавших на вторую жизнь. Если они такие умные, то пусть докажут это Большому Компьютеру, а тот порекомендует их Совету Развития ООН. Там, для таких как они, создан фонд. Вот пусть через него получают свою драгоценную вторую жизнь, а не баламутят народ.

– Туда очень сложно попасть. Нужно быть действительно гением.

– А если ты не гений, то нечего и соваться во вторую жизнь. Ты кто такой? Шекспир? Ньютон? Эйнштейн? Сократ? А ведь этих, действительно уникальных людей, нет. Они все – прах. Поэтому нечего переводить ресурсы государства на… ширпотреб. Вместо них другие родятся, получше. Нет, этой кучки я не боюсь. Она так и останется кучкой. Просто в силу того, что обыкновенных людей значительно больше, чем выдающихся. В борще всегда соли мало. А если много, то борщ уже есть невозможно. Его надо выбрасывать на помойку, – последние слова Президент произнес жестким голосом.

– И слава Богу.

– Да, и слава Богу. Иначе эта соль земли всю Землю бы разнесла в угоду своим амбициям.

– Но все же я за этой кучкой пригляжу на всякий случай… чтобы чего-нибудь они не разнесли. Кстати, они уже подали заявку на проведение митинга тридцать первого августа.

– Конечно, пригляди. И организуй параллельно их митингу наш. Обязательно привлеки отца Сергия. Как он там? – Грушенко вопросительно посмотрел на директора Службы безопасности.

– По-прежнему ревностно служит Богу.

– Я думаю, будучи настоятелем Киево-Печерской лавры, он сейчас спасает большее количество заблудших душ?

В голосе Президента Пустовойтенко уловил легкую иронию.

– Я тоже так думаю.

– Где они собираются митинговать? – Голос Грушенко вновь стал серьезным.

– На Майдане Незалежности. Где же еще? На меньшее они не согласны.

– На Майдане, так на Майдане. Значит, и мы там тоже проведем митинг. Места всем хватит.

– Возможны беспорядки, – директор Службы безопасности сделал озабоченное лицо.

– А милиция на что? И потом, если народ чуть-чуть… повоздействует на небольшую кучку недовольных, я думаю, ничего страшного в этом нет. Мы наглядно покажем всему миру истинное соотношение сил. Как ты считаешь?

– Если чуть-чуть, то ничего страшного. Даже яд в небольших дозах оказывает лечебное воздействие. – Губы Пустовойтенко почти незаметно дрогнули, изображая улыбку.

– И вот еще что, – Грушенко сделал небольшую паузу, – необходимо для Ковзана найти какой-нибудь достойный пост. Я имею в виду настоящего Ковзана, а не его клона. Герой должен быть вознагражден. – Губы Президента Объединенной Руси чуть дрогнули.

– Непременно. И тут вот еще что, – директор Службы безопасности слегка поморщился, показывая, что ему неприятен тот вопрос, который он собирается озвучить, – как быть с чипом информации, находящимся в голове Ковзана? У нас же отменена процедура получения второй жизни. И было бы неплохо, если б герой Космоса публично вынул из головы свой чип, так сказать, показывая свое одобрение нашей политики.

– Не надо на него давить, – после паузы ответил Грушенко. – Пусть освоится… с ролью героя, выступит по ТВ, на собраниях, а потом уже можно и предложить вынуть чип. За геройство не платят – за геройство расплачиваются, – и вновь губы Президента Объединенной Руси чуть дрогнули.

– Ясно, господин Президент. – Пустовойтенко почтительно и серьезно смотрел на своего собеседника, профессионально «не замечая» этих чуть дрогнувших вверх, в улыбку, высших державных губ.

Шестьдесят километров от Киева.

Объект «Ясный» Службы безопасности Украины.

24 августа 2193 года. Суббота.

6.30 по местному времени.

Скорость падения все возрастала. Окружающие звезды, до этого лениво уползающие назад, теперь стремительно, словно стая испуганных рыбок, уносились от невидимого человеку хищника. Вскоре все возрастающая скорость расплющила, вытянула яркие точки звезд в тонкие черточки. Где-то в глубине мозга разбуженный стремительным падением зашевелился страх. Довольно широкий тоннель, в котором неизвестно куда проваливался человек, постепенно сужался. Доселе далекие звезды приблизились, и кроме ослепляющего света от них отчетливо накатывались волны тепла. Зверь страха уже окончательно проснулся и первый раз, еще лениво, нехотя, рыкнул и ударил своей когтистой лапой клетку мозга. А скорость, наплевав на все законы физики, стремительно возрастала. Черточки звезд все более и более удлинялись, вытягиваясь в длинные, бесконечные линии, которые, словно прутья цилиндрической клетки, окружили человека. Приятное тепло, исходившее от них, превратилось в жар, с каждым мгновением становящийся все более и более нестерпимым. Страх уже остервенело бился в мозгу, стараясь вырваться из своей клетки. Все уже и уже становились черные просветы между линиями звезд. Жар, казалось, насквозь пропитал тело человека, приводя бившегося внутри него зверя в неистовство. Вот линии звезд слились в одну пышущую жаром полосу, со всех сторон окружившую человека. Впереди него этот пылающий цилиндр стремительно сужался, превращаясь в точку. Крохотный клочок сознания, еще не оглушенный завыванием, воем беснующегося внутри мозга зверя, почему-то твердо знал, что сходящийся где-то далеко впереди в точку цилиндр – это не обман зрения, а реальность. Точка была не иллюзорной, вызванная перспективой уходящих в бесконечность линий, а реальной, материализацией этой ослепляющей бесконечной колонны света, внутри которой несся человек. Бесконечна колонна, бесконечна ее энергия, и бесконечна материя, сгустившаяся впереди. От понимания этого страх еще сильнее взревел, могучий рывок осатаневшего зверя – и клетка лопнула, разлетелась – сознание рухнуло, и мозг полностью затопила пучина рефлексов и инстинктов…

– А-а-а, – торжествующий рык подсознания громко возвестил его победу над человеческим «Я».

Точка впереди стремительно приближалась, но размеры ее, вопреки здравому смыслу, не увеличивались. Но это не изумляло и не пугало, ибо не было уже здравого смысла.

– А-а-а, – высота звука, словно соревнуясь со скоростью падения, стремительно росла, растягивая рычание в истошный вой.

Точка впереди, уже вот она, рядом. Жар плавит тело, истошный вой вытягивается в визг… и словно рвется невидимый кабель, обесточивая «картинку» – впереди черная пустота, вернее даже не пустота, а просто НИЧЕГО…

Борис Ковзан за секунду, прежде чем открыть глаза, понял, что это сон. Сон, который три, нет, уже четыре раза снился ему с тех пор, как он вернулся на Землю.

Возвращение разочаровало. Нет, конечно были объятия, торжественная встреча в Мариинском дворце и другая обязательная в таких случаях праздничная мишура. Но во всем этом была какая-то натянутость. На них смотрели как-то выжидающе, скорее даже настороженно. Настороженность, вернее скорее уже недоверие, увеличилась, когда в своих отчетах они написали, что, в сущности, ничего не привезли. Да, они были в черной дыре, но затем непонятная сила, пренебрегая всеми законами физики, на то время известными людям, выволокла их оттуда, миг – и они вновь перед собой увидели Землю.

В черной дыре никто с ними не общался, никакого внутреннего голоса или еще чего-нибудь подобного они не слышали. И вообще были они в этой дыре не более пяти минут.

Через два дня после приземления Брэдлоу улетел к себе домой, в Америку. В аэропорту перед многочисленными видеокамерами они на прощание обнялись.

– Боря, ты знаешь, я теперь понимаю, каково было Христу ходить среди евреев, проповедуя свое учение, – шепот Хью был еле слышим. – На него смотрели с опаской. Это на расстоянии все, что связано с великим и могущественным, вызывает трепет и восхищение, а вблизи в первую очередь вызывает опасение и страх.

– Но мы же не Христос, мы же ничего оттуда не привезли.

– А это надо доказать, Боренька.

Они отстранились.

– Жду тебя у себя дома, – громко, для многочисленных микрофонов, окруживших их, сказал Брэдлоу.

– Спасибо, непременно приеду.

Уже у входа в самолет, перед распахнутым люком, американец на прощание махнул рукой и улыбнулся. Борису эта улыбка показалась печальной.

Сердце бешено колотилось. Поморщившись, то ли от легкой боли в груди, то ли от воспоминаний недавнего прошлого, Борис встал с кровати и подошел к зеркалу в ванной комнате. На него смотрело слегка небритое, довольно симпатичное лицо молодого человека. Над высоким лбом чуть свисала короткая челка черных, без единой седины, волос. Тонкий, без всякой славянской картошечности нос аккуратно проходил ровно по середине лица. Тонкие губы были плотно сжаты. И только под темно-карими глазами пролегли какие-то тени, да в самих глазах было что-то такое неподвижное, печальное, словно они видели то, что не располагало к радости и веселью. Вот только что?

«Неужели мы слетали вхолостую? Столько усилий, столько препятствий пройти, прежде чем осуществить этот полет, и в итоге ничего? Значит, метеорит, чуть не сорвавший полет, – это случайность, ухмылка слепой природы?».

Эти бесконечные проверки на различных полиграфах, бесконечные сканирования его мозга и уже не то что копание, а перекопка его подсознания Бориса раздражали. Но, поставив себя на место людей, копошившихся вокруг него, он понял, что они правы. Сколько затрачено средств, времени, усилий, и на выходе пшик. Может, действительно они с Хью получили какую-то важную информацию, но на подсознательном уровне. Эта гипотеза стала еще более вероятной после того, как выяснилось, что люди провели внутри черной дыры тридцать пять минут, а не пять, как они утверждали. Проверка на полиграфах показала, что люди не врут. Они действительно убеждены, что провели там не более пяти минут. Анализ записи переговоров показал, что действительно люди вели разговоры друг с другом внутри черной дыры пять минут. Значит, тридцать минут их мозг был как бы отключен. Отключен для чего? Может, для закачки в него какой-то информации? И вновь тихо жужжали сканеры мозга и с легким чавканьем открывалась камера «гипнотизера». Бесстрастные запоминающие устройства записывали информацию и о давно забытых прочитанных книгах, и разговоры с людьми, которые навсегда выветрились из памяти, как и сами люди записывали переживания при свиданиях с любимыми женщинами и горечь расставаний с ними. Много, очень много хранили, казалось, бездонные кладовые подсознания. Вот только необходимые полчаса не находились. И от этого еще больше становились недоверчивыми взгляды людей.

Через десять минут, умывшись и побрившись, Борис Ковзан вышел из ванной комнаты и мельком взглянул на настенные часы. Без десяти семь. Сегодня его не будут терзать многочисленными приборами. Сегодня он может наконец просто отдохнуть, поваляться в кровати, сходить в бассейн, тренажерный зал, библиотеку. Но самое главное – сегодня он увидит отца. Вечером, а сейчас только семь утра.

Время неожиданно пробежало быстро. Мозг, утомленный нервозностью, напряжением, почувствовав, что можно расслабиться, с охотой это и сделал. Большую часть времени до вечера Борис просто провалялся в постели с книжкой в руках.

В дверь постучали, как и было условлено, ровно в шесть вечера.

– Отец!

– Сын!

Два человека обнялись на пороге комнаты.

– Да, батя, двадцать один год тебе явно к лицу, – чуть отстранившись, сын глядел на отца, теперь годящегося ему в младшие братья.

По лицу отца пробежала тень, превращая радостное лицо в маску. Борис недоуменно смотрел на это превращение.

– Отец, что случилось?

Тот опустил глаза под пристальным взглядом сына и после долгой паузы наконец проговорил:

– Тебе уже сказали, что я… словом я прошел процедуру обновления[10].

– Отец, я это наглядно вижу, и это просто замечательно! Или тебя волнует, что ты теперь биологически младше меня? Не волнуйся, ты для меня всегда останешься отцом.

– Да я и не волнуюсь.

– Так что же тогда?

– Видишь ли, когда ты три года назад полетел в гиперпространство и не вернулся, тебя посчитали умершим… – Ковзан-старший запнулся и надолго замолчал.

– Ну и что? По-моему, существует официальная процедура, так сказать, реабилитации мнимо умерших.

– Дело не в этом. Главный компьютер ООН после того, как к нему поступила информация считать тебя умершим, подсчитал рейтинг твоей Жизненной Записи…

– И?

– Он признал, что твоя Жизненная Запись удовлетворяет обобщенному критерию для получения права на вторую жизнь, – быстро, словно бросаясь в холодную воду, проговорил отец.

– У меня что, есть клон, двойник? – после небольшой паузы спросил Борис.

И в комнате коротко прозвучало:

– Да.

Франция. Париж. Латинский квартал.

Церковь Сент-Этьенн-дю-Мон.

9.55 по местному (среднеевропейскому) времени.

Молодая, хрупкая девушка безучастно или даже чуть печально смотрела на проходящих под ней людей. Белые овцы, окружившие ее, уж точно безучастно щипали траву. Уже прошло невообразимое для короткой человеческой жизни время, целых семнадцать веков, с тех пор, как эта девчушка, с еще бегущей по ее плоти горячей кровью, с глазами, еще щурящимися на солнце, спасла маленький городок Париж. Спасла его своими молитвами от нашествия гуннов, подарив городу блестящую историю. Это потом маленький городок галльского племени парисеев превратился в самую элегантную столицу мира, с ее чудными Елисейскими полями, тяжеловесной мощью собора Парижской Богоматери и ажурной красотой Эйфелевой башни. Это потом здесь вырастет ироничный гений Вольтера, и отсюда раздадутся раздирающие душу слова: «Je vous parle, que je n'suis pas descendue de l'esprit!»[11] крохотной больной женщины – Эдит Пиаф. Это потом по нему будут расхаживать четыре бравых мушкетера Александра Дюма, страдать созданный пером Виктора Гюго чудовищный горбун Квазимодо, звонарь Нотр-Дама, а прекрасная женщина кисти Делакруа взметнет флаг Франции над баррикадой, и мир вздрогнет от предчувствия гигантских социальных катаклизмов, услышав «Марсельезу» Руже де Лиля.

Но и это уже все в прошлом. Сейчас и по знаменитому Монмартру, и по не менее знаменитому Латинскому кварталу течет шумная толпа арабов, китайцев, негров, а ветер лениво гоняет по их улицам и площадям всякий мусор. Потомки свирепых галлов и гордых франков, явившие миру Наполеона, железные солдаты которого заставили трепетать Европу, сейчас оказались изгоями в собственной стране. Погнавшиеся за удовольствиями, предоставляемыми высокотехнологической цивилизацией, построенной их дедами и прадедами, их изнеженные потомки уже не желали напряженно трудиться и брезгливо поджимали свои напомаженные губки при упоминании о тяжелых и грязных работах. И с удовольствием перекладывали их на плечи эмигрантов из мусульманского мира.

В городе буйным, красноватого оттенка, цветом расцвела индустрия развлечений. Стрипклубы, бордели щедро освещали ночные улицы светом своих красных фонарей. В многочисленные пипшоу зазывали посетителей немытые арабы с мутными глазами. Ночная жизнь на площади Пигаль и на бульваре Клиши превзошла своей распущенностью древнеримские оргии времен Калигулы. «А в Париже все только и делают, что ходят из бардака в клинику и из клиники в бардак…»[12], – уже в двадцатом веке с удивлением и горечью воскликнул один из современников. Но это так и осталось гласом вопиющего в пустыне.

Исторические процессы имеют одну подлую особенность – они протекают вначале практически незаметно. А когда вздымаются во всей своей сокрушающей страшной красе над головами изумленных людей, сделать уже ничего нельзя. Все усиливающиеся и усиливающиеся социальные беспорядки, начавшиеся в двадцать первом веке, уже были не последним предостерегающим звонком. Это были первые порывы ветра несущейся позади них лавины, остановить которую уже было невозможно. И в двадцать втором веке эта лавина накрыла Францию. Коренных французов, да просто белых в этой крупнейшей центральноевропейской стране стало меньше, чем выходцев с Востока. И после очередных президентских выборов в Елисейском дворце обосновался президент-мусульманин. Все произошло мирно, по закону. А закон для европейца превыше всего. И во всей Франции не нашлось больше ни Женевьевы, которая своими страстными молитвами к Богу отвратила от Парижа страшных гуннов, ни Жанны д'Арк, поднявшей словами «Прекрасная Франция» французов против захватчиков-англичан.

В один миг закрылись все злачные и не совсем злачные места, веселясь в которых французы провеселили свою Родину (вообще-то здесь подходит другой глагол, характерный для описания жизнедеятельности бардаков или туалетов). Знаменитый Мулен-Руж, воспетый еще Тулуз-Лотреком, превратился в медресе, а над собором Парижской Богоматери взошел золотой полумесяц.

А молодая девушка, святая Женевьева, в окружении неживых белых овец, продолжала безучастно смотреть неживыми глазами с картины, висящей над входом в церковь, на входящих туда живых овец – белых французов, отдавших практически без борьбы свою Францию чужим.

Вскоре все скамьи в церкви были заняты людьми. Чудь поодаль от них, рядом с алтарем возвышалась кафедра, за которой стоял священник. Подождав, пока стихнет шум, он спокойным, негромким голосом заговорил:

– Братья и сестры. В этот день я бы хотел поговорить с вами о терпимости, о праве каждого человека молиться Богу, как он считает нужным. Непонимание этого приводит к тяжким последствиям. Вспомним историю. Ровно шестьсот двадцать один год тому назад, именно в этот день, у нас в Париже произошло чудовищное событие – Варфоломеевская ночь. Когда одни французы убивали других. Когда католики убивали протестантов.

Метровый самолетик легко взлетел с крыши одного из зданий, стоящих на улице Лагранжа. Его крылья, ловя восходящий поток воздуха, легко несли хрупкое тельце по воздуху Минута-другая, и вот уже под ним замелькала зелень сада Наварры. Искусственная птичка уверенно летела вперед. Вот ее миниатюрная видеокамера уловила отблеск со старинных витражей церкви Сент-Этьенн-дю-Мон. Мгновенно это изображение было передано на монитор компьютера, стоящего в небольшой квартирке по улице кардинала Лемона. Сидящий за ним человек улыбнулся и чуть наклонил джойстик вперед, заставляя самолетик идти на снижение.

…– Безумие продолжалось несколько дней. Сена окрасилась кровью невинно убиенных. Начался новый виток религиозного безумия. И по прошествии уже стольких веков мир помнит об этом злодеянии. Так не будем же повторять ошибки наших предков, будем терпимо относиться к тем, кто не так молится Богу, как мы. Будем терпимы и к протестантам, и православным. Будем терпимы к мусульманам.

Даже на небольшом мониторе было видно все великолепие знаменитых цветных витражей семнадцатого века. Красиво переливаясь на солнце, они стремительно росли на экране. Мужская рука, чуть трогая ручку джойстика, уверенно наводила самолет на красную фигуру, находящуюся в самом центре витража. Белоснежные зубы азартно прикусили нижнюю губу.

…– Бог един. И он одинаково любит и христиан, и иудеев, и мусульман. И он одинаково скорбит над каждой капелькой безвинно пролитой крови, чья бы она ни была – французская, английская, немецкая или арабская.

На мгновение красный цвет стекла разросся на весь экран, сделав его кроваво-красным. В следующее мгновение пластмассовый пропеллер с силой рубанул по древнему стеклу.

…– И так же одинаково он будет судить тех, кто безвинно проливает эту кровь. Помните это, люди, – священник воздел вверх руки, – ибо никому не удастся избежать суда Господнего. Каждый будет отвечать за свои грехи…

Звон битого стекла откуда-то сверху прервал речь священнослужителя. Десятки пар глаз вскинулись кверху. Окутанный роем красиво переливающихся стекол вниз падал какой-то предмет. Люди как зачарованные смотрели, как он коснулся амвона. Яркая вспышка, взрыв, и на обезумевших от страха людей сверху посыпались каменные куски галереи. Крики ужаса и боли рванулись через проемы выбитых витражей…

Через час два молодых араба по тому же монитору смотрели телевизионные новости. Вот на экране последняя «скорая» отъехала от церкви.

– Абу, ты хорошо подготовил самолет для этого полета.

– А ты, Мухаммад, хорошо его вел.

Молодые люди чокнулись банками пива. Белозубые улыбки красиво выделялись на смуглых лицах.

– Белые собаки хорошо запомнят день рождения одного из наших выдающихся борцов. Слава Яссеру Арафату! Смерть неверным! – Арабская речь победно прозвучала в центре Латинского квартала.

Еще через час братья-близнецы Абу и Мухаммад Абдульхайры отправились на новеньком «рено» в Булонский лес. Надо было хорошенько отдохнуть – завтра им предстоял тяжелый трудовой день. К семи утра они уже должны были быть в аэропорту Шарля де Голля. Там Абу работал в таможенном управлении, а Мухаммад был пилотом огромного аэробуса «А-1200», и завтра ему предстояло лететь в Лос-Анджелес.

Соединенные Штаты Америки. Вашингтон.

11.10 по местному (атлантическому) времени.

– И что же ты мне прикажешь делать, Джуди?

– Не знаю, Хью.

Двое людей, мужчина и женщина, сидели в небольшом ресторанчике, недалеко от Музея современного искусства.

Мужчина был одет в неброский серый костюм и белую рубаху с бордовым в полоску галстуком. Женщина была в черном платье, чья длина и ширина не скрывали ни удлиненную красоту ее ног, ни волнующую округлость ее груди. На точеной женской шейке было надето скромное бриллиантовое колье. Абсолютно лысая голова мужчины резко контрастировала с желтым водопадом женских волос, а широкий, изброженный глубокими морщинами мужской лоб – с гладким, чистым женским лобиком. После двух лет разлуки за одним ресторанным столиком сидели Хью и Джуди Брэдлоу, муж и жена.

Всю суету вокруг него, возникшую после его возвращения из гиперпространства, полковник ЦРУ Хью Брэдлоу воспринимал спокойно. Привыкший за долгую карьеру разведчика воспринимать людей прежде всего как источник информации, он с пониманием и без раздражения отнесся к тому, что его начали буквально потрошить, стараясь выжать максимум информации. Он с улыбкой смотрел, как на него надевают многочисленные датчики полиграфа. Перед тем как лечь в камеру «гипнотизера», он попросил показать ему выуженную из его подсознания видеоинформацию: «Ребята, там должны быть неплохие пикантные вещицы. Я в молодости был неплохим плейбоем. Хотелось бы еще раз насладиться этим». Но за всем этим спокойствием таилась тщательно скрываемая тревога, скорее даже не тревога, а душевное терзание, душевная боль. Он предчувствовал, вернее почти был уверен, что возвращение в родной дом, в родную семью радостным быть не может. Не может в силу законов, законов жизни, которые так же неумолимы и точны, как и законы природы, потому что они сами являются частью этих законов, так же как человек является частью природы.

Это сначала человек сам выстраивает обстоятельства своей жизни, а затем уже обстоятельства дальше выстраивают его жизнь. Женившись более одиннадцати лет назад на молоденькой, младше его на восемнадцать лет, очаровательной официантке из Лас-Вегаса, полковник сделал первый шаг по той утоптанной многими миллионами людей дороге с дорожным указателем в начале: «Семейный ад». Джуди оказалась расчетливой, эгоистичной стервой. Родив от Хью ребенка, она еще более преуспела в этих своих качествах. Именно благодаря своей жене Брэдлоу едва не попал за решетку, убив ее дружка, оказавшегося сыном сенатора. На успешной карьере можно было поставить крест. Но в силу упрямства и любви к своей профессии Брэдлоу остался служить в разведке, надеясь, что сенатор, как и все люди, не вечен. Естественно, он не раз себя спрашивал, почему он не расстанется с этой женщиной. Хороший секс? Да. «Тигрица в постели и паинька так же совместимы, как Библия и „Плейбой", – успокаивал себя Хью. – After dinner comes the reckoning»[13]. А за обед приходилось платить часто. Но в конце концов в жизни мужчины наступает момент, когда он понимает, что проще питаться в ресторане. Почему же у него этого момента не наступало? Не хватает воли расстаться? Это у него, полковника ЦРУ, много лет проработавшего разведчиком-нелегалом, и не где-нибудь, а на Руси, мало воли? Не смешите. Тогда что? В оправдание, для себя, Хью Брэдлоу вывел один закон и назвал его феноменом холодной стервы (а Джуди, его жена, именно к этому типу женщин и принадлежала). Вкратце он сводится к следующему.

Мужчины по своей природе добытчики. Завоеватели. Они предназначены природой для завоевания. Захвата все новых и новых территорий (в прямом и переносном смысле этого слова). А обживают, заселяют эти территории – женщины, цветы и украшения этой жизни. Так что по большому счету мужчины – пушечное мясо истории. И с женщинами мужчина, по большому счету, ведет себя так же – завоевывает. Силой, интеллектом, обаянием, деньгами и т.д. После завоевания – пир в честь победы (медовый день, неделя, месяц, год). А потом… потом на завоевание новых «территорий», чтобы утолить свою жажду агрессивности. И хорошо, если эти «территории» не ассоциируются у него с новой женщиной. Умные женщины об этом знают и время от времени провоцируют у своих благоверных чувство ревности (кто в гомеопатических дозах, кто в лошадиных). И все! Чувства, подернутые пеплом, разгораются вновь. Зачехленный и тронутый ржавчиной меч вытаскивается из ножен – и вперед, теперь уже на защиту своей «территории». Главное в этом случае – не переборщить. А то благоверный может этим мечом и того… Защищать будет нечего. Но вернемся к холодной стерве. Она по природе своей не может по-настоящему влюбиться (благодаря своей эгоистичности). Ее поступками всегда управляет мозг, а не гормоны (в просторечье – передок). А эгоистичный мозг стервы все делает только в пользу хозяйки. Выгодно – любит (делает вид), не выгодно – опускает беднягу ниже плинтуса. А так как жизнь непостоянна, меняется, то и решения относительно конкретного мужчины меняются тоже: любит, не любит, любит, не любит. Кроме того, стерва, как и всякий обыкновенный человек, нуждается в эмоциях. Но если любовь как источник оных отпадает, то необходимо найти другой источник. Поэтому даже при полном благополучии в отношениях с мужчиной они устраивают своим избранникам холодный (горячий) душ. На ровном месте. И от взрыва его эмоций подпитываются сами. Ведь холодная стерва по определению (она холодная же!) – интроверт. А мужчина? Он чувствует, что эта женщина не его, он ее не завоевал. Да, телом, сейчас, она принадлежит ему. Но душой, мыслями – нет, нет и нет. И он старается во второй, третий… надцатый раз завоевать эту холодную, эгоистичную красавицу. Вообще-то это гонка осла за пучком соломы, привязанным перед его мордой, чтоб тот резвее тащил груз. Этому бедолаге (мужчине, а не ослу), то и дело приходится хвататься за свой меч – по новой завоевывать эту «свою территорию». Любовный жар пылает вовсю! Кроме того, на этих изнуряющих качелях (любит – не любит) мужик начинает потихонечку звереть. Ну как же – другие мужики для своих подруг и десятой части не сделали того, что он бросил к ногам своей королевы, а живут королями. А он – вечный паж. И он начинает свою королеву тихо ненавидеть. А от любви к ненависти, как известно, один шаг – полярные эмоции в своем апогее смыкаются. И получается, что, ненавидя, он еще больше влюбляется! Кстати, феномен холодной стервы очень похож на феномен садомазохизма. Чем больнее, тем больше кайфа.

Брэдлоу даже написал статью «Феномен холодной стервы» и инкогнито послал в один из мужских журналов. Статья имела успех.

И вот сейчас, после недели изнурительных тестирований, когда начальство решило на недельку отпустить его домой, повидаться с родными, в надежде, что, может, положительные эмоции помогут хоть что-то выкопать в мозгу Брэдлоу, он с удивлением чувствовал, что не испытывает того влечения, часто болезненного, к сидящей напротив хорошенькой женщине. Время лечит? Но для него с момента их расставания прошло чуть больше месяца. Девятого июля девяностого года он улетел к русичам на Луну для старта оттуда в гиперпространство, а тринадцатого августа того же года вернулся. Правда, на Земле, и для Джуди в том числе, за это время пробежало больше трех лет. Пережитые испытания? А их, по сути, и не было. Китайцев, пытавшихся их атаковать перед самым стартом, уничтожили без них. Об этом он с Борисом узнал только после возвращения. А в черной дыре? Провели там полчаса и даже испугаться как следует не успели, а уже хоп, и Земля на центральном мониторе обзора. Тогда что?

– Но согласись, в создавшейся ситуации я не виновата, – наконец пробившись через его мысли, до него донеслись слова Джуди. – Тебя официально признали умершим, Главный компьютер ООН посчитал тебя достойным второй жизни, и появился второй Хью Брэдлоу, которого, естественно, я признала моим законным мужем. И меня в этом никто не может упрекнуть: ни Бог, ни люди.

– Еще бы не признать, ведь он на двадцать два года меня моложе.

– При чем тут это, Хью! – Джуди Брэдлоу гневно сжала губы.

– Если ни при чем, то возвращайся ко мне. Ты же понимаешь, что суд легко восстановит меня во всех правах, – Брэдлоу сделал небольшую паузу, – включая имущественные.

По гневу, на мгновение вспыхнувшему в глазах жены, он понял, что попал в точку.

– Неужели ты отнимешь дом, в котором живет твой собственный ребенок?

– А я ничего не собираюсь отнимать. Я просто вернусь в свою семью после отсутствия по весьма уважительной причине. – Мужчина сделал паузу. – И меня в этом никто не может упрекнуть: ни Бог, ни люди, – закончил он с нескрываемой иронией.

– Но… но а как же он… другой Хью Брэдлоу?

– Ну это уж не моя забота. Не пропадет. Он же сейчас служит на моем месте в ЦРУ? Очевидно, придется подвинуться, но все равно рядовым агентом он не станет. У него же навыки и знания полковника, то есть меня.

Женщина несколько минут растерянно молчала. Мир, в котором она так уютно устроилась, рушился. Когда ее муж, полковник ЦРУ Хью Брэдлоу, не вернулся из полета в гиперпространство, она не сильно и огорчилась. Она стала полновластной владелицей добротного двухэтажного дома, кругленькой суммы в банке и неплохой пенсии, которую правительство стало выплачивать ее дочери Мэри. А в личной жизни она быстро утешилась с одним владельцем небольшого ресторанчика. Словом, все в ее жизни складывалось замечательно. Поначалу, после того как Главный Комп посчитал нужным обновить Хью Брэдлоу, Джуди несколько растерялась. Но когда в доме появился молодой, без единой морщины на лице и седого волоска в голове мужчина, она поняла, что судьба выбросила ей редкое сочетание – молодой обеспеченный муж и любовник в одном лице. Три семерки, переводя на любимый для нее язык игровых автоматов. Но не прошло и года безмятежного существования, как неожиданно неизвестно откуда появляется настоящий Хью Брэдлоу – сорокавосьмилетний мужчина, с глубокими морщинами на лбу, начинающимися мешками под глазами и лысой, словно бильярдный шар, головой. Да, было от чего растеряться тридцатилетней женщине.

– Мне надо подумать, – наконец тихо пролепетала она.

– Хорошо, думай, – легко согласился Хью.

Ее вопросительный взгляд он хорошо понял.

– Я пока поживу в гостинице.

И по мгновенной вспышке радости в ее глазах он понял, что не ошибся.

«Вот стерва, своего не упустит. Хотя бы для приличия предложила остановиться в квартире. Его квартире!».

– Но Мэри я буду видеть, когда захочу, – тут же жестко добавил он.

– Как хочешь. Она твоя дочь.

Разговор исчерпался. Хью подозвал официанта, расплатился, и они вместе с Джуди вышли на улицу. Краем глаза полковник ЦРУ автоматически заметил, как одновременно из-за столиков поднялись еще двое мужчин – его охрана.

Летнее утреннее солнце уже успело прогреть город, заставляя напрячься многочисленные кондиционеры, установленные в домах. Сопротивляясь солнечным лучам, блестели многочисленные стекла, витрины, стоящие автомобили. К одному из них, розовому «форду» с тонированными стеклами, направились Джуди и Хью.

– До свидания, Хью.

– До свидания, Джуди.

Женщина, чуть потянувшись, коснулась губами мужской щеки и, повернувшись к машине, вытащила брелок доступа к машине.

«Господи, абсолютно ничего не чувствую. Я ее больше месяца не видел, а ее поцелуй нисколько меня не взволновал».

– Я завтра хочу увидеть Мэри.

Не оборачиваясь, она кивнула и нажала кнопку брелка.

«А может, в моей голове все же есть какая-то информация, записанная в мой мозг в черной дыре. Записанная на место, где помещалась моя любовь к этой холодной суперстерве. Господь же милостив!».

Дверь машины услужливо распахнулась.

Последнее, что успел увидеть Хью Брэдлоу, это направленный на него из салона пистолет. В следующее мгновение пистолет выстрелил.

Шестьдесят километров от Киева.

Объект «Ясный» Службы безопасности Украины.

18.40 по местному времени.

– Что ж, теперь у меня будет младший брат, а у тебя, отец, еще один сын. Чего же стоишь сам не свой, радоваться нужно!

И вновь отец и сын обнялись.

– Ну и когда ты познакомишь меня с младшим братом?

– Не знаю. Как разрешит твое начальство. Сегодня оно только разрешило наконец увидеться с тобой и рассказать о твоем двойнике… ммм младшем брате.

– Ничего, скоро, я думаю, меня отсюда выпустят, – на лице Бориса промелькнула тень озабоченности.

Это не укрылось от отца.

– Боря, что-то не так? – он с тревогой посмотрел на сына.

Тот молчал.

– Полет не удался?

– Скажем так, не совсем удался, – после паузы наконец выдавил из себя Борис. – Извини, отец. Большего я не имею права тебе сказать, – тут же быстро добавил он.

– Понимаю.

Дверь в комнату неожиданно распахнулась, и на пороге возник начальник объекта «Ясный» полковник Службы безопасности Николай Кириллович Харченко.

– Иван Антонович, Борис Иванович, я вынужден прервать ваше свидание, – полковник чуть виновато развел руками и, как бы оправдываясь, добавил: – Приказ из Киева.

Отец и сын тревожно переглянулись.

– Иван Антонович, вас сейчас доставят домой. – И, опережая очевидный вопрос, добавил: – Дату и время, когда вы вновь сможете увидеться с сыном, вам сообщат. Прошу, – твердым жестом эсбист[14] указал на открытую дверь.

Массивная темно-зеленая дверь бесшумно закрылась за машиной, увозящей его отца, вновь надежно отсекая Бориса от внешнего мира.

– Борис Иванович, пройдемте ко мне в кабинет, – стоящий за его спиной полковник Харченко чуть тронул его за руку.

Как только дверь кабинета за ними закрылась, полковник тут же, без всяких предисловий выложил:

– Час назад в Вашингтоне неизвестными людьми был похищен полковник Хью Брэдлоу. Киев однозначно это связывает с попыткой какой-то неизвестной стороной получить информацию, которую вы, возможно, получили в гиперпространстве. Команда специалистов, работающих с вами, будет усилена. Сюда также прибудет академик Хохлов.

«Давно пора», – мелькнуло в голове у Бориса.

– А сейчас прошу вас находиться у себя в номере.

«Господи, Хью. Если у него ничего не найдут, его же могут убить как ненужного свидетеля. А если найдут? О, Господи…».

Засыпая, Борис Ковзан почему-то был уверен, что ему вновь приснится сон, где он падал в каком-то тоннеле, окруженный звездами. Падал на что-то, но упасть не мог – словно кто-то невидимый выключал какой-то невидимый выключатель в его голове, и ослепляющий свет тоннеля сменялся черной пустотой, сменялся ничем.

Вашингтон. Белый дом. Овальный кабинет.

13.12 по местному времени.

– Билл, как вы могли допустить такое? – Президент Соединенных Штатов Америки Стивен Чейз и не старался скрыть своего раздражения. – Триллионы долларов, которые мы заплатили русичам за полет нашего человека, – псу под хвост.

– Господин Президент, прилагаются все усилия для поиска. Мы его найдем, я это обещаю.

– Когда из него уже все выпотрошат?

– Наши лучшие специалисты целую неделю копались в его голове, но ничего интересного обнаружить не смогли.

– Это еще не гарантия, что он ничего не знает. – Начавший было успокаиваться Президент вновь начал раздражаться. – О, Господи, Билл, ну зачем вы его выпустили из авиабазы «Райт-Паттерсон»? Мало ли, что за неделю эти яйцеголовые ничего не обнаружили. Месяц надо было искать! Год!

– Хью Брэдлоу очень хотел повидать семью, особенно дочь. Он все же не заключенный, да и охрану ему придали, – осторожно попытался оправдаться Билл Ред.

– Охрану! – Чейз даже не пытался скрыть своего сарказма. – Четверых остолопов, в двоих из которых всадили парализующие пули сразу же при выходе из ресторана, а двоим вогнали из гранатомета в их собственную машину снаряд с парализующим газом. Почему сразу же не оцепили район?

– Нападавшие, расстреляв из бесшумного оружия охрану, взорвали несколько специальных мин, которые находились в припаркованных автомобилях. Вернее, это даже были не мины. Специальные баллоны с парализующим газом, плюс специальный задымливающий газ, плюс несколько ракет, работающих на сжатом газе, которые, бесшумно взлетев на небольшую высоту, распылили над местом инцидента металлизированный аэрозоль, отрубив тем самым любую радиосвязь. Одновременно была осуществлена хакерская атака на центральный диспетчерский компьютер полиции, и все дорожные видеокамеры наблюдения были выключены. Сейчас идет поголовный опрос всех жителей района, естественно перекрыты аэропорты, дороги, река. Запрещены полеты всех частных самолетов. Мои специалисты работают с Главным Компьютером ЦРУ, наверняка что-то выкопают. Думаю, к завтрашнему утру мы многое уже будем знать.

– Кто это может быть?

– Русичам в этом нет необходимости. У них есть свой Брэдлоу. Остается Китай.

– Если это так, они об этом пожалеют, клянусь Богом. Напрасно, Билл, мы три года назад сделали вид, что все-таки поверили им в том, что они не пытались уничтожить «Прорыв», а были просто технические неполадки с их кораблем.

– Мы вынуждены считаться с их шестимиллионной армией, сэр.

Президент долгим взглядом посмотрел на своего советника по национальной безопасности, затем, опустив голову, устало проговорил:

– Хорошо, Билл. Иди. Я жду тебя с докладом завтра, в девять утра. И запомни, мне сейчас не нужны похороны героя на Арлингтонском кладбище. Хью Брэдлоу должен быть найден живым, – президентский голос вновь окреп.

– Я понял, сэр.

Арлингтонское кладбище являлось национальной святыней Соединенных Штатов Америки. На нем хоронили только национальных героев, президентов страны и членов их семей.

«А я даже не удостоюсь могилы на этом кладбище. Как говорят русичи: «Рылом не вышел». – Директор ЦРУ и он же советник по национальной безопасности Билл Ред, тяжело ступая, вышел из кабинета.

Двое агентов Секретной службы, дежуривших у дверей Овального кабинета, с удивлением провожали глазами Реда, которого они между собой в радиопереговорах называли Лесорубом, что полностью соответствовало решительности и жесткости характера этого человека.

Отель « Old Faithful ».

17.25 по местному времени.

Ярко-желтый автомобиль, скрипнув чем-то железным у себя внутри, остановился. Тут же распахнулась водительская дверь, и из машины быстро вылез полноватый мужчина лет тридцати пяти. За ним выпрыгнул крупный ротвейлер, радостно облаяв этот мир. Повинуясь впечатанному в него инстинкту, пес пробежал несколько десятков метров, мощно втягивая в себя воздух, мгновенно анализируя тысячи содержащихся в нем запахов. Все запахи были знакомы и никакой опасности не несли. Еще раз радостно взвизгнув, он вернулся к своему хозяину.

– Что, Дик, засиделся? Ну ничего, сейчас разомнемся, – мужчина сладко потянулся, вдыхая воздух полной грудью.

Затем не спеша, с улыбкой смотря на пританцовывающую у его ног собаку, снял с пояса небольшую палку и, коротко размахнувшись, бросил ее вперед:

– Взять, Дик!

Мощные, натренированные мышцы легко толкнули пятидесятикилограммовое тело вперед. Пробежав два десятка метров, собака легко отыскала лежащую в траве палку. Зажав ее своими челюстями, ротвейлер помчался с добычей назад.

– Молодец, Дик! Умная собака. – Мужская рука, ласково потрепав черную собачью голову, уверенно вытянула палку из пасти животного.

Вновь короткий взмах, и вновь, рассекая воздух, вращаясь, палка летит над землей. И вновь умное животное, чьи предки уже тысячелетия учились понимать этих могущественных существ, так странно, на двух конечностях, передвигающихся по земле, бросается выполнять отданную ему команду.

Еще несколько раз, тренируя охотничий инстинкт собаки, человек швырял в разные стороны отполированную его руками, всю в отметинах от собачьих клыков палку. И каждый раз пес охотно выполнял отданную ему команду.

– Ну что, Дик, теперь надо и хозяина размять. Не тебе же одному хочется побольше пожить. – Мужчина присел на корточки рядом с собакой и прижал к себе ее голову. – Видишь, вон тот холм, – человек указал рукой на холм, видневшийся в полутора километрах от него. – Давай туда наперегонки. Вперед! – Зверь и человек бросились вперед, нещадно сминая траву.

Легко обставив человека, Дик, наконец-то получивший возможность одним махом выплеснуть из себя энергию, с избытком переполняющую молодое здоровое тело, радостно несся к указанной человеком цели…

Через час, усталые, пропотевшие, но чрезвычайно довольные друг другом и собой, человек и собака на автомобиле возвращались домой. Глядя в умные, преданные темно-коричневые собачьи глаза, человек невольно подумал: «Эх, если бы людям можно было передать хоть толику преданности и искренности, которыми в избытке наделены собаки. Скольких бы проблем между людьми даже не возникало бы… эх. Чем больше узнаю людей, тем больше нравятся собаки». С каждым оборотом автомобильных колес человек приближался к своему дому, приближался к человеческим заботам, которые нельзя, увы, отбросить от себя, как палку.

* * *

В верхнем левом углу монитора мелькали цифры, отсчитывая время. И под эту неслышную дробь электронный луч двадцать пять раз в секунду перечеркивал зеленой линией экран. Иногда по нему пробегала словно легкая рябь – прямая линия сменялась волнообразной. И тут же электронный мозг бросался анализировать поступающие сигналы. И вновь по экрану бежали строчки, описывающие сигнал. Пока все было спокойно. Но одни и те же буквы, одни и те же слова могут складываться в единое целое, образуя как сухую инструкцию по использованию аэрозоля для уничтожения тараканов, так и пылкую речь влюбленного. Они могут складываться в стихи, песни, мюзиклы и комедии. Могут они складываться и в трагедии.

Электронный луч продолжал без устали чертить прямую линию…