ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТЕПНЫЕ ГОРИЗОНТЫ.

Глава I. ДВЕНАДЦАТЫЙ ГОД.

1

Юра Сагайдак считал, что ему очень не повезло: ведь надо же, чтобы в этот двенадцатый год, когда ему исполнилось всего лишь семь лет, разразилась война с Наполеоном.

Но все горячие сражения, погони, засады, лихие гусарские атаки происходили далеко от тех мест, где жил Юра. Здесь, в Екатеринославской губернии, среди ровной бескрайней украинской степи, на территории сельскохозяйственного училища, директором которого был Юрин папа, жизнь текла так обыденно, так скучно, будто войны и не было. Здесь никто не интересовался войной.

Везет же другим мальчикам, например Коле Берсеневу. Юра Сагайдак был отлично знаком с ним. Прошлым летом он приезжал со своим отцом, богатым помещиком, у которого были дела к Юриному папе. Пока взрослые беседовали в кабинете, Юра водил Колю по двору, показывал мастерские и конюшню училища.

Коля был старше Юры и задавался: хвастал, будто лучше конюхов понимает в лошадях, и болтал со своим отцом по-французски. Подумаешь! Юра сам мог с папой гуторить по-украински. Коля тоже ничего не понял бы.

В остальном Коля Берсенев был самым обыкновенным мальчишкой, с длинной шеей утенка. Только поэтому он и повыше Юры.

Никто и подумать бы не мог, что такой может стать героем!

Узнал об этом Юра, когда бабушка начала читать длинные Колины письма, напечатанные в журнале «Задушевное слово». Да, да! Письма Коли Берсенева были напечатаны в журнале. Вот тогда и понял Юра, что идет страшная война, что французы напали на Россию и добрались до Москвы. А у них в степи ничего про это даже не слышали… И повезло же этому Кольке Берсеневу! Вот если бы Юра тоже жил около Москвы и если бы ему было не семь лет, а побольше, как Коле!

— Бабушка, и все это было? — взволнованно спрашивал он.

— А как же? Иначе не напечатали бы.

Напечатано! В Петербурге! Значит, все это правда. Юра так завидовал Коле Берсеневу! Юре очень хотелось, и он даже шептал об этом в вечерней молитве, чтобы Отечественная война докатилась до них, в Екатеринославскую губернию, и тогда он…

Ребята! Не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой!..

Наступало утро. Через замороженное окно виднелся сад, за ним голая белая степь и… ни одного солдата. До чего же все-таки бог упрямый и недобрый! Сколько Юра просил, пусть и у нас будет война, а он…

Наскоро позавтракав, Юра спешил в бабушкину комнату слушать удивительные письма Коли Берсенева. Ведь вчера вечером привезли с почты новый номер журнала.

Бабушка, полная, дородная, почти утонувшая в кресле, такое это кресло было огромное, уже ждала его с журналом в руках. Нацепив на нос очки, то и дело поглядывая поверх стекол, она начала читать:

— «Дорогая тетушка! Это письмо я посылаю с верным человеком. Где я нахожусь, пока сказать не могу. Это военная тайна. Но вы не беспокойтесь — я жив и здоров, чего и вам желаю.

Когда мы с папой простились с вами и поехали за больной мамой в можайское имение, чтобы спасти ее и увезти от французов, то туда нам добраться не удалось. Возле Можайска готовилось большое сражение, все дороги от Москвы были забиты солдатами, пушками, телегами. Мы застряли. Папа велел выпрячь Гнедого из каретной упряжки, оседлал его, взял ружье и ускакал. Л меня не взял, хотя я очень упрашивал его. Ведь я бы мог скакать с ним вместе на пристяжной Белке даже без седла. «Не дури, ты еще мальчишка, — рассердился он. — Я один верхом сумею быстро пробиться к маме». И велел камердинеру Ерофеичу и кучеру Ивану ехать со мной на Калужскую дорогу, к нашему знакомому помещику Вельскому, и там ждать.

К вечеру мы с трудом добрались в нашей карете до какой-то деревеньки и застряли там.

Целых два дня мы слышали страшный шум сражения. Потом наши войска снова пошли по дороге, только обратно, к Москве. А говорят, что сражение у села Бородино мы выиграли. И местный помещик уверял, что если Кутузов сражение выиграл, то нам уезжать не надо. Но когда мы утром проснулись, то на дорогах к Москве двигались уже французские войска. А наши, говорят, сворачивают в сторону, на Калужскую дорогу. Почему французам открыли свободный путь прямо в Москву? Этого никто не понимал. За лесом полыхало зарево. Горели деревни.

Днем в деревню пробрался искавший нас нарочный папеньки. Коня своего он спрятал в лесу. Он вручил Ерофеичу письмо. Папенька писал, что участвовал с партизанами в бою, ранен, взят в плен и находится в подвале можайской церкви. Он еще раз приказывал Ерофеичу везти меня к Вельскому и ждать там.

Милая тетушка! Что мне было делать? Отец в плену, маменька неизвестно где… Неужели мне под присмотром Ерофеича спокойно ехать в карете к этому Вельскому? Нет, тысячу раз нет! Дождавшись сумерек, я вывел из сарая Белку, приладил вместо седла каретный коврик и ускакал, захватив ружье Ерофеича и его охотничий кинжал. Надо выручать отца!».

Тут бабушка умолкла, сняла очки и строго посмотрела на Юру.

Мальчик сидел не шевелясь, только щеки его пылали. Он живо представил себе приятеля верхом на горячем коне, с кинжалом за поясом. Ура! Ура! Вперед! Ах, как хотелось Юре в эту минуту быть на месте Коли Берсенева!

Бабушка отдохнула и снова принялась читать:

— «Верхом на Белке я скакал по лесной дороге, когда меня схватили французские гусары, назвали партизаном, отвели к своему офицеру, который бил меня и связанного бросил в сарай. Потом эти французы ушли. Я, как пленный, попал к другому офицеру. Он сразу заметил, что у меня не мужичьи руки. А когда узнал, что я говорю по-французски, оставил при себе, чтобы я переводил ему при допросах русских мужиков. И еще заставил чистить свою лошадь, сказал, что «сын русского дворянина будет чистить лошадь императорского гусара». И я чистил, но его ненавидел.

Потом, тетенька, с этими проклятыми гусарами я оказался в Москве, уже занятой французами. По дороге я видел горящие деревни, разграбленные дома и церкви, в которых стояли лошади.

В Москве я видел французского императора Наполеона. Я хотел убить его, с кинжалом я не расставался, но Наполеон очень быстро проскакал на своей лошади перед строем гусар, которым я прислуживал, а они кричали: «Да здравствует император!».

Потом вдруг загорелась вся Москва. Это было ужасно. Горела не одна улица, горели десятки улиц, тысячи домов. Дым душил, ел глаза. Улицы были как огненные трубы. Скоро стало нечем кормить лошадей. Солдаты голодали. За два дня гусары дали мне только маленький кусочек конского мяса. Наконец я узнал, что французы покидают Москву. Уходили они из Москвы еще важные, хвастались, что теперь займут Петербург. Тащили за собой в разных колясках и в ранцах много всякого награбленного добра.

Сначала они пошли на Малоярославец, но там им хорошо дали по шее, и они свернули на Смоленскую дорогу, на ту самую, по которой уже шли раньше, все разграбив по пути.

Здесь я и удрал от гусар. Они уже привыкли ко мне, чуть ли не за своего считали, хотели даже в свою форму одеть. Но я не стал надевать, а удрал, но с собой ее захватил.

Помог мне бежать один бесстрашный русский офицер из партизанского отряда Фигнера, который приехал к гусарам и выдавал себя за француза. Теперь я с ним никогда не расстаюсь, всюду с ним езжу и буду мстить Наполеону вместе с ним.

Прощай, тетушка, я поклялся отомстить супостатам и освободить папеньку.

Ваш племянник Коля Берсенев.

P. S. Французскую форму я все-таки надеваю теперь, когда Фигнер посылает меня к французам. Я болтаю с ними и вспоминаю вас, как вы меня учили французскому языку. Спасибо вам».

— Вот видишь, — наставительно сказала бабушка, — Коля благодарный, благодарит свою тетушку за то, что она для него старалась, а ты…

Юра молчал. Бабушка часто бывала им недовольна. Но она так интересно читала. А письмо Коли Берсенева было не одно. В каждом номере журнала было продолжение.

2

Юра Сагайдак мечтал о смертельно опасных приключениях во славу Родины. Юра ненавидел Наполеона и боготворил Кутузова. Он приходил в раж, когда рассказывал мальчишкам-сверстникам о геройских подвигах Коли Берсенева. Слов «малолеток», «мальчик» он избегал.

Многое понимал Юра в происходивших событиях, и все же что-то вызывало недоумение. Ну, пусть война еще далеко. Это понятно, что в их губернии пока еще нет сражений… Коля Берсенев уехал за мамой в июле. Двадцать шестого августа произошло Бородинское сражение. А сейчас уже началась зима…

Бабушка читала. Юра смотрел в окно. Он любил разглядывать морозные узоры на окне: каждый день новые. Но сейчас его не интересовали ни ажурные звездочки, ни бело-голубые волны морозного рисунка. Он смотрел в занесенный снегом сад, на сугробы около густого вишенника и старался представить себе дом на старой Калужской дороге, где должен был остановиться бежавший из Москвы Наполеон. Под тем домом — тайный погреб, в который подземным ходом пробрались Фигнер и Коля Берсенев. А из погреба — секретный лаз в комнаты. Ну совсем просто проникнуть ночью в спальню к Наполеону, связать его и вытащить подземным ходом в овраг, к партизанам!

— Колька Берсенев просто трус! И дурак! Да, дур-ррак! — громко выкрикнул Юра и забегал по комнате, не в силах совладать с обуревавшими его чувствами.

— Осуждать других легче легкого, — заметила бабушка, прерывая чтение. — Сядь-ка!

Юра продолжал бегать из угла в угол, пиная ногами попадавшиеся ему на пути стулья. Бабушка строго посмотрела на разбушевавшегося внука поверх очков. Это не произвело желаемого действия.

— На месте Коли Берсенева и ты бы ускакал за подмогой, — попыталась она убедить его.

— Я?! Я ускакал? Да я бы… — Юра даже задохнулся от негодования.

— Ну, скажи, скажи, что бы сделал ты, семилеток в коротеньких штанишках? — спросила она, уже улыбаясь.

— Я?! Я бы прополз ночью, когда все заснули, в избу. — Юра быстро пролез под столом. — Связал бы спящему Наполеону руки, а в рот бы ему — кляп… Вот так! — Юра схватил конец бабушкиной шали и, воспользовавшись тем, что бабушка открыла рот, чтобы возразить, сунул ей конец шали в рот.

Бабушка, изображавшая пленного Наполеона, едва освободилась от баловника.

— Совсем ума лишился! Да ты кто? Разбойник? — сказала она, поднявшись и совсем по-наполеоновски скрестив руки на груди.

— Я? Я — патриот! — гордо ответил Юра, нахмурился, что-то припоминая, и продолжал: — Как те, кто не щадит живота своя для отчизны своя. А Наполеон — изувер и супостат. Убийца вдов и сирот… Слезы матерей… Смерть супостату! А Коля, вместо того чтобы дождаться Наполеона и убить его или утащить, поскакал за подмогой. Трус!

— Так что же ты на меня, старую женщину, нападаешь? Ты бы на Наполеона и нападал!

— А что? И нападу! — запальчиво крикнул Юра.

— Ну, если так… хватит! — Бабушка положила на стол «Задушевное слово». — Вот я тебе специально испеку пирожное наполеон, ты его и уничтожай на здоровье.

Юра негодующе мотнул головой. Как взрослый человек может так шутить!..

— Хочешь надеть мои очки?

В очках Юре всегда казалось, будто он взрослее, и он охотно надевал их. Но на этот раз он подбежал к бабушке, крикнул:

— Ты не патриотка! — и убежал в столовую, оттуда в кухню, в сени, на крыльцо…

Ветра не было. Густой пушистый снег мягко сыпался с неба.

«Что же это делается? — думал с негодованием Юра. — Французы поставили лошадей в кремлевские соборы. Французы грабят, убивают. Там, в партизанских отрядах, воюют женщины, мальчики, а здесь… здесь даже взрослые ведут себя так, будто им нет никакого дела до войны с Наполеоном. Папа, конечно, очень занят. А дядя Яша? Неужели ему важнее управлять молочной фермой училища, чем воевать с французами? Эх, собрал бы он учеников, вооружил их и повел на войну. И захватил Наполеона в плен! А я бы стал разведчиком у дяди. Ведь я пролезу там, где взрослым ни за что не пробраться. Лазал же я по водосточной трубе на крышу школы, через все три этажа, а оттуда через маленькое окошечко на чердак, где висят связанные в пучки маковые головки с опытных посевов. Вкусный мак…».

Юра стоял на открытом низеньком кухонном крыльце, выходившем во двор. Справа высилось трехэтажное здание училища. Слева впереди вытянулся учебный коровник. Вот тут они и боролись с Колей Берсеневым, теперешним героем.

Снежинки таяли на лице, на руках и на голых коленках. Юра старался унять дрожь — он должен закаляться!

Распахнулись ворота коровника. На двор веселой гурьбой выбежали учащиеся, будущие агрономы. Они толкали друг друга в сугробы, бросались снежками, хохотали.

«А в это время, — укоризненно подумал Юра, — малолетки воюют с захватчиками!».

Когда ученики проходили мимо, Юра крикнул, и голос его звенел от ярости:

— Изменники!

— Ты чего кипятишься, герой? — спросил, остановившись, высокий кудрявый юноша, в форменной тужурке с кантами, ладно сидевшей на нем, вполне пригодный для службы в ополчении.

— Все патриоты, стар и млад, воюют, а вы? Трусы!

— Воюют?.. Хлопцы, война!..

— Эй, Юра, это тебе отец сказал?

— Все газеты об этом пишут! Отечественная война. С Наполеоном!

— Эка, хватил! Да ты знаешь, какой нынче год? Сам воюй! — крикнул в ответ один из учеников и обидно захохотал.

Юра схватил висевшую на трубе сосульку, швырнул в насмешника и, негодующий, ушел в дом.

Дядя Яша сидел в кабинете Петра Зиновьевича, Юриного отца, за письменным столом. Склонив голову, словно ее оттягивала висевшая в углу рта кривая трубка, и прищурив левый глаз, он быстро писал. Был он нрава веселого, любил пошутить и с Юрой был запанибрата. Худой, с тонким насмешливым лицом и кудрявящейся бородкой, которую он отпустил для солидности, когда старший брат устроил его на должность заведующего молочной фермой, дядя Яша был одет в свою неизменную студенческую тужурку. Юра слышал, что его исключили из университета «за политику». Он был бабушкиным любимцем, и она часто плакала из-за него, из-за этой «политики». Несколько раз Юра пытался узнать, кто такая «политика», но все сердились, отмахивались: «Не задавай глупых вопросов, не вмешивайся в разговоры взрослых…».

— Дядя, какой сейчас год?

— Год? — не оборачиваясь, спросил дядя Яша. — Год разгула черной реакции. Или, скажем, двенадцатый, по обычному исчислению.

— А почему ты не патриот?

— Я? Не патриот? Что за чепуха! А кто тебе это сказал?

Дядя положил ручку и, выпустив облако дыма, осторожно вынул трубку изо рта.

— Тот, кто в силах держать оружие, но не выполняет своего священного долга перед родиной, — тот не патриот! — Эту фразу Юра хорошо запомнил из вчерашнего бабушкиного чтения. — Так сказал Кутузов. А ты, вместо того чтобы идти воевать с Наполеоном, прячешься дома!

— С Наполеоном? — Дядя хмыкнул, быстро сунул трубку в рот, хитровато посмотрел на Юру и сказал: — Понимаешь ли… я опоздал родиться.

Юра долго раздумывал и наконец сказал:

— Неправда, ты ведь взрослый, даже борода… Я на твоем месте обязательно пошел бы на войну. Я уеду… еще раньше тебя.

Дядя изумленно уставился на Юру, потом подмигнул и почему-то шепотом спросил:

— Допустим, тебе удалось бы тайком от мамы удрать на войну. А что бы ты там делал?

— Как — что? Избавил бы Русь от супостата! — прокричал Юра.

— Э, да ты герой хоть куда! Только запомни, герой. Если действуют скрытно, то не кричат об этом, не разглашают своих замыслов. Разве ты не знаешь, что каждая воюющая страна засылает в другую своих тайных разведчиков, чтобы выведать военные секреты противника? — И он боязливо оглянулся.

— Конечно, знаю. Фигнер, например, поскакал…

— А если у Наполеона даже здесь, — шепотом продолжал дядя, — есть свои тайные агенты? А? Вот то-то и оно! А сейчас уходи! Видишь, пишу Кутузову.

— Чтобы Кутузов прислал оружие для отряда, которым ты будешь командовать?

— Тссс!.. — Дядя прижал палец к губам и показал глазами на дверь. — От оружия я бы не отказался.

— Тссс!.. — повторил Юра и тоже прижал палец к губам.

Дядя заговорщически еще раз подмигнул и шепнул:

— С богом!

3

В тот день за обедом Юра удивил всех своим аппетитом. Он дважды попросил еще. Мама ставила его в пример, бабушка хвалила. А Нина, двенадцатилетняя двоюродная сестра, розовощекая толстушка, как ни торопилась, но не поспевала за ним, только и могла с полным ртом обозвать его «обжорой», «удавом» и наконец объявила:

— Юрка сейчас лопнет!

Четырехлетняя Оксана, похожая на деревянную матрешку, застыла с ложкой во рту и вытаращила на брата глаза, боясь прозевать, когда он начнет лопаться.

Толстушка Нина, дочка маминой сестры, тети Гали, жила и училась в Полтаве. Обычно Нина приезжала к Сагайдакам только на лето и на праздники. Но недавно она болела скарлатиной и теперь вместе со своей мамой приехала на поправку. И куда ей еще поправляться?! Она уже была во втором классе гимназии и поэтому разговаривала с двоюродным братом, как взрослая. Обычно Юру это выводило из себя, а на этот раз он только усмехнулся про себя: как эта пампушка будет завидовать, когда он явится с войны!

Юра ел уже через силу, чтобы наесться сразу до следующего вторника. Ведь выпивают же верблюды в безводной пустыне Сахаре за один раз столько, что на неделю хватает.

Была у Юры и еще одна тайная цель, заставлявшая его так много есть. И он добился своего: именно его, «примерного мальчика», мама послала в спальню взять из секретера по конфете для детей. «Для детей! — подумал Юра. — Смешно!..».

Невысокий пузатый секретер (значит секретный стол!) из красного дерева с двумя ящиками и выпуклой крышкой, закрывавшей верхнюю половину, стоял в спальне. В угол возле него ставили в наказание напроказивших детей. Поэтому к секретеру Юра относился неприязненно.

Юра на цыпочках дотянулся до ключа вверху, повернул его и откинул крышку вверх. Приятно пахнуло духами. Юра постоянно ко всему принюхивался. Для него мир был полон запахов, а духи всегда пахли сказкой. Но сейчас было нечто более важное, чем ароматы и конфеты. Настоящий следопыт и сыщик, он давно подглядел, как мама открывала секретер, и разгадал его тайны. В глубине его виднелись полочки, на которых стояли мамины флакончики с духами, фарфоровая пудреница и на хрустальной тарелочке лежали разные безделушки. Справа и слева, один над другим, помещались выдвижные ящички. Ящичков было много. Открыть их можно, только зная секреты замочков.

Юра огляделся — никого… Он быстро вынул из кармана спичку, сунул руку между второй и третьей полочками, вставил спичку в дырочку и нажал. Ящик рванулся вперед. Юра даже резко отшатнулся. Раздался стук, и ямщик замер, выдвинувшись наполовину. Вот здорово!

В ящике между гранатовым ожерельем в золотой оправе и двумя браслетами с камнями лежал большой кинжал. Тот самый!.. Ножны зеленого бархата с черненым серебром, а ручка ореховая, отделанная слоновой костью. А клинок? Если поднести клинок ко рту и подуть на него, то синеватый блеск на клинке затуманится лишь на мгновение. Чудо!

Год назад этот кинжал подарил папе Дмитро Иванович, Юрин крестный. Они тогда по очереди дышали на клинок и приговаривали: «Златоустовская сталь!» Тогда же Юра выпросил кинжал «подержать» и… отчаянно влюбился в него. Он прижал кинжал к груди и не отдавал. Наконец, после уговоров, разрешили взять кинжал на ночь под подушку, а утром стального сокровища в кровати не оказалось. Взрослые успокаивали Юру, говорили, что Дмитро Иванович забрал его с собой для музея. Юра не верил. Проходили недели, месяцы. Все забыли про кинжал, но Юра не переставал искать и наконец выследил: вот он, этот кинжал! Юра выхватил кинжал из ящика, поцеловал, сунул под рубашку, а ящик захлопнул. Удары сердца отдавались где-то в горле. Дышать стало трудно.

Юра рылся в конфетах, заполнявших нижний левый ящик, когда, шурша длинным платьем, вошла мать, высокая, стройная, с пышной прической. Красивее ее Юра никогда никого не видел.

— Ты почему так долго? — Она смотрела недоверчиво большими светлыми глазами и провела ладонью по его лбу. — Почему ты такой бледный? — уже с беспокойством спросила она.

— Я сейчас! — Юра сунул ей все три конфеты и убежал. Он спрятал кинжал у себя под матрасик и вернулся в столовую.

— Живот? — обеспокоилась мать.

Юра кивнул головой и, не в силах смотреть ей в глаза, взял свою конфету.

— Если болит живот, конфет есть нельзя! — не без злорадства заметила Нина. Щеки у нее пузырились, будто она нарочно надувала их.

Юра швырнул в нее конфетой и побежал на кухню: теперь надо было запастись продовольствием. Кухарка попыталась было отнять у него захваченную краюху хлеба. Ариша была очень сильная, руки у нее — будто железные. Юра понял, что так просто с ней не справиться, и крикнул:

— Пирог горит!

Ариша, охнув, кинулась к печке, а Юре только и надо было, чтобы она выпустила хлеб. Когда она обернулась, Юры уже и след простыл.

Добыть соль и спички было совсем легко. После ужина — есть, правда, он не мог, но постарался, как верблюд, «налиться» про запас чаем — Юра взял гипсового пса, свою копилку, продавил ему бок и высыпал на стол медные и серебряные монеты. Оказалось два рубля семьдесят три копейки. Юра копил деньги, чтобы купить себе верховую лошадь, но что поделаешь: родина требует жертв…

Раскрыв мамину сумочку, он хотел было взять оттуда десятирублевую бумажку с твердым намерением вернуть ей в сто раз больше, когда отобьет у французов награбленное ими золото, но, подумав, закрыл сумочку — нет, он денег без спроса не возьмет!

Теперь у него было оружие, продовольствие и деньги на дорогу. Ружье и коня он добудет в бою или отберет у какого-нибудь замерзающего французского солдата в бабьей кацавейке. Оставалось только узнать, где находится сейчас Наполеон, чтобы догнать его.

В одном журнале — Юра помнил это совершенно точно — описывалось пребывание Наполеона в Москве. В другом писалось, что Наполеон бежал из Москвы. Ведь Коля Берсенев и Фигнер бросились за ним вдогонку. Еще Юра читал о боях под Тарутином, под Малоярославцем, о разгроме французов под Красным… Какая-то чертова путаница! Наполеон бежал из Москвы, но ведь сейчас начало зимы, а в начале зимы он был в Москве. Значит, он в Москве? Нет, пишут, что убежал. Где же его ловить? Проще всего было бы спросить у папы или мамы. Но они сейчас же начнут допытываться: зачем тебе, на войну не пустят и кинжал отберут.

В кабинете Юра опять нашел дядю Яшу. Он снова писал за столом и, увидев Юру, смешно наморщил нос. Это у него всегда бывало, когда он начинал шутить. А Юре было совсем не до шуток.

Все же Юра решился поделиться с дядей Яшей своими сомнениями. Но тот вдруг так заразительно засмеялся неизвестно почему, что Юра, вконец обиженный, выскочил из папиного кабинета.

— Кутузову третье письмо пишу! Не мешай! — услышал он вдогонку.

Разве спросить закадычного друга — Алешу? Но тот, наверное, тоже не знает. Да и свой секрет выдавать неохота — пусть потом охает и завидует. Семинариста Сашку Евтюхова, который сейчас приехал домой? Он-то, может быть, и знает, но сейчас же наябедничает и, конечно, постарается раньше него удрать на войну, чтобы потом задаваться перед Ирой.

Юра презирал девчонок, слабосильных плакс и трусих, но Ира была не похожа на других девчонок — она была отчаянно смелая и озорная, не боялась влезать с ним и Алешей на водосточные трубы и на высоченные тополя и не задавалась, хотя и была на целых три года старше. А теперь она воображает: каждый день меняет ленты в косах и гуляет с Сашкой только что не под ручку. Изменница! Юра подговорил Борю, брата Иры, проучить Сашку. И они уже три раза бомбардировали его снежками.

Самое лучшее спросить о Наполеоне у незнакомых на вокзале перед отъездом.

Утром Юра так волновался, что ему в горло ничего не лезло. Тут еще мама стала уговаривать выпить касторки. Еле Юра отпросился «сделать моцион», чтобы захотелось есть. А если не захочется, то выпьет даже касторку. Мать посоветовала хорошенько побегать.

Кроме обычного ватного пальто и барашковой шапки, Юра решил взять рыжий башлык из верблюжьей шерсти. Раньше он не терпел башлыка: наденешь его на голову — ничего не видно. А сейчас опустил в капюшон башлыка, как в мешок, хлеб, спички, соль, забросил его через плечи на спину, а длинные концы протянул крест-накрест через грудь и завязал за спиной. Это было самое трудное — руки не доставали.

Из дома до выхода за ограду, окружавшую всю территорию училища, он шел как бы гуляя, а когда очутился на заснеженной, мощенной булыжником дороге, побежал.

Справа от дороги, в овраге, по льду речки Саксаганки катались на коньках сельские мальчишки. Заметив Юру, они призывно замахали руками, закричали. На противоположном склоне тянулось длинное-предлинное село Комиссаровка. Казалось, что оно состоит из одних сугробов и будто прямо из снега вставал и курчавился дым. По заснеженному полю со злобным шуршанием проносились мимо него клубки перекати-поля.

Но Юрино воображение было занято другой картиной. Он ясно видел огромную восторженную толпу, встречающую его на станции после возвращения с войны, даже слышал радостные клики, пальбу. Сам он сидел верхом на Орлике, лучшем племенном жеребце из училищной конюшни. Вороной жеребец гарцует под ним. Ира в белоснежном платье подносит герою букет красных роз. Посрамленный Сашка прячется в толпе…

Юра бежал. Резкий морозный ветер затруднял дыхание, толкал в грудь. По безлюдной заснеженной дороге крутилась поземка.

Юра часто оглядывался. Нет, он не вернется домой до победы! И он был даже рад, когда усилившаяся вьюга скрыла в белом мареве и кирпичные дома, и бескрайную ковыльную степь за ними. Теперь он мог не бояться, что его увидят. Сейчас, в метель, не различить было даже телеграфных столбов. Снег бил в лицо, слепил. Хорошо! Юре даже нравился этот сильный степной ветер, лихо свистевший в невидимых проводах. Каково французишкам! Пусть кутаются. Конечно, против ветра трудно идти. Но он все равно победит. Теперь только бы не заблудиться. Надо идти от одного столба к другому.

На перроне, за одноэтажным зданием станции из красного кирпича, в затишке, стояли трое крестьян в серых свитках и серых барашковых шапках. Юра подошел к ним, поздоровался и спросил, до какой станции надо купить билет, чтобы проехать на войну. Все они оказались удивительно бестолковыми — ни один из них не мог объяснить, а самый старый дед спросил:

— Чи паныч не бреше?

Ну что с такими разговаривать!

Зато кассир пусть не сразу, но все понял и обещал «приложить все силы, чтобы оказать посильное содействие храброму молодому человеку». Он сейчас же вышел из своей комнатки, где продавал билеты, запер дверь и дружески похлопал Юру по плечу.

— Какой изумительный кинжал! — воскликнул он и подкрутил кончики усов.

Кассир заговорщически подмигнул Юре, подвел его к скамейке (мог бы так не подталкивать) и попросил юного героя минутку обождать, пока он сбегает за офицером, который совершенно точно знает адрес Наполеона…

Пока Юра сидел на скамейке и обдумывал хитроумный план пленения Наполеона, к нему подошли те самые крестьяне.

— Чи то правда, панычу, що вы гуторили? — негромко спросил самый старый дед с белой бородой.

— Про войну?

— Та про войну. Мы люди неграмотни и ничого не чулы. Може, то секрет?

— Так вы ничего не знаете про войну? — обрадовался Юра и принялся рассказывать.

Даже бабы в углу, сыпавшие словами, как семечками, замолчали и подошли.

— Масса убитых и раненых, французские фуражиры нападают на беззащитные деревни. Грабят все: скот, птицу, фураж, тулупы, даже солому берут.

— Солому?..

— Убивают… стар и млад. А вы? Надо поскорее прятать добро в ямы на огородах. Надо сейчас же уезжать, угонять скот. А всем тем, у кого руки способны держать оружие, идти в ополчение и, не щадя живота своя, защищать отчизну своя. Даже малолеткам. Воевать храбро, как Коля Берсенев. Наполеон — супостат и антихрист!

— Антихрист! — с ужасом выкрикнула баба и добавила: — Бабоньки, так то же конец света!

— Боже ж мой! — завопила другая.

— Цыц! А далеко те французы? — испуганно спросил дед.

Юра не успел ответить. Подошел кассир, а с ним важный усатый военный в мундире с шашкой на левом боку и огромным револьвером на правом. Красный шнур от рукоятки револьвера обвивал шею. Юра тотчас же решил обзавестись на войне таким же револьвером и таким же шнуром.

Ах, как хотелось Юре, чтобы это был генерал! Но эполет и ленты через плечо со звездами на нем не было. «Ну что ж, — подумал Юра, — все-таки он должен знать».

Крестьян как ветром сдуло. Они-то сразу узнали жандарма. Юра поспешно вскочил, шаркнул ножкой, поклонился и с достоинством опустил правую руку на кинжал.

Жандарм покосился на кинжал, нахмурился, пошевелил огромными пушистыми усами и спросил (голос у него был хриплый, ведь когда командуешь, приходится кричать):

— Чего изволите?

Юра не без волнения объявил, что он едет помочь Коле Берсеневу и Фигнеру захватить Наполеона и ему нужен билет на войну, туда, где Наполеон, где-то за Москвой.

— Это конечно! — одобрил жандарм и спросил: — Чьи будете?

Ах, как не хотелось Юре отвечать! Какое кому дело, кто он такой? Вот когда он прославится, тогда себя и назовет.

Жандарм ждал.

— Я — патриот! — с готовностью отвечал Юра и выставил вперед левую ногу.

— А кто ваш папенька?

Юра бурно вздохнул, но, приученный к вежливости, ответил.

— Тэк-с!.. Значит, директора училища Петра Зиновьевича Сагайдака сынок-с? — переспросил жандарм.

Юра молча кивнул головой и посмотрел на кассира. Тот подмигивал и улыбался.

Жандарм крепко взял Юру за руку и приказал кассиру «в момент привести со двора любого мужика, который там с подводой».

Кассир вернулся с тем самым белобородым стариком.

— Пожалуйте-с, молодой человек! — С этими словами жандарм грубо потащил Юру к выходу.

— Куда? — ужаснулся Юра.

— Так что к папеньке-с!..

Вот когда Юре припомнилось предостережение дяди Яши о тайных агентах Наполеона. Юра уперся, рванулся, но жандарм еще больнее сжал его левую руку. Сдаться? Никогда! Юра выхватил кинжал и ткнул предателя повыше пальцев. Тот вскрикнул и отдернул руку. Юра метнулся к двери, но кассир, этот предатель с торчащими усиками, подставил ногу, и он грохнулся на пол. Кинжал отлетел к двери. Вскочив, Юра успел было снова схватить кинжал, но проклятые агенты Наполеона быстро его обезоружили… как Колю Берсенева…

4

Вещественное доказательство — запачканный кровью кинжал, лежащий среди мирных книг на письменном столе в кабинете отца, вызывал такие же чувства, какие могло бы вызвать появление здесь тигра с ребенком в зубах.

У стола стояли перепуганные родители, родственники, соседи. Мамина десятка досталась жандарму «за усердие». Мало того, к ней добавили вторую — «за увечье» и чтобы «не поднимать шума».

— За вашим сынком глаз да глаз нужен! — хрипло поучал жандарм, размахивая забинтованной рукой. — А оружие держите от него подальше! Опасный субъект!

«Опасный субъект» стоял, по-бычьи опустив голову вниз, сердито сопел и молчал.

Со словами «премного благодарен» жандарм ушел, оставив после себя запах водки и смазных сапог.

И тут началось…

— Это ужасно! — воскликнула Вильгельмина Карловна Кувшинская, «сушеная вобла», как ее называл Юра, соседка, любившая вмешиваться во все дела. — Такие ужасные задатки у ребенка! И я разрешала Ире и Боре играть с ним! Его надо показать врачу, посоветоваться…

Мать, полулежа в кресле, плакала. И отец отпаивал ее валерьянкой.

— Конечно, найдутся люди, которые посоветуют ремнем выбить дурь из мальчишки, — сказал дядя Яша, тщательно застегивая студенческую куртку на все пуговицы. — Но, уверяю вас, это не лучшее средство убеждения, хотя и распространенное на Руси…

— Вот-вот! — стучала палкой бабушка, сидевшая в глубоком кресле. — С этого и начинается, а потом… студенческие сходки, политика, речи… И пожалуйста — к братцу под крылышко. — У бабушки были больные ноги, и она всегда ходила с палкой. Она погрозила Юре палкой. — Не гневи бога! Вымоли у родителей прощение! Супостат!

Юра даже зубами заскрипел от ярости.

— Ух ты! — покачала головой бабушка. — Зубами скрипит, как мой покойный Зиновий! Так ведь твоему деду упрямство нужно было, чтобы объезжать самых страшных жеребцов-неуков в донской степи. И все-таки это упрямство его и погубило. А ты ведь еще дитя!

«Дитя» так взглянуло на бабушку, что она даже откинулась на спинку кресла. Испуганно перекрестилась и поспешно добавила:

— Уберите, ради бога, этот ножище с моих глаз!

Дядя Яша торжественно всунул кинжал в ножны и положил его на высокий шкаф, потом расстегнул свою куртку, словно ему стало жарко. Полтавская тетя Галя (Нинина мама), почти такая же красивая, как и Юрина мама, с горестным выражением лица наклонилась к Юриному уху, обдав запахом духов:

— Ну, извинись! Я прошу тебя. Слышишь? Попроси у мамочки прощения. Иначе выдерут! — с каким-то ожесточением добавила она. — Высечь его надо, как Сидорову козу!

Юра презрительно хмыкнул.

Мама перестала плакать и, закрыв глаза, лежала с мокрой салфеткой на лбу. Как мертвая! Юре стало не по себе. Он очень жалел маму, но заставить себя просить прощения было не в его силах.

Отец опустился на свой твердый стул-полукресло. Его лицо на первый взгляд казалось тяжеловатым. Большой лоб и выступающие скулы четко обозначали углы прямоугольника. Длинные свисающие усы, как у Тараса Шевченко, придавали ему суровое выражение. Но ямка на подбородке, такая же как у Юры, говорила о мягкости и доброте. Пристальные ясные глаза серьезно смотрели на сына.

Заговорил он спокойно, без гнева и раздражения, так, как всегда говорил с Юрой:

— Ты напрасно боишься. Я никому не разрешу тебя бить.

— Я не боюсь! — буркнул Юра.

— Только люди, слабые духом, боятся отвечать за свои поступки и поэтому стараются отмалчиваться и пыжатся, чтобы казаться иными, чем они есть. И этим сами же ставят себя в смешное, глупое положение. Ты ведь не слабый духом?

— Нет…

— Надо обладать мужеством, — продолжал отец, — чтобы осознать и признать свою вину и ошибки. Если бы упрямство было самым главным достоинством, то наиболее уважаемым считался бы осел. Врут трусы, то есть люди, слабые духом. Молчание не доказательство. Может быть, ты слишком потрясен и еще не в силах говорить? Не надо! Поговорим потом.

— Язык от страха присох! — бросил дядя Яша.

— А кто мне сказал «с богом»? — выкрикнул Юра, с возмущением глядя на дядю Яшу, так грубо обманувшего его доверие.

— Объясни! — предложил отец.

— Кто приложил палец к губам и «тссс»?! Кто посоветовал не кричать громко о военных планах, потому что у Наполеона есть свои тайные агенты даже здесь и они могут подслушать и помешать мне? Я разве знал, что этот русский жандарм не переодетый тайный агент Наполеона? Кто писал письма Кутузову?

— Чудак! Ведь ты играл в войну, а я тебе подыгрывал… — засмеялся дядя Яша, но оборвал свой смех, взглянув в ставшие темными-темными Юрины глаза.

— По-твоему, Кутузов тоже играет в войну? — накинулся на него Юра. — И Наполеон? И Денис Давыдов, и Милорадович, и Багратион, который уже погиб, и Коля Берсенев?

— Да знаешь ли ты, балда турецкая, когда была война с Наполеоном? — сказал дядя Яша, с улыбкой подходя к Юре.

Но тот отстранился:

— Знаю! В двенадцатом. Поэтому я удивился, почему у нас никто не идет воевать! А когда я спросил тебя, какой сейчас год, ты сам мне сказал, что оружие тебе нужно и что год сейчас двенадцатый!

Дядя Яша смутился, захлопал себя по бедрам руками и, хохоча, стал приговаривать:

— И снова повторяю — двенадцатый, двенадцатый, двенадцатый! Ну и балда! Ох, балда турецкая!

Отец строго прикрикнул на дядю Яшу. Тот смутился и замолчал.

Но Петр Зиновьевич не собирался сейчас нападать на младшего брата, хотя бабушка уже готовилась вступиться за любимца. Отец предложил Юре рассказать обо всем по порядку.

Вначале всех удивило, почему Юра так подробно рассказывает о похождениях Коли Берсенева и других героев двенадцатого года.

— Потому что я ничего не выдумал, — объявил Юра. — Обо всем этом бабушка читала мне из журналов, и мама читала, и тетя Галя. Все журналы, не только «Задушевное слово», пишут про войну с Наполеоном. Там и про Колю Берсенева написано, и про маленьких ополченцев, и про сожженную Москву, и про гибель «Титаника»… Разве я неверно говорю?

— Выходит, я во всем виновата! — возмущенно воскликнула бабушка.

— А если двенадцатый год и война с Наполеоном, — продолжал Юра, — так почему же никто не идет воевать? Ну, у тебя, папа, училище. А дядя Яша? Ясно, что он изменник и трус! А Коля Берсенев молодец! Но он меня не сразу поборол, когда со своим отцом к нам приезжал. Помнишь? Они еще между собой по-французски разговаривали. Потом ему этот французский язык помог, когда он с Фигнером…

Отец притянул Юру к себе, поставил между колеи и, глядя в широко открытые сердитые синие глаза сына, начал объяснять:

— Глупый мой! Коля Берсенев, который к нам приезжал, был другой, может быть правнук того, который жил во времена наполеоновского нашествия в тысяча восемьсот двенадцатом году, сто лет назад! Ты просто спутал. Понимаешь? Все это было сто лет назад!

Обескураженный Юра слушал и с негодованием думал: «Сами называли «двенадцатый», а виноваты другие. Говорили бы: сейчас тысяча девятьсот двенадцатый!» А все-таки жаль, что Коля Берсенев, с которым он боролся, оказался не настоящим.

— А теперь, — сказал отец, — иди-ка ты, опоздавший на сто лет, в свою комнату и отдыхай.

— А мы, — свирепо потирая руки, начал дядя, — мы останемся здесь и будем сурово судить тебя. Знаешь, что делают с такими, кто поднимает руки на жандармов, на слуг его императорского величества, царя всея Великия, Малыя и Белая Руси и прочая и прочая? Революционеров сажают в тюрьмы, ссылают на каторгу, ве-ша-ют! Тебя тоже, наверное, приговорят к казни, — сказал он, почему-то глядя на тетю Галю, возмущенно вышедшую после этого из комнаты. — По меньшей мере, по мнению некоторых, таким просто надо отрубить язык…

Мама закричала на дядю Яшу. Как он смеет, отдает ли он себе отчет, где и когда можно паясничать?! Папа тоже хотел высказать свое мнение, но, видимо, раздумал и только хмыкнул. Юра вышел. Бабушка стучала палкой об пол, сердилась и, кажется, заступалась, но не за Юру, а за дядю Яшу.

Юра вбежал в детскую и остановился у столика, над которым висела полка с его библиотечкой. Дрожащими руками он схватил свои любимые журналы, в которых описывались ратные подвиги Коли Берсенева и других героев, швырнул их на стол и начал рвать на мелкие кусочки. «Конечно, попадет за это, — мелькнуло у него в голове. — Ну и пусть!».

Сложив клочки бумаги, он понес их в коридор, чтобы выбросить все в мусорный ящик за дверью, но вовремя заметил в коридоре кухарку Аришу с вязаньем в руках. Ариша никогда здесь раньше не сидела. «Ага, — подумал Юра, — поставили часового сторожить меня, чтобы не убежал». Вспомнив, какие у Ариши железные руки, Юра решил: «Ну что же, мусор можно выбросить и потом, а сейчас надо узнать, что там». Он по-пластунски прополз за стулом Ариши в столовую, пролез под длинным обеденным столом и еле удержался, чтобы не ущипнуть противную Нину за ее толстую ногу. Стиснув зубы, он прополз мимо и очутился в гостиной. Здесь уже не было никого. Пробежать по ковру и юркнуть под диван, стоявший у двери папиного кабинета, было делом одной минуты.

Громкие возбужденные голоса были отчетливо слышны.

— Мальчик чрезмерно впечатлителен, горяч и непомерно активен. От таких, если за них не взяться, всего можно ожидать! — Это тетя Галя.

А вот мама. Опять о том же самом! Неужели ей не надоело? Все уже знают, как он, прослушав сказку Киплинга «Отчего у слона такой длинный хобот», решил исправить Оксане ее курносый нос — вцепился в него и стал тянуть изо всех сил, не обращая внимания на ее истошные вопли, пока не прибежала мама. Нос у Оксаны распух, но нисколечко не вытянулся. А этот врун Киплинг утверждает, будто крокодил, схватив слона за нос, вытянул его в такой длиннющий хобот.

Теперь мама сердится на дядю Яшу:

— Ну как ты, Яша, мог так глупо подшутить над мальчиком? Надо было ему сразу объяснить, а ты его спровоцировал своими глупыми шутками!

«Спро-во-ци-ровал!» — это надо запомнить.

А что дядя Яша? Он очень сердится:

— Во всем виноваты журналы. Дикая свистопляска ура-патриотизма, рассчитанная на купцов и дворников. Столетие праздновать надо, но нельзя так казенно и глупо писать в детских журналах о войне!

Ага, оправдывается!..

— Надо разобраться, откуда у малыша столько злости, упрямства и стремления к героизму. Ведь его идеал — герой! А все-таки, вы как хотите, он молодец! На жандарма!.. Нам бы таких в университет! Потеха! А наказать? Тут уж не мне советовать. Сам наказанный. А смотреть, конечно, за ним надо, и построже.

Теперь бабушка:

— Нечего было так рано выписывать для ребенка журналы да накупать столько книжек! Начитался, наслушался, вот в головке и получился ералаш. И без них люди живут-поживают, добро наживают. Все зло от этих книг! Запрятать их подальше! А наказать Юру надо!

А про Колю Берсенева сама мне и читала. Эх, бабушка!..

Дальше Юра расслышал только неизвестно чьи слова:

— Наказание должно соответствовать вине…

Проснулся он поздно утром, когда его вытаскивали из-под дивана.

Увидев столпившихся маму, папу, тетю Галю, дядю Яшу, Нину, Оксану, бабушку и кухарку Аришу, он вспомнил, как дядя Яша говорил, что тех, кто поднимает руку на царских слуг, обязательно казнят. Неужели ему отрубят язык?

Мама обнимала, целовала его и плакала. Бабушка тоже плакала. Даже тетя Галя ласково гладила по голове…

«Прощаются перед казнью». Юра еле-еле сдержался, чтобы не заплакать от жалости к себе. Потом посмотрел еще раз на всех и, собрав все свое мужество — он старался в эту минуту не думать ни о чем другом, — твердо произнес:

— Я готов!

— Сначала умойся, а потом пойдем пить чай. Мы тебя искали всю ночь. Твое вторичное исчезновение нас окончательно перепугало, — сказал отец и, взяв его за руку, повел в детскую.

Глава II. МАУГЛИ, ИРА — ЧЕРНАЯ ПАНТЕРА И ДРУГИЕ.

1

Тетя Оля, младшая сестра Юриной мамы, появилась в доме Сагайдаков спустя полгода после того, как Юра отправился на войну с Наполеоном. Но разговоры о ее приезде начались намного раньше — как только было получено большое письмо от Юриного деда, маминого и тетиного отца. Прежде учитель, а теперь пенсионер, он жил на небольшом хуторе под Полтавой. Пришло письмо и от самой тети Оли, затем второе, третье. И так все чаще и чаще посылались и получались письма.

Юра и раньше знал из разговоров за столом, что тетя жила «неустроенно» в далеком, холодном Петербурге, на каких-то курсах «одолевала науки» и за что-то боролась.

А тут вдруг при каждом начинавшемся разговоре о тете Оле детей выпроваживали. Эта таинственность до такой степени распалила Юрино любопытство, что он теперь только и думал о том, как бы разведать на этот счет что-нибудь новое. Он не раз слышал от мамы, что подслушивать чужие разговоры нехорошо. Он и сейчас не подслушивал. Просто, когда взрослые уединялись в какой-нибудь комнате, в нее сначала «случайно» влетал его мяч, а затем уже вбегал и он. Все сразу умолкали. И Юра схватывал лишь обрывки фраз, в которых многое оставалось непонятным: «эмансипация, пагубное свободомыслие, сходка, обыск, левые взгляды, провокатор». И еще слышал, что тетю откуда-то исключили почти с волчьим билетом, а могло быть и еще хуже. (Интересно, как это с волчьим? Она, что же, теперь на волков охотиться будет с таким билетом?) При ее способностях тетя могла бы стать какой-то Софьей Ковалевской, а теперь пусть совершенствует языки, может учиться в Париже, стать женщиной-врачом…

Вся семья очень волновалась неизвестно почему. И Юра снова и снова повторял свои уловки.

Мама как-то даже рассердилась:

— Сколько раз тебе говорить, непослушный мальчишка, чтобы ты ушел и не мешал! — и вывела Юру за руку из комнаты.

Юре ничего не оставалось, как ждать приезда таинственной тети Оли. И вот она стремительно вбежала в дом, веселая, красивая, такая же стройная, как обе старшие сестры, но только тоньше и с толстыми светлыми косами. Зря мама боялась, что она их острижет. Порывистая, быстрая, она вбежала в дом, предоставив другим заботиться даже о своем саквояже, который оставила в коляске. Стремительно и весело она перецеловала всех. Затем села за рояль, начала играть бравурный марш, бросила играть, открыла принесенный чемодан и стала всех одаривать. Юра получил книжку «Маугли». Голову Ариши тетя окутала прекрасной шалью.

— Ты с ума сошла! — воскликнула мама. — Ведь эту шаль тебе подарил отец!

— А мне не жаль. Пусть носит на здоровье.

Заметив пытливый взгляд Юры, тетя спросила:

— Разве ты меня не помнишь? Ведь я три года назад была у вас и скакала с тобой на плечах.

— Три года! — воскликнул Юра, поражаясь памяти тети. Ведь это было так давно!

— Только три года! — повторила тетя Оля и засмеялась.

И ямочки на ее щеках засмеялись, и большие синие глаза ее смеялись, и черные брови смеялись, и яркие красные губы смеялись. И было так приятно смотреть на нее, такую веселую, приветливую.

— Какой ты стал большой! Тебе все десять можно дать! Только тоненький очень, — ласково сказала она, продолжая внимательно рассматривать Юру.

Юра покраснел от радости и простил тете Оле даже то, что стоящего рядом его друга Алешу, плотного, коренастого и круглолицего крепыша, она назвала Санчо-Панса, а его самого — каким-то Дон-Кихотом.

— А к-к-кто они такие? — слегка заикаясь, спросил Алеша, не зная, то ли ему радоваться, то ли обидеться.

— Как, вы не знаете? — удивилась тетя Оля. — Они воевали с драконами, с рыцарями, освобождали прекрасных дам из темниц. Пылкий Дон-Кихот иногда немного ошибался, например атаковал ветряную мельницу, приняв ее за злого великана, но рассудительный Санчо-Панса старался уберечь его от таких ошибок. Вам нужно обязательно прочитать.

Теперь Юра решил обидеться: почему он должен нападать на мельницы?

Но тетя Оля уже снова была за роялем и пела:

Чому я не сокил, чому не литаю? Чому мени, боже, ты крылец не дав? Я б землю покинув и в небо злитав…

И опять Юра только было прислушался, чтобы запомнить мотив, а тетя Оля пела уже новую песню, ее Юра знал.

И шуме и гуде, дрибный дощик иде…

Что же вы не подпеваете? — бросила она присутствующим, захлопнула крышку рояля и увлекла мальчиков в сад, где к ним присоединилась Нина с ее подругами Ирой, Таей и Таней.

Девчонки и есть девчонки — заигрались и прозевали такой приезд!

Тетя Оля перецеловала их и повела всех купаться. Мама вслед кричала:

— Оля! Не сходи с ума, простудишься, вода еще холодная!

Но тетя Оля как будто ничего не слышала. Быстро побежав, она на ходу разделась и сразу же бросилась в Саксаганку. Юра, Нина, Ира тоже бултыхнулись в речку.

Алеша сначала аккуратно разделся, но потом долго пробовал ногой воду и сказал:

— Х-х-холодная! — и снова оделся.

Тая, она была старше всех и училась в третьем классе епархиального училища в Екатеринославе, в ужасе закатила глаза и прошептала стоявшей рядом Тане, тоже побоявшейся холодной воды:

— Бесстыдница! Без рубашки!

Прибежала мама.

— Я запрещаю детям купаться! — взволнованно заговорила она. — Сейчас же вылезайте!

Нина, Ира, Юра вышли на берег, а тетя Оля хохотала, брызгала водой.

Бабушка, услыхав от Юры про купанье, в ужасе объявила:

— Вот бедовая, сущий бес в юбке! Избаловалась в Петербурге.

Вечером в доме было весело и шумно. Молодые преподаватели училища толпились возле тети Оли у рояля, пели, смеялись. Наперебой старались выполнять все ее затеи.

Бабуся шепнула тете Гале:

— Ну, началось столпотворение. На погибель всему роду мужскому такая красота шальной девке дана!

Стоявший позади Юра, услышав про грозящую всем мужчинам — значит, и папе, и дяде Яше, и ему — погибель, решил, что он теперь должен следить за каждым шагом тети Оли.

Шли дни. Тетя Оля создала из учащихся хор и драматический кружок. Уже репетировали. Бабушка сердилась, говорила, что ей покоя не дают, жаловалась, что не понимает, кто в этом доме хозяйка, а тете Оле даже сказала:

— Выходи ты, ради бога, скорее замуж! Вон сколько женихов округ тебя вьется. Только мигни!

— Еще рано мне терять свободу! — смеялась тетя Оля. — Я еще слишком молода!

Юра и Алеша обсудили и это. Она хочет жить без мужа — это понятно, вон у Ариши-кухарки тоже нет мужа, умер ее муж. Но какая же тетя молодая? Молодые — это когда еще нет восемнадцати, в крайнем случае девятнадцати лет. От двадцати до тридцати — пожилые. Кому больше тридцати — те старики. Но ведь тете Оле уже двадцать один год. Значит, пожилая… А вместе с тем она не задается, с ней весело. И она все-все знает!

2

Как-то, вернувшись из Екатеринослава, куда она ездила за нотами, тетя Оля подозвала Юру и Алешу, дрессировавших около веранды собак, и, помахивая какой-то книжкой, спросила:

— Совершил ли кто из вас что-нибудь героическое?

Ни тот, ни другой еще не успели сообразить, какой.

Из их поступков достоин такого названия, а тетя Оля уже снова спрашивала:

— Побеждали ли вы тигров-людоедов? Или стаю гнусных гиен? Ездили ли вы верхом на удаве или на черной пантере? Похищали ли вас обезьяны, живущие в обезьяньем городе Бандерлоге, давно оставленном людьми и заросшем лианами? А видели ли вы несметные богатства индийских раджей, которые охраняет седая и страшная ядовитая змея кобра? Можно взять там золотое слоновое бодило — багор, с помощью которого погонщик, сидящий на слоне, управляет этим великаном. Знаете вы об этом?

— М-мы еще маленькие! — попробовал оправдаться Алеша.

— Чепуха! Если кто на что-нибудь годен, тот и в детстве герой, а кто ни на что не годен, тот и в сорок лет дитя. Редьярд Киплинг описал приключения мальчика Маугли, который и совершил все эти героические поступки. А ты, Юра, даже не раскрыл этой книги!

Юра только открыл было рот, что им с Алешей эти дни было некогда, а тетя Оля уже задала новый вопрос:

— Возможно ли, чтобы дикие звери выкормили и вырастили случайно прибившегося к ним человеческого детеныша?

— Нет, они его об-бязательно съедят! — авторитетно заявил Алеша.

— Оказывается, не всегда. То ли в это время волки и медведи бывают сыты, а когда они проголодаются, ребенок уже успевает пропитаться запахами их собственных зверенышей, с которыми играл. То ли детеныш, отведав молока волчицы, тем самым роднится с ней. Но так или иначе, а известны случаи — и это не выдумка, — когда волки, медведи, антилопы и другие дикие животные принимали человеческого детеныша в свою семью, где он и рос, перенимая привычки своих приемных родителей. Вот один из таких случаев и описал Киплинг.

Тетя Оля рассказала им о маленьком мальчике Маугли, которого усыновила семья волка Акелы. Злобный тигр-людоед Шир-хан требовал выдать ему мальчика. Рассказала про шпиона шакала Табаки, блюдолиза, сплетника и ябеду, который старался услужить свирепому Шир-хану, получая объедки.

— Надеюсь, вы не ябедники? — спросила тетя Оля.

— Нет! — в один голос ответили друзья.

Мальчики слушали, открыв рты, о благородной черной пантере Багире, которой так полюбился смелый человеческий детеныш, что она отдала волкам за него выкуп — быка, а Шир-хан остался с носом. А Маугли приняли в волчью стаю, и он стал равноправным жителем джунглей.

— Впрочем, зачем я вам пересказываю? Вы же умеете читать, — спохватилась тетя Оля. — Вот и прочитайте!

И мальчики начали вместе читать. Они очень завидовали Маугли. До чего же хорошо жилось ему в лесных дебрях! Он спал где хотел: в пещере, на пальме, в дупле дерева. И никто не запрещал ему нырять с высокого дерева в реку, гоняться под водой за рыбами, ездить верхом на черной пантере Багире, дергать старого медведя Балу за уши. Он мог есть когда угодно, мог и совсем не есть, если не хочет.

А сладкого там! Протяни руку — и рви бананы, апельсины, манго, виноград! Ешь — не хочу!

И никто не заставлял Маугли пить противный рыбий жир. Никто его не принуждал спозаранку ложиться спать, когда взрослые сидят вокруг стола и рассказывают всякие интересные истории.

Теперь Юра и Алеша говорили только о Маугли. Они рассказывали о нем всем. И если им не верили, читали страницы из книги. Ведь это напечатано!

Ира предложила позвать друзей и читать книгу подряд по очереди. Так и сделали.

Имена зверей стали прозвищами: так, Ира стала Багирой, черной пантерой, потому что она была черная, гибкая, мягкая и быстрая. Ее отца, преподавателя зоотехники, прозвали Шир-ханом, так как он, неслышно ступая, умел подкрадываться и выгонял Юру с Алешей с опытных делянок, со скотного двора и из конюшни — словом, отовсюду, где интересно было играть. А вообще-то он на тигра не походил, был сутулый, как загнутый гвоздь, носил козлиную бородку и надевал пенсне. Его трусоватый сын Борис стал шакалом Табаки. Добродушного толстяка преподавателя ботаники Ивана Ивановича, отца Алеши, назвали Балу. Всем нравился всезнающий, добрый старый медведь Балу. Этот учитель зверят научил Маугли вежливо разговаривать с пчелами, объяснил все законы джунглей. Маугли умел шипеть, как змея, выть по-волчьи, клекотать, как орел, он знал дружеский пароль джунглей, обязывающий к взаимопомощи: «Мы одной крови, вы и я». Вот здорово! Поэтому, когда Маугли попал в плен к обезьянам из Бандерлога, его друзья из джунглей сейчас же поспешили на выручку.

Маугли сам был виноват, что попал в плен к обезьянам.

— Запомни, — говорил Балу, а Маугли пропускал мимо ушей, — обезьяны ленивы, жадны, легкомысленны, вороваты, сварливы, забывчивы, лживы. Они — клеветники, хулиганы и грабители, любят кривляться и дразнить. К тому же они бессмысленно жестоки. Вообще-то и у них имеются свои законы, но ни одна обезьяна никогда этих законов не соблюдает. Каждая ведет себя так, как ей взбредет на ум. У них есть главарь, но обезьяны не слушаются его. Это их дело! Но обезьяны не признают и не соблюдают законов, обязательных для всех народов джунглей. Поэтому общение с обезьянами категорически запрещено всем народам джунглей.

А Маугли? Чтобы подразнить Балу, он вскарабкался к обезьянам, и те утащили его в свой город Бандерлог.

— Обезьяны из Бандерлога — это девчонки! — подсказал Борис и сразу же спрятался за Юру.

Борис, Ирин брат, был худенький, бледный мальчик. Он часто без причины хихикал. И очень любил стравливать. В драках он обычно не участвовал, но, когда какая-нибудь сторона брала верх, он немедленно присоединялся к ней. Ябеда и сплетник, он недаром получил имя Табаки. Все же слова шакала Юре понравились, и он сейчас же объявил об этом Ире, толстушке Нине и другим девочкам, которые сидели в беседке.

Девочки, конечно, возмутились и закричали:

— Вы сами Бандерлоги!

Поднялся крик. Мальчики старались перекричать девочек, но голос у толстой Нинки был такой пронзительный, что хоть уши затыкай. Только обезьяны так могут визжать: пришлось пустить в ход силу.

Ира, отныне черная пантера Багира, помогала Маугли. И, конечно, ему помогали питон Каа — он же Алеша, шакал Борис и другие. Бандерлог был разгромлен, девочек вытолкнули из беседки и заставили даже бежать из сада. Победа была полной! С тех пор Юра и другие дети играли только в Маугли.

Но хитрые девчонки выкрутились: они торжественно заявили, что обезьяны, как сказал дядя Яша, ближе всего к человеку, а всякие пантеры, медведи и волки, не говоря уже о шакалах, — четвероногие низшие звери.

Нина, как самая сильная, справлявшаяся даже с мальчишками, стала предводителем Бандерлога. Но, как и полагалось его обитателям, они ее не очень слушались.

3

В воскресенье утром дядько Антон, механик училища, принес Юре двух пойманных им перепелов. Он сделал это после настойчивых просьб Юры и Алеши научить их птичьему языку. Если Маугли мог говорить на языке зверей, птиц и змей, значит, и они смогут. Правда, попытки объясниться с собаками на собачьем, гавкающем языке успеха не имели, хотя, когда Алеша завыл, собаки тоже начали подвывать. Но это был не разговор.

Другое дело — дядько Антон. Он умеет так крякать по-утиному, что дикий селезень, как бы высоко он ни летал, обязательно подлетит к нему. Он знает язык тетеревов, рябчиков, куликов, диких гусей, перепелов. Он так пищит, словно мышь, что мышкующая лисица, услышав его, мчится на этот писк во весь опор. Так он добыл больше двадцати лисьих шкурок.

А как он подвывает волкам! Волки, если они есть в лесу, обязательно откликаются. Да что волки! Завоет дядько Антон, так даже людям страшно становится. Вот Юра с Алешей и пристали к нему — научи да научи. А чему научить? Тетерева и рябчики на Екатеринославщине не водятся. Лисицы и волки в дальних лесах. И дядько Антон стал учить мальчиков перепелиному языку: «пить-пидьом», «пить-пидьом»…

Однако, странное дело, сколько Юра и Алеша ни повторяли эти слова, на их зов перепела не откликались, а кричавшие замолкали. А как только начнет манить лежавший рядом дядько Антон, так сразу же откликнется перепел. И вот он кричит все ближе, ближе, пока не приблизился к ним «нос к носу». И тогда дядько Антон взмахнул рукой. Перепел взлетел… и запрыгал в сетке. То-то радости было! И второго так же поймали. А потом отпустили.

Вот и сейчас шагают мальчики с дядьком Антоном по дороге между опытными делянками и, не переставая, кричат по-перепелиному, практикуются. По пшеничным полям перекатываются зеленые волны, наполняя воздух ароматом цветущих колосьев. Ветерок полощет копьевидные листья кукурузы, заставляет пританцовывать пружинистый горох, причесывает невысокую сою, раскачивает конские бобы, перебирает цветы люцерны…

Навстречу идут тетя Оля с дядей Яшей. Они всегда ходят вместе на спевку хора или на репетицию драматического кружка.

Вначале папе нравилось, что тетя Оля готовит спектакли, учит петь. Но недавно Юра слышал, как папа просил ее и дядю Яшу «не вести неблаговидных разговоров, так как этими разговорами интересуются те, кому не надо».

Тетя Оля протянула руку дядьку Антону, тот ответил пожатием и улыбкой, как старый знакомый. Интересно, когда они успели подружиться?

Дядя Яша с независимым видом стоял поодаль, теребя пуговицы тужурки. Тетя Оля хвалила каких-то Катрусю и Олесю из села. Говорила, что у них «божественные голоса», просила позвать на репетицию неизвестного Дмитра. Когда только она успевает знакомиться!

— Без меня! — кратко бросил дядько Антон и настороженно посмотрел на мальчиков.

— Они у меня еще маленькие! — весело сказала тетя Оля и обняла мальчиков за плечи.

Дядько Антон, высокий, костистый, молча кивнул и ушел. Дядя Яша пошел за ним.

Сначала мальчики учили тетю Олю кричать по-перепелиному, потом показывали ей различные культуры растений, рассказывали, на какой делянке какой опыт заложен.

— Эх вы, скворцы-хитрецы! — рассмеялась тетя Оля. — Все это написано на табличках, воткнутых у делянок.

Дорогу преградил вал у глубокой канавы, отделявшей опытное поле училища от целинной ковыльной степи. За курганами, на которых стояли каменные бабы, в мареве дрожал горизонт. Туда указывала тетя Оля.

— Там, за горизонтом, в Элладе, — сказала она, — совершал свои подвиги герой Геракл. Слыхали о нем?

— Эллада — это далеко? Сколько верст? — спросил Алеша.

— Отсюда не видно, — улыбнулась тетя Оля.

— Го-ри-зонт! — Мальчики как завороженные смотрели на край земли, где обрывалась зеленая степь и начиналось голубое небо.

4

Уединившись в запертом, недоступном для простых смертных чердаке старого двухэтажного учебного корпуса, куда они влезали по водосточной трубе и через чердачное оконце, Юра и Алеша всё обсудили и пришли к печальному выводу. Почему-то все самое интересное случалось не здесь, в училище, а где-то там, за горизонтом.

Там, в Элладе, совершал какие-то подвиги Геракл, там — джунгли, в которых среди четвероногих друзей вырос Маугли.

И там, только там происходят всякие чудеса, о которых рассказывала тетя Оля.

В Саргассовом море гигантские спруты-кальмары обхватывают щупальцами парусники и утаскивают их на дно морское.

В океанских глубинах плавает на подводной лодке «Наутилус» капитан Немо, собирает затопленные сокровища и отдает их голодным и обездоленным. Так он делает потому, что он добрый, честный и храбрый.

В высоких горах Альпах снежные лавины заваливают людей, а огромные добрые собаки сенбернары их спасают.

В Палестине есть соленое море, в котором вода такая плотная, что утонуть в этом море нельзя. Тетя Оля показывала фотографию из журнала: на воде, раскинув руки, лежит усатый мужчина в полосатом купальном костюме и не тонет. Чудеса!

Там, в джунглях, лежит таинственный сосуд с заключенным в нем джинном. Если бы найти этот сосуд, они бы знали, что приказать джинну. Он все может: он сделал бы их взрослыми, самыми сильными, самыми умными. Конечно, они заказали бы ему еще на каждого по пять упряжек орловских, серых в яблоках, рысаков и по десять верховых лошадей арабской, текинской, английской и донской пород. И еще ковер-самолет! Хотя в последнее время и начали строить аэропланы, но на них можно пролететь только несколько верст. И еще они получили бы от джинна шапки-невидимки.

Пушкин тоже пишет: «Там на заре прихлынут волны на брег песчаный и пустой, и тридцать витязей прекрасных грядой из вод выходят ясных, и с ними дядька их морской…».

В «Задушевном слове» напечатана картинка: мальчик-чукча мчится среди снегов верхом на рогатом олене. А в «Светлячке» негритенок едет по песчаной пустыне на страусе; другой под пальмами скачет на жирафе; индиец едет на слоне по джунглям охотиться на тигров…

«Там на неведомых дорожках следы неведомых зверей…».

А здесь? За всю жизнь они только один-единственный раз увидели ведьму. Это было год назад. Эту ведьму еле отняли у баб. Они хотели убить ее за то, что она «перевертень». Обернется ночью черной кошкой и бегает по дворам, наводит порчу на коров.

5

Ведьму привезли в контору и оставили там ждать, пока приедет урядник. Он «разберется» и вместе со священником успокоит народ. Контора была в противоположном крыле того дома, где жила Юрина семья. У крыльца конторы толпились любопытные, заглядывали в окна.

Ведьма! Юра и Алеша прокрались по коридору и по очереди заглянули через замочную скважину в конторский кабинет отца. Прямо перед ними на деревянном диване у стены сидела не черная кошка, а самая обыкновенная женщина в разорванном платье, с растрепанными волосами, с поцарапанным, измазанным кровью лицом. Она то начинала громко плакать и сморкаться в большой платок, то стонала. И все время что-то бормотала.

— Заговоры шепчет! — тихонько шепнул Юра на ухо Алеше.

Но как они ни вглядывались, так и не заметили в этой женщине ничего ведьминого. У нее даже не было помела для полетов через трубу. Тогда решили испытать ее так, как это делают в сказках. Юра поднял руку, Алеша тоже поднял руку. И по счету «раз-два-три!» они перекрестили ведьму через дверь и прошептали:

— Згинь, окаянная, изыди!

Юра припал глазами к скважине и онемел от изумления: ведьма крестилась…

Раздались шаги мамы. Мальчики быстро спрятались за шкаф. В оставшуюся приоткрытой дверь они увидели, что мама поит ведьму каплями, вытирает ей мокрой марлей лицо и прижигает царапины йодом.

Затем кухарка Ариша принесла таз с водой, полотенце и платье, а им сказала:

— У, бесстыжие! Чего подглядываете? Как у вас глаза не лопнут?

Глаза у них не лопнули, но мама, уходя, заметила ребят и увела их, а на вопрос о том, где ведьмино помело, ответила так:

— Не говорите глупостей. Это никакая не ведьма, а добрая и славная женщина, мать хорошего мальчика. Только она очень несчастна, потому что она жертва суеверия.

— Почему же на нее напали?

— Скот болеет ящуром, а ее обвинили в том, будто она наслала болезнь. Глупость! Ее муж пострадал в революцию пятого года, а староста мстит, — сказав эту фразу, Юлия Платоновна спохватилась: — Забудь о пятом годе и старосте. Тебе все равно этого не понять, да и рано… Вырастешь — узнаешь.

Как Юре было обидно слышать эти надоевшие слова: «рано знать», «вырастешь — узнаешь»!

Придя с мамой на кухню. Юра увидел здесь ведьминого сына. Его звали Тимиш, Тимка. Это был смуглый, небольшого роста мальчик. Самый обыкновенный. Перепуганный, он сидел в кухне на табуретке и беззвучно плакал. Мама сказала, чтобы они повели его с собой в детскую поиграть. Вначале Тимиш дичился и никак не хотел играть, но когда Юра разложил на столе «Светлячок», «Задушевное слово» и другие журналы, то он с интересом стал рассматривать картинки. Читать он умел, так как учился в сельской школе. Ну, самый обыкновенный деревенский хлопец. И его тоже интересовало в журнале именно то, чего у них здесь не было. Вот и получалось так, что все самое интересное находилось не здесь, а где-то там, за горизонтом.

6

— Дядя Яша, что такое горизонт? — спросил Юра, увидев его, как обычно, за папиным письменным столом.

Дядя что-то писал и выпускал изо рта круглые облачка дыма, как пушки на картинках. Услышав вопрос, он торжественно встал, застегнул свою тужурку на все пуговицы и произнес:

— Это географическое понятие, коллеги. Так называется условная визуальная линия, где небо соединяется с землей. А теперь марш отсюда, не мешайте, я пишу письмо Александру Македонскому.

Алеша с Юрой ничего не поняли и отправились на кухню к Арише.

Ариша их любила, у нее всегда находилась минута, чтобы рассказать сказку или «бувальщину». И было у нее все занятно, красиво и даже страшно.

— Горизонт — это там, где небо сходится с землей, — ответила Ариша и очень интересно рассказала о том, как земля стоит на трех слонах, а слоны — на трех китах: чихнет слон — и вздрогнет земля, а когда шевельнется кит, то бывает землетрясение. А гром, и молния — от Ильи-пророка. Скачет он в колеснице, запряженной белыми крылатыми конями, собьется с небесной дороги, ну, тут и начинается: и гремит, и сверкает, и льет. А когда земля напьется, то солнце засмеется, птицы вспорхнут и запоют, деревья зазеленеют, наступает благорастворение воздухов, божья благодать. Под землей — ад. Туда проваливаются грешные души. Кто не слушается папу и маму, тот после смерти попадает прямо туда. А уж там чертей возле котлов со смолой да серой, в которых варят грешников, уйма!.. Врунов — тех раскаленными щипцами за язык тащат!

— А почему звезды падают с неба?

У Ариши на все был готовый ответ:

— Звезда падает с неба тогда, когда расстается с телом праведная душа. И попадают те души прямо в рай. Там всем им дают белые крылья, и живут они в благодати, никто не ссорится и не дерется, и все поют песнопения.

Однако Юре этого было мало.

— А что такое душа? Это когда человек дышит? Правда, дышит он кислородом? Значит, душа из кислорода? А едят в раю варенье из райских яблок?

Эти вопросы рассердили Аришу, она назвала мальчиков богохульниками и прогнала из кухни. Бабушка болела, и пришлось идти к тете Оле, хотя в последнее время это им строго-настрого запрещалось, так как она готовилась поступать в Парижский университет — Сорбонну. Но сама тетя Оля никогда их не прогоняла. А знала она все!

— Земля на слонах? — повторила она и весело засмеялась. — Какая чепуха! Земля вовсе не стоит на трех китах или на трех слонах. Земля — шар, крутится в пустоте вокруг Солнца.

Она вскочила, закружилась по комнате, запела:

— Крутится-вертится шар голубой…

— Крутится-вертится над головой… — подхватили Юра и Алеша любимую песню Ариши.

— Падающие звезды, — объясняла тетя Оля, усаживаясь на диван и притянув к себе обеими руками мальчиков, — это вовсе не отлетающие души. Ад и рай — сказки для суеверных. В том, что звезды падают с неба, виноват… Атлант. Как, вы ничего не знаете о титане Атланте и его брате титане Прометее?

И мальчики узнали, что титан Прометей, борец против жадных богов и изобретатель, решил дать людям то, что боги от них скрывали. Он похитил с Олимпа священный огонь и подарил его людям. Огонь и знания, которые дал Прометей, подняли человека, сделали его самым могущественным из всех существ на Земле. Тогда разгневанный бог Зевс приковал Прометея цепями к скале на Кавказе и послал орла вечно терзать его печень. Но на помощь Прометею явился герой Геракл, он убил орла и освободил Прометея.

— А кто такой Геракл, вы, конечно, знаете? — закончила рассказ тетя Оля.

Однако Юра и Алеша отрицательно покачали головами.

— Как, вы до сих пор не знаете о героических подвигах Геракла? — еще больше удивилась тетя Оля. И добавила: — Тогда слушайте! — Потом, помолчав, сказала: — Сначала я вам доскажу, почему звезды сыплются. Атлант тоже восстал против богов-повелителей. Атлант был непреклонным борцом за правду, стойким, верным данному слову. Вышел он на бой с главным богом Зевсом. Долго и страшно они бились, но осилить друг друга не могли. Тогда Зевс послал на Атланта тысячи молний, и молнии загнали Атланта на край Земли. Но Атлант не покорился. Могучий, он продолжал грозить богам. И тогда Зевс подослал к нему хитреца Гермия. Тот уговорил Атланта поднять небо и стряхнуть с него олимпийских богов на Землю — тогда с ними можно будет расправиться. Атлант был правдив, чужд всякого лукавства, и он поддался на эту провокацию.

«Ах, вот что такое провокация!» — вспомнил Юра.

— Атлант понатужился, поднял небосвод на плечи, а опустить уже не может, боясь обрушить его на Землю и повредить людям. Так и удерживает с тех пор Атлант всю тяжесть небосвода на плечах. А когда он шевельнется, с неба падают звезды. Однажды к Атланту пришел Геракл, такой же сильный, совершивший много подвигов. Гераклу нужны были три золотых яблока вечной жизни из сада Гесперид — девоптиц, а достать их оттуда мог только Атлант. И Геракл взялся подержать небосвод на своих плечах, пока Атлант принесет яблоки…

При последних словах тети Оли в комнату вошла мама. Она страшно рассердилась на сестру за этот рассказ.

— Как ты не понимаешь, что детям нельзя забивать голову этими сказками, этими наивными мифами Древней Греции! Им пора познакомиться с современными научными теориями. Земля круглая-прекруглая, как мяч. Она все время вертится. Быстро-быстро, скорей юлы. И всегда в одну сторону. Вместе с тем она вращается вокруг Солнца. Далекие звезды только кажутся нам маленькими, а на самом деле они преогромные, в сто раз больше Солнца, на Землю же падают вовсе не звезды, а небесные камни — метеориты. Попадая в земную атмосферу, они вспыхивают, как спички, а некоторые из них достигают Земли. Обо всем этом написано в детском журнале, и вы можете прочитать сами. И нет нужды фантазировать.

Юра слушал и не понимал: если Земля вертится и круглая, то почему же они не падают и не ходят иногда вниз головой? И почему их не тошнит, как на карусели? И потом, если Земля — шар, то почему же степь ровная, как стол? Конечно, мама обманывать их не будет, но что-то тут не так. Кому же верить? Как во всем этом разобраться? Он поделился своими сомнениями с Алешей. И они решили, что надо самим дойти до горизонта — ведь он не так уж далеко — и посмотреть, что там. Может быть, горизонт — это гора, за которую надо перевалить. А вдруг они посмотрят с нее и увидят слонов, стоящих на китах. Или джунгли, где живет Маугли? Или откроют новую страну? Или найдут не известные никому растения-людоеды или жуков величиной с дракона? Или клад? Или поймают и выездят диких коней?

И они поклялись сходить к горизонту.

7

Летние дни длинные, а времени не хватает. И рыбу ловить надо, и искупаться успеть. В Саксаганке купаться не позволяли — вода холодная. Надо было ходить на пруд. А пруд далеко — в соседнем имении Бродских. В такую даль не будешь бегать по два раза. Куда лучше провести здесь все утро до обеда. А после обеда надо собак кормить. И на конюшню хоть разок в день сбегать, и скотный двор навестить, и в мастерской побывать… А война с Бандерлогом!.. Оказалось, что девчонки тоже умели воевать, в особенности их предводительница — сильная Нинка. Победа давалась нелегко. И поэтому поход к горизонту откладывался со дня на день.

Кроме того, этот поход совсем не героический поступок, а они, когда прочитали «Маугли», дали слово совершать только героические дела. Правда, здесь нет тигра-людоеда, чтобы затравить его буйволами. Да и буйволов нет. Юра предложил было вместо буйволов пригнать волов, но кого взять вместо Шир-хана?

— Да ты что! Разве волы — это б-буйволы?! — вскипел Алеша, когда Юра поделился с ним своим проектом.

Алешино упрямство часто доводило Юру до бешенства, так как сам он был еще более упрям. На этот раз они даже подрались. А когда помирились, то пошли к тете Оле спросить, кто из них прав.

Тетя Оля, лежа на ковре под шелковицей, читала. Узнав причину спора, она отложила книгу и, глядя вдаль, сказала:

— Без мечты жить скучно, мальчики. Даже взрослые мечтают. Они мечтают о прекрасном мире, где все будут равны и жизнь будет счастливой. Между тем такой мир могут создать только герои. Сначала надо очистить землю от чудовищ, как это сделал Геракл. Помните, Геракл взялся подержать за Атланта на своих плечах небесный свод? Но он совершал подвиги уже в вашем возрасте, даже раньше! — Тут синие глаза тети Оли весело заблестели, она задорно засмеялась, села, поджав ноги, и таинственно произнесла: — Никто не знает своих сил, пока не испытает себя. Вы уже испытали себя или нет?

Юра и Алеша наперебой принялись перечислять свои геройские поступки.

— Какое же это геройство — колотить девчонок! Вот если бы вы повторили подвиги Геракла! Или что-нибудь в этом роде…

И Юра, он же Маугли, и Алеша, он же Каа, услышали от тети Оли о двенадцати подвигах Геракла. Рассказ этот заставил их на время забыть даже о любимом Маугли.

Они решили не откладывать. Они задумали повторить все подвиги Геракла, чтобы испытать свои силы. Для этого прежде всего надо прочитать и выучить его подвиги по книжке, которую им дала тетя Оля.

Геракл удивил мир тем, что, будучи младенцем, поймал руками двух змей и, сжимая, удушил их. Юра и Алеша считали себя на это вполне способными: ни змей, ни лягушек они не боялись.

У каменистого берега Саксаганки, где на «гнилом месте» рос камыш, змеи так и кишели. Мальчики без труда поймали четырех, взяли по одной в каждую руку и отправились, как Маугли к обезьянам в Бандерлог, к девчонкам. На истошные вопли перепуганных «обезьян» сбежались все мамы. Змеи судорожно вертели хвостами, обвивая руки бесстрашных героев, но умирать не хотели, как те их ни сжимали. Собралась толпа. Одни кричали: «Сейчас же бросьте!», другие кричали: «Не бросайте — они ужалят!» Кто-то догадался позвать Балу, преподавателя биологии, толстяка Ивана Ивановича, отца Алеши. Балу велел героям отнести добычу к реке и там выпустить, так как это совсем не змеи, а ужи. Ужи не только безвредны, но полезны.

Геракл очистил авгиевы конюшни. Юра и Алеша удивились, что такую работу можно считать подвигом. Они не раз помогали конюхам убирать навоз в конюшнях. Правда, им запретили ходить на скотный двор к лошадям и скоту. Но ради подвига можно было и не послушаться. Они честно очищали стойла от навоза. Когда Юре захотелось более героического дела, он сел верхом на огромного и злого симментальского быка Одиссея, который стоял привязанный двумя цепями за железное кольцо, продетое через ноздри.

Укрощение критского быка было седьмым подвигом Геракла. Но можно ли считать симментальского быка укрощенным, если он был прикован?

На укрощенном быке Геракл переплыл море. Поэтому мальчики, купаясь, часто садились верхом на волов, если в это время купали скот. Этот подвиг они считали выполненным.

Геракл целый год преследовал керинейскую лань, пока ее пленил. Они тоже догнали керинейскую лань, и не за год, а за полчаса. И, наверное, Гераклова лань не взбрыкивала так четырьмя ногами, не носилась так по выгону, задрав хвост трубой, и не пыталась бодаться. И все же они загнали ее в коровник.

Сразиться с немейским львом не удалось. В их степи, как объяснил Балу, встречаются волки, лисицы, зайцы, суслики, мыши, в лесах барсуки, а львов уже давным-давно здесь нет.

Тогда они решили напасть на большого безобидного пуделя Рекса, подстриженного львом: и грива, и хвост кисточкой. Рекс принадлежал библиотекарю Ивану Никандровичу. Бедный пес очень испугался и еще долго потом, едва завидев мальчиков, бросался наутек. Значит, он был побежден. И еще одно важное обстоятельство: оказалось, что слово «реке» по-латыни означает «царь». А лев — ведь это царь зверей! Значит, все правильно!

Геракл уничтожил лернейскую гидру. Это был его второй подвиг. Они поймали не одну, а добрую сотню гидр и всех их отдали Балу, то есть Ивану Ивановичу, для занятий по зоологии. Вместе с гидрами они подарили Балу трех живых тритонов и шесть водяных пауков. Семнадцать вьюнов, пойманных тогда же в речке Саксаганке, они сварили и съели.

Сражение с амазонками — это был девятый подвиг Геракла. Ну, а Юре и Алеше приходилось чуть ли не каждый день сражаться с девчонками, и всегда с победой.

8

Юра и Алеша несомненно повторили бы все подвиги Геракла. Но в тот самый момент, когда они, изображая своего героя, забрались в учебный птичник и разгоняли стимфалийских птиц трещоткой, которую стащили у сторожа, их захватил на месте преступления Шир-хан, преподаватель зоотехники Леонид Иванович Кувшинский, нагрянувший в сопровождении группы учащихся. Алеши в этот момент не было, он ушел за фокстерьерами Джоли и Бимбой. А Юра, как настоящий преступник, был водворен в кладовую-полуподвал и заперт на замок.

Юра живо представил себе Маугли, которого, обезьяны притащили в покинутый людьми город Бандерлог. Прежде всего надо найти, где находится тайный вход в подземелье с сокровищами, которые стережет побелевшая от старости кобра. Юра — Маугли поднял валявшийся железный прут и начал втыкать его под стены. Ничего похожего! Он откинул в углу пустые ящики, две мышки юркнули в норы. Здесь прут легко втыкался в землю, но даже когда Юра немного раскопал ее руками, то нашел только мышат в мышиной норке. Подземного хода не обнаружил. Глубокий фундамент не позволил вырыть нору под стеной, чтобы вылезть. Оставалось одно — попробовать выбраться через узкое оконце, расположенное под самым потолком. Нижние ветки росших около стены кустов касались стекол. Юра сумел бы протиснуться через оконце, лишь бы удалось допрыгнуть и зацепиться за узкий подоконник. А тогда можно локтем выбить стекло.

Юра подпрыгнул, но до подоконника не достал. Он подпрыгивал еще и еще раз изо всех сил, и все напрасно. Тогда он уселся на ящики и стал ждать. Солнечный блик перемещался с середины стены все ближе и ближе к двери. Захотелось есть — Юра не обедал.

Наверное, пленившие его бандерлоговцы отправились к реке, чтобы принести ему орехов и воды. Но, будучи легкомысленными, они по пути начали болтать и ссориться, позабыли, зачем пошли.

Где же друзья? Бандерлоговцы не подпустят, конечно, к двери ни Багиру, ни Балу. Эх, явился бы Каа! Под взглядом питона обезьяны замирают на месте и, загипнотизированные, сами идут в его смертельные кольца. Так уже было. Но была и белая кобра в подземелье, где же она?

Юра — Маугли прошипел:

— Мы одной крови, вы и я!

Ответного шипения не последовало. Зато раздались голоса за дверью. Юра прислушался. Шир-хан — Леонид Иванович убеждал своих помощников никому не говорить, где заперт Юра, иначе мальчишку сейчас же выпустят. Надо подождать, пока вернется его отец, и выдать виновного только ему. Помощники не соглашались. Они боялись, как бы им потом не попало от женщин. Ведь многие видели, куда и кто тащил мальчика. Как бы не получилось так, что мальчик предстанет в качестве жертвы, а виноватыми будут они. Они и так виноваты в том, что оставили птичник без присмотра.

— Тогда я сам, под свою ответственность, накажу мальчишку. Петр Зиновьевич поймет пользу моего вмешательства. Дайте ключ! Дайте мне ключ! (Он, наверное, тряс своей козлиной бородкой.).

За дверью опять заспорили, потом донеслись протестующие крики Багиры. По-видимому, ее схватили, когда она пыталась выпустить его из темницы. Юра начал изо всех сил колотить в дверь ногами. Вдруг сзади, за окошком, потемнело. Под ударами рама подалась и упала на пол. Стекло разбилось. Из открытого окошка спустилась лиана-веревка. Послышалось шипение Алеши — Каа:

— Мы одной крови, вы и я!

Юра — Маугли ухватился за лиану обеими руками и, упираясь пятками в стену, быстро поднялся к окошку. В этот момент распахнулась дверь и вошел сутулый, разгневанный Шир-хан. Он мгновенно понял все. Голова и плечи Юры — Маугли уже были за окном, когда сильные руки рванули его назад, и он оказался лежащим на полу. Но он быстро вскочил и при этом попал врагу головой в живот. Тот согнулся еще больше, а Юра выскочил в открытую дверь.

Увернувшись от преследователей, он побежал изо всех сил, вспоминая, как однажды Маугли бежал, заманивая своих врагов туда, где их ждала смерть. Тогда его преследовала огромная стая гиен, убивающих на своем пути все живое. При этом Маугли отчаянно рисковал. Ему надо было успеть проскочить мимо обиталищ свирепого пчелиного народца и скрыться прежде, чем тысяча разъяренных пчел настигнет нарушителя спокойствия и вонзит в него свои ядовитые жала.

Преследуемый помощниками Шир-хана, Юра — Маугли вихрем пронесся вдоль тополей, круто свернул в сад и помчался под яблонями. Позади тяжело топали ноги преследователей и слышались крики:

— Юра, стой! Все равно поймаем! Хуже будет!..

Юра — Маугли знал намерения Шир-хана, но он никогда не был трусом, чтобы сдаться.

Вот и пасека среди сада. В каждом ряду — десятки двухэтажных разноцветных ульев. В воздухе, освещенные лучами солнца, проносятся сотни пчел. Летки темны от вползающих и выползающих неутомимых работяг. Юра на бегу подхватил палку, сдернул крышку с улья и стукнул его палкой по боку. Улей будто взорвался. Не останавливаясь ни на мгновение, Юра — Маугли помчался вдоль ряда ульев, ударяя по ним палкой, и по пути сдернул еще две крышки.

Потемневший от взвившихся пчел воздух дрожал, гудел и стонал. Теперь лишь бы не споткнуться, лишь бы не упасть! Он вовремя достиг высокого скалистого берега реки и с разбегу прыгнул. Стая маленьких фурий яростно метнулась за ним. Но на поверхности воды никого не было, и пчелы повернули обратно. Юра — Маугли вынырнул, вздохнул. Две пчелы все-таки успели ужалить его в лоб. Он снова погрузился в воду с головой.

Когда он опять показался над водой, пчел не было, зато слышались отчаянные вопли разбегающихся преследователей.

И тем не менее Юра — Маугли, а с ним вместе и Алеша — Каа были пойманы и приведены на суд.

9

В гостиной собралось судилище. Особенно неистовствовал и требовал строжайшего наказания распухший до неузнаваемости Шир-хан — Леонид Иванович. К счастью, там были и тетя Оля с дядей Яшей.

Отец громко прочитал рапорт, поданный Шир-ханом. Тот писал, что они, Маугли — Юра и Каа — Алеша, учинили в опытном курятнике и индюшатнике такой разгром, какого мир не знал со времен нашествия орд Чингис-хана.

Юра возмутился этой несправедливостью. Да, они пришли с трещоткой в птичник, чтобы спасти мир от стимфалийских птиц, которые питались кровавым мясом и служили богу войны Аресу. А если там получился беспорядок, то потому, что птицы с медными перьями, падающими с неба, как стрелы, оказались трусливыми и всё сами перевернули вверх дном.

— Какие птицы с медными перьями? Какие стрелы?! — взвизгнул Шир-хан.

Тогда Юра с Алешей гордо рассказали о подвигах Геракла, которые повторяют они, Маугли и Каа.

Но даже мудрый слон Нати, он же Юрин отец, не говоря уже о других, вначале никак не мог понять, почему Юра, если он Маугли, повторял подвиги Геракла, неизвестного мальчику джунглей? Ведь это не по Киплингу! Маугли жил в Индии, а Геракл — в Элладе, в Древней Греции. Каким образом родилась эта странная фантазия с таким опасным воплощением ее в жизнь? Ведь это могло привести к трагическим последствиям!

— А ну-ка, Дон-Кихот, и ты, Санчо-Пансо, признавайтесь без утайки! — задорно улыбаясь, потребовала тетя Оля.

— И как он не запутается в своих прозвищах?! — с притворным удивлением воскликнул дядя Яша.

Юра, прищурясь, посмотрел на него и хмыкнул.

— И он еще смеется! — с ужасом воскликнула тетя Галя. — Они бьют девочек. Мне Нина жаловалась. Хороши рыцари, герои!

— Я не допущу, чтобы серьезное разбирательство этого безобразного случая превращали в фарс! — сердился Шир-хан и тряс бородкой.

Юра храбро стоял перед судьями, скрестив указательный и средний пальцы опущенной вниз правой руки. Он глазами незаметно показал на них Алеше. Это означало — тетю Олю не выдавать!

— Просто поразительно, — говорил дядя Яша, после того как были выяснены все «обстоятельства дела», — как вы, взрослые, сами бывшие когда-то маленькими, не понимаете совершенно особого мира детей, мира сказки, воплощенной в жизнь, и жизни, превращаемой ими в сказку, в мечту.

— Ведь они даже живут в ином климате, — вмешалась тетя Оля. — Да, да! Не смотрите на меня с таким удивлением. Насыщенность солнечными лучами метрового слоя воздуха над землей совсем иная, чем более высоких его слоев… И если уж судить детей, то не формально, а понимая душу маленьких романтиков. Вы меня извините, я очень сочувствую вам, Леонид Иванович!..

Слова тети Оли окончательно вывели из себя Леонида Ивановича. Он даже охрип от крика, обличая «разлагающее влияние подобных оправданий немыслимого безобразия». И он еще намекал, что вся эта романтика приводит иных лиц к печальным последствиям, — к исключению из императорских высших учебных заведений.

А когда все закончилось и виновных разводили по углам, чтобы они полностью осознали и осудили свои поступки, рядом с Юрой оказались тетя Оля и дядя Яша.

Юра потихоньку спросил тетю Олю, почему она струсила и не призналась, как сама же подбила их на подвиги Геракла. Тогда бы взрослые поняли их и не приговорили всегда находиться с тюремщиком — строгой немецкой бонной, которую теперь родители непременно пригласят для воспитания и «неусыпного надзора за трудными мальчиками», как требовал Шир-хан.

Тетя Оля расхохоталась и назвала их неблагодарными поросятами. Юра обиделся — ведь она сама восхищалась: «Вы переживаете по-настоящему и гнев к плохому, и любовь к хорошему и справедливому. Хотите быть смелыми. Вы настоящие, хотя и маленькие, мужчины». То, за что их судили, произошло совсем не так, как об этом рассказал Шир-хан. Совершенно не так!

Конечно, обезьяны из Бандерлога стали теперь дразнить Юру Чингис-ханом. Но приглашать к Юре бонну родители раздумали.

Глава III. ТИМИШ.

1

Декабрь начался сильными морозами и затяжными вьюгами. Так продолжалось с небольшими перерывами почти три недели.

Детей не выпускали из дому, а если и разрешали иногда «подышать воздухом», то позволяли только постоять на крыльце или немного погулять. При этом укутывали так, что ни повернуться, ни побегать: ватная тумба, да и только.

В комнатах тоже не побегаешь. Только и оставалось радости, что книжки читать да морозные узоры на оконных стеклах разглядывать. Большой деревянный конь, хотя и был обтянут настоящей жеребячьей шкурой, Юру давно не интересовал — ведь он уже ездил верхом на живых лошадях. Хотелось чего-то настоящего. И чтобы не сидеть, а делать.

Улучив часок, когда ни отца, ни матери не было дома, Юра оделся и, объявив Арише, что с разрешения мамы он идет к Ире, проскочил через кухню.

В мастерской он появился в облаке морозного пара.

— Двери, милок, поплотнее закрывать надо. Мороз как злой пес. Он те пальцы откусит… И как только тебя пустили гулять по такому морозищу? — Столяр Кузьма Фомич, которого все звали просто Фомичом, краснолицый и сизоносый, что указывало на его пристрастие к спиртному, с интересом воззрился на гостя, вышелушивая пальцами из курчавой бородки запутавшиеся в ней стружки.

— Клетку сделать хочу! — заявил Юра.

— Это чей же приказ и для какой надобности? Не обезьян ли ловить думаешь в своем Бандерлоге?

— Попугая! Научу его говорить. Про одного какаду написано, что он знал много слов. И когда ночью все спали, а в доме начался пожар, он первый поднял тревогу и спас всех криками: «Пожар, пожар!».

— Попугай — птица заморская, у нас не водится. Завел бы ты лучше молодого скворца или, скажем, вороненка. Очень даже подвержены обучению языкам. Сам видел и слышал ученого скворца. Большие деньги за него купец отвалил, а после перед гостями бахвалился.

— Расскажите, — попросил Юра.

И пока Фомич обстоятельно рассказывал про скворца, Юра с завистью осматривал знакомую ему столярную мастерскую. Здесь все ему нравилось: и смолистый аромат стружек, и штабель досок, выпиленных из неведомых деревьев в загадочном лукоморье. Столяр работал у большого верстака, приставленного к длинной стене, а у короткой стены помещался малый верстак. Над ним, на доске, — задания ученикам: всевозможные угольники, рамки. В углу на раскаленной плите стояла закопченная кастрюля, а в ней, в кипящей воде, железная банка со столярным клеем.

В другом конце длинного помещения располагалась слесарная мастерская. Там на низком узком тяжелом столе виднелись массивные тиски, а на другом — маленькие. Между ними стояли три небольших станка. На деревянных щитах над столами в кожаных браслетах размещались кусачки, плоскогубцы, пробойники, ножовки, напильники, ножницы для жести и много других интересных инструментов.

Этим богатством управлял слесарь-машинист, он же электрик и водопроводчик Антон Семенович Непомнящий, мастер — золотые руки, как о нем говорил Юрин отец. Тот самый перепелятник дядько Антон, с которым дружила тетя Оля. Был Антон Семенович высок, жилист, костист, силен и немногословен. Держался с достоинством. Попробовал было Леонид Иванович Кувшинский, по совместительству управляющий хозяйством, позвать его: «Эй, Анто-он», он даже не обернулся. А на замечание: «Я тебя, глухая балда, зову! Начальник говорит — должен слушать!» — ответил:

— Зовут меня Антон Семенович, а оскорблять не имеете права.

Леонид Иванович даже свистнул от удивления, хотя никогда не свистел.

Как-то летом Юре пришлось невольно услышать такой разговор:

— Непонятный ты для меня человек, Антон! — обратился к слесарю столяр. — Я бы, мил человек, на твоем месте деньги лопатой загребал. И не прозябал бы здесь, а подался бы в город Екатеринослав на агромаднейший заводище и стал бы там мастером. И ходил бы в пиджаке, при часах с золотой цепью через жилет. А на голову — котелок! Почет и уважение! При твоем мастерстве деньги сами бы лезли в твой карман, пей, гуляй!

— Тю на тебя! — ответил Антон Семенович. — И не пьяный ты вроде, а сказился, чи шо? Та меня, простого мастерового человека, наскрозь видно. Куда мне, с моим свинячим рылом, та в калашный ряд…

— Все шуточками да прибауточками отделываешься. Думаешь, Кузьма — дурак, Кузьма не понимает. А ты мне зубы не заговаривай, «тихоня». Имею соображение, что к чему. Не может простой мастеровой так машины понимать, части к ним выделывать. А динамо-машина? А замок в несгораемом шкафу? А кто налаживает лабораторные аппараты и свое при этом выдумывает?

— А чого ж ты, Кузьма, мастеровой человек, не только плотник-столяр, а и краснодеревщик? Да ще з лозы плетешь не только корзины, а выробляешь плетеную мебель всяких фасонов. Чого ж ты не в городе?

— Эх, если бы не напивался в доску! — Кузьма вздохнул. — Если б не запой…

— Лабораторное оборудование ставить и машинному делу я научился на большой мельнице. Там тоже были и локомобиль, и динамо-машина.

— Эх, не доверяешь ты мне, Антон. Думаешь, Кузьма — пьяница, Кузьма — болтун, Кузьму нельзя подпустить близко к душе. А с Ильком и другими шепчешься. Я все вижу!

— Коли бачишь, так пойди и доноси господину уряднику. Он отблагодарит.

— Урядник уже выпытывал у меня. Только я так ему сказал: «У него, говорю, жена с сыном в пожаре сгорели, а его самого бревном пришибло. Тронутый он».

— Тронутый, говоришь? — Дядько Антон невесела засмеялся. — Это правда. Тронули меня. И не меня одного. Ну, шо було — бачили, а шо буде — побачимо… Нема часу байки балакать.

2

Юра, Алеша и другие ребята обожали дядька Антона.

Когда впервые Юра принес новому механику записку от матери с просьбой сделать змея — она заплатит, механик внимательно посмотрел на Юру и сказал:

— Та не может того бути, чтоб ты, такой козак, та був таким бесталанным. Ты сам можешь зробить большого змия, тебе треба только совет та помощь.

— Конечно, нужна помощь! — подтвердил Юра.

— Я так и знал. Сейчас мы выстрогаем тоненькие дубовые планочки, соединим, а на каркас укрепим не простую бумагу, а дюже крепкую — я возьму ее у садовника. Бечеву намотаем на барабан, шоб легче было подматывать.

Змей, почти двухметровой величины, получился замечательный. Он взлетел высоко-высоко и размахивал хвостом. Однажды в сильный ветер змей так потащил Юру, что чуть не поднял над землей. «А если унесет?» — пронеслось у Юры в голове. Но бросать было жаль. Около деревни его догнали деревенские ребята во главе с Тимишом. Общими силами они спустили змея на землю, а затем Тимиш с товарищами попросили дать им его запустить. Огромный змей очень им понравился, и они никак не могли с ним расстаться. Юра обиделся и побежал жаловаться отцу. По дороге он встретил механика и рассказал о беде.

— Доносить — так то же самое паскудное дело! — осуждающе сказал механик.

— А если не отдают?

— Чого ж ты сам, первый, не подарил им змия?

— Он же мой!

— Ну твой, ну и шо? Ты же не жадина и не скареда. Ты добрый и справедливый. Та разве ж могут сельские хлопцы сделать такого змия, какого ты сробил?

— Не могут!

— И я говорю — не могут. У них и материалов таких для того нет, и бечевки такой не найдут. А хлопцам хочется поиграть…

— Я им подарю, а себе сделаю другой.

— Вот это ты верно решил! Сам решил!

Юра вернулся, но еще не успел ничего сказать, как ребята повесили ему на грудь катушку с бечевой от змея.

Тогда он сунул бечеву в руки Тимиша и сказал:

— Бери насовсем. Не жалко.

Ребята обрадовались, и затем они вместе запускали змея. И это было гораздо интереснее, чем запускать одному.

Потом механик сделал Юре лук и стрелы с тупыми железными наконечниками. Эти стрелы уносились далеко и свистели в воздухе, когда он стрелял из лука в огромного «кота-людоеда», пожиравшего маленьких воробьев. Стрела хоть и не убила кота, но так ударила, что он умчался с истошными воплями.

Однажды Юра нечаянно разбил стрелой стекло в окне учебного корпуса. Леонид Иванович стал допрашивать его, откуда взялись такие стрелы, кто их сделал. Юра упрямо отвечал: «Сам».

Когда же вечером они с Алешей пришли в мастерскую, дядько Антон, запускавший в это время локомобиль, сказал им:

— Вы, хлопцы, частенько тут шныряете и бачите и слышите больше, чем положено. За вами не уследишь. Но ты, Юр, и ты, Олекса, вы молодчаги! Вам я верю, вы умеете держать язык за зубами.

Юра покраснел от радости и гордости и решил и впредь быть таким же молодчагой.

Локомобиль вздохнул и запыхтел все чаще и чаще. Двинулся маховик, а с ним — приводной ремень к динамо-машине.

— Пока вы еще такие, — кивком дядько Антон показал на контрольную электрическую лампочку, в которой лишь чуть заметно побагровела спираль. Но вот динамо-машина заработала в полную силу. И дядько Антон опять посмотрел на ту же лампочку, сиявшую теперь ярким светом. — А когда подрастете и уразумеете, что к чему на белом свете, то такие будете. А что треба, хлопчики, для того чтобы светить людям ярко?

— Что? — как эхо, переспросили мальчики.

— Цель жизни великая, мужество, знания. Учиться треба, хорошо учиться!

Слова о пользе учения Юра часто слышал от всех. А вот у Антона Семеновича они звучали как-то по-другому, по-настоящему.

3

Сейчас дядька Антона в мастерской не было.

Кузьма Фомич строгал что-то на верстаке и поучал:

— И не доски тебе нужны, и не бруски, а торцы. Вот я для тебя закреплю торец на том верстаке, а ты пройдись по нему рубанком, сделаешь планку. Эту планку разрежем на части.

Юра взялся за рубанок. Стружки так и летели, но только рубанок часто забивался, и приходилось ежеминутно гвоздиком выковыривать из него стружку.

— Полегче нажимай, поровнее! Вишь, как сузил к концу! — говорил, глядя на его работу, Фомич.

Они уже сделали все планки и подготовили стойки, к которым их крепить, когда вошел дядько Антон:

— Юр, там же ж тебя шукают! И меня пытали. Треба было б отпроситься!

Юра молча собрал планки, бруски, положил гвозди в карман и помчался домой. Он потихоньку проник в детскую. Девочки держали планки, он забивал. Гвоздики гнулись, но он выправлял их молотком, подставляя секач. Всем было интересно, какая выйдет клетка.

На стук вошла заспанная тетя Галя в ярком капоте. Ее муж был земским начальником в Полтаве. Отец Юры никогда не приглашал его в гости и никогда не ездил к нему. Еще перед Юриным походом на Наполеона тетя Галя поссорилась с мужем и до сих пор жила у Сагайдаков.

Увидев секач в руках у Юры, тетя Галя страшно рассердилась. Она отобрала секач и молоток и запретила «грязнить и портить пол в детской», а главное — рисковать пальцами девочек ради «идиотской забавы».

Юра вспылил, закричал:

— Не тронь! — выхватил секач и начал воинственно им размахивать.

— Это ужас, а не мальчишка! — воскликнула тетя Галя и велела своей дочке Нине сейчас же уйти из комнаты.

— Вы не моя мама и не смеете мне приказывать! — кричал Юра.

— Ах, так! — Тетя Галя позвала на помощь Аришу.

Противник наступал со всех сторон. Силы были.

Неравны. Юра попал в плен — в сильные руки тетки, и она удерживала «буяна» до тех пор, пока весь «сор» не был вынесен. Когда же Юра вырвался и ринулся на кухню спасать планки, они уже пылали в печи. Он прибежал в детскую, бросился на кровать и в отчаянии решил, что лучше, чем терпеть такое, он назло всем умрет голодной смертью. Пусть потом тетю Галю и других мучителей грызет совесть. Они еще поплачут и будут просить прощения на его могилке.

Очень хотелось есть… Пришла Нина, позвала обедать и убежала. Юра решил было отложить смерть от голода на после обеда, но тут появилась злющая тетя Галя.

— Брось капризничать, не валяй дурака! Хоть мама еще не вернулась — она сказала, что задержится, — немедленно садись за стол, мы начинаем обедать, пирожки стынут!

Видя, что Юра не встает, тетя Галя схватила его за руку. Но Юра будто взбесился: вдруг он укусил ее палец, за что получил затрещину. Тогда он начал драться. Тетя Галя отступила, крикнув, что это бандит, а не мальчик, и что отец выпорет его розгами. Вот почему, когда вернулась Юлия Платоновна, он опять заупрямился. Ему принесли обед в детскую. Аромат супа и пирожков мучил его, но он терпел, несмотря на уговоры.

Как Юра жалел, что тетя Оля уехала в Париж!

Вечером появился отец. Он заговорил с сыном без всякого раздражения, в обычном тоне, как равный с равным. Юра все ему объяснил: и про планки, и про молоток. Отец выслушал и ушел. Из-за закрытой двери Юра прислушивался к раздраженному голосу отца и оправданиям тети Гали. Но вот папа вернулся. Он обещал попросить столяра Кузьму Фомича позаниматься с Юрой.

— Всегда, — сказал он, — надо иметь в запасе вторую специальность, на всякий случай. Но безобразничать нельзя. Мужчина должен уметь сдерживать себя. Кусаться вздумал! Ты уже не маленький!

Юра смутился, покраснел. Помолчав, он спросил:

— Вторая специальность? Это как дядько Антон?

— Что ты имеешь в виду? — Отец насторожился.

— Ты сам сказал, что он мастер — золотые руки.

— Вот бы и тебе так все уметь делать. Только не надо разбрасываться. А совсем хорошо, если отец может передать свою профессию, свой опыт с детства. Я агроном. И тебе, может, надо выучиться на агронома.

— По полям верхом ездить? Опытные делянки смотреть?

— А разве неинтересно делать открытия? Выращивать новые полезные сорта растений? Выводить новые породы скота?

— Я буду наездником! — высказал Юра свою заветную мечту. — Скакать на самых быстрых лошадях, брать призы.

— Очень хорошо! Но, чтобы стать наездником, надо отлично изучить строение и породы лошадей, чем их кормить, чтобы лучше работали, резвее бегали, как за ними ухаживать, как подковать, надо уметь выезжать лошадей… А столярному делу ты уже не хочешь учиться?

— Очень хочу!

— Начнешь весной, когда потеплеет.

— Очень скучно дома! — пожаловался со вздохом Юра.

На другой день отец подвесил к потолку в коридоре гимнастическую трапецию, а несколько подальше — веревочную лестницу с круглыми деревянными ступеньками. И Юра с Ирой и Алешей так весело стали карабкаться «по лианам на деревья» и «прыгать с ветки на ветку», что им было даже некогда слезть поесть. А толстая Нинка не умела лазить, боялась.

4

За несколько дней до рождественских праздников мороз отпустил, ветер стих, небо затянуло облачной пеленой.

Детям было разрешено покататься на коньках на льду протекавшей внизу под фруктовым садом Саксаганке. Здесь на широком мелководье перед мостом специально сметали снег со льда, и получился отличный каток.

Перед походом на каток в доме Сагайдаков собралось много детей. Здесь были и приехавшие на каникулы из Екатеринослава дети священника: семинарист Саша и епархиалка Тая, и еще дочка одного из преподавателей — гимназистка Таня и, конечно, Ира — черная пантера, Алеша — Каа и Боря — Табаки.

Всем не терпелось идти, но Нина, никак не могла найти свои «снегурочки», она всегда что-нибудь теряла.

В это время у парадного крыльца зазвенели бубенчики, донеслось кучерское «Тпр-р-р!» и послышались веселые голоса. Все бросились к окнам.

Из широких ковровых саней, запряженных тройкой вороных, над которыми клубился пар, из-под медвежьей полости высаживалась Лидия Николаевна Бродская, жена соседнего богатого помещика, и четверо ее детей. Юра сразу узнал коренастого четырнадцатилетнего гимназиста Гогу в голубовато-серой шинели и синей с белым кантом фуражке.

Затем вылезли три его сестры: старшая Тата, учившаяся в Мариинской гимназии, и младшие — двойняшки Кадя и Катя.

Тата была в меховой шубке, а руки ее были засунуты в огромную пушистую муфту. Юра смотрел на Тату и не мог решить: спрятаться ли ему или сделать вид, будто он ее не замечает. Тата, с ее голубыми глазами, яркими губами и большой черной косой, была очень похожа на картинку с надписью «Красавица» в мамином журнале мод. В прошлом году, когда Юра научился читать и увидел эту картинку, он и понял, что Тата «красавица» и потихоньку сказал ей об этом шепотом на ухо. Тата неизвестно почему засмеялась, притянула его за руку к себе, обняла и так же шепотом' спросила: готов ли он полюбить ее на всю жизнь? Юра в знак согласия кивнул. Тогда Тата опять спросила: если бы ей угрожала опасность, готов ли он, Юра, защищать ее, не жалея своей жизни? И будет ли он хранить их любовь в тайне? Юра опять кивнул. Тогда она шепнула ему, что отныне они жених и невеста, и поцеловала. Конечно, он яростно вытер губы рукой, потому что терпеть не мог «лизаться», но все же торжественно повторил: «Жених и невеста!».

А за чаем при всех сама же Тата громко рассказала о том, что Юра в нее безумно влюблен, сделал ей предложение стать его женой, она дала согласие и теперь будет ждать, пока он вырастет, чтобы отпраздновать свадьбу.

Юра от стыда выбежал из-за стола и спрятался за шубами в передней. И он слышал, как туда пришли Тата и дядя Яша. Дядя Яша говорил, что нехорошо так зло шутить с Юрой — он очень впечатлительный мальчик — и что всякой игре есть предел. Тата визгливо хохотала и говорила, что нельзя же на нее сердиться из-за какого-то молокососа.

С тех пор Юра стал ненавидеть Тату. Она же при всех упрямо называла его своим женихом и даже ловила, чтобы поцеловать. Но он, конечно, не давался.

5

Юра и его друзья-мальчишки презирали девчонок — слабосильных плакс, пискливых трусих, обезьян из Бандерлога — и постоянно воевали с ними. Одна Ира была совсем другой. Попробуй задень ее, так даст сдачи, что другой раз не сунешься. Она вместе с Юрой и Алешей совершала набеги за стручками зеленого гороха и потемневшими головками мака. Ира часами могла ездить верхом, сидя позади Юры на костлявой спине огромного Султана, возившего бочку с водой. Они совершали на Султане далекие путешествия, когда он, понукаемый водовозом, монотонно вышагивал от колодца к домам и опять к колодцу. А когда осенью провели водопровод, Ира вместе с мальчиками влезла на самую верхушку водонапорной башни. Внизу тогда собралась целая толпа, за ними уже хотели послать пожарного, но они сами спустились по скобам.

Юра стоял в нерешительности перед окном, а Тата уже была около него и, широко раскрыв руки, звала:

— Иди же поздоровайся со своей невестой!

— Отстань!

— А кто клялся мне в вечной любви до гроба?

Юра отвернулся и зло крикнул:

— Ненавижу!

Но Тата, вместо того чтобы обидеться, засмеялась. Юра растерялся.

Скоро все пошли на речной каток. Деревянный забор, окружавший сад, не стали обходить, а прошли над ним по сугробам. Наст был крепкий.

Гога важно вышагивал впереди и покрикивал на отставших. Воображала! У него одного были настоящие коньки — «норвежки», намертво прикрепленные к ботинкам. Ботинки с коньками, перетянутые ремнем, он то нес под мышкой, то брал в руку и раскачивал их всем напоказ.

Ах, как хотелось Юре выступать впереди всех в такой же серо-голубой шинели и размахивать «норвежками»!

Сашка Евтюхов, до этого вызывавший у девчонок наибольший интерес, как самый старший, совсем скис. Он даже не набросился на Алешу, когда тот презрительно бросил ему:

— Не т-толкайся, поп — медный лоб!

Ирка сейчас идет рядом с Гогой. И ее не узнать — она и глаза щурит, как Тая, идущая с другой стороны, и кривляется, как Тая, и так противно ахает и хихикает. Тоже предательница! Будто и не Багира вовсе! Тая, так ведь той уже четырнадцать. Не хватало, чтобы Ирка пошла под ручку с Гогой!

Гога нарочно шел быстро, так что Ире и Тае приходилось почти бежать. «Так им и надо», — подумал Юра.

Другие девочки шли отдельной стайкой. Нина о чем-то говорила с Татой. Вот к ним подошла Нинкина закадычная подруга Таня Равич, мечтательная, вечно краснеющая и очень вежливая девочка, с огромными, как у теленка, глазами. Она что-то шепчет Нине и Тате, осуждающе кивая на Иру и Таю. Тоже «подруги», не могут одернуть Ирку, чтобы не воображала! Интересно все-таки, о чем они говорят?

Поглощенный этой мыслью, Юра обогнал девочек и пошел вслед за Гогой, Ирой и Таей, так что ему был слышен их разговор. Оказалось, что Гога болтал всякую чепуху о монахах и монашенках и задавал разные дурацкие вопросы. Ира и Тая заикались от смущения, а все же шли рядом с ним.

Наконец подошли к оледеневшему спуску и сели на снег, чтобы прикрепить коньки.

Юра почувствовал толчок в бок и оглянулся, Алеша заговорщически показывал на горизонт — там небо совсем-совсем вплотную сомкнулось с землей: снежный покров слился с белоснежным небом, так что нельзя было разобрать, где кончается земля и где начинается небо. Казалось, будто у горизонта колышется плотная белая стена, соединяющая землю с небом. Вот когда надо было дойти до горизонта!

Конечно, они не маленькие и понимают, что облако не твердое, а что-то вроде густого тумана. Но ведь бывает, что туча до того сгущается, что может поднять и унести на далекое расстояние даже плывущую в море лодку. Такая туча называется «смерч». На одной фотографии в журнале было видно сразу пятнадцать смерчей, соединяющих море с небом. А если и сейчас на горизонте стена смерчей соединяет небо с землей? Разве можно упустить такой случай!

Юра прошептал об этом Алеше. Тот обычно долго размышлял, но на этот раз сразу же согласился: да, надо идти. Вот только удастся ли пройти напрямик? Снег очень глубокий, и овраги замело. Вряд ли они успеют вернуться к ужину. Особенно если поднимутся на смерче на небо и их далеко унесет… Было над чем подумать, и они оба замолчали. Тем временем Гога, успевший надеть коньки раньше других, покатил вниз, на реку, подскакивая на неровностях ледяной дорожки, намороженной для спуска на салазках. А Ирка так восторженно ахала, так ахала!..

— Завтра пойдем! — бросил Юра, торопливо привинчивая ключом коньки к ботинкам.

Он тоже покатил по ледяной дорожке, а потом круто свернул налево, где отвесный гранитный берег ступеньками поднимался к мосту, остановился и крикнул:

— Прыгаю!

Это было очень опасно, и прыгали только он да кое-кто из деревенских ребят. У них Юра это и перенял.

Послышались крики:

— Сумасшедший! Слабо! Хвастун! Не смей! Пожалуйста, не надо!..

Все смотрели на Юру. Ему было страшновато, но он все-таки прыгнул на лед и покатился.

— Ура! — закричал Алеша.

Гога, недовольный тем, что перестал быть в центре внимания, поднял руку и скомандовал:

— Ко мне, гусары! Наперегонки! В шеренгу ста-но-вись!

К нему со всех сторон подкатили мальчики. Кроме Сашки, Юры, Алеши и запоздавшего Бориса, выстроились еще семнадцать мальчиков из села. Кто на одном коньке, кто на двух.

Юра знал многих. Заправилой у них был Тим — Тимиш, двенадцатилетний парнишка, гибкий, как вьюн, похожий на цыганенка, сын той самой «ведьмачки». Она опять жила с сыном в своем доме, и соседи не трогали ее, хотя и пригрозили спалить, если будет «портить коров».

Гога, который и на своих товарищей гимназистов смотрел свысока, был крайне возмущен тем, что деревенские ребята ведут себя с ним запанибрата.

— Марш отсюда, хохлацкая рать! — крикнул он.

— Смотри, какой пышный! — отозвался Тимиш.

Деревенские мальчики окружили Тимиша, училищные — Гогу.

— Не ссорьтесь! Бежим скорее! Будет драка!.. — послышались голоса девчонок.

— Не уйдете? — Гога снял форменный ремень и стал размахивать его массивной посеребренной пряжкой.

— Гляди, хлопцы, гимназер испугался, как бы мы их не обогнали! — бросил Тимиш.

И деревенские ребята заулюлюкали.

— Это я испугался? Не дождетесь, мужичье! — вспылил Гога. — Чего бояться? Ваших деревяшек?

Он презрительно посмотрел на деревянные коньки сельских ребят.

Их коньки сверху были действительно деревянные, а снизу к колодке были прикреплены железные полозки. К сапогам или валенкам такие коньки привязывались тонкой бечевкой.

— Хочешь пари? — вызывающе усмехаясь, предложил Гога.

— Какое такое пари? — спросил кто-то из ребят, не понимающих этого слова.

— А вот какое! Могут участвовать все желающие. Бежим двое наперегонки. Проигравший отдаст свои коньки, а вся его компания удаляется с катка.

Из толпы ребят послышались возгласы:

— Нашел дурней! Хитрюга! Не давай згоды!..

Тимиш окинул взглядом Гогины «норвежки», его сильную фигуру, усмехнулся и спросил:

— Для чого тоби мои сковзалки?

— Я сожгу их… здесь же. Чтобы знал сверчок свой шесток!

— А ты отдашь мени свои норвеги с башмаками?

— А ты мне свои сапоги отдашь?

— Так твои ж до башмаков намертво приделаны.

— Давай так: кто выиграл — получит коньки с башмаками. Придется тебе топать домой босиком!

— Не кажи гоп, покы не перескочишь…

— И ты еще надеешься? Чур, не отступать! — Гога поспешно протянул руку.

— Згода! — Тимиш подал свою.

Оба противника силились «пережать» — заставить противника просить пощады. Гога был сильнее. На лице Тимиша появилась болезненная гримаса, но все же он успел переменить положение пальцев и крикнул:

— Разбивай!

Юра скользнул вперед. Его опередил Сашка, а с другой стороны стоял Олекса, светловолосый парень, самый рослый из деревенских. Оба судьи-свидетели уже подняли руки, чтобы «разбить», но Гога воскликнул:

— Стоп! Добавление, вернее, уточнение! Бежим по сигналу. Добежавший до конца катка должен ткнуть ногой в снег — оставить след, прибежать обратно и тоже стать ногой в снег. Если ваш атаман не захочет отдать мне коньки, вы все обязываетесь силой снять их.

Ребята загудели.

— Это если я проиграю, — сказал Тимиш, не переставая улыбаться. — А если гимназер будет «пасти задних» и откажется снимать, тогда вы с него снимете. Так?..

— Бей! — скомандовал Гога, и две руки ударили сверху.

— Сгорят твои деревяшки! — Гога потряс над головой коробкой спичек.

— Нехай буде гречка, абы не суперечка! — бросил Тимиш.

До конца катка было шагов полтораста.

— Вперед! — крикнул Гога после того как, внезапно рванувшись вперед, опередил противника на добрую сажень. Раздались протестующие возгласы.

— Ты неправ, Гога! — сказала Тата.

— Неправ! — повторили за ней Нина и Таня.

— Переиграть! — закричали Юра, Алеша и Борис.

— Подумаешь, испугали! — проворчал Гога.

Снова Гога и Тимиш стали рядом, а сбоку пристроились и все остальные, которым тоже не терпелось показать свои силы.

6

Гога, как и в первый раз, вырвался вперед еще до команды. Однако Тимиш ждал этого и ринулся почти одновременно с ним. Татина команда «Вперед!» прозвучала, когда они оба уже мчались.

Гога шел сильными, широкими махами, а Тимиш — коротенькими рывками, частил. Они одновременно ткнули ногой в снежный вал на другом конце катка и сейчас же помчались обратно.

Зрители подбадривали их криками. Гога напрягал все силы, но все же Тимиш опередил его на два шага.

Когда Гога остановился, Тимиш радостно закричал:

— Ну шо, бачили очи, чие сало ели?

— Ты не скользил. Ты бежал по льду. Это не по правилам! Не считается! — кипятился Гога.

— Хлопцы, дивчата! Разве мы договаривались, как бежать, на длинных махах или на коротких? — обратился к зрителям Тимиш.

— Не договаривались! Не было такого условия! Нет таких правил!.. — закричали мальчишки.

— Ты проиграл, Гога, — заявили Нина, Таня и другие девочки. — Надо по-честному!

Но Гога не сдавался.

— Никто не поверит, чтобы на деревяшках можно было обогнать острые стальные «норвеги».

— А ну, покажи свою остроту, подыми ногу! — крикнул Тимиш, подъезжая, и первый согнул ногу в колене, показывая полозок своего конька. — У кого острее? Мне дядько Антон сделал лезо из сабельной стали, оно острое як бритва, а твое — як тупой топор. Пощупай!

Гога недовольно потрогал конек Тимиша и отъехал.

— Не снимешь башмаки с коньками, всей громадой снимем, как ты сам учил! — настаивал Тимиш.

— Пари надо выполнять! — вмешался Юра, радуясь позору Гоги.

— Черт с ним! Я ему старые пришлю! — зло буркнул Гога.

— Нет! Уговор дороже денег, — не сдавался Тимиш. — Снимай эти!

— Да кто ты такой, чтобы командовать мной? Радуйся, что отдаю старые!

— А ну, хлопцы, снимайте с гимназера башмаки с коньками!

Приятели Тимиша веселей ватагой подъехали к Гоге.

— Назад, мужичье, и вон с катка, пока мы вам не накостыляли! — взорвался Гога.

— Ну ты, благородие, не очень шуми, снегом накормим! — послышалось в ответ.

— Вон с катка! — еще громче кричал Гога.

— Сам вон с нашего катка! Ваш у моста! — кричали ребята.

— Бежим, девочки! — истерически звала Тая с берега. — Они сейчас будут драться!

— Черт с тобой! Вместе со старыми коньками я отдам тебе свои ботинки, в которых пришел сюда. Дойду только в них до дома. Пригодятся тебе по бедности!..

— Милостыни не треба! — крикнул Тимиш. — Ну-ка, панычи, разъясните нам, сельским хлопцам, чи то правильно, чи то благородно не держать слово?

— Дал слово — держи! — сказал Юра.

— Дал слово — д-держи! — как эхо, отозвался Алеша.

— Гога, глупо упрямиться! Тебе что, в самом деле жалко? Не надо было заключать пари! Отдай, не позорься!.. — сыпалось со всех сторон.

— Если честью не снимешь коньки, пустобрех, поможем снять. Ну! — все более зло насмехался Тимиш.

— Да что ты пристал? Что ты хамишь? Пороли вас мало… бунтовщиков! — крикнул Гога.

— Ну, ты полегче на поворотах… погорелый помещик! — послышалось в ответ.

— Это я — погорелый помещик?

— Не меня же в пятом году палили, тебя!

— Вот ты о чем! Да за такие угрозы знаешь что будет тебе?

— А я не угрожаю, не бреши!

— А я вот расскажу отцу. Еще вспомнишь меня! Как твоя фамилия?

Тимиш сжал губы и потупился.

— Ага, испугался! Молчишь!.. Как его фамилия, хлопцы?

Ребята угрюмо молчали.

— Это Тимиш, Тимофей Нечуй… ведьмин сын, — подсказал семинарист Сашка Евтюхов.

— Нечуй?.. Постой! Не твой ли отец был сослан за поджог скирдов в имении деда?

Тимиш молча зло смотрел Гоге в глаза.

— Молчание — знак согласия! — обрадовался Гога. — Яблоко от яблони недалеко падает. Обогнал потому, говоришь, что полозки сделаны из сабли. А сабля откуда? С убитого казака? Вот я скажу отцу. Он прикажет уряднику, и тот заставит тебя и твою мать-ведьму заговорить. А теперь со всей своей шайкой катись вон с катка!

— Мы тебя, пустобреха, не испугались, — отвечал Тимиш. — Сам уматывай, пока коньки не сняли и снегом не накормили. А еще благородным себя считает!

Тимиш двинулся к Гоге. Девочки закричали.

Гога попятился, потом быстро сунул руку в карман шинели, выхватил маленький пистолетик монтекристо, заряжавшийся одним патроном, направил его на Тимиша, взвел курок и крикнул:

— Не подходи!

Тимиш остановился и предостерегающе поднял руку. Раздался слабый хлопок. Все замерли. Тимиш стоял все так же, с поднятой рукой, и всем было видно, как по его ладони стекает кровь и капает на снег…

— Убили, убили! — завизжала Тая и побежала домой.

7

Ребята, кто схватив палку, а кто со сжатыми кулаками, угрожающе двинулись к побелевшему как снег Гоге, но Тимиш поднял руку, и они остановились.

— Возьмите монтекристо у этого болвана! Доигрался! — закричала Тата и, быстро подбежав к брату, выхватила пистолет из его одеревеневших пальцев и спрятала в муфту.

— Извини! Я не хотел… ехал задом, не заметил барьера… тряхнуло… Я нечаянно. Ты извини. Я уплачу!.. — бормотал перепуганный Гога.

Олекса уже осмотрел рану. Пулька попала Тимишу в ладонь повыше большого пальца и застряла под кожей. Если стереть сочившуюся кровь, ее было видно.

Юра сказал, что он сейчас же вынет пулю.

— Я сам, — отозвался Тимиш и, кряхтя от боли, принялся выдавливать пульку ногтями, но это не удавалось.

Девочки ахали, охали. Нина завязала рану чистым носовым платком и вместе с другими повела Тимиша под руки наверх. Тимиш упирался, но все же пошел. Гога совал ему «норвеги» с ботинками, просил прощения, но тот упрямо не хотел брать и посылал его к черту. Олекса все же взял коньки для друга.

На выходе из сада их встретили перепуганные женщины, спрашивали, где убитый. Тая уже успела навести панику. Все были очень удивлены бравым видом «убитого».

Теперь все только и смотрели на Тимиша, только и говорили с ним и о нем.

В доме Сагайдаков все тоже переполошились. В гостиной, где тетя Галя осторожно вынимала пинцетом пульку, смазывала и бинтовала ладонь, стало тесно от любопытных. Юра помогал маме поддерживать руку раненого. Тимиш не плакал, не стонал, только губы его кривились от боли.

Конечно, Юре очень хотелось быть на месте Тимиша, ставшего героем, он мечтал о такой же ране, просил на память пульку, но Тимиш не отдал. Юра с завистью думал и о Гогином таком замечательном маленьком монтекристо.

Взволнованная Лидия Николаевна, мать Гоги, отозвала в сторону Петра Зиновьевича, что-то ему сказала и сейчас же заторопилась. Через несколько минут Бродские уехали. При их проводах никем не было сказано ни слова.

Когда садились обедать, Петр Зиновьевич позвал к столу Тимиша и не столько расспрашивал его, сколько сам рассказывал всякую «бувальщину». Слушать его было очень интересно, потому что он немало поездил: был и в Средней Азии, и в Германии и знал много удивительных историй.

После обеда Петр Зиновьевич велел Тимишу передать матери, чтобы она завтра утром зашла к нему обсудить предложение Лидии Николаевны Бродской — та хотела уплатить за увечье.

— Какое там увечье! Присохне як на собаци! — Тимиш озорно улыбнулся.

— Ничего, пусть платит! Бродский достаточно богат, а его отец к тому же очень виноват перед твоей матерью… — Тут Петр Зиновьевич замолчал, а затем еще раз повторил, чтобы Одарка Васильевна обязательно пришла завтра. Что же касается мальчишеских угроз Гоги, то это чепуха! Гимназист будет теперь тише воды, да и свет не без добрых людей.

Юра пошел проводить Тимиша. Тот попросил его зайти сегодня-завтра к дядьку Антону и рассказать ему все, как было.

Дядько Антон старательно исправлял метчиком резьбу в старой гайке, зажатой в тисках, и, казалось, не слушал. Но как только Юра закончил, он сейчас же отозвался:

— Зря сболтнул Тимиш про саблю. Помещики сейчас лютые… Только сабля та старинная, не теперешняя. Ее чабан нашел там, где Дмитро Иванович древний курган раскапывал. Кто-то из копалей ее украл, богатую рукоятку отломил, а лезвие сунул в кучу земли. Две половинки клинка я тогда и выпросил у чабана. Он подтвердит. А Тимишу скажи — пусть занесет мне свои коньки, я лезо подправлю… чтоб не цеплялись.

— Тимишу я скажу. Вы не бойтесь, дядько Антон, я никому не скажу ни слова. А много сабель было в кургане?

— Много! Про то, что я получил куски сабли от чабана, говори всем.

— Дядько Антон, сделайте мне такой же пистолет, как у Гоги. Пожалуйста!

— Тут про два куска стали хотят на меня уряднику набрехать, будто то с сабли убитого казака, а если я начну пистолеты делать… Чи можешь ты понять, чем это грозит?! Та где тебе! Ну что ты на меня глаза пялишь! Не разумию я, как пистолеты делать, и все! Я лучше дам тебе из своей двустволки пострелять.

— Сейчас?

Дядько Антон засмеялся:

— Ишь какой скорый! Потерпи! Для тебя облегченный патрон приготовить надо, чтобы отдача, толчок после выстрела тебя не опрокинул. Да без дозволу батька на стрельбу не появляйся.

Ночью тучи просыпались снегом. От сильного ветра шумели деревья и гудело в трубе. Юра и Алеша печально смотрели на горизонт — небо опять отделилось от земли… Видно, не надо было откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

Но горевать долго не пришлось. На носу были рождественские праздники, а в предпраздничные дни хлопот полон рот. После обеда мама объявила, что сегодня будут золотить орехи.

8

Наступил вечер. В столовой над столом зажгли большую лампу. Перед каждым положили маленькую толстенькую тетрадку, в которой между страницами бумаги лежали тончайшие золотые листки. Справа поставили чашку с водой, слева положили белую тряпочку. Возьмешь орех, насадишь его на заостренную спичку, окунешь, держа за спичку-хвостик, в воду, обожмешь орех тряпкой, положишь его на золотой листок и покатишь. Золотая пыль сама прильнет к ореху. Затем обернешь орех сухой тряпочкой, обожмешь, и на нем сразу золотом выступят все ребрышки и впадинки.

Растет на блюдце горка золотых орехов. Твой труд! Приятно! На елке будут висеть и «золотые яблоки». Правда, не те, которые Геракл добыл из сада Гесперид, а другие — «зимний золотой пармен».

Как только мама и тетя Галя с Ниной вышли, Оксана пристала к Юре, чтобы он позолотил ей лоб и нос. Юра охотно это сделал, а уши и щеки посеребрил — около мамы лежала тетрадочка с серебряными листками. Очень красиво. Ну, совсем разрисованная матрешка. Оксана рада. Любуется собой в зеркало. Вошла тетя Галя и страшно рассердилась. Даже удивительно, как часто она сердится. Она рассказала, что много лет назад одна царица велела позолотить двух детишек и выставить их на пьедесталах в саду вместо статуй. Дети от этого золочения умерли. Оказывается, кожа дышит через дырочки-поры, а золото эти поры закрывает. Оксана перепугалась и сейчас же выдала Юру. Нет, не умеют девчонки хранить тайну!

Закончили золотить орехи, стали клеить игрушки — бумажные цепи из тонких полосок красной, зеленой, желтой, синей и голубой бумаги, разные корзиночки, фигурки животных, которые вырезали из больших листов толстой бумаги.

На следующий день привезли елку. Огромную, холодную, колючую, пахучую. Открыли обе половинки дверей, втащили елку в переднюю. Детей, конечно, прогнали, чтобы не простудились. Они убегали, прибегали, прятались. Весело!..

Пришел столяр Кузьма с крестовиной, гвоздями. Юра сейчас же схватил молоток, заявив, что гвозди будет забивать сам. Елку перенесли в гостиную, и здесь сразу же запахло хвоей и морозом.

Самая интересная ночь — ночь под рождество. Говорят, что в эту ночь Дед-Мороз приносит детям подарки. В прошлом году Юра тоже верил в это, а теперь нет. Теперь он твердо знал, что подарки дарят мама и папа. Тем не менее он решил маме и папе ничего не говорить и вечером, как и раньше, написал на открытке: «Дорогой Дед-Мороз! Подари мне, пожалуйста, ружье с пистонами, и инструменты, и книгу, как делать фокусы. Юра».

Что просить, ему посоветовала мама. Он писал и посмеивался.

Утром он нашел на стуле у кровати ружье и круглые коробочки с пистонами. Конечно, он тут же салютовал над ухом Оксаны, заложив сразу десять пистонов. Даже мама прибежала. Еще он получил набор самых настоящих, только маленьких инструментов. И еще ему подарили книгу «Как делать фокусы». Оксана получила нарядную куклу, которая говорила «мама» и закрывала глаза. Нина — набор для вышивания и две книги: «Сказки братьев Гримм» и «Маленькие мужчины и женщины» Луизы Олькот.

А вечером — елка. Пришли нарядно одетые, веселые гости. Мама играла на рояле «Турецкий марш» Моцарта. В дверях появился Дед-Мороз с огромной белой бородой. Все побежали к нему. Это Ирина мама — Вильгельмина Карловна. Всегда худая-прехудая, сейчас она накрутила на себя столько… Но Юра первый крикнул, что это она!

Вильгельмина Карловна увлекла всех за собой в хоровод. Взявшись за руки, они кружились вокруг елки под музыку, бегали из комнаты в комнату. Потом декламировали, разыгрывали сценки. Все это придумал и подготовил Балу — толстый, лысый и веселый Иван Иванович, отец Алеши.

Потом папа зажег разноцветные свечки на елке, а каждому в руки дал бенгальский огонь на проволоке. Искры так и скачут! Потом был праздничный ужин, игра в фанты, в беспроволочный телефон, в «море волнуется». Наконец, каждый получил с елки подарок. И все были рады, и всем было весело, кроме тети Гали, к белому платью которой Юра приложил бенгальский огонь, чтобы проверить, действительно ли он такой холодный, что не может прожечь. А он чуть было не прожег…

9

А как было интересно, когда Тимиш с четырьмя деревенскими мальчиками пришли колядовать!

Они зашли в кухню, а Юра повел их в столовую, где были все. Звезда, укрепленная на деревянном шесте, была преогромная, шестиугольная, толстая, с иконкой внутри, а перед иконкой стоит горящая свечка! Вся звезда была оклеена цветной бумагой, а по концам свисала разноцветная бахрома.

Тимиш взмахнул рукой, и он и его товарищи быстро-быстро заговорили нараспев:

Встану я рано, Гляну на схид прямо. Там звезда воссияла, Трьом волхвам путь показала…

Какие были дальше слова, Юра не запомнил.

Мама щедро одарила «волхвов», и они ушли очень довольные.

И даже бабушка выходила их послушать. А дядя Яша записывал слова колядок, говорил, что они очень интересные.

Мальчики еще были на кухне, когда Юра пристал к маме с просьбой отпустить его поколядовать с Тимишом.

— Тебя? Колядовать? Это еще что за глупости? — возразила мама.

А когда отец заметил:

«Пусть идет», — она всерьез рассердилась:

— Я категорически запрещаю! Он и так путает русские слова с малороссийскими. Надо прекратить это увлечение малороссийщиной!

Петр Зиновьевич нахмурился, расправил длинные свисающие усы, потер бритый подбородок с ямочкой, что служило у него признаком гнева, и резко приказал Юре:

— Зараз марш в детскую!

Юра отошел к двери. Однако отец так взглянул на сына, что тот мгновенно оказался за дверью. Гости поспешно начали прощаться. Юлия Платоновна, предвидя грозу, настойчиво уговаривала их остаться. Петр Зиновьевич поднялся со стула и многозначительно молчал. Гости ушли.

— Сколько раз я должен тебе объяснять, что я не малоросс, а украинец? — обратился он к жене.

— Какая чепуха! Малороссы — это те же русские, а их язык — искалеченный русский. И я не позволю тебе портить детей. Знаешь ли ты, к чему приводит твой маскарад, когда ты надеваешь вышитую сорочку, шаровары и сапоги, берешь свою бандуру и поешь малороссийские песни? И Бродские, и Ершевские — буквально, все над нами смеются! Ну, зачем ты носишь эти свисающие усы?

— Плевать мне на мнение бар, поневоливших и свой русский народ, и мой украинский! Вот уже триста лет нам, украинцам, запрещают учиться на родном языке, издавать книги на родном языке, даже говорить на родном языке!

— Книги издаются.

— Да, кое-чего мы добились… Но как ты, моя жена, можешь…

Юра стоял за дверью, слушал и дрожал от страха. Он никак не ожидал, что его просьба вызовет ссору между отцом и матерью. В семье говорили всегда по-русски, и мама сердилась, когда он начинал говорить «по-малороссийски». Мама — дочь полтавского учителя гимназии — была русской, отец же происходил из «казенных», то есть не крепостных крестьян-украинцев. Между ними часто возникали споры по этому поводу.

Отец окончил в Москве Петровскую сельскохозяйственную академию, потом работал в Полтаве на сельскохозяйственной опытной станции, познакомился там с Юлией Платоновной, женился. Еще в Москве он участвовал в студенческих волнениях 1905 года. Он горячо любил свой народ и его язык, его песни, его культуру.

Петр Зиновьевич считал предателями, изменниками тех украинцев, которые, получив образование и заняв разные должности, стыдились, чурались своего народа и помогали царскому правительству проводить политику руссификации Украины.

Петр Зиновьевич боготворил великого украинского писателя Тараса Григорьевича Шевченко. «Кобзарь» стоял в его кабинете на самом видном месте за стеклом книжного шкафа, а стены кабинета украшали литографии рисунков Тараса Шевченко.

«Вольнодумство» и «малороссийщину» Сагайдака губернские власти и соседние помещики терпели скрепя сердце. Прекрасный агроном, знаток сельского хозяйства и хороший организатор, он создал в пустынной степи, вдали от города превосходное училище, выпускавшее образованных агрономов. На опытных полях и фермах, в лабораториях училища создавались научные методы и приемы, позволявшие получать в засушливой степи богатые и устойчивые урожаи, выводить породистый скот. Вот почему местные дворяне-помещики и власти вынуждены были смотреть сквозь пальцы на «крамольную» любовь педагога-ученого ко всему украинскому.

Но были и такие украинцы, которые чурались всего «московского»: враждебно относились к русской культуре, к великой русской литературе. Их Петр Зиновьевич считал отщепенцами, называл мазепами. Он говорил: «Русский и украинский народы — это кровные братья. Желание разъединить их и поссорить — это братоубийство. К сожалению, каины-братоубийцы есть и в Петербурге, и на Днепре».

Под Новый год Тимиш и его друзья пришли «щедровать». Лица их были разрисованы углем, полушубки надеты овчиной наружу. У Тимиша на лице была маска козла. Они пели:

Щедрик-ведрик, дайте вареник, Грудочку кашки, кильце ковбаски, А як донесу, то дайте ще й ковбасу…

Певчих одарили колбасой, пирогами, конфетами, яблоками.

Юра с молчаливой просьбой смотрел на мать. Юлия Платоновна отворачивалась. Вдруг Юра услышал голос отца:

— Хлопцы, а чи возьмете с собой моего Юрка щедровать?

— Пусть идет, — охотно отозвался Тимиш.

Юра, не помня себя от радости, быстро оделся, схватил маску Деда-Мороза и ушел с ребятами. Они попросили его быть «поводырем», вести их в те дома, где не прогонят.

— Будешь петь, как мы, — сказал Тимиш.

Ночь была лунная, ясная. Каждая снежинка сверкала, казалась многоцветной. Юра смело звонил у каждого парадного крыльца, и если их вначале и не пускали, то стоило Юре снять маску, как их сразу же приглашали в дом.

В каждом доме «щедровиков» хорошо одаривали, даже апельсинами, завернутыми в тонкие бумажки.

10

Побывав в квартирах чуть ли не всех училищных преподавателей, «щедровики», тяжело нагруженные, веселые отправились в село. Юра увязался с ними.

Мать Тимиша встретила их очень радушно, пригласила за стол. В добавление к расставленным на нем пампушкам и медовикам Тимиш с Юрой выложили свои запасы и уселись пировать. Стены уютной теплой хаты были украшены вышитыми рушниками. В красном углу перед иконами горела лампадка. Большой серый кот, мурлыкая, терся у ног.

— А почему у тебя нет елки? — спросил Юра.

— Мы не паны! — резко ответил Тимиш.

— Ну чого ты так, Тимусик! Рождество для всех праздник, а на елке вы были в школе, — поправила его мать.

Потом все запели:

Ой за гаем, гаем, гаем зелененьким, Там орала дивчинонька волыком чорненьким…

В хату вошел кучер Илько. Он поздравил хозяйку с праздником, но раздеваться не стал, а только выпил рюмку запеканки и сказал:

— Я за тобой, Юр. Твоя мама послала.

Тимиш, провожая Юру, уговаривал его взять свою «частку» подарков. Юра был не прочь, но почему-то постеснялся, подумав о маме и тете Гале.

Усевшись в сани, Юра попросил дать ему вожжи. Илько позволил, но концы не выпускал из рук, зная резвость породистой кобылы Семирамиды. Юра правил стоя, покрикивая, как это делал Илько: «Ирря!» Семирамида бежала крупной рысью. Летевшие из-под ее копыт комки снега громко хлопали в жестяной передок саней. Илько время от времени приговаривал, весело покрикивал:

— Легче, легче!.. — но вожжей не отбирал.

Юра очень любил дядька Антона, уважал его и немножко побаивался. Но кучера Илько он любил как-то веселее. Солдат, гусар в прошлом, Илько «на усмирении» крестьян в 1905 году отказался наотрез стрелять по толпе. И не сносить бы ему головы, если бы его не спас командир полка, ценивший своевольного гусара за его необыкновенную любовь к лошадям. После солдатчины Илья Гаврилович Горбонос, родом из соседнего села, поступил старшим конюхом в училище.

Был Илько невысок, сухопар, подтянут, молодцеват, носил залихватские усики, чуб, шапку набекрень. Почувствовав в мальчике такую же, как его собственная, страсть к лошадям, он крепко и нежно привязался к нему и баловал по-своему: усаживал на спину жеребцов, от огненного взгляда которых душа холодела. Разрешал помогать при уборке и даже поднимал его, чтобы дать возможность почистить скребницей и щеткой шею знаменитой Рогнеды.

До чего же приятно мчаться на санях по укатанной дороге, да еще управлять при этом Семирамидой, такой замечательной, такой резвой и красивой лошадью, повиновавшейся малейшему движению руки! Ох, ехать бы так вечно!

До чего же кучера счастливые люди!..

Глава IV. КЛАД.

1

Весна нагрянула внезапно, яркая, солнечная, дружная, с теплым дождем и южным ветром. Узенькая Саксаганка вздулась, вышла из берегов, затопила поемные луга, огороды, а кое-где подступила к самым хатам. Дороги развезло — ни проехать, ни пройти. Вся степь покрылась сотнями и тысячами ручейков. Они звенят, журчат, рокочут…

Как весело пускать кораблик по быстрому ручейку и бежать за ним вниз по склону, а рядом скачут с лаем любимые собаки! А назавтра на месте этого ручейка видишь уже зеленую щетку травянистых усов. Впрочем, нетрудно найти другой судоходный ручей…

Перед самым обедом Юра с Алешей пустили в дальнее плавание деревянный кораблик-долбленку «Руслан» с запиской на дне, залитой воском. «Руслан» благополучно сплыл по овражку в овраг и вынесся на весенний разлив. Теперь он поплывет по Саксаганке в Ингулец, впадающий в Днепр, а по Днепру — в Черное море. Может быть, доплывет и до турецкого султана.

Когда на следующее утро мальчики выбежали в степь с корабликами, ручьев уже не было и снега не было, и только кое-где чуть сочилась вода. Побежали к Саксаганке. Половодье тоже исчезло. Воды было много, мутной, но мчалась она в берегах. Поскорее спустили в речку оба кораблика, и уже нет их — уплыли.

А по степи несется сюр-р-р-рчание сусликов, похожее на тревожный, прерывистый свисток сторожа. Суслик стоит на задних ножках, как маленький желто-серый столбик. Суслики — враги урожая. Это мальчики знают. В прошлом году они не раз увязывались за училищными группами, ходившими травить сусликов или «выливать» их из нор водой.

— Взять его! Вперед! — кричит Юра собакам и вместе с ними несется к суслику.

Скачут Шайтан и Белка, южнорусские овчарки с белой, как у овец, шерстью, налезающей на глаза. Скачут Гром и Пуговка, огромные темно-серые волкодавы с обрезанными ушами и хвостами. Не лая, а визжа от ярости, несутся жесткошерстные фокстерьеры Джоли и Бимба. А суслик уже нырнул в нору.

Конечно, фокстерьеры сейчас же начали яростно рыть землю передними лапами. Глядя на них, начали рыть и другие собаки. Юра и Алеша подбадривали, науськивали. Образовалась большая воронка, почти в аршин глубиной, а суслика нет…

— Боже мой, в каком вы виде! — закричала Ира, подбежавшая к ним с другими девочками. Она очень любит повторять чужие слова, хотя сама всегда готова присоединиться к мальчикам.

Наконец собак удалось отозвать от ямки, только фокстерьеры ни за что не хотели уходить и продолжали рыть еще глубже. Оставив безнадежную охоту за сусликами, Юра и Алеша согласились помочь обезьянам из Бандерлога собрать побольше подснежников. Цветы они отдавали, а клубни съедали. Вкусные клубни! Ими можно будет питаться по пути к горизонту.

Девочки завизжали от восторга, увидев на склонах оврага фиалки. Мальчики тоже пошли в овраг, конечно не за фиалками, — они спустились на дно и попробовали перейти. Дно было мягкое, грязное, топкое. Перейти нельзя. Придется еще подождать!

Наконец наступил день, когда дно оврага высохло. Открывался прямой путь к горизонту.

Сборы не заняли много времени. Юра и Алеша уложили в мешок буханку хлеба, большой кусок сала, секач, совок, спички, кусок брезента из конюшни для палатки.

Груз получился нелегкий. Кто же будет нести? Решили — пусть груз несет собака. Шайтан первый прибежал на зов. Для пробы привязали ему на спину мешок с песком. Перед этим Шайтан весело махал хвостом, но когда ему на спину привязали мешок и потянули за поводок, он будто взбесился: становился на задние лапы, катался по земле, рычал, вывернулся из ошейника, сбросил груз, отбежал и сел. Сколько его ни звали, больше так и не подошел. Повезло с Громом, волкодавом. Он спокойно дал привязать мешок себе на спину, спокойно пошел с грузом, правда, часто оглядывался. Но когда груз сполз на бок, завертелся на месте, и мешок соскочил. Мальчики повели Грома к Ильку, чтобы тот сделал на него седло из кожи и выездил Грома за один день.

Юра и Алеша вошли в конюшню. Пахн уло приятным конским запахом. Почти все рабочие лошади были в разгоне. Навоз был убран, соломенная подстилка подгребена, сено задано. В другом отделении конюшни стояли выездные лошади и племенные жеребцы. Всех лошадей друзья знали по именам. Были у них и свои любимые. Но ни тот, ни другой в стойла не входили. Опасно!

Пробравшись по верху перегородок, мальчики протягивали к лошадиным мордам кусочки сахара. Мягкие лошадиные губы осторожно брали кусочек. Друзья, чуть побаиваясь, гладили могучие шеи. К Орлику и другим жеребцам, танцевавшим в своих денниках, они не подходили, старались забросить сахар прямо в кормушку.

В третьем отделении в денниках помещались кобылы с маленькими жеребятами. Друзья вошли в денник к трехмесячным. Жеребята обступили их, дружелюбно тыча мордочками, и тоже получили по сладкому кусочку. Юра подсадил Алешу на ближайшего жеребенка. Тот испуганно рванулся. Алеша соскользнул с его спины на солому, а жеребята отбежали в угол и оттуда с интересом смотрели на мальчиков.

На шум прибежал Илько и рассердился, что с ним случалось очень редко:

— А ну, геть отсюда! Жеребят мне не портите!

Просьба мальчиков рассмешила и даже задела Илька. Вьючное седло на Грома сделать нетрудно. Но вот выдрессировать его… Выезжают только лошадей, и то надо немало времени. А чтобы собак?

— Нет, хлопчики, пошукайте другого. Може, где и найдете собачьего гусара.

Юра и Алеша грустно приумолкли. Опять не вышло с путешествием к горизонту.

Прибежала Нина, закричала:

— Юр, заячий дядя приехал!

Юру как пружиной подбросило. Через мгновение он уже мчался домой.

2

Юра любил «заячьего дядю» не столько за конфеты, которыми он всегда одарял, сколько за рассказы о том, как эти конфеты ему удавалось со всевозможными приключениями отвоевать у зайцев.

«Заячий дядя» — Дмитро Иванович, загорелый, с длинными усами и в железных очках, с лукавым, всегда шутливым выражением лица, очень напоминал писаря с картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Юра очень любил рассматривать эту картину, висевшую на стене в каморке Илька.

Увидев Дмитро Ивановича, Юра сразу ухватился за его протянутый кулак, пытаясь разжать пальцы и достать конфеты.

— А где твое «здравствуйте»? — строго спросил Дмитро Иванович. — Я даже зайцу говорю «здоровеньки булы». А ты с крестным не здороваешься.

— Здравствуйте! Отняли конфеты у зайцев?

— Их целая рать на плотине меня встретила, все с самопалами, злые, лапами стучат. «Назад, приказывают, стрелять будем!».

— У зайцев нет самопалов!

— У твоих, детских, нет, а у моих есть. «По какому такому праву, спрашиваю, задерживаете свободного человека?» — «А по такому, говорят, что приказал нам наш пан Эраст Константинович Бродский не пускать археологов в его степи. Запретил выискивать в его степях древние курганы и увозить каменных баб в музей. И хотя вы сами нашли «каминьци» в кургане, вы не имеете права увезти их в музей». — «Смилуйтесь, говорю, паны зайцы! Для вас это «каминьци», а для науки это формочки для изготовления бронзовых отливок. До сих пор считалось, что до скифов не было бронзы у народа, обитавшего в наших степях, а эти «каминьци» свидетельствуют иное». — «А. разве вы забыли, — говорят зайцы, — что находки принадлежат владельцу земли и собственник вправе распоряжаться ими по своему желанию?» — «А чего желает пан Бродский?» — спрашиваю. «Его высокопанское дворянское превосходительство, — отвечают зайцы, — выразило желание, чтобы «каминьци», поскольку они редчайшая находка, украсили его собственный кабинет. А кто пожелает ознакомиться с нею, пусть низко поклонится пану Бродскому. Кому разрешит, а кому и откажет».

— Не пойму я, куме, — вмешался отец, — действительно ты нашел формочку или…

— Никаких «или»!..

— Ведь это крупное научное открытие!

— А я что говорю?

— Эх, куме, нашел, перед кем сыпать бисер, перед Бродским!

— Сам казнюсь! Расхвастался, старый дурень, забыл про честолюбие пана.

— Надо что-то предпринимать, пока не поздно…

— Ох, надо! Просил, молил. Деньги предлагал. Не захотел отдать. Трудно, куме, с нашими панами помещиками! Как будто учились люди и гимназии кончали, а только куда все это девается?.. Побывал я на хуторе Ольги Власьевны Стасючки, выпросил разрешение на раскопку курганов в ее степи. Вдруг, думаю, и там найду «каминьци»!

«Заячий дядя» слегка раскачивался на стуле, словно ехал по степи на иноходце.

— А как въехал во двор, — продолжал он, — глазам своим не верю. На земле, куда ни глянь, развалились коты, греются. Под деревьями лежат коты, на деревьях сидят коты, на крыльце и в комнатах десятки котов. И все там для них: и прислуга, и кухня с поварами, и коров для котов держат, даже телят для них режут.

Дмитро Иванович повернул стул и сел на него верхом, еще больше теперь походя на всадника.

— А рядом с котячьим курортом стоит село, в котором ни больницы, ни школы, ни плохенького фельдшера. Ох, гневят бога паны помещики. Дождутся!..

— Революция пятого года ничему их не научила, — согласился отец. И, подумав, посоветовал: — Ты бы, куме, сыграл на честолюбии Бродского. Он скупой, как Плюшкин, но ради славы готов на все.

— Ты уверен?

— Почти двадцать лет уговаривали помещиков продать немного земли под сельскохозяйственную школу и опытную станцию и не могли уговорить. Паны твердили одно: «Нам это ни к чему». Дикость! Когда Екатеринославское земство пригласило меня заняться этим делом, ох и поколесил же я по губернии в поисках нужных земель! Насмотрелся на помещиков и помещиц. Дикари, хоть и чванятся дворянским званием. Я еще тогда тебе про «котячий хутор» рассказывал, про пани Стасючку. А ты не верил.

— Теперь верю. Ты мне и про других расскажи.

— А чего стоят наши «великие» земские деятели с их прожектами! Для спасения разоряющихся помещичьих хозяйств артишоки, ворсяную шишку и райские яблоки собрались разводить. Эти «земледельцы» только и делают, что прожигают жизнь за картами, в пьянстве, в разврате, в вечном ничегонеделании. А в сельском хозяйстве ничего не смыслят. Есть, конечно, исключения. Редкие, очень редкие. Только одна Лидия Николаевна Бродская училась в Голландии молочному хозяйству. Науку уважает. Она-то мне и подсказала, как получить у старого Бродского землю под школу и опытную станцию. Попробуй и ты.

— Я обещал старику музейную славу. А ему этого мало. Как тебе удалось вырвать у него землю?

— Обещал прославить его на всю Россию, если уступит немного земли под школу и опытное поле. Орден обещал ему выхлопотать через профессора Тимирязева, если даст землю даром, из уважения к науке. Принялся расписывать, как все будут восторгаться благородным поступком Эраста Константиновича Бродского и обязательно выберут предводителем дворянства. Он до того распалился, что даром уступил землю. А чтобы не передумал, я тут же подсунул ему дарственную для подписи. Хочешь, улещу Бродского?

— Ох, куме, век не забуду!

— А зайцы? — нетерпеливо напомнил Юра, пытаясь разжать кулак.

— Зайцы? — спохватился Дмитро Иванович. — Зайцы направили на меня самопалы и ждут. А я говорю им: «Протрите очи и гляньте на меня. Или не узнали своего пана?».

Тут Дмитро Иванович быстро снял очки, нагнул голову набок, изменил выражение лица и громко прокричал, грозя кулаком:

— Давайте конфеты!

— Вылитый Эраст Константинович! — воскликнула мать.

— Ну, тут зайцы испугались и отдали конфеты. Глянь!

«Заячий дядя» раскрыл кулак, на ладони лежали три конфеты.

— А теперь показывай свое богатство!

По подсказу Дмитро Ивановича Юра недавно начал собирать коллекцию почтовых марок.

Юра побежал в детскую за марками. В коридоре его перехватила Ариша и потащила к себе на кухню. Юра было заартачился, но она обещала угостить вкусным.

— Молись, паныч, молись, грешник! — сердито начала она. — Не приведи господи не только слушать, а и видеть этого нечестивца, чтоб он сгинул!

— О ком это ты, Ариша? — спросил Юра.

— О твоем, стыдно сказать, крестном, Дмитро Ивановиче. Леший и тот лучше этого нечестивца! Тьфу, тьфу, тьфу!

— А почему он нечестивец?

— Да станет ли истинный христианин могилы раскапывать? Прах тревожить? А ведь он собственными руками человеческие кости оттуда вынимает. Даже над черепами и то, нечистый дух, измывается, всякие там слова шепчет.

— Ночью роет? — испуганно спросил Юра, вспоминая сказки.

— Ночью, дитятко, ночью!

— И кровь сосет, как упырь или кощей?

— И упырь, и кощей, и сам черт чертович! И не то еще о нем рассказывают. Как такого только земля держит! И как у него руки не отсохнут могилы грабить! Не только золото, серебро выгребет, а даже куска ржавого железа, каминьца и то, ирод, не оставит! Ох, будет ему на том свете, будет. Крестись, бей поклоны! Будешь на нечестивца смотреть — ослепнешь, будешь говорить с ним — отсохнет язык! Чур, чур, чур!

Эти заклинания так перепугали Юру, что, когда пришла мама и позвала его, он убежал в детскую и там забился под кровать, так что его еле нашли.

Юлия Платоновна чуть не силой привела Юру в кабинет. Дмитро Иванович попробовал его обнять, но он отстранился и, по-бычьи опустив голову, сказал:

— Вы грабите могилы, крадете кости и клады!

Дмитро Иванович не рассердился. Он изумленно воззрился на Юру, развел руками и воскликнул:

— Эге-ге, сынку! Где ж ты наслушался таких баек? Ведь это ж старый Бродский говорит так селянам, натравливает на меня баб, чтобы помешать вести раскопки. Уже было раз горячо: собрались бабы вокруг раскопа и камнями чуть не поубивали меня и моих помощников…

Утром, когда Дмитро Иванович уехал, отец рассказал о нем, искателе следов культуры древних народов, живших когда-то здесь.

— Тебе нравятся следопыты? Вот Дмитро Иванович тоже следопыт, только ищет он древности, чтобы рассказать, как жили, чем занимались и что умели люди тысячи лет назад.

Наибольшее впечатление на Юру произвело то, что Дмитро Иванович ездил на верблюде по пустыне, искал и раскапывал древние селения. В здешних курганах — а это могилы вождей и воинов древних племен — находили сабли, наконечники копий и стрел и даже вполне хорошие луки, с которыми скифы охотились на зверей и сражались с врагами. Вот бы Юре такой лук! Об Аришиных проклятиях он уже забыл, но отец напомнил:

— А ты бы попросил прощения у Дмитро Ивановича, — посоветовал он.

Юра надулся и замолчал.

— Сам обидел человека, да какого, и еще смеешь обижаться? А я думал, ты уже научился владеть собой. Если ты человек мужественный, то обещай мне, как только приедет Дмитро Иванович, сразу же попросить у него прощение за грубость.

Юра глубоко вздохнул, но обещал.

Прошел и один день, и второй, и неделя. Алеша торопил с походом к горизонту, а Юра не хотел идти до приезда крестного.

3

Дмитро Иванович приехал через десять дней. Пока он здоровался со взрослыми, Юра успел спрятаться в детской, чтобы не просить прощения. Его звали, но он не откликался. К чаю он появился так, будто встретился с крестным впервые.

Дмитро Иванович сделал вид, что не заметил появления мальчика, и тот был рад этому.

А потом Юра осмелел и, желая напомнить о себе, спросил:

— А как зайцы?

— Не мешай! — строго приказал отец.

И тот сразу понял, почему к нему такое невнимание: отцу не удалось уговорить Бродского подарить в музей или продать «каминьци». Бродский так кичился этими «каминьцами», что даже не разрешил снять с них копии для музея.

Дмитро Иванович опечалился. Юре стало жалко его, всегда такого шумного, а теперь притихшего.

— Я попрошу прощения, — шепнул Юра после чая отцу, но тот даже не ответил.

Когда гости ушли, Дмитро Иванович уединился в кабинете. Страшась и любопытствуя, Юра чуть приоткрыл дверь и заглянул в щелку. Где же луки, скелеты, золотые украшения, черепа? Он видел лишь сутулую спину. Под ногой Юры скрипнула половица, он замер.

— Я все вижу и тебя вижу. Какой же ты, к черту, лыцарь, — сказал Дмитро Иванович, продолжая писать, — если меня боишься! А я было поверил, что ты не побоялся воевать с Наполеоном.

Юра был поражен. Сидит к нему спиной, а видит! Однако напоминание о том, чего он сам теперь стыдился, рассердило его, и он продолжал молча стоять в дверях.

— Ну чего ты там сопишь? Заходи! — продолжал Дмитро Иванович.

Юра вошел в кабинет и зашипел по-змеиному через выпавший зуб. Это получалось здорово.

— Ты чего сипишь, простудился?

— Это я разговариваю с вами по-змеиному, как Маугли. Я извиняюсь!

Дмитро Иванович повернулся на вращающемся кресле.

— А ты чертячий язык знаешь? — спросил он и смешно сморщил лицо.

— Разве черти разговаривают?

— Ты не знал? Да они так заговорят зубы, что белое за черное примешь. С ними надо умеючи. О! — И он показал указательным пальцем на что-то на стене у потолка за Юриной спиной.

Юра со страхом оглянулся. Это свое излюбленное «О» ученый применял и как знак восклицательный, и как точку, а иногда и как многозначительное многоточие, но почти всегда с оттенками поучительности.

— А вы скажите что-нибудь по-чертячьему!

— Я могу, я все могу, да ведь ты ни черта не поймешь. Ну каких ты, например, чертей знаешь?

Юра начал рассказывать все, что слышал о нечистой силе от бабуси, Ариши и других: как домовые заплетают гривы лошадям, как ведьмы связывают колосья в поле, «перекидываются» в кошек, ходят по ночам доить коров и «портить» их — наводить мор. Больше всего он наслышался о том, как страшно мучают черти в аду лгунов, неслухов, тех, кто крадет сладости, ленится, капризничает.

— Та разве то черти? Так, не зна що! Вот я встречал чертей! Любо-дорого! И не где-нибудь в аду, а на земле — здесь.

Юра с испугом посмотрел на окно, на висевший на стене телефон. И это развеселило Дмитро Ивановича.

— Поедешь со мной по Днепру, через Ненасытец — есть такой порог, где вода ревет и стонет, — там на Днепре водяных чертей полным-полно. Есть старые-престарые, бороды у них зеленые, из водорослей. Есть там и молодые, бойкие хлопцы, и вертлявые дивчатки-ведьмачки — крутятся в пене.

Дмитро Иванович поставил крестника меж колен и продолжал рассказывать о чертях. Так интересно, да еще с изображением в лицах, ему никто не рассказывал. Это был удивительный, дотоле неведомый ему мир очеловеченных чертей, с которыми люди встречались запросто, ссорились и дружили, — чертей из украинских народных сказок, которые так любил Дмитро Иванович.

— Только глупый поддается чертячьим и ведьмачьим наваждениям, — говорил Дмитро Иванович. — А мудрый человек всегда сумеет разгадать все зловредные чертовские каверзы и найдет в себе силы не поддаваться чертям. Больше того, некоторые очень мудрые люди умели заставить чертей выполнять свою волю.

Именно такими хитрыми, хитрее самого хитрого черта, были запорожцы — характерники, которых не брали ни огонь, ни вода, ни черное болото, ни сабля, ни пуля, кроме серебряной.

Характерники всё могли: обернется соколом, полетит в татарский стан, все высмотрит. Но и без этого, через особое «верцадело», они могли видеть, что делается за много-много верст. Характерники запросто жили на дне рек, умели плыть в ведре под водой тысячи верст, а через реки перебирались на рогожных циновках и не тонули. Характерники открывали замки без ключа, могли брать в руки раскаленные пушечные ядра и швырять их обратно во врагов. Они могли влезать и вылезать из зашитых мешков, «перекидываться» волками, коровами, превращать людей в кусты. А сами, когда надо, обращались в реку, камыш. Умели они лечить, заговаривать, напускать страх. Они помогали людям в беде, могли на клад навести и от клада отвести, карали врагов, могли красавицу приворожить, «красного петуха» — пожар — пустить. Человека характерник видел насквозь, и даже на три аршина все в земле под ним. О!

В комнату вошла Юлия Платоновна. Она заметила, что, пожалуй, ребенку об этом знать пока не надо. А вот если бы Дмитро Иванович написал книгу о чертях так же интересно, как он рассказывает, — им из другой комнаты было хорошо слышно, — вот это было бы отлично.

— Э, что там водяные черти! — отозвался Дмитро Иванович. — Надо бы написать про характерника. Бывало, выйдет в степь запорожец-характерник, глянет туда, глянет сюда да как гаркнет: «А ну, люди, тут копайте!» Копают и день, и ночь, и находят в том кургане бесценный клад! О!

— Вы характерник? — спросил Юра.

Дмитро Иванович расхохотался, а мать напустилась на Юру.

— Устами младенцев глаголет истина! А вот Эраст Константинович так и не догадался, что я характерник. А ну, поклянись, что никому не выдашь этой моей тайны и будешь молчать.

Юра поклялся так, как клялся Маугли.

— Что это за клятва! — возмутился Дмитро Иванович. — Ты где живешь? В Индии? А ну, повторяй!

И Юра повторил за ним слова клятвы, только совсем другой — слова запорожской клятвы. А потом спросил, нельзя ли ему тоже стать характерником, чтобы найти богатый клад в кургане.

— А зачем тебе богатство?

Он не ответил: не мог же он сказать при маме, что хочет купить на те деньги разные ружья и двух скакунов — белого и вороного.

— Самый богатый клад в курганах не золото, не самоцветы, а предметы вещие. Ну, что ты видишь в окне?

— Ничего не вижу.

— Почему?

— Темно.

— Вот так для многих минувшее человечества темное-претемное. А для характерника всякая вещь из кургана как подзорная труба в далекое прошлое. Глянет он в это «верцадело» и видит: на конях половцы по степи скачут. Видит, как одеты всадники, какое у них оружие. Многое можно увидеть.

— И вы видите?

— Конечно. Я же характерник!

— А мне такое «верцадело» подарите?

— Это «верцадело», брат, с секретом. В нем только тогда видишь, если сам его добудешь, а для этого особое слово надо знать, а чтобы то слово знать, надо много-много учиться. Характерник не для себя старается, а для людей, для счастья народа, для науки. А наука делает людей могучими, умными, смелыми, из темноты выводит.

— Я выучу язык зверей, и змей, и птиц, и они мне помогут найти не только клад, как помогли Маугли, а и «верцадело».

— А почему ты Маугли, а не Сирко, Наливайко, Тарас Бульба? Почему ты не запорожец?

— А какие они, запорожцы?

— Как! Хлопцу минуло восемь лет, а он до сих пор не знает, какие запорожцы?!

— Я видел, как запорожцы писали письмо турецкому султану, — объявил Юра. — На картинке.

— Видел? — Дмитро Иванович оглушительно захохотал и стал еще больше похож на веселого казачьего писаря на картинке. — А ну, кума, дай мне Тараса Бульбу! Вот что послушать хлопчику надобно!

4

Дмитро Иванович раскрыл книгу и начал читать. Читал он очень хорошо, на разные голоса. Читал, конечно, не подряд, а на выбор. В том месте, где Тарас крикнул на площади: «Чую, сынку, чую!», голос Дмитро Ивановича дрогнул. Когда же он читал о том, как Тарас потерял люльку и ляхи его схватили, прикрутили к дереву и сжигали живьем, Юра заплакал.

Дмитро Иванович снял очки, вытер глаза и сказал:

— И я плакал, когда мне читали.

Потом он рассказал о своих поездках по запорожским местам, о Диком луге, о днепровских порогах, пещерах в скалах и запорожских кладбищах. У запорожцев были свои строгие законы жизни: больше всего они любили свободу, предпочитали лютую смерть позорному рабству. Они стояли за равноправие и братство между собой, за друга на смерть шли, были щедры и презирали богатство и скупость, не женились, храбро воевали с басурманами за свою свободу и родную землю. Запорожцы освобождали из плена невольников, защищали слабых против сильных. Смеясь, переносили лишения и боль. «От казалы, воно боляче, колы з живой людины шкиру знимают, а мени воно неначе камахи кусають». Так, издеваясь над врагами, говорил казак, когда с него сдирали кожу. И все они были лихие наездники и курили люльки.

Для Юры этот вечер стал вечером великих открытий.

Вот, оказывается, какие были казаки, писавшие дерзкое письмо грозному султану.

Дмитро Иванович разошелся, рассказывая «бувальщину». Прервав рассказ, он обратился к Юре:

— Эх ты, Маугли! Кем хочешь стать, когда вырастешь?

— Наездником или гусаром! — отвечал Юра, мысленно представляя себя в гусарском мундире и с саблей.

После этого разразилась настоящая гроза.

— Ты кого же, кума, воспитываешь? — обратился Дмитро Иванович к Юлии Платоновне. — На кой черт нам панычи да царские гусары! По этому степу запорожцы на конях скакали. Они шляхту и татарскую орду побивали, народ свой от неволи оберегали! А твое детище — в гусары! Позор! Что за барское воспитание! С малолетства его надо приучать народу служить, о пользе людской думать…

Прервав разошедшегося гостя, Юлия Платоновна приказала Юре идти спать.

Юра лежал в кровати и думал. Кем быть? Отцу он обещал учиться на агронома. Наездником и гусаром тоже хочется быть. И археологом интересно. А еще лучше — запорожцем. Был бы он запорожцем-характерником, посмотрел бы в «верцадело», увидел невольников турецкого султана, «перекинулся» бы вольным соколом и полетел освобождать их…

Юра незаметно уснул, прислушиваясь, как за стеной мама играла, а отец и Дмитро Иванович пели старинную печальную казацкую «думку».

На следующее утро перед отъездом Дмитро Иванович спросил Юру, надумал ли он, куда хочет поступить учиться — в кадетский корпус, чтобы стать гусаром, или в гимназию, чтобы потом стать настоящим человеком: учителем, агрономом, инженером, ученым, кем угодно, но обязательно таким, который принесет пользу людям, своему народу.

Хитро улыбнувшись в усы, он заговорщически прошептал:

— И с оружием можно народу послужить, но до этого, хлопче, ой далеко. Вырастешь — поймешь. А пока говори, куда надумал идти? О!

— В гимназию, — ответил Юра, желая сделать приятное крестному. И даже добавил, вспомнив о кладах в курганах: — Стану археологом!

Дмитро Иванович уехал.

Юра сидел в детской и вспоминал разговоры с ним. «Конечно, быть археологом хорошо. Можно выкопать клад…» — убеждал он себя, с сожалением жертвуя ратной славой, золотыми погонами, кривой саблей, пикой, кирасой, каской с белым хвостом — словом, всем, о чем так занятно рассказывал Илько.

Впрочем, это даже хорошо, что он отказался от кадетского корпуса. Он окончит гимназию и… станет знаменитым наездником. Скакать по ипподрому перед массой публики на сером в яблоках, вороном или огненно-золотом коне! Обгонять всех других наездников, приходить первым! Что на свете может быть прекраснее резвых и могучих коней! Лошади сильнее людей. И все же они повинуются каждому движению твоих рук!

И с упряжкой хорошо! В экипаж запряжена пара орловских рысаков. Слева — серая в яблоках Семирамида, справа — такой же Витязь. Жеребец танцует, роет копытом землю. Конюхи с трудом сдерживают его.

Юра, как Илько, приглаживает усы, поправляет шапку, закатывает длинные рукава чумарки, подпоясанной красным кушаком, ставит правую ногу на переднее колесо, и вот он уже на козлах и не спеша разбирает вожжи. «Ирря!» И рванулись рысаки. Мелькают дома, деревья, изгородь… Конечно же, Алеша на своих вороных пытается его обогнать. «Ирря!» — погоняет Юра и мчится еще быстрей. «Ирря!» — кричит Алеша и почти нагоняет. Навстречу идет Багира — черная пантера. А они уже мчатся по степи. Но вот устали кони. Пора домой…

Коней поставили в детской в угол. Ариша грозит выбросить палки на улицу. Тетя Галя, опустив уголки губ, ехидно спрашивает:

— Неужели вы серьезно воображаете, будто мчитесь на конях? Вам для этого достаточно только вырезать копыто на конце простой палки. Печальная задержка в развитии…

5

И вот пришел день, когда юные Гераклы — Юра и Алеша — отправились, как и он когда-то, на край света. Они шли к горизонту. Что за раздолье, что за ширь! Всего с лихвой — и степи, и неба, и солнца! Ветры пахнут солнцем, теплом, влажной землей, травами и цветами.

Разноцветный ковер раскинула весна по степи: синие фиалки, желтые одуванчики, белые подснежники, лиловые тюльпаны.

Степь поет: гудят басовые струны шмелей, журчат вокруг цветов пчелиные дисканты, подсвистывают на своих флейтах суслики, шелестят травы, стараются птицы — переливчато свистят, чир-чиркают, стрекочут, каркают, а над всем этим звенят, заливаются в небе хоры жаворонков. И будто сам воздух журчит над степью; дрожат в нем, струятся, пляшут в мареве далекие очертания.

Солнце уже на полдне, а горизонт все так же далеко. Будь они Маугли, они бы крикнули коршуну, парящему в небе: «Мы одной крови, ты и я!» — и попросили бы его слетать за горизонт, вернуться и рассказать, что там. Со временем они, конечно, научатся — перепелиный язык они в прошлом году уже выучили. Сейчас они — запорожцы. Юра — Тарас Бульба, Алеша — кошевой атаман Наливайко. А вокруг дикий запорожский «степ». Они идут к горизонту, но если попадут в «туретчину», то вызволят невольников. Оружие у них есть. Правда, деревянное…

В начале пути оба «запорожца» останавливались, чтобы выкопать какое-нибудь растение с корнями и цветами — для гербария. Не отставать же от девчонок! Но нести растения в руках было неудобно, мешали сабли. Надо бы вложить цветы в папку, да ее забыли взять… Мешок со съестным несли по очереди.

Они уже давно дошли бы до горизонта, если бы не собаки. С собой они взяли трех: волкодава Грома и фокстерьеров Джоли и Бимбу. Пусть не получилось из них вьючных животных, все равно с ними веселее и не так страшно. Сначала увязалась вся свора. Прогоняли — не уходят. Пришлось всей компанией вернуться домой, заманить собак в собачник. Грома, Джоли и Бимбу они выпустили, а остальных заперли.

Но фоксы, вместо того чтобы послушно бежать рядом, брать пример со старшего — с Грома, совсем распустились и вели себя так, будто не они находятся при хозяевах, а хозяева при них.

Стоит фоксам сунуть свои длинные, узкие мордочки в нору и почуять там суслика, как сейчас же под их лапами начинается «землеизвержение». Зови — не дозовешься. Тащи — упираются и рычат. Отпусти — снова мчатся разыскивать нору. Что за мучение иметь дело с неслухами! Конечно, их высекли. Но это нисколько не помогло. Их бы в наказание надо отвести домой, да жаль пройденного пути, тем более что тот самый курган на горизонте, к которому шли путешественники, почему-то оказался на полпути к горизонту. Они даже не поняли, как так получилось? Опытное поле они прошли. Степь между опытным полем и дальним прудом Бродского тоже прошли. Грачий лесок за прудом прошли; еле удержались, чтобы не полезть на деревья «драть грачей», собирать грачиные яйца. И степь до кургана прошли. Просто удивительно!

Теперь они разглядели, что на кургане не палочка торчит, а стоит каменная баба. Нет, не баба — султан басурманский! В бой! Повалились на землю головы басурман- верхушки чертополоха. Но когда ударили саблями по султану, деревянные сабли разлетелись на куски…

Опомнились «запорожцы», поглядели по сторонам — вот так штука: горизонт все так же далеко! И там, возле горизонта, был виден точно такой же курган. Получалось, как в сказке «Про белого бычка». А каменная баба держится смешными ручками за живот и ухмыляется. Запорожцы прилегли немного отдохнуть, и тут Алеша — Наливайко как крикнет:

— А сабли есть в кургане!

— Давай отроем! — согласился Юра. — Какие же мы запорожцы без сабель? Может быть, найдем и каминьци для Дмитро Ивановича.

Но где рыть? Впрочем, каменную бабу не зря поставили именно здесь. Ясно, что она клад сторожит.

Запорожцы решили раскапывать курган там, куда будто глядит каменная баба. Юра стал на колени и рьяно принялся рубить секачом дерн. Как снимать дерн, они знали: помогали обкладывать дерном цветочные клумбы. Но вот уже сняли пять четырехугольников, а сабель не видно. Земля была влажной, но очень плотной. Копать ее совком тяжело. И когда вырыли ямку в локоть глубиной, а сабель не нашли, то очень огорчились. Не там, видно, рыли. А солнце уже поворотило с полдня. Черт с ними, с саблями. Секач есть, собаки есть. И спички есть, чтобы развести костер, если встретятся волки.

Теперь надо было идти очень быстро, чтобы успеть к обеду прибежать домой. Спешат мальчики, а еще больше спешат фоксы, так и тащат за собой на поводках. Мальчики читали о езде на собаках, запряженных в сани, а эта «езда пешком» за собаками — их собственное открытие. Будет о чем рассказать обезьянам из Бандерлога. Теперь Юра и Алеша нарочно науськивают собак, кричат: «Вперед!» Фоксы хрипят, но тащат изо всех сил — приходится бежать.

В овраг почти скатились. Все дружно прильнули к ручейку. Вода была очень холодная, даже зубы стыли. Напились вдоволь. Потом перескочили ручей и увидели невдалеке на склоне небольшую худую, ободранную и облезлую рыжую собаку.

А может быть, это вражеский разведчик?

Когда Джоли и Бимба с яростным лаем ринулись к ней, едва не вырвав поводки, она поскакала по склону и вдруг исчезла. В этом месте оказалась нора. Ага, лисица!

После этого почти версту уже мальчишкам пришлось тащить фоксов, упиравшихся изо всех сил. Поневоле устанешь!

И снова в небе журчат трели жаворонков. Ветер стих. Душно! И очень жарко!

Второй курган все ближе, а горизонт дрожит. И не поймешь, что с ним делается. На курган-то они взошли, а радоваться нечему — горизонт опять далеко. Будто в «кошки-мышки» с ними играет. Линия горизонта в мареве, еле-еле видна.

— Что т-там?! — испуганно кричит Алеша и показывает вперед, на горизонт. — Т-турецкая орда?

Юра в недоумении: под горизонтом шевелится что-то непонятное, огромное, темно-серое.

— Оно шевелится! — закричал Юра. — Смотри, вытянуло правую ногу!.. Теперь левую!.. Растекается вширь!.. А сейчас вытягивается по горизонту. Чудо-юдо какое-то!

Сердца мальчиков бьются. Глаза смотрят не моргая. Может, они уже дошли до горизонта? Может, это таинственное чудовище не что иное, как чудо-юдо рыба кит? Один из трех, на которых держится земля. А где слон? Вдруг он увидит их. Что делать- бежать? Нет, «это» двигается медленно. Надо подползти и посмотреть.

Алеша первый сказал:

— Овцы! — и добавил: — Отара!

— Сам вижу, — процедил Юра и даже топнул ногой с досады. — Ну до чего же не везет! Горизонт убегает, чудо-юдо оказывается простой отарой овец… Ох, водит нас, водит, как того казака из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», о котором читала мама.

Алеша тоже согласен: «Водит». А кто водит? «Нечистой силы» не видно. А если нечистый «перевернулся» в собаку? Они по очереди перекрестили всех собак, приговаривая: «Сгинь — пропади». Ни одна собака не исчезла. Все трое умильно поглядывали на мешок со съестным. Гром даже залаял.

6

Жаль, солнце опускается. Но ничего — они успеют вернуться домой к ужину. Мальчики заторопились. Однако не прошли они и двух верст, как в ложбинке увидели рельсы. Оба сейчас же приложили ухо к рельсу.

— Слышу! — закричал Алеша. — Орда скачет!

— Эй, тю на вас! Оглохли, чи шо? — послышался строгий окрик.

Запорожцы подняли головы и увидели неподалеку на пути пожилого бородатого человека. В правой руке он держал молоток на длинной рукоятке, в левой — лопату. Ни лука, ни сабли. На воина из турецкой орды непохож. Гром, Джоли и Бимба с лаем кинулись на незнакомца.

— Заберите собак! — закричал мужчина.

Он размахивал молотком, но собаки хватали рукоятку зубами. Быть бы беде, да подоспели Юра и Алеша.

Гром покорно отошел, а Джоли и Бимбу пришлось оттащить за ошейники.

— Где вы таких злых чертенят достали? — спросил незнакомец. — Мне бы такого, сторожку караулить.

— Разве тут есть разбойники?! — крикнул Юра почти с восторгом.

— Всякий народ по шпалам шляется, — уклончиво ответил человек. — Недаром черкесы пана Бродского на конях по степу гоняют то туда, то сюда… А вы чьи будете и как сюда забрели?

— Мы из училища. Гуляем, — сказал Юра.

— Теперь скажите, чи вы сказились, чи вас несчастная любовь заставляет головы на рельсы класть? Или, может, вы пришли железо на рельсы положить?

— Железо на рельсы? Зачем? — спросил Юра.

— А я знаю? Шоб крушение было…

— Крушение? А вы когда-нибудь видели крушение? Как это? — У Юры и Алеши заблестели глаза.

— Видел… Не приведи бог такое видеть. Путь был разобран. Паровоз сошел с рельсов и под откос… А на него вагоны!

— Как так — разобран? — не понял Алеша.

— А так…

— Зачем?

— А я знаю? Говорят, шоб солдаты, ехавшие на усмирение революции в Екатеринослав, не доехали… Та шо вы ко мне пристали? А ну геть отсюда, шоб духу вашего тут не было. Еще рельсы попортите.

— Честное слово, нет! — горячо воскликнул Юра. — Не сердитесь. А щенка, если хотите, мы вам подарим.

— А не обдурите? Та я ж не сержусь. Только посторонним ходить по путям не дозволено да еще головы на рельсы класть… Вам шо, жизнь надоела?

— Разве жизнь может надоесть? — удивился Алеша.

— Это смотря какая она, эта жизнь. Если вы из училища, то, к примеру, у ваших батькив большой земли и гуртов скота нэмае?

— Нет!

— А есть такие богатеи, что мают боле тыщи десятин. У одного, значит, тыщи, а у другого ни десятины. А если и земли много и скота, денег цельный банк, то такой не положит голову на рельсы, а наймет черкесов богатство свое караулить.

— Как Бродский?..

— У кого ни кола, ни двора, ни земли, ни работы — тому жизнь не в жизнь. Ложись и помирай с голоду. Такой, если слабодухий, и под поезд бросится, а то за ружье да в лес…

— Здорово! За ружье да в лес! — с восхищением воскликнул Юра.

— Здорово? Смотря как, кто и для чего в лес бежит. А если, скажем, обворует старика или вдову с малыми, заберет последние медяки?

— Так поступают только подлецы, воры! — с важностью сказал Юра.

— Правильно, хлопцы! Грабить неимущего большой грех! Тут черкесы ловили одного. Этот тоже грабил. А кого? Брал у богатых и отдавал бедным. Помогал голодным. Жизни своей не жалел… — Затем, помолчав, добавил: — А ты мне собаку задаром отдашь или гроши хочешь?

— Даром! Вы хороший… А этот разбойник храбрый?

— Ще как! Храбрее его нет. Его ищут здесь, а он переоденется паном и сам в гости к большому господину приедет. Прямо кум королю! «И деньги, говорит, у тебя не твои, а народным потом печатанные!» И назад требует.

— Вот здорово, так он же хх-характерник! — воскликнул Алеша. — А мог он «перевернуться» камышом, соколом или пп-плыть в ведре под водой в туретчину?

— Все мог! Только продали его, выдали! Судили и засудили.

— И он на каторге? — спросил Алеша.

— Удрал!.. Та що это я з вами забалакался. Вы куда маршируете?

— К горизонту! — выпалил Алеша, не в силах скрывать тайну от человека, знающего так много.

— Это как же понимать?

— А что тут понимать? — удивился Юра и доверительно добавил: — Мы идем посмотреть, что там — за горизонтом, только «водит» нас…

— И скоро вы думаете дойти до горизонту?

— Вы не знаете, сколько туда в-верст? — ответил вопросом на вопрос Алеша.

— Сколько ни будете идти — и день, и месяц, и год, — все время перед вами будет впереди горизонт.

— Будет отодвигаться? — Алеша пытливо уставился на незнакомца.

— Та вы шо? Разве вам ваши батьки и мамки не говорили, шо Земля круглая? Я и то про это в школе узнал…

Они поднялись на насыпь, и за тропинкой во рву дядька показал им на безголового зайца.

— Поездом вчера ночью зарезало. Паровоз своими фарами, наверное, ка-ак даст ему по глазам! Ослепил.

Гром, Джоли и Бимба обнюхали зайца и по-братски поделили.

— Нет, мы не паны! — продолжил Юра начатый разговор. — Мы из училища.

— С училища, а что такое горизонт, не знаете! Видите? — Обходчик показал на столб дыма, показавшийся за горизонтом. — Если бы Земля была не круглая, а как блюдо, то вы отсюда увидели бы весь поезд, а вы пока видите только дым.

— Поезд за бугром, — не сдавался Юра. — Вы тоже идете к горизонту?

— Я путевой обходчик, и зовут меня Юхим Петрович. Проверяю путь.

— Ага, чт-тобы солдаты д-доехали усмирять революцию? — напомнил Алеша.

Обходчик горько усмехнулся и не ответил.

— А что такое революция? — вдруг спросил Юра. Он уже слышал это слово, не раз спрашивал, и всегда ему отвечали: «Вырастешь — поймешь!».

— Э-э-э! Подрастешь — узнаешь. А я что? Я человек темный! Ну, бувайте… А то тут с вами… Придержите собак, поезд идет. — Он поспешно выхватил из кожаного чехла свернутый флажок и сбежал вниз к рельсам.

7

Юра и Алеша еле волочили ноги от усталости. Их длинные тени колебались впереди. Джоли и Бимба утихомирились и шли позади, даже не пытаясь удрать.

Вот и роща, что виднелась раньше у горизонта. Оба заспешили. А вдруг?.. Они почти бежали вдоль опушки. Но никакого «вдруг» не оказалось. Горизонт был от них все так же далек. Они молча уставились в глаза друг другу и будто по уговору повалились на землю лицами вверх и широко раскинули руки.

Близкий лес стоял темной громадой, только верхушки деревьев багровели в лучах заходящего солнца. Грачи неистовствовали. Они суетились и каркали так, будто тоже возмущались шутками горизонта.

Юра просительно протянул руку. От усталости он не мог говорить. Алеша молча вытащил из-под головы мешок, достал хлеб и сало, половину отдал Юре, а половину взял себе. Ели лежа. Вплотную подошли собаки, завиляли хвостами и жалобно повизгивали, умильно поглядывая на мальчиков.

— А зайца кто съел? — крикнул Юра.

Все же тройка получила по кусочку, а Гром больше всех.

— Пойдем д-домой! — не то позвал, не то спросил Алеша. Он сел, вытряс из мешка крошки хлеба на ладонь и шумно втянул их в рот.

— Нет, ты скажи, почему американцы не падают вниз? Может быть, у них ботинки устроены, как ноги у мух? Мухи ползают по потолку и не падают вниз, — размышлял Юра.

— Может быть. П-пойдем домой, а то нас там, наверное, д-давно уже ищут.

— А если ищут, то зачем нам спешить? Разведем большой костер. Маяк в степи. Вот нас и увидят.

— Кто?

— Как — кто?

— А ты забыл, о чем нам дядя Юхим рассказывал, кого в степи черкесы ищут?

— Так ведь те берут у богатых. А у нас что взять, деньги есть? Нет! Хлеба и то нет. Они сами нам дадут. Не бойся. Собаки услышат незнакомого, залают, а мы в лес спрячемся… Без костра нельзя. Волки боятся огня.

Алеша не ответил.

Юра кряхтя поднялся, взял секач и поплелся в лес за дровами. За ним, хотя и не сразу, двинулся Алеша. Улегшиеся было собаки не утерпели, догнали хозяев.

8

Если бы из кустов на опушке не выскочил заяц. Если бы Юра не завопил: «Заяц!» Если бы собаки не ринулись вдогонку за зайцем в лес, а мальчики, забыв об усталости, не кинулись за ними следом. Если бы собаки не сцепились с врагом…

— Волки! — заорал Алеша и, сжимая совок в руке, полез на дерево.

Юра мгновенно оказался на соседнем дереве. В копошащейся куче трудно было что-либо разглядеть. Рычанье, лай, визг разносились по всему лесу. Однако собаки были сверху.

— П-победа! — громко объявил Алеша.

Оба спустились на землю, а фоксы уже устремились в ближайший овражек, где из земли торчали гранитные глыбы. Мальчики осторожно подошли и увидели, как Гром трепал волка. Да волк ли это?

— Барсук! — крикнул Юра.

— Скажешь! — возразил Алеша. — П-просто волчонок.

— А белые полосы на узкой морде? А короткий хвост? Ты что, не видел барсука в зоологическом кабинете?

— Надо исследовать! — не сдавался упрямый Алеша. — Моя мама п-просила дядька Антона д-достать ей барсучьего жира!

— Некогда. Если фоксы занорятся, придется ждать их до утра. Бежим скорее!

И они побежали в овражек, на лай фоксов. Внизу было холодно, мокро, а местами лежали даже комки грязного снега.

Если бы фоксы не пустились вдогонку за вторым барсуком…

Джоли начала бой в норе. Бимба вскочил на валун, перепрыгнул на второй, побежал принюхиваясь, вернулся обратно, вспрыгнул на земляной бугор между валунами, понюхал и вдруг начал яростно рыть землю.

На этом бугре между каменными глыбами виднелось лишь небольшое углубление, будто земля чуть-чуть осела. Рядом лежал камень величиной с кулак. Почему же там роет Бимба, ведь там нет барсучьей норы? И как роет! Земля летит, как струя из пожарной кишки. Уже только хвост торчит наружу. Значит, нора! Они все же успели схватить Бимбу за задние ноги и потащили. Как он сопротивлялся, как цеплялся передними лапами, как рычал!

И все же мальчики его выволокли, защелкнули карабин поводка на ошейнике и привязали к дереву. Фокс рвался изо всех сил, верещал тонким голосом, просил отпустить его помочь Джоли. Юра решил попробовать отозвать Джоли из норы — как бы ее там барсук не поранил. Он опустился на четвереньки прямо в грязь у норы, из которой глухо слышался голос Джоли, и громко позвал:

— Джоли, сюда! Джоли, сюда!

Джоли залаяла еще яростнее.

Юра отошел, поднял валявшуюся на земле скомканную тряпку и стал вытирать ею руки. Желтая тряпка была сильно замаслена, наверное от сала. Он протянул тряпку Алеше. Тот удивленно смотрел на тряпку, на Юру и не брал.

Теперь и Юра разглядел, что это была не их тряпка, в которую они завернули сало. Та была белая, маленькая, а эта — из сурового полотна, вся просаленная и в земле.

Он швырнул тряпку, посмотрел, чем бы вытереть руки, и увидел на земле… патрончики. Возле них валялась полураскрытая черная плоская коробка. А ведь когда они подошли, ни коробки, ни патронов здесь не было. Откуда они взялись?

Мальчики собрали патроны и уложили в коробку. В медных патронах длиной в полмизинца торчали блестящие продолговатые пульки. Самые настоящие! Это ли не удача? Ну и счастье им привалило! Это куда лучше старинных сабель. Ни у кого нет таких патронов!

Юра поспешно вскочил и прежде всего оглянулся. Алеша прислушался. Никого. Только лают фоксы, особенно Бимба, привязанный к дереву. Других шумов не было слышно.

Юра шагнул к вырытой собаками норе и запустил туда руку.

— Ну?! — нетерпеливо крикнул Алеша.

Юра извлек еще одну продолговатую коробку патронов, подал Алеше, потом еще и еще… Так он вытащил двадцать коробок и клеенку, в которую они были завернуты. Затем Юра нащупал и потащил что-то большое, какой-то тяжелый сверток, который даже застрял в норе — отверстие было слишком узко. Юра секачом, а Алеша совком начали расширять дыру. От камней летели искры — нора была заложена камнями и присыпана землей. Когда отверстие расчистили настолько, что можно было засунуть туда не только руку, но и голову, Юра вытащил сверток печатных листков. Неинтересно! Юра снова запустил руку и выволок еще один совсем тяжелый сверток. Тут уж не бумага! Оба нетерпеливо срывали бечеву, клеенку, промасленную мешковину, и под ними обнаружили продолговатый ящик, закрытый на защелку. Откинули крышку, и… у Юры в руках оказался обмазанный желтым вазелином револьвер! Этот револьвер был по крайней мере в пять раз больше монтекристо Гоги Бродского. Мальчики были так потрясены, что не могли сказать ни слова.

На револьвере было так много вазелина, что пришлось скоблить его веточками, стирать тряпкой и бумагой. Осмотрели револьвер со всех сторон. Между рукояткой и дулом в него был вставлен пузатый барабан с дырками. Его можно было крутить вправо, а влево ни за что.

Сбоку, позади барабана, им удалось отодвинуть в сторону узкую заслонку. И тогда они увидели, что в сквозных дырках барабана, как в гнездах, сидят патроны. Они вытолкнули все патроны веточкой. Потом Алеша двумя руками держал револьвер за рукоять, а Юра двумя руками оттянул до предела курок. Затем он нажал на спуск, курок, громко щелкнув, опустился. Оба дружно крикнули «ура».

— Давай бабахнем! — предложил Алеша.

Они поспешно вложили все патроны в барабан и закрыли задвижку. Алеша опять обхватил револьвер обеими руками, направив дуло в лес. Юра снова тянул курок назад что было силы. Нажал сильнее, еще сильнее. Курок не шелохнулся. Оба тяжело дышали.

Тогда Юра крикнул Алеше, чтобы тот поднял дуло, схватил камень и ударил им по курку спереди.

— Поломаешь! — испугался Алеша.

— А тебе какое дело? Это мой револьвер! — заявил Юра.

— П-почему т-твой?

— А ты себе другой возьми.

9

Пока Юра возился с револьвером, Алеша распаковал второй сверток и крикнул:

— У меня лучше!

Это был совсем другой револьвер — черный-пречерный, без барабана, без курка, с двумя стволами — один над другим. Рукоять у него была прямая, а не изогнутая. И патронов не видно.

Алеша нажимал на спусковую скобу и раз и второй, револьвер не щелкал.

— Хочешь меняться? — предложил он.

— Покажи!

Но и в Юриных руках, сколько он ни нажимал на спуск, револьвер не щелкал.

Друзья поспешно развернули и пересмотрели другие револьверы. Все были точно такие же — без курка и барабана.

— Ну, чего скуксился? Придем домой, там разберемся. Может быть, твой лучше моего.

— Да-а, лучше! Дай мне т-твой, а этот возьми себе… — Алеша готов был заплакать.

— Если бы Гога Бродский увидел твой револьвер, он бы сразу променял на него свой монтекристо, — успокоил его Юра, не без задней мысли уклониться от обмена. — А все мальчишки будут бешено завидовать нам! — в восторге кричал он.

— А д-девчонки? Весь Бандерлог п-просто с ума сойдет! Нас встретят, а мы: «Руки вверх!» — и в воздух б-бах, бах!

— Нет, не так! Ночь… Все спят… А мы входим и начинаем бахать. Сторож кричит. Собаки лают… Люди выбегают из домов. А мы тут как тут! Все сейчас же начнут просить: «Покажите! Подарите!» А мы не жадные, мы подарим. Один — папе…

— И моему п-папе, — добавил Алеша.

— Это два. Третий подарим Ильку, четвертый — дядьку Антону, пятый — дяде Яше…

— Тимишу дадим, — предложил Алеша, — чтобы, если на него нападет Гога, у Т-тимиша был револьвер, и Гога должен будет сдаться в п-плен.

— И знаешь что? Дадим один револьвер мамке Тимиша, чтобы ей было чем обороняться, когда на нее, как на ведьму, опять нападут…

— Сашке не дадим!

— Сашке не дадим! — согласился Юра. — Остальными револьверами вооружим хлопцев. И у нас будет отряд запорожцев. И мы будем брать у богатых и отдавать бедным! Явимся к Бродскому: «А ну отдайте все каминьци и каменных баб с курганов Дмитро Ивановичу в музей!».

— И п-пусть ваши черкесы, — добавил Алеша, — не дерутся нагайками возле пруда, и п-пусть все хлопцы бесплатно ловят в нем рыбу.

Мальчики пришли в такой раж, что не говорили, а кричали во все горло. Собаки лаяли. Встревоженные грачи, усевшиеся было по деревьям на ночлег, поднялись всей стаей в воздух, летали и тоже кричали.

Наконец друзья собрались домой. А чтобы черкесы Бродского, если встретятся, не отобрали револьверов, решили взять пока только два и две коробки патронов, а остальные запрятать обратно. Сказано — сделано. Они заложили нору-тайник теми же камнями, залепили их пригоршнями грязи, а на грязь уложили один к одному куски дерна. Получилось очень здорово. Теперь у них был собственный клад, своя тайна.

Стемнело, а им ни капельки не страшно. Фоксы взяты на поводки. Револьверы в руках. Грома пустили вперед. И друзья уже идут по степи. В темном небе ярко лучатся звезды, а на горизонте шумит поезд и летят светлячки окон.

Когда вышли на рельсы, револьверы спрятали в мешок, чтобы обходчик не увидел. А если черкесы даже будут сдирать с них кожу, они скажут, как тот запорожец, что их будто комары кусают. Ха-ха-ха!

Перешли рельсы. А дальше куда? Не лучше ли зайти к обходчику и спросить? Ведь он живет за поворотом.

Мальчики пошли по шпалам и очень скоро увидели его домик и его самого за самоваром.

Жена обходчика, полная, румяная женщина, собак в дом не пустила. Их пришлось привязать возле дверей. Она была очень удивлена и встревожена тем, что «хлопцы заблудились в степу». А когда узнала, в какую даль они ушли без спроса, принялась ругать их, жалела «бидных тату и мамко». Это не помешало ей усадить запорожцев за стол и накормить яичницей, молоком, творогом и медом.

— Ну как, дошли до горизонта? — усмехаясь, спросил Юхим Петрович.

Мальчики дружно объявили, что сколько ни иди, горизонт отодвигается, и попросили объяснить, как лучше до дома дойти.

Тетка Марина запретила им даже думать идти по степи ночью и заставила путешественников лечь спать. Те пошептались и легли, положив мешок под подушку, чтобы ночью убежать. Но проснулись они лишь утром от нетерпеливого лая собак.

Тетя Марина покормила и мальчиков и собак. Ребята и ей обещали обязательно принести щенка фокса. Дома у них пять щенят.

На дрезине, на которой утром привезли шпалы, Юхим Петрович повез друзей вместе с собаками к станции Эрастовка. Мальчики попросили остановиться вблизи Грачьей рощи, у дальнего конца пруда — отсюда им ближе. Юхим Петрович было заспорил, да разве Юру с Алешей переспоришь? Они, конечно, понимали, что обходчик прав — со станции ближе. А если они встретят на станции того самого жандарма и он отберет револьверы?..

На прощанье «Тарас Бульба» и «Наливайко» обещали не только щенка, но и деньги за проезд.

— Лучше горилки! — засмеялся Юхим Петрович, но сразу же поправился: — Водки не надо, а щенка принесите на станцию кассиру. Або ж дайте знать, я сам зайду.

И снова они идут, даже бегут по степи. И снова светит солнце, журчат песни жаворонков, сюрчат суслики и ветер ведет хоровод.

По пути они раз двадцать пробовали выстрелить, но курок не взводится, хоть плачь! А разве может быть сюрприз без пальбы? И тогда они решили перенести салют на завтра, когда исправят курки.

Во рву, отделявшем опытное поле от степи, они зарыли револьверы и обе коробки патронов, завернув все в бумагу.

Домой они шли, побаиваясь.

Конечно, были крики, слезы, расспросы, упреки… На этот раз не избежать бы Юре трепки, если бы не его чистосердечное раскаяние. Он признался во всем с самого начала: как они в прошлом году решили пойти к горизонту, чтобы посмотреть, что за ним, и что к горизонту, на край света, чтобы поддержать небесный свод, ходил Геракл. Юра подробно рассказал о вчерашнем их походе: как они увидели настоящую лисицу, как встретили обходчика, как поезд зарезал зайца, как собаки охотились на барсуков, а Гром — обжора. Юра рассказал и о ночевке у обходчика, где их накормила тетя Марина, а потом подвезли на дрезине. А за это они подарят Юхиму Петровичу щенка. Папы не было, поэтому о кладе Юра умолчал. И он и Алеша решили, что рассказ о кладе должен прозвучать в громе выстрелов.

Мама, Ариша и дядя Яша прикинули, сколько верст они прошли — получилось чуть ли не тридцать!

Теперь все наперебой старались объяснить Юре, что такое горизонт и земной шар. Он быстро соглашался со всеми, лишь бы его поскорей отпустили.

После умывания и завтрака, взяв с него честное слово, что он не убежит сейчас же со щенком к обходчику — ему это разрешат потом и помогут, — его отпустили погулять.

Глава V. НАВАЖДЕНИЕ.

1

Юра и Алеша вбежали в мастерскую. К сожалению, дядько Антон был не один. Фомич, помешивая стоявший на плите столярный клей, язвительно спросил:

— А где ваше «здрасте», уважаемые слесари-плотнички, будущие работнички?

— Здравствуйте! — дружно крикнули мальчики.

— Так, так! Когда я был мальчонкой, — продолжал Фомич, — как сейчас помню, наш мастер Елистрат Лукич еще вон где шествует, а мы, ученики-подмастерья, уже шапки долой и низкий поклон бьем, полное, что ни на есть, уважение мастеру кажем. А ежели ты «здрасте» не можешь из себя выдавить, значит, ты мастера ни в грош не ставишь. Мастер будет учить, а ты будешь нос задирать, вполуха слушать. Негоже… Слышь, Антон, разве занятия с этими ветролетами сегодня начинаем?

— С четверга! — бросил слесарь, не оборачиваясь.

— Мы ходили г-горизонт смотреть! — заговорщическим тоном похвастался Алеша.

— Да ну! — Лицо Фомича изобразило такой восторг и удивление, что мальчики сразу почуяли издевку.

— Эх, ты! — Юра бросил испепеляющий взгляд на друга, забывшего уговор, внезапно ошеломить дядька Антона… Но раз такое дело — не отдавать же славу другому.

И Юра поспешил рассказать о том, что ни дядя Яша, ни тетя Оля, ни мама, ни даже журналы не смогли толком им объяснить, что такое горизонт, и они решили узнать об этом сами. И если бы на горизонте облака вплотную смыкались с землей, как однажды зимой, то они не побоялись бы влезть на небо и сделать открытие.

При этих словах Фомич захохотал. Хлопая себя по животу, по груди, вытирая слезы, он словно кудахтал, как наседка, и повизгивал, как Джоли. И это было очень обидно.

— Ой, потешили! А я и не знал, что вы божьи угодники, коих господь бог сподобил живыми вознестись на небо…

— Не господь бог, а смерч. Он делается из воды и тучи, — объяснил Юра. — Получается плотный столб. Смерч даже людей и лодки поднимает высоко в небо.

— А может быть, вы юродивые, что наследуют царство небесное. А мне и невдомек! Ох, потешили!

— Вы просто не знаете, что такое смерч! — крикнул Алеша.

Фомич долго бы насмехался, да подгорел клей…

Юра подошел к дядьку Антону и попытался перехватить его взгляд, но тот уставился в жужжащий станок. Юра толкнул слесаря локтем раз, другой и, когда Антон Семенович сердито посмотрел на него, начал подмигивать попеременно то одним, то другим глазом, затем покосился на дверь в локомобильную и состроил страшную рожу. Он изо всех сил давал понять, что произошло нечто страшно интересное, о чем надо поговорить наедине.

— Що, зубы болят? — участливо осведомился слесарь и продолжал сверлить.

Юра таинственно приложил палец к губам и осторожно, стараясь, чтобы не заметил Фомич, показал на дверь.

Дядько Антон снисходительно усмехнулся, провел пальцами по щетинистым усам. Опять мальчишеские тайны. Некогда, да ведь не отвяжутся. Он остановил станок и направился в локомобильную. Юра не отставал. Алеша вошел вслед за ними и бесшумно задвинул засов двери.

— Шоб коротко та ясно! Срочно зробляю аппарат для лаборатории. Нема часу байки балакать.

Слесарь зацепил ногой табуретку, придвинул и сел возле углового столика.

Мальчишки понимающе переглянулись, выхватили из-за пазухи свертки, сорвали бумагу и, наставив на дядька Антона револьверы, дружно крикнули:

— Руки вверх!

Дядько Антон вскочил, словно взорвался. Так, по крайней мере, показалось и Юре и Алеше. В следующее мгновение они с удивлением увидели свои револьверы в руках дядька Антона. Такого они никак не ожидали. Лишиться револьверов? Никогда! Они ринулись в атаку.

Юре удалось вскочить на постамент локомобиля. Он даже дотянулся до своего револьвера, поднятого вверх. Алеша влезал по ноге дядька Антона, как по дереву. Оба шептали: «Отдай! Отдай!..».

Дядько Антон, державший в каждой руке по револьверу, поднимал их, как казалось мальчикам, к самой крыше. Юре все же удалось ухватиться за свой револьвер, но в следующий момент он уже лежал на полу рядом с Алешей. Но это их не обескуражило — они снова дружно устремились на врага.

— Вы шо, ошалели? Опомнитесь! — крикнул дядько Антон.

— Отдай! Отдай!.. — умоляли мальчишки.

Юра снова влез на постамент.

— Ну вот шо! Вы на мени не наскакивайте! — строго предупредил слесарь. — Я сильнее вас обоих. И не такие, как вы, пытались взять меня, да не вышло. Обижать вас не хочу и, если честно расскажете, где и у кого взяли, отдам.

— Это мой револьвер! Мой! — твердил Юра.

— Брешешь! А ну скажи, только честно, игрушечный это револьвер или настоящий?

— Самый настоящий!

— Правильно! Такие в магазинах игрушек не продают. Такие револьверы даже взрослые могут хранить только с дозволения полиции. И не вздумайте врать, что их вам подарили!

— Никто не дарил, — ответил Юра.

— Дали поиграть? — Дядько Антон все больше недоумевал.

— Нет!

— Значит, позычили, украли у батькив? Так!

— Мы не крали! — запротестовал Алеша.

— Мы не воры! — гордо добавил Юра и пояснил: — Мы характерники!

— Кто, кто?

— Запорожцы-характерники! Характерник, он все может: в коршуна превратиться, ветку в саблю превратить…

— Ну, ты мне зубов не заговаривай, сам могу… Ты скажи, как эти револьверы попали к вам.

— Нашли! — Алеша вопросительно посмотрел на Юру — не проговорился ли.

— Нашли! — подтвердил Юра.

— А где нашли?

— Нашли, и все! А где — это наша военная тайна. Мы поклялись молчать.

— Молчание — золото, только не сейчас. Я отдам тебе револьвер, а ты опять наставишь его на меня. В барабане полно патронов, а ты, дурья твоя голова, еще на собачку жмешь.

— Какую собачку? Где собачка?

— Даже этого не знаешь? — Слесарь показал на спусковую скобу. — Признавайтесь, где взяли, если хотите со мной дружить…

Юра и Алеша насупились, опустили головы и молча, вопросительно поглядывали друг на друга.

— Зря вы со мной в молчанку играете. Не доверяете? Чого же вы до мени пришли?

— Курок исправить, чтобы щелкал. Мы сюрприз сделаем. Стрелять начнем.

— Курок, говоришь? Побачим…

Слесарь высыпал на ладонь пули из барабана, вытолкал их той железкой, которая торчала под дулом. Юра смотрел и старался это запомнить. Затем слесарь отвинтил боковой винт на ручке, снял с ручки деревянные щечки, и тогда обнажилась внутренняя пружина. Он что-то ковырнул отверткой, а потом нажал на собачку- курок щелкнул. Дядько Антон снова нажал на собачку, и курок сам поднялся и затем щелкнул.

— Дайте я! — взмолился Юра, но даже руки не протянул. Не даст!

И вдруг дядько Антон протянул ему револьвер. Юра нажимал на собачку, и курок щелкал. Снова нажимал, и снова курок щелкал. До чего же интересно! Только туго очень.

Тем временем слесарь взял Алешин револьвер, что-то нажал, и из рукоятки выскочила плоская коробочка с дырочками, в которой один над другим лежали патроны с красивыми белыми пулями. Потом дядько Антон потянул двумя пальцами верхнюю часть пистолета к себе. Он нажал собачку, и револьвер щелкнул.

— Д-дайте мне! — закричал Алеша и тоже получил свой револьвер.

Оба с упоением щелкали.

— А ну, хлопцы, загляните в дуло. Что там видите? — спросил слесарь.

Мальчики посмотрели:

— Ничего не видно.

— Ваше счастье, что вы не смогли выстрелить. Ведь и у того и другого дуло забито смазкой, чтобы не ржавело, и при выстреле могло разорваться. То ж не игрушка! И бульдог и браунинг — боевое оружие.

— Ладно, возьмите себе один, а другой отдайте Ильку, — вдруг сказал Юра.

— Не жалко?

— Мы себе еще достанем.

— Еще достанете? Где?

Юра виновато посмотрел на Алешу — теперь тот сверлил его злым взглядом — и промолчал.

2

Дядько Антон поднял с пола скомканную бумажку и не спеша, старательно вытер ею замасленные пальцы. Уже хотел бросить, но начал читать и, сразу же остановившись, спросил:

— Читали?

— Нет! — небрежно ответил Юра.

Чудной дядько Антон — кому нужны какие-то листки без картинок?

— Вы кому-нибудь показывали это оружие?

— Никому!

— И никто не читал этой бумаги?

— Никто! — Друзья тревожно переглянулись.

— Дайте честное слово, что это оружие вы не брали у своих батькив!

— Честное слово!

— Тогда слухайте внимательно! Если вот эту напечатанную бумагу и эти револьверы найдут у вас дома или увидят у вас, то тогда арестуют ваших отцов, посадят в тюрьму и сошлют на каторгу.

— На каторгу? — недоумевающе переспросил Юра.

— На каторгу! В Сибирь! Про пекло слышали?

— Слышали…

— Так попасть на каторгу — все равно что попасть в пекло, в ад. В пекле хоть жарко, а на каторге лютый мороз. Руки и ноги каторжников в железные цепи закованы. А в шахтах или на приисках тачку к ним цепью приковывают, с нею и спят.

— Как же с тачкой в постель влезают?

— Какая там постель! Спят одетые. На нарах, а то и на полу, на земле. Читать не дают. Бьют. Кормят так, чтобы скорее подох. Страшная это штука — каторга! За что же вы хотите своих отцов на такую муку сослать?

— Мы не хотим, — отозвался Алеша. — А почему их должны сослать?

— А потому, что в этой бумаге написано против царя и его приспешников.

— Так это же не мы писали! — возразил Юра.

— Я вас по-хорошему спрашиваю: где нашли оружие? В полиции вас будут сечь нагайками, пока не признаетесь. А я и так знаю.

— Нет, не знаете.

— Знаю. До вчерашнего дня, до похода к горизонту, у вас не было револьверов? Не было? Значит, нашли там.

— Это ты выболтал? — сердито спросил Юра у Алеши.

— Я не говорил. Ты выболтал.

Дядько Антон усмехнулся.

— Эх вы, горе-конспираторы! Допустим, будет у вас по револьверу. Можно из них стрелять? Нельзя. А почему? На выстрелы люди прибегут. А разве можно показывать револьверы? Упаси бог! Увидят, пристанут — где взяли? Каторга! Так шо, хоть круть-верть, хоть верть-круть, а получается так, шо револьверы вам, хлопцы, ни к чему, одно беспокойство! А узнают ваши батьки, знаете, шо вам будет? Если верите мне, расскажите все, а не верите — забирайте ваши револьверы и геть отсюда, и больше я вас не знаю! Вы этого хотите?

— Не-ет! Не хотим…

От былой радости и следа не осталось.

А дядько Антон и говорит, и говорит, не приказывает, не просит, а как будто рассуждает сам с собой и при этом каверзные вопросы задает. Что, например, важнее — человек или машина. Оказывается, как бы ни была машина дорога сердцу, даже револьвер, а для чего она? Вот то-то и оно! Правильно ли, когда человек копит ненужные ему вещи, живет сам для себя и от него нет никакой пользы людям. И почему-то полуукраинский говорок не так чувствовался теперь в его речи.

И тут Юра рассказал о помещице Стасючке, ее котячьем хуторе и о скупом Бродском.

— Вот и выходит, — продолжал Антон, — богатеям на других начхать, лишь бы им самим было хорошо. Богатеи, черствые самолюбцы, живут чужим трудом. Они вредны людям, вредны обществу. А вот общество — то общая, великая сила.

— А папа сказал — темная сила, — возразил Юра. — Поэтому общество и хотело убить мать Тимиша за ведьмачество.

— Правильно. Но толпа — это не общество, не коллектив. Толпа — темная, страшная сила, особенно когда ее толкают на самосуд темные, злые люди или глупые предрассудки. Главное — надо учиться самому думать. Скажи, как твои забавы могут отразиться на жизни других людей? До чего же есть еще глупые хлопцы! Ведь эти «игрушки» могли обернуться несчастьем для всех. И таиться от настоящего друга — самое последнее дело. Сейчас надо все рассказать, все без утайки. Судьба людей важнее ремонта лабораторного аппарата.

И дядько Антон приготовился слушать. Мальчики, перебивая друг друга, начали рассказывать, как темной ночью по узкой полосе света стремглав мчится впереди паровоза зайчонок. И все громче, все ближе слышится грохот настигающего его поезда. А заяц глупый — ему бы прыгнуть в сторону, и жив-здоров. А он пытается удрать. Он не знает, что паровоз быстрее.

— А с чого ж заяц так оглупел? — спросил дядько Антон.

— С испуга! — отозвался Алеша.

— До чего же подлая и опасная эта штука — страх! — задумчиво произнес дядько Антон. — Знал я одного чоловика. Видный такой… «Я, говорил, ничего не боюсь». А как попал на допрос, дали ему там… он и предал товарищей. Перепугался, что работу потеряет, бедствовать начнет. Забыл дружбу, потерял стыд. Стал предателем и изменником, согласился за своими бывшими друзьями следить и ябедничал на них от страха. — Дядько Антон замолчал и опустил голову.

— Ну и как? — спросил Алеша.

— Попал под колеса.

— Зарезало? — воскликнул Юра.

— В этом роде. Бывает и герою страшно. Только страх не ослепит его глаз, не ослепит мозга, как зайцу. Возьмет он себя в руки и хоть боится, но понимает, что делает.

Друзья опять принялись рассказывать. Из их слов выходило, что они почти видели всадников, скакавших по степи на конях. Скакали те самые, что берут у богатых и отдают бедным, а за ними гнались черкесы Бродского. Они бы, конечно, защитили тех героев, да ведь пешим не угнаться за конными. Дядько Антон слушал внимательно. Взяв бумажку и примостившись у столика, он даже нарисовал с их слов план «похода к горизонту», к барсучьей балке.

— Я вам верю, хлопцы, и не верю. Может, вы и видели скачущих всадников, а может, и не бачили… Сами сказали, будто вас «водило», а вот когда пойдем в барсучью балку и найдем ваш клад — поверю.

Мальчики согласились, что, пока они не подрастут, бульдог и браунинг будут храниться у дядька Антона, а до тех пор он позволит им иногда стрелять из своего охотничьего ружья. Они поклялись никому ничего о кладе не рассказывать.

— Никому, кроме отцов, — поправил их дядько Антон. — Батькам всегда нужно говорить только правду.

А так как они сразу не рассказали, то он, дядька Антон, чтобы им «не влетело по первое число», берется сам поговорить с их батьками, а уж они пусть ждут, пока батьки сами про то не заговорят.

3

Как мучительно трудно хранить тайну, не рассказать о кладе даже друзьям. Будто вздохнул глубоко-глубоко и хочется выдохнуть, а нельзя. Зажал воздух в груди — и держи!.. Задохнуться можно. Ведь их клад в сто раз интереснее вещей, которые раскапывает Дмитро Иванович в курганах. Клады в курганах известно кем закопаны, а здесь тайна! Кто его запрятал? Когда? Зачем? И это не просто какое-то золото, а настоящее боевое оружие и при нем таинственные, страшные, опасные бумаги, из-за которых сразу можно попасть на каторгу… А вдруг Алеша проговорится?

До обеда Юра два раза виделся с Алешей. Потом Алеша прибежал узнать, не проболтался ли Юра. Тогда и ему можно начинать рассказывать. И спрашивал ли его отец о кладе?

Отец все узнает от дядька Антона. И Юра старался догадаться во время обеда, уже знает отец или нет.

Как было принято в семье, отец рассказывал о том, как он провел день, мама — что делала она. А когда очередь дошла до Юры, тот, вопросительно глядя на отца, рассказал о посещении мастерской. Ведь они в четверг начнут учиться столярному и слесарному делу. Это прозвучало гордо. Он говорил о подгоревшем клее у Фомича, о дядьке Антоне, о ремонте лабораторного прибора. Слова-то, слова какие! Ремонт, лаборатория, приборы…

За ужином Юра снова заглядывал отцу в глаза, нетерпеливо ерзал на стуле, за что получил замечание от мамы. После ужина не хотелось ни играть, ни читать. Он бродил по комнатам, вертелся у дверей отцовского кабинета.

Утром Юра помчался к другу. Но, по-видимому, как в таких случаях говорил папа, и у Алеши «разговор не состоялся»…

На третий день за обедом Юра почти ничего не ел. Отец как-то многозначительно поглядывал на него, а ушел — не позвал. После ужина Юра сел за рояль и начал играть одним пальцем: «Чижик-пыжик, где ты был?».

Дверь кабинета отворилась, и донеслось долгожданное:

— Зайди ко мне.

Петр Зиновьевич поставил сына меж колен и сказал:

— Я все знаю.

— Совсем-совсем все? Я тебе подробно расскажу. — Юра был уже не в силах молчать.

— Не надо! Антон Семенович мне уже обо всем рассказал. Ну и фантазеры же вы! Придумать такое… Я не сержусь.

— Да?

— А за что сердиться? За то, что у тебя пылкое воображение? И услышанное в сказке, в легенде ты сейчас же хочешь увидеть в жизни? Хуже, когда это приводит к нежелательным результатам. Кто удрал на войну? Кто учинил дебош в птичнике? Кто напустил пчел на Леонида Ивановича? Кто без спроса ушел на сутки и дома не ночевал? Кого на кургане «водила» нечистая сила?

— Нас!

— Вот об этом и расскажи мне подробно.

И Юра стал рассказывать. Если верить ему, то они почти видели нечистую силу. Она вселилась в собаку, в Грома. Когда его перекрестили, он как гавкнет. А может быть, черти «перевернулись» в овец на горизонте? Могло это быть?

И чем больше Юра рассказывал о том, как их «водила» нечистая сила, тем чаще отец кивал головой, соглашался. А раньше он сердился и говорил, что с суевериями надо бороться.

— Бывают разные чудеса на свете, бывает, что «водит». Я тебе еще не читал «Заколдованное место» Гоголя. Там описаны дела похлеще. Вот послушай…

Отец посадил сына на колено, обнял его одной рукой за плечи, а в другой у него оказалась раскрытая книга. И что самое удивительное — раскрыта на нужном месте. И будто сама прыгнула в руку, как галушка в рот Пацюку. Интересно!

Отец читал, но Юра слушал не очень внимательно. Он по-своему надеялся на разговор отца с дядьком Антоном. Неужели же отец не взял у дядька Антона такой замечательный револьвер?

— «…Глядь, в стороне от дорожки на могилке вспыхнула свечка. «Вишь!» Стал дед и руками подперся в бока и глядит: свечка потухла; вдали и немного подалее загорелась другая. «Клад!» — закричал дед. — Я ставлю бог знает что, если не клад!» И уже поплевал было в руки, чтобы копать, да спохватился, что нет при нем ни заступа, ни лопаты…».

Слушать, конечно, интересно, но еще интереснее было бы, если бы отец вынул из кармана тот самый револьвер…

— «На другой день… Вышел и на поле — место точь-в-точь вчерашнее: вон и голубятня торчит, но гумна не видно. «Нет, это не то место. То, стало быть, подалее; нужно, видно, поворотить к гумну!» Поворотил назад, стал идти другой дорогою — гумно видно, а голубятни нет! Опять поворотил поближе к голубятне — гумно спряталось».

— Прямо как у нас! — закричал Юра.

— Ты прав. Деда нечистая сила морочила-«водила», и вас тоже. Деду показалось, и вам показалось.

— Нас нечистая сила только на кургане морочила. А в барсучьей норе мы нашли самый настоящий клад — револьверы и патроны.

— Это вам показалось!

— Да нет же, револьверы самые настоящие. Два револьвера мы взяли с собой, а остальные запрятали обратно и…

— Запрятали? Чепуха! Это просто вас нечистая сила морочила, и вам померещилось.

— Пойдем, я тебе покажу.

— Уже смотрели… Ничего нет. Вы ведь обещали показать все Антону Семеновичу?

— Обещали. Он и план нарисовал.

— Чтобы вас не утомлять, он попросил Илька съездить посмотреть. Илько поехал посмотрел и говорит — в норе только камни. Чистое наваждение!

— Не может быть. Мы там даже два настоящих револьвера взяли. Они у дядька Антона. Ей-богу, я не вру!

— Верю, не врешь. Я попросил показать мне эти револьверы, а оказывается, и показывать-то нечего. В сундучке у Антона Семеновича, куда он их положил, камни оказались на их месте.

— Револьверы исчезли? — ужаснулся Юра.

— Все исчезло, как будто и не было. Камни!.. Наваждение…

— Наваждение? Нет! Дядько Антон их не захотел тебе показать! Я сейчас же побегу к нему и принесу.

— Сегодня поздно, а завтра утром сбегай. Обещай мне до окончательного выяснения ни с кем этого не обсуждать. Нехорошо, если над вами будут подтрунивать, назовут брехунами. Ведь ты уже не ребенок!

4

Утром, еще до чая, Юра и Алеша прибежали в мастерскую. Дядько Антон сразу зазвал их к локомобилю, запер дверь и сказал:

— У меня до вас превеликая просьба, хлопцы. Исполните?

— Конечно, дядько Антон! — закричал Юра.

— А ну, гляньте в мой сундучок своими глазами. — Он показал на обитый железными полосами сундучок, стоявший под угловым столиком, и подал Юре ключ.

Юра и Алеша поспешно открыли висячий замок, откинули крышку и заглянули. В сундуке лежал инструмент, замки, скомканный лист бумаги и два камня средних размеров.

— Скажите мне, хлопцы, правду: это камни или револьверы?

— Камни… Здесь нет револьверов, — почему-то шепотом произнес Юра.

— Камни… — испуганно повторил Алеша.

— И мне так видится, — печально сказал дядько Антон. — А ведь вы как будто давали мне револьверы?

— Самые настоящие! — выкрикнул Юра.

— Бульдог и б-браунинг, — уточнил Алеша.

— Так где ж они? Если они настоящие, а не оборотни, не могли же они просто так згинуть из сундука. Замок-то який?

— А если Фомич взял? — спросил Юра.

— Тихо! Фомич — честный рабочий человек. А ключ — только у меня. Чудово! И верю и не верю. Не знаю, шо и думать. Ведь вот наваждение! Или чертячья сила мене глаза отводит? Но и ваши глаза каменюки видят…

— Так вот же те самые, ужасно опасные листы, в которые были завернуты револьверы. — Алеша схватил один и протянул его.

— Правда! — воскликнул Антон Семенович, опасливо взял бумагу и громко прочел что-то о гастролях петербургского певца в Екатеринославском театре. — Странно… очень странно…

— Что? — спросил Юра.

— Мне тогда привиделось, что совсем другое здесь напечатано… — Он поднял бумагу с пола, почитал с одной стороны, с другой и сказал: — То ж кусок газеты! И в масле! А ну, пощупайте, чи не кажется мене? Може, и мене «водит» нечистая сила?

Мальчики и так видели промасленный лист, но все же пощупали и испачкали руки маслом.

— С-смотри, Юра! — воскликнул Алеша, протягивая свой кусок бумаги. — Картинка! А рр-раньше не было!

И правда, с листка на них смотрело бритое полное лицо заезжего артиста.

— Значит, нам все привиделось! Наваждение! — сказал дядько Антон. — Только не болтайте про револьверы и всякие там страшные грамоты, которые вы будто бы давали мене. Не было их! Услышат про это злые люди, и мене отсюда прогонят, а вас все засмеют.

Мальчики притихли. Ведь это даже удивительно, что не только их, но и дядька Антона нечистая сила попутала. Расскажи — никто не поверит! Но они никому не расскажут!

И все же Юра усомнился: а может быть, Илько не там искал?

— Пойдем все вместе и поищем, — предложил он.

— Пойдем поищем, — согласился Антон Семенович. — Тилько пойдите отпроситесь у своих батькив.

Неистовый, порывистый ветер валит с ног. Швыряет сухие листья в лицо, засыпает глаза пылью. Катит грохочущее пустое ведро по двору. Со звоном вылетает стекло из окна. Гремят полуоторванные железные листы на крыше. Сгибаются тополи. Хлещут, беснуются ветки… Трудно идти против ветра. Тяжело дышать.

И вдруг — тишина. Гулко падают с неба первые грузные капли. С треском и грохотом разверзаются тучи. Ливень!

Юра и Алеша вовремя спрятались за чешуйчатым зеленым занавесом из вьющегося дикого винограда. Здесь их не промочит. Здесь их никто не найдет. Здесь, у кирпичной стены Алешиного дома, находится одно из тайных обиталищ — «Завиноградское». Они сидят на доске, прибитой к двум врытым в землю столбикам, на «диване», сделанном их собственными руками. Позади на вбитых в стену гвоздях висят их боевые каски, рядом прислонены копья… Но у друзей разговор не о дожде.

Оказывается, Алешин папа тоже читал ему вчера вечером книгу Гоголя: «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Заколдованное место». И тоже сказал, что их, Юру и Алешу, наверное, тоже «водило». Интересно!.. Но ведь они держали в руках настоящие револьверы, могут побожиться! Как же так? Оказывается, это были заговоренные камни! А если дядько Антон обманывает? Нет, такое описано и Гоголем… Напечатано! Значит, правда? Правда! Нет, правду можно узнать только в барсучьей балке. Надо туда пойти, но ведь могут не отпустить. В наказание!

Дождь перестал. Ярко светит солнце. С каждого листика винограда падают сверкающие капли. И, как всегда после дождя, приятно пахнет! Пора домой.

Петра Зиновьевича уговаривать не пришлось — он сразу же согласился.

— Только я думаю, — сказал он, — что идти пешком в такую даль слишком утомительно. Ехать на повозке без дороги по чужой степи нельзя — встретятся черкесы и задержат, доложат Бродскому. Лучше всего поехать верхом.

Он вспомнил, что уже давно обещал Юре позволить учиться верховой езде. Юра может начать завтра, если даст слово хорошо заниматься у столяра и слесаря.

Такой удачи Юра не ожидал. Вот это здорово! Верхом, как запорожцы, в таинственную барсучью балку, воевать с нечистой силой!

— Обещаю, обещаю, обещаю! — закричал Юра, запрыгав. — И Алеша поедет?

Отец очень строго посмотрел на него и сказал:

— Смотри, не будь «господином Обещалкиным». Слово «обещаю» крепче железа должно быть.

— А Алеша? — повторил Юра.

— Ты не по годам рослый и уже можешь ездить в седле, а у Алеши ноги еще коротковаты. Поэтому он не поедет.

На рассвете Юра был уже в конюшне и торопил Илька. Тот посмеивался. Пришлось вернуться домой, позавтракать. И еще пришлось надеть куртку и выслушать тысячу наставлений.

Илько оседлал для себя Соколка, а для Юры — Каурую, небольшую спокойную лошадь. Когда Илько подтягивал подпругу, Каурая надувалась и даже пыталась укусить его. Но Илько на это не обращал внимания. Он спокойно поддевал палец под подпругу, чтобы узнать, туго ли подтянуто, кричала «Балуй!» — и подтягивал еще. Юра тоже пытался просунуть палец и тоже сердито кричал: «Балуй!..».

На седло его подсадили, хотя он и кричал:

— Я сам, я сам.

Стремена подтянули по длине ног, но хлыста не дали. Да Юре и не нужно было никакого хлыста, он хотел лишь одного: поскорее уехать, чтобы не передумали.

5

И вот Юра впервые едет в настоящем седле, опираясь ногами в настоящие стремена, и в руках держит настоящие ременные поводья, приятно пахнущие дегтем. Это вам не палка!

Встречные мальчики и девочки ахают, завидуют и просят «проскакать». Но Юра этого не может, третий повод — от недоуздка — держит «на всякий случай» едущий рядом Илько. А зачем? У Илька и так руки заняты — надо держать щенка.

Когда миновали опытное поле и выехали в степь, перешли на рысь. Каурая сильно подбрасывала. Илько учил Юру, как надо в такт бегу приподниматься на стременах. Вот и будка. Они отдали щенка Буську тетке Марине и еще вручили ей серебряный полтинник. Юра гарцевал, даже подбоченился.

Роща стояла на том же самом месте. Она оказалась незаговоренной. Они привязали лошадей к дереву и пошли в барсучью балку. Юра не мог идти спокойно и побежал вперед, хоть ноги и одеревенели в седле. А вдруг ничего нет: ни балки, ни норы? Но вот и балка. Юра на всякий случай ущипнул себя за руку. Нет, не исчезает. А вот и дерн на их тайнике. Не ожидая Илька, он откинул дерн, освободил проход, засунул руку и закричал:

— Есть, Илько, есть!

А оказались там завернутые в грязную материю… камни, только камни! Как же так? Юра чуть не плакал. И ноги сразу у него заболели. Спасибо Ильку — не смеялся. Он даже будто испугался нечистой силы, а еще гусар!

На обратном пути Илько рассказал, как он один раз поймал в конюшне домового, сунул его в мешок, завязал, пошел звать конюхов, а когда развязал мешок, там оказался черный кот. Так что удивляться нечему. Наваждения бывают.

— Бывают, — печально согласился Юра.

Илько опять рассказывал. Юра слушал, не глядя по сторонам. Вдруг Илько остановил коня, показал на курган, мимо которого они проезжали, спросил:

— Вы здесь рыли?

Юра узнал каменную бабу со злой усмешкой, увидел следы неудачных раскопок, молча кивнул головой.

— А вы «слово» говорили?

— Какое слово?

— Ну, заговор. Чтобы клад открылся.

— Не-ет! А что надо сказать?

— Вот я скажу, а ты посмотри. Только страшновато… — Илько прошептал что-то и показал на яму.

Юра соскочил с седла, прихрамывая подошел к яме — с непривычки ноги совсем разболелись, — запустил руку под дерн.

— Сабля! — закричал он, вскакивая, взбудораженный до крайности, забыв про боль в ногах. Как же так? Правда, он вытащил только рукоятку сабли с куском клинка, а все-таки настоящие.

— А ну-ка, посмотри еще!

Юра поспешно выбросил все куски дерна из ямы, начал рыть найденной саблей и извлек заржавленный, но целый кинжал и семь золотых монет. Он еще рыл, но ничего не нашел. Илько позвал — пора ехать. Поехали, хоть Юра и молил задержаться.

Но находка все-таки очень его обрадовала.

— А почему мы с Алешей ничего не нашли здесь?

— Бывает… — Илько пожал плечами. — Наваждение! Вам показалось, будто здесь пусто, а здесь клад. Вам привиделось, будто вы нашли револьверы, а на самом деле то были камни. Попробуй рассказать, что револьверы обратились в камни, скажут: «Тю на тебя, скаженный!» С таким никто и дружить не будет, такого за сто верст обходить станут. Брехуном назовут. Позор! Так что про такое лучше и не рассказывать.

— Конечно, и папа так советовал.

— А вот про эти раскопки можно рассказывать, потому что взаправдашние. Только не надо говорить о заклинании, а то они силу потеряют. Лучше объясни так: «Тогда не докопались, а сейчас докопались».

— Ага, я так и скажу.

— А будешь меня слушать, то на конюшне ты желанный гость. Хочешь — навоз убирай, хочешь — лошадей чисти и корми. Только к жеребцам не лезь. А когда будем выезжать верхом, я, когда не видят, отдам тебе недоуздок, потому что верю тебе. Обещаешь?

— Обещаю! А если завтра и эти вещи в камни обратятся, что тогда?

— Посмотрим…

Илько отдал недоуздок Юре, тот сразу же хлестнул его концом Каурую. Ох, и мчался же он галопом! Совсем как запорожец-характерник!

Илько скакал рядом, кричал:

— Легче! Легче! Локтями не размахивай!

А потом Каурая споткнулась и внезапно встала. Юра перелетел через ее голову. Илько испугался.

— Совсем не больно! — сказал Юра, с трудом поднимаясь, и попросил Илько никому не говорить о его позоре.

Теперь ехали не спеша, поэтому вернулись, когда дома уже пообедали. Юра издали заметил родителей и сестер. Он хлестнул Каурую концом недоуздка, чтобы разогнать в галоп, но Илько перехватил недоуздок.

Возле дома Юра браво спрыгнул на землю и чуть не упал. Болело все. У колен с внутренней стороны кожа была растерта до крови, и он передвигался «раскорякой». Девчонки хохотали, мама сердилась. Отец сказал: «Пройдет». Больные места натерли мазью. Но разве найденный клад не стоил всего этого?

Илько, перед тем как уехать, наклонился с седла к Петру Зиновьевичу и что-то тихо сказал.

Тот раздраженно ответил:

— Я ничего не знал, не знаю и знать не хочу. Вы сами с усами!

6

Илько уехал. В который уже раз мать звала сына обедать. Окруженный восторженно охавшими девчонками и мальчишками, он взахлеб рассказывал о находке, уснащая рассказ все новыми и новыми подробностями. Сомневавшихся не было: каждый мог подержать в руках кусок старинной сабли, заржавленный кинжал и увидеть золотые монеты. Жаль, дяди Яши нет!

Алеша строго следил за тем, чтобы каждый держал вещи недолго и передал другому. Эх, ему бы, Алеше, поехать с другом… До чего же обидно!

Находка клада, если послушать Юру, была в тысячу раз загадочнее и таинственнее, чем все то, что приключалось по ночам на хуторе близ Диканьки.

Ира — черная пантера стояла за спиной Юры и шептала:

— Чур, больше не ссориться! Чур, больше не ссориться!..

А Юра, в зените славы и почета, хотя и слышал эти слова кающейся изменницы, не отвечал. И только, когда черная пантера раздраженно толкнула его и спросила: «Или ты задавака?» — он повернулся и ответил: «Чур, больше не ссориться!».

Как было положено, они произнесли это заклинание одновременно, слово в слово. Теперь они снова стали друзьями.

На радостях Юра сунул Ире золотую монету и встретил негодующий взгляд Алеши.

Конечно, Юра подарил и Алеше золотую монету и обещал все остальные курганы в степи раскапывать только вместе и клады делить пополам. Все девчонки сейчас же начали клянчить монеты. Юра отказал. Тогда завистливые обезьяны из Бандерлога стали дразнить Юру и Иру: «Жених и невеста!» Быть бы потасовке. Но подошел Леонид Иванович Кувшинский, Шир-хан. И Юра, чтобы прекратить поддразнивание, похвастался найденным кладом. Кувшинский надел пенсне и осмотрел находки. Потом, тряся бородкой, объявил, что монеты не золотые, а медные пятаки времен императрицы Екатерины, а кинжал железный и заржавел совсем недавно.

— И уж очень странно, как такой случайный набор вещей оказался вместе да еще чуть ли не на поверхности кургана.

Юра возмутился, но все же объяснил, как их «водило», а когда Илько сказал «слово», чтобы снять заговор с клада, то клад и открылся. Он спохватился, что нарушил обещание, данное Ильку. Теперь могло случиться что-нибудь неприятное.

Шир-хан обидно засмеялся:

— Сущий вздор. Мальчишеские бредни! Игра в клады… — А закончил так: — Стыдно! Глупые суеверия!

— Завидуете! — крикнул Юра и, схватив Алешу за руку, побежал вместе с ним в дом, к отцу.

Отец не захотел разговаривать, пока Юра не пообедает.

— Да, это не золотые монеты, — согласился он, когда Юра вместе с Алешей пришли к нему в кабинет. — Так ведь с научной точки зрения редкие монеты во много раз дороже золотых. Редким находкам — например, каменьцам, найденным Дмитро Ивановичем, — цены нет. Именно поэтому Бродский и отказывается продать их.

Юра с Алешей сразу же подтвердили, что они тоже считают найденные монеты дороже золотых, именно с «научной точки зрения». А разве они виноваты, что клад состоял из разных вещей и лежал не очень глубоко?

Отец объяснил, что клады бывают всякие и на разной глубине. На острове Хортица, где была Запорожская Сечь, запорожцы, уходя в походы, прятали свою казну в песок. На песчаном берегу Днепра у Хортицы даже сейчас можно найти золотые монеты. Мальчики переглянулись.

— Значит, везде можно найти золотой клад? — заключил Алеша.

— Разве ученые ищут только золото? — возразил Петр Зиновьевич.

Юра вспомнил разговор с Дмитро Ивановичем и объяснил Алеше, зачем археологи раскапывают курганы. Он бы тоже отдал найденные вещи в музей. Только лучше устроить свой музей… их общий, детский. Он, Юра, подарит музею свой клад, а Алеша пусть передаст коллекцию собранных им яиц диких птиц и коллекцию жуков и бабочек.

— Вы пригласите всех желающих, — посоветовал отец. — Коллекционировать — это не значит валить все собранные камни в одну кучу, как сделал Юра. Коллекцию надо систематизировать — будь то растения или марки, монеты или каменные топоры. Иначе говоря, определить их, разместить в порядке и снабдить надписями, чтобы каждый, кто смотрит, мог все понять.

Тотчас оба друга начали припоминать, у кого из ребят есть коллекция. Марки собирала Таня. У Юры есть марки и конфетные обертки. А Ирка очень любит всякие побрякушки. У нее, наверное, собрано много стеклышек.

— Созовите завтра всех и подумайте, как лучше создать детский музей. А сейчас — марш спать!

Мальчики запротестовали. Ведь им надо спросить о самом важном. Почему Шир-хан посмеялся над ними, не поверил, что их «водила» нечистая сила и назвал все это глупым суеверием? А ведь и отец Юры, и отец Алеши знают о том, что их взаправду «водило»…

Петр Зиновьевич как-то странно посмотрел на мальчиков, помолчал, а потом сказал:

— По-видимому, вы не так поняли нас. Изнемогающие от жажды люди иногда видят в знойной пустыне миражи — оазисы с водой. Но это им только кажется. На морях, в лесах и на болотах люди иногда видят блуждающие огни. В одних случаях это мираж, в других — «огни святого Эльма», светящиеся микроорганизмы, горящий газ… Никакой нечистой силы, ни домовых, ни ведьм, ни чертей нет.

— А вот Гоголь пишет… — начал Юра.

— А ты слушай меня! Наваждения бывают не от нечистой силы, а потому, что привиделось, показалось. Вы, хлопцы, молодцы. Вы не сболтнули никому о якобы найденных вами револьверах. Скажут, а ну-ка покажите находки, а показать нечего. Просто вам очень-очень хотелось, чтобы это было так. Вот вам и привиделось. Мираж! Самовнушение! Если бы вы похвастались револьверами, то вас объявили бы вралями, баронами Мюнхгаузенами.

Отец тут же рассказал два смешных случая из похождений барона Мюнхгаузена. Мальчики, однако, не смеялись.

— Но ведь ты, папа, сам читал мне о том, как нечистая сила «водила» людей по вечерам на хуторе близ Диканьки! А Илько, так тот собственными руками поймал домового в конюшне, а тот взял и «перевернулся» в кота…

— Ну вот что, хлопцы, у вас в голове действительно каша без масла. Хватит сказок! — с досадой сказал отец. — Идите-ка спать!

Друзья ушли, одолеваемые сомнениями.

7

Утром оба друга опять уединились в «Завиноградском». Оба были встревожены. Перед этим они побывали на опытном поле. Во рву, где ими были зарыты револьверы и патроны, переданные потом дядьку Антону, они обнаружили патрончик. Они по очереди кусали его. Медная гильза, блестящая белая пуля оказались самыми настоящими. Как это понять? Сейчас они смотрели на патрончик, лежавший на раскрытой ладони Юры, как на чудо. Значит, им не «привиделось»?

В чем же тайна загадочного клада? С вещами в кургане все ясно. Они были заговорены. Илько сказал «слово», и клад открылся. Но ведь револьверный клад открылся без всякого «слова». И нашел-то его фокстерьер Бимба. Какой же здесь самогипноз?

Мальчики принесли пульку дядьку Антону.

Тот повертел ее в руках:

— Опять двадцать пять! Сказано вам: наваждение! Понимать треба. А пульку, може, кто потерял.

— Наваждение? — переспросил вконец запутавшийся Юра.

Дядько Антон досадливо крякнул, махнул рукой и вышел из локомобильной. Ребята остались одни.

— Знаешь что? — зашептал Алеша. — Давай спросим Одарку Васильевну, мать Тимиша. Она ведьмачка, она, наверное, все умеет. И спросим ее насчет домового, которого Илько поймал. А вдруг этот домовой до сих пор бегает в виде черного кота, а? Тогда возьмем Джоли и Бимбу, они любого кота загонят в водосточную трубу. А мы заткнем дырку, как того джинна в бутылке. И потребуем за освобождение все, что захотим.

Еще вчера такое заманчивое предприятие воодушевило бы Юру на новые подвиги. Но сейчас он приуныл.

— Ерунду говоришь! — остановил Юра размечтавшегося друга. — Ты же знаешь, что мать Тимиша не ведьмачка. Наговорили на нее злые дураки…

Мальчики приумолкли. Вдруг дверь со стуком отворилась.

— Юрка! — с порога крикнула Нина. — Лидия Николаевна приехала! В автомобиле на лошадях. Дядька Антона позвали починить автомобиль. Он уже стоит возле училища. Интересно как!

Ребята побежали в мастерскую. Слесарь собирал инструменты.

Новость не удивила его. Он не сразу, но все же дал согласие Петру Зиновьевичу научить молодую Бродскую обращаться с автомобилем и устранить неполадки.

Честолюбивая Лидия Николаевна обещала помочь Дмитро Ивановичу, конечно по секрету от старика Эраста Константиновича, если только слесарь Антон, этот единственный толковый механик во всей округе, поможет ей. Ведь ее автомобиль был здесь первым! А она — первой дамой-шофером во всей Екатеринославщине.

Долго и неохотно собирал Антон Семенович инструменты в железный ящичек с ручкой. Очень не хотелось ему обнаруживать перед всеми знание автомобиля. Пересиливая себя и о чем-то думая, он направился к двери и столкнулся там с Фомичом.

Столяр посмотрел на ящичек в руках Антона Семеновича и, подмигнув, спросил:

— Никак, автомобиль чинить?

— Да вот попробую… Дюже просят…

Фомич покачал головой:

— Ой, повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить!

— К чему это ты?

— И так на тебя дивятся, а ты все высовываешься, — понизив голос, сказал Кузьма Фомич.

— Та у меня, може, и не выйдет ничого!

— У того, другого, за кого ты сойти хочешь, может быть, не вышло бы, а у тебя… — Столяр вздохнул. — Где ты только всему этому обучился? В чужедальних, поди, странах? Ведь не в ссылке же? — хитровато спросил он?

— Та ни…

— Не кажи, сыне, всю силу! Наполовину только. Петр Зиновьевич за тебя горой стоит, но… и его разговорами интересуются.

— Кто?

— А кому следует. Как бы тебе защитника не потерять.

— Та разве ж пани Бродская, коли я ей самокат налажу, не заступится? Машина хитрая. Глаз за ней все время треба.

— Ой, и хитрющий же ты, Антон! А я-то с тобой все попросту. Теперь вижу: полный тебе смысл госпоже важной потрафить. Иди, иди, не сумлевайся. Перед ней исправники и жандармы навытяжку стоят. Зря ты Кузьме не доверяешь. Кузьма, он те не выдаст.

— Нема часу байки балакать…

— Иди, иди, — сказал Фомич.

Сощурясь, он проводил взглядом слесаря, а сам подошел к верстаку, достал из-под него начатую бутылку, поднес ее к губам и запрокинул голову.

Глава VI. ПЕРВЫЙ АВТОМОБИЛЬ.

1

Азартнее, чем на звон пожарного колокола, мчались любопытные на гудки трех медных труб. Спешили конюхи, жены преподавателей, рабочие. Перед главным входом училища собралась толпа. Тщетно звали учителя своих учеников в классы. Куда там! Каждому хотелось увидеть диковинную машину, о которой было столько слухов.

Автомобиль — открытый экипаж, окрашенный в белый цвет, на велосипедных колесах, только толстых, — вызывал удивление, восхищение и яростные споры. Жадные руки щупали красный сафьян сидений, крутили тугой руль, дергали за блестящие рычаги перевода скоростей, торчавшие снаружи, на ступеньке, справа от руля. А всего охотнее нажимали на клаксон — резиновую грушу, приделанную к трем золотым трубам разной длины, и тогда степь оглашал трехголосый гудок, сначала басовитый, потом потоньше и, наконец, писклявый.

Юра и Алеша прорвались сквозь толпу и забрались в автомобиль. За ними ринулись другие дети. В автомобиле стало тесно, и сразу образовалась «мала куча, дайте ще». Юра и Алеша завладели клаксоном и трубили вовсю о своей победе.

Из училища выбежала Лидия Николаевна и крикнула:

— Ничего не трогать! Испортите!

Толпа расступилась. Дети, кроме Юры и Алеши, выпрыгнули из автомобиля. Юра не боялся «цыганки». Так он прозвал Лидию Николаевну в прошлом году, когда она пришла к ним с косовицы, черная от загара, в ярком платке на голове и подарила Юре живого зайчика. Отец говорил о молодой Бродской, что она умная и хитрая. Умная, потому что старается хозяйничать на научной основе, частенько наведывается в училище за советами; хитрая, так как умеет подлаживаться к крестьянам — сохранила имение в 1905 году от разгрома и поджога.

А старика Бродского, чванливого кровососа, «палили». Он-то и завел свирепых вооруженных черкесов для охраны своих поместий.

На Лидии Николаевне кожаный шлем, шаровары, высокие замшевые ботинки, длинные, до локтя, желтые перчатки, кожаная куртка.

— Лидия Николаевна! — взмолился Юра, не в силах отпустить колесо руля.

— Ладно уж! Только без баловства!

Она держала воронку над радиатором, а лаборант лил в воронку из бутылки дистиллированную воду. Воды не хватило. Лаборант сказал, что больше нет.

В толпе начался спор: стоящая штука автомобиль или пустая затея? Воду пьет какую-то особенную, вроде водки. Бензина жрет — всех запасов, какие есть в аптеке, на один раз не хватит. Лошадей кормить куда дешевле! А если в автомобиль запрягать лошадей? Нет, экипаж на железном ходу и надежнее и легче, чем этот, на резиновом. Селяне осуждали автомобиль:

— Не-зна-ще, цацька, игрушка, каприз богатеев. А може, эта чертова колесница — знамение?..

Зато для Юры, Алеши и всех здешних мальчишек автомобиль был почти ковром-самолетом.

Дядько Антон велел долить в радиатор обычной воды, а еще лучше — дождевой. Он поднял крышку над мотором — она сложилась, как ширмочка, — сунул голову под нее, орудуя отверткой и ключом, стал что-то осматривать, приговаривая:

— А це ще таке? Чудово! И шо це за штука? А це для чого? Я шо, з мене спрос маленький. Бачыв, як один майструвал… Попытаю…

Конечно, Юра и Алеша очутились рядом и наперебой советовали дядьку Антону, какую гайку крутнуть, чтобы получилось.

— Авось да небось доведут до того, что хоть брось, — наставительно сказал механик. — Все треба робить с чувством, с толком, с расстановкой. Думать надо… Если с бензинового бака бензин тече, а из карбюратора не тече, значит, шо?

— Не проходит — забилось, — подсказал Юра.

— А где?

— В этом… как его… карбюраторе, — ткнул пальцем Алеша.

— Пошукаем где… А что, хлопцы, если продуть эту масенькую трубку? Попытаем… Глянь, тече! Проверим. А теперь крутнем!.. — Он взялся за рукоятку, торчавшую впереди автомобиля, раза три рывками крутнул ее. Мотор оглушительно чихнул. Толпа раздалась. Мотор чихал все чаще, потом заглох.

Дядько Антон метнулся к Лидии Николаевне, уже усевшейся за руль, и что-то сердито ей шепнул.

— Не прикоснусь! — Лидия Николаевна шутливо подняла руки в кожаных перчатках с широкими «голенищами».

Дядько Антон бегал то к рулю, то к заводной ручке, и когда опять — в который уже раз! — крутнул ручку, мотор мирно заурчал, и всех вокруг стоящих обволокло дымом. Запахло бензином. Дядько Антон стал на ступеньку рядом с Лидией Николаевной, что-то сказал ей, автомобиль дернулся и покатил.

— А глина! — донесся голос Петра Зиновьевича.

— Заедем! — отозвался дядько Антон. И обратился к Лидии Николаевне: — Пани, подъедем к мастерской, я возьму на всякий случай инструмент.

Лидия Николаевна остановила автомобиль, пригласила Петра Зиновьевича сесть рядом. За автомобилем двинулась толпа. Подъехали к мастерской. Антон Семенович буркнул: «Сей минут» — и скрылся за дверьми. Отец приказал детям вылезть.

— Лидия Николаевна, прокатите! Мы же исправляли, помогали! — взмолился Юра.

— Прокатите! — закричали дети.

— Я бы взяла троих-четверых, пусть прокатятся до имения, — обратилась Лидия Николаевна к Петру Зиновьевичу.

— Удобно ли? — усомнился он.

— Эраст Константинович уехал в Саксагань, но в доме остались Кадя, Катя и Джон. Они займутся гостями. Антону Семеновичу будет легче…

— Кого же из них? — спросил Петр Зиновьевич, обводя глазами ребячьи головы.

После просьб, слез и споров в автомобиль взяли Юру, Алешу, Иру и Нину. Их заставили пойти переодеться. Ну и мчались же они домой и обратно!

Дядько Антон вынес из мастерской саквояж с инструментами, молча сунул его в кузов автомобиля.

Прибежала Нина, предводительница Бандерлога, и черная пантера Ира, вся в слезах. За ней следом бежал торжествующий Боря в беленьком воротничке и спешил, согнувшись, Леонид Иванович Кувшинский.

— Нет, нет, Ира не поедет! — еще издали скрипучим голосом кричал он. — Надлежит ехать Боре.

Юре было жаль черную пантеру. И повезло же этому шакалу Табаки! Ну ладно, пусть едет, разве Шир-хана переспоришь!

Наконец автомобиль, сопровождаемый гудящей толпой, Выехал за ворота и помчался по степи. Позади вздымались клубы пыли. Пассажиров подкидывало на колдобинах. Завидев несущуюся машину, крестьяне заранее сворачивали в степь, а у того, кто не съехал с дороги, лошади становились на дыбы, опрокидывали телеги.

— Перед колдобинами притормаживайте, сбавляйте газ, Лидия Николаевна! — советовал дядько Антон.

— Откуда вы так отлично знаете автомобиль? Теперь я вас не отпущу! Хотите служить у меня?! — не оборачиваясь, кричала она.

— Я уже служу. А вам помочь рад…

Мериносы, пасущиеся за греблей у дороги, кинулись врассыпную, а охранявшие их овчарки с лаем погнались за автомобилем.

Когда отъехали подальше, Лидия Николаевна остановила машину и пригласила Юру и Нину сесть рядом с ней. Юра замешкался — жаль было оставлять Алешу. Этим воспользовался Боря.

— Я, я, я пересяду! — закричал он и тут же перелез на переднее сиденье.

Юра даже рад был, что этот шакал ушел от них. И совсем обрадовался, когда дядько Антон уселся на заднем сиденье между мальчиками, притянул их за плечи к себе и спросил:

— Ну как, запорожцы, по-прежнему желаете стать наездниками-конюхами?

Друзья смутились.

— А можно быть и к-конюхами и шоферами? — спросил Алеша.

— Всего можно добиться, если очень захотеть, — ответил механик и рассказал, что он когда-то лепил формочки для литья, а сейчас хочет отлить из бронзы копию статуэтки коня на дыбках, которая стоит в кабинете старого Бродского. Но сначала надо сделать из глины формочку, слепок с того коня. Это удастся, если только ему не будет никто мешать, подглядывать. Старый пан Бродский не терпит, если у кого есть такая же цацка, как у него. Ему надо, чтобы люди говорили: «О! То мает тильки Бродский!» Гордыня! Хочет, чтоб люди завидовали. И если его, Антона Семеныча, увидят около коня с глиной, то выгонят с позором. Хорошо, если бы хлопцы помогли ему. Не слепок делать — это он сам, а увели бы панычей подальше от дома и не приходили, пока он их не позовет. За это он вылепит им все, что они пожелают: хоть коней любой породы, хоть автомобиль…

Юра закричал:

— Коня, коня арабской породы!

— Потише! — сказал, хмурясь, дядько Антон и покосился на сидевших впереди Нину и Борю.

Но автомобиль так тарахтел, что все равно ничего не было слышно.

— Про все это, хлопцы, никому ни слова. Тайна! Чтоб никто не знал.

— Тайна! — повторил Алеша.

— Ни слова! — подтвердил Юра и поднял руку вверх.

2

Автомобиль въехал на чистый широкий двор, окруженный строениями, и затормозил у большого двухэтажного дома с белыми колоннами. По обеим сторонам парадного высокого овального крыльца стояли каменные бабы с курганов. Из дома вышла женщина в черном шелковом платье и важный старик с длиннющей седой бородой. Такой бороды Юра еще никогда не видел: как у Черномора. Только тот был карликом, а этот Черномор высоченный. Его красный фрак, украшенный золотыми пуговицами, был очень красив. Вот если бы ему еще генеральские эполеты! Выбежали к автомобилю восьмилетние двойняшки Кадя и Катя, настолько похожие друг на друга, что Юра всегда ошибался, кто из них Кадя, а кто Катя. Различались они только голосами: у одной был тонкий голос, а у другой совсем писклявый. Но если молчат, не разберешься.

— Дети, марш в сад! — крикнула Лидия Николаевна. — Кадя и Катя, покажите вашим гостям оранжереи, павлинов, цесарок и не возвращайтесь, пока я вас не позову. Мальчики тоже в саду?

Кадя почему-то фыркнула, а Катя, решив разыгрывать хозяйку, напустила на себя строгий вид и, чопорно поджимая губки, тонюсеньким голосом сказала:

— Тата с Гогой уехали верхом, обещали вернуться к обеду, а Джон в доме, читает.

— Тогда идите все, кроме Юры. Мы отыщем Джона, и они присоединятся к вашей компании.

Девочки убежали. Боря неохотно последовал за ними. Алеша тоскливо посмотрел на Юру. Дядько Антон взял из автомобиля саквояж и пошел вслед за Лидией Николаевной. Юра заметался. Лидия Николаевна не представила его господину в красном и даме, сопровождавшей их. Здороваться с ними или нет? Но он все-таки поздоровался, потому что так сделал дядько Антон.

В передней Юра увидел огромного бурого медведя на задних лапах. Медведь зло скалил зубы и жадно протягивал лапы. Юра испуганно попятился.

Его удержала сильная рука, и дядько Антон шепнул:

— Так то ж чучело!

— Я и сам вижу, — судорожно вздохнув, тоже шепотом ответил Юра.

На стенах висели настоящие старинные щиты, сабли, мушкеты, луки, копья. «Вот бы нам с Алешей остаться в этой комнате подольше, взять щиты и луки и поиграть», — подумал Юра и вздохнул еще раз.

Они прошли в большую гостиную, застланную коврами. Стены были затянуты шелком, а с потолка спускалась огромная хрустальная люстра. Диванчики, стулья и столики почему-то стояли по углам и вдоль стен. В застекленных шкафах виднелись старинные монеты, золотые украшения. Над ними висели картины.

— Где же Джон? — спросила Лидия Николаевна. И, не получив ответа, крикнула: — Джо-о-о!

— Прикажете проводить господина в контору? — спросил сопровождавший их Черномор в красном.

— Нет, это мой новый механик! Я хочу показать ему водопровод в доме.

— Водопровод действует отлично, — отозвалась дама в черном.

— Я хочу, чтобы Антон сделал в моем доме такой же душ, как здесь, и кое-что еще. Ах, боже мой, дети могут до обеда наесться в оранжерее огурцов и клубники! Я попрошу вас, Никитишна, найти их и присмотреть за ними.

Дама ушла.

— Видите, Антон, как установлены батареи?.. Да, Платон, голубчик, сходите на конюшню и узнайте, на каких лошадях уехали Тата и Гога. Я беспокоюсь.

— Слушаюсь… — Важный старик ушел.

— Не здесь, — тихо сказала Лидия Николаевна. — Каминьци хранятся в кабинете в застекленном шкафу. Сколько времени вам надо?

— Надо сделать точные слепки. Торопиться, пани, не можно, — ответил дядько Антон.

Они прошли через три комнаты и вошли в большой сумрачный кабинет. Стены до половины были обшиты темным деревом. Вдоль стен стояли шкафы с книгами. На огромном дубовом столе золоченый двуглавый орел держал в лапах огромную чернильницу, укрепленную в обломке малахита. В глубоком кожаном кресле с книгой на коленях спал мальчик-подросток.

— Джо! — позвала Лидия Николаевна.

Мальчик открыл глаза и сразу вскочил, как будто и не спал. Быстро подойдя к Юре, он шаркнул ножкой, поклонился одной головой и сказал:

— Гуд монинг.

Выждав, пока Юра протянет ему руку, он шагнул вперед, как-то неудобно пожал ее, сказал:

— Джон, — и, сделав шаг назад, застыл на месте.

Был он в странном костюме: с голыми коленками, в рубашке с огромными карманами на груди и пребольшущим толстым галстуком. На шее болтался свисток, с плеча свисал целый пучок ленточек, а на рукаве нашиты какие-то значки.

«Здорово! — подумал Юра. Но он сейчас же настроил себя на иной лад: — Подумаешь, задается!» Его, Юру, тоже учили шаркать ножкой, и он тоже может, если захочет.

Он выпрямился, выпятил грудь вперед и гордо спросил, чтобы доказать свое превосходство:

— Почему ты большой, а штанишки выше коленок?

Джон не рассердился, а снисходительно улыбнулся.

— Джон — бойскаут и носит форму, — ответила за него Лидия Николаевна. — Он двоюродный брат моих девочек. И к тому же он не простой бойскаут, а командир звена. Видишь, ленточки и нашивки на рукаве?.. А сейчас, Джон, покажи Юре сад, оранжереи, павлинов. Можете половить рыбу.

— Мне не хочется! — возразил Юра.

Явное превосходство Джона его раздражало.

— А-а-а! Да у вас, Джон, ружья есть? — вмешалась Лидия Николаевна.

— Монтекристо… Хотите пострелять в цель?

— Конечно, хочу! — обрадовался Юра и первый побежал к двери.

— Мальчики, можете не спешить. Гонг позовет вас к обеду, — услышал он вдогонку голос хозяйки.

3

Они лежали на траве под дубом и стреляли из маленьких ружей монтекристо, каждый по своей цели. Осмотрели мишени-листы с черными кругами посредине, прибитые к дубам. Джон попал в черное яблочко восемь раз из десяти. Юра смотрел на свою мишень и не верил глазам. Он даже водил пальцем, стараясь нащупать пробоины. Попала только одна пулька, да и то далеко от яблочка. Юра молча «взбычился», ожидая насмешек. Эх, не надо было врать, будто он и раньше много стрелял…

Джон не смеялся, не «обзывал» его.

— Ничего особенного. Тренировка нужна, — дружелюбно сказал он.

— Ага! — охотно согласился Юра.

— Смотри! — Джон расставил указательный и большой пальцы левой руки вроде буквы «У». — Это прорезь прицела. А вот, — он поставил позади «У» указательный палец правой руки, — мушка на конце дула. Надо, чтобы мушка виднелась точно посредине, не ниже и не выше, на одном уровне. — Он установил все три пальца на одинаковой высоте. — Затем я подвожу мушку под яблочко на мишени. Надо, чтобы мысленно получилась прямая линия: глаз — прорезь прицела — мушка — мишень. Набираю в грудь воздух, затаиваю дыхание и плавно нажимаю на собачку. Только не дергать! Вот так. — Он показал. — Попробуй!

Юра колебался. Можно бы сказать: «И без тебя знаю!» Или: «Надоело». Но очень хотелось пострелять. А если он потом на смех поднимет?..

— Не хочу! Рука болит! — соврал он.

— Честное слово скаута, ничего не расскажу девчонкам!

Юра лег, прицелился так, как советовал Джон, выстрелил — и попал. И сразу же настроился дружелюбно. Они выстрелили еще по двадцать патронов, а потом пошли по парку и стреляли в ворон, сидящих на деревьях. Джон сбил пять штук, Юра — ни одной, зато он подстрелил ястреба на самой верхушке дуба.

Ястреб не улетел. Джон хотел пристрелить его, но тогда ястреб считался бы общим трофеем, и Юра не позволил. Он полез за ястребом на дуб, все выше и выше. Ястреб оказался преогромным. Он растопырил крылья и, когда Юра схватил его за крыло, больно клюнул в руку. Юра едва не свалился. И как он не догадался захватить с собой палку!

С высоты Юра увидел сквозь листья раздольную степь и далеко по дороге впереди столба пыли экипаж, запряженный белыми лошадьми. По бокам экипажа скакали двое верховых.

— Палку нужно! Поищу внизу, — крикнул Юра сверху и слез с дерева. Он рассказал об экипаже Джону.

— Если белые лошади, значит, дед едет! — сказал тот.

Юра сразу же вспомнил услышанное: «…старик Бродский уехал в Саксагань». Между тем он, оказывается, уже подъезжает, а в кабинете Бродского — дядько Антон… Слепок делает…

— Подожди, я сейчас! Или сам ястреба достань! — крикнул Юра и побежал предупредить дядька Антона.

Вот валяется ворона, еще одна, и еще, и еще. Здесь они стреляли в цель. Он чуть не сбил с ног Борьку — Табаки и наконец подбежал к дому, взлетел на крыльцо, ворвался в гостиную. Кто-то идет. Он спрятался за дверью. Прошел красный старик с бородой. Юра побежал дальше. Вот и гостиная. Лидии Николаевны нет. Юра вскочил в кабинет.

Дядько Антон сидел на полу возле раскрытого шкафа и примерял слепки из белой глины к каким-то неинтересным предметам. Бронзового коня на дыбках Юра нигде не видел.

— Бродский едет! — крикнул он.

— Тише! — сказал дядько Антон, вскочив и укладывая слепки, тряпки, бутылку с водой в саквояж. Он собрал расставленные на полу «каминьци» и сложил их аккуратно в шкаф.

Юра страшно волновался, то подбегал к двери, то замирал и, прислушиваясь, выглядывал из окна. Дядько Антон открыл дверь, услышал голоса, восклицания… Он поманил Юру пальцем, подбежал к окну, открыл.

— Тут невысоко, — сказал он. — Я тебя спущу за руки, а потом подам саквояж. Ты положишь его вон в тот куст и пойдешь по своим делам.

Юра не стал дожидаться, пока его спустят за руки, спрыгнул и упал, оглушенный. Будто искры из глаз посыпались. В ушах шумело. Сверху из окна нагнулся дядько Антон, протягивая саквояж. Юра подхватил его, побежал к кустам, влез в середину, сунул под ветви и вылез с другой стороны. Затем он посмотрел на дом — окно закрыто — и побежал в сад. И снова наткнулся на Борю — Табаки. Что, его девчонки, что ли, прогнали?

Джон ждал его у того же дереза. Ястреб со связанными шнурком крыльями лежал на земле, хищно раскрыв клюв и растопырив когти.

— Ты где так долго был?

— Так!

Донеслись странные звуки.

— Гонг! Пойдем обедать и возьмем ястреба. Дед будет очень доволен. Одним разбойником стало меньше. Серые вороны тоже хищницы — таскают цыплят.

Старик Бродский, большой, грузный, с густой бородой и усами, торчащими в стороны, как пики, стоял на веранде. Голова его была слегка наклонена к левому плечу, ну точно так, как его передразнивал Дмитро Иванович. Увидев ястреба в руках мальчиков, тащивших его за раскрытые крылья, он закричал громовым голосом:

— Попался разбойник! Кто убил?

— Юра! — сказал Джон.

— Сын Петра Зиновьевича Сагайдака, — пояснила Лидия Николаевна.

— Молодец! Из тебя выйдет отличный офицер.

— Я не хочу в кадетский корпус, — пробормотал Юра.

— Это почему же?

— Я хочу… как Дмитро Иванович, археологом… Он говорил… интересно… путешествия…

— А-а-а! Дмитро Иванович и тебя с толку сбивает! А часто он у вас бывает?

Юра заметил странный взгляд расширенных глаз Лидии Николаевны, смутился и не ответил.

— С Дмитро Ивановичем надо держать ухо востро! — продолжал Бродский. — Этот и бога и черта обведет вокруг пальца! Так как, говоришь? Не офицером, а археологом? Демагог он! И умеет ведь заигрывать и с детьми и с мужиками. Петр Зиновьевич тоже позволяет себе лишнее — здоровается за руку с рабочими и разрешает им сидеть в своем присутствии. Де-мо-крат!..

— Отец! — Лидия Николаевна показала глазами на детей.

— Обедать! Обедать! — воскликнул Бродский и, потирая руки, пошел в столовую, все так же клоня голову к левому плечу.

Юра подошел к Лидии Николаевне и тихо спросил:

— А где дядько Антон?

— Не знаю! — раздраженно ответила она. — Ремонтирует автомобиль.

К обеду прискакали с прогулки Гога и Тата. Тата — в костюме амазонки: длинная широкая юбка, на голове маленький цилиндр с пером, в руках тросточка-стек. Увидев Юру во дворе, она махнула ему стеком.

— Помоги сойти с лошади! — крикнула она.

Юре стало стыдно, и он убежал.

За обедом Тата все-таки усадила Юру рядом с собой, щурила глаза, шептала: «Помнишь клятву?!» Смеялась. И все это видели. Юра злился, готов был провалиться, почти не ел, хотя ему было приятно сидеть рядом с Татой. Она была такая красивая.

Нинка хитро посматривала на Юру, наверняка донесет Ире. Нинка отличилась за обедом. Съела три блюдечка клубники со сливками, попросила еще, а когда ей дали, сказала:

— Кислятина! — и отодвинула.

Все засмеялись.

Алеша сидел молчаливо, насупившись. Он был очень недоволен. Еще бы! Юра много стрелял, ястреба убил, а про друга своего совсем забыл, даже ни разу не вспомнил. Оставил с девчонками…

Юра тоже чувствовал себя неловко перед Алешей, старался не смотреть ему в глаза.

Обед еще не кончился, когда вошёл Черномор в красном и доложил, что из училища прибыл экипаж за детьми.

Домой ехали весело. Алеша сидел на козлах рядом с Ильком, и тот дал ему править лошадьми. Юра сам, первый уступил ему это место, а теперь чуть-чуть жалел об этом. Нинка боялась, а Борька, конечно, завидовал.

Управлять четырьмя вороными не шутка, и Алеша старался.

Дядько Антон был весел. Держал на коленях саквояж и рассказывал веселые истории.

Вечером Юра пошел к дядьку Антону немножко поговорить об этом удивительном дне. Но дверь мастерской оказалась запертой, а окна занавешены чем-то изнутри. Юра удивился и стал стучать. Но дядько Антон не открыл, только подошел к двери и спросил кто. Узнав, что это Юра, он не впустил его, а только пообещал, что завтра даст пострелять из своего ружья, чтобы в следующий раз не отставать от Джона. Когда Юра вприпрыжку побежал домой, он заметил, как от стены мастерской в сторону метнулась маленькая тень. Юра даже окликнул:

— Алеша, — но никто не отозвался.

На другой день после обеда он с дядьком Антоном отправился в небольшой лог за речкой пострелять из охотничьего ружья малыми зарядами. Стрелять было неудобно, так как ложе у ружья было длинное-предлинное. Но Юра выстрелил пять раз, потом еще десять — и все лучше и лучше. Подошел Борька — Табаки, стал канючить. И ему дали четыре патрона.

Через неделю приехал Дмитро Иванович. Юра выслушал рассказ о коварных зайцах и получил конфету. Потом отец и Дмитро Иванович уединились в кабинете и хохотали.

— Ну и удружил же ты мне, куме, век не забуду. Зови своего Антона. Не знаю, как и благодарить его от имени науки. Не слепки, а художественные произведения! Будут украшением музея. И фотографии с них напечатают в научных журналах.

Пришел Антон Семенович. Юре приказали уйти.

— А я все равно все знаю! — крикнул Юра, когда его выдворяли за дверь.

Вскоре его позвали.

— А ну, расскажи, что ты знаешь? — поинтересовался Дмитро Иванович.

— Можно рассказать? — спросил Юра у дядька Антона.

Тот засмеялся, виновато посмотрел на отца и кивнул головой.

— Это я предупредил дядька Антона, когда увидел, что едет Бродский. Это я спрятал саквояж с каминьцами в куст.

— Так ты же, серденько, характерник! — сказал Дмитро Иванович.

4

Ночью при свете звезд дядько Антон, Юра и Алеша спешат к пруду. Юра и Алеша несут пять длинных-предлинных бамбуковых удилищ. Они боятся опоздать к началу клева и поэтому почти бегут. Дядько Антон шагает широко-широко и рассказывает.

— Рыбная ловля и охота сближают человека с природой, — говорит он. — А что может быть роднее, красивее природы?..

Юра внимательно слушает. Только интереснее слушать не о природе, а об удилищах, крючках, лесках, поплавках, грузилах, об устройстве удочек, насадке, прикормке, а главное — об уменье удить. Оказывается, пескарь называется пескарем потому, что лежит на песке, а не потому, что пищит. Он хорошо ловится возле моста, оттого что любит проточную воду. Карпы клюют со дна, боятся даже небольшого шума. Разговаривать нельзя. А на удочке карпы бойки и сильны, и надо поводить карпа на удочке, пока не утомится, дать ему хватить воздуха и только тогда подтягивать его к берегу. И ни в коем случае не выдергивать карпа из воды через плечо, а вынимать его из воды подсачком.

Главное при ужении — спокойствие.

«Хорошо ему говорить — спокойствие, — думает Юра. — Попробуй быть спокойным, когда ноги сами бегут и так хочется поймать настоящего карпа».

Вот прошли-пробежали и опытное поле, и степь и по склону спустились к пруду. Вода черная как чернила. Тихо-тихо. Темно.

Очень трудно правильно забросить длинную леску даже при длинном удилище. Это делает дядько Антон. Он молча укладывает удилище на землю и вытягивает леску на косогоре. Молча налаживает на крючки распаренные зерна кукурузы. Дядько Антон берет удилище двумя руками и сильным рывком посылает леску вперед. Там, где на сонную черную воду, усыпанную светлячками звезд, упал поплавок, светлячки запрыгали, расплылись во все стороны.

Все пять удочек принадлежат дядьку Антону. Тремя будет ловить он, а крайние, справа и слева, он отдал Юре и Алеше.

Над водой сгущается туман. Поплавок чуть-чуть белеет. То ли клюет, то ли не клюет. Спрашивать нельзя — сиди, как привязанный. И не поймешь, то ли холодно, то ли знобит от нетерпения?

Звезды исчезают, туман белеет, небо над горизонтом розовеет. Где-то высоко-высоко курлыкают журавли. Поплавок дернулся и раз и два, поплыл в сторону, и нет его. Юра схватил удилище, дернул, а его ка-ак потащит! Конечно, Юра забыл о том, что надо «водить», и потащил к себе изо всех сил, чтобы вытянуть на берег. Ни карпа, ни крючка. Оборвал.

Юра весь дрожал от волнения и торопил дядька Антона поскорее привязать новый крючок. А тут клюнуло на средней удочке у дядька Антона. Он подсек, удилище даже согнулось в дугу, леска зазвенела, так сильно потащил карп. Дядько Антон подал удилище вперед, потом повел его вправо, пошел по берегу, то отходя от воды, то приближаясь. Затем тихо скомандовал Юре:

— Подай подсачок!

Юра не дал, а сам вошел в воду с сачком.

— Подсачивай с головы! — приказал дядько Антон.

Наконец Юре удалось зачерпнуть карпа в сачок, и он выволок его на берег. Ну и карпище! В азарте Юра даже не заметил, что промочил ботинки и штаны до колен.

А тут клюнуло у Алеши. Юра тоже схватился за его удилище, но Алеша не дал. И опять Юра орудовал подсачком и вовсе не он виноват, что карп ушел, вырвался… Дядько Антон так и сказал:

— Бывает… Подводи подсачок только снизу, как ложку под лапшу, а не надевай сверху рыбе на голову.

Дядько Антон поймал еще двух карпов. А потом клюнуло у Юры. И он «водил», потея не столько от усилий, сколько от боязни, что упустит. Дядько Антон командовал и только чуть-чуть держал за удилище. Карп был большой, килограмма три. Дядько Антон пустил его в свой садок. И Юра очень тревожился, как бы карп не выскочил, и частенько наведывался к нему. Поэтому он чуть не упустил второго карпа. Удилище поплыло, но дядько Антон поймал его.

Юриного карпа вытащили. Алеше дядько Антон тоже помог вытащить и первого и второго карпа.

Рассветало. Со стороны Грачьей рощи послышались крики, топот.

— Разрешение есть? — услышал Юра громкий голос и увидел всадника в бурке, с ружьем за плечами. В правой руке он сжимал толстую нагайку.

Дядько Антон поднялся, подошел к всаднику.

— Ты! Знаю. А почему мальчики?

— Ловлю я один, а сыновья смотрят!

— Зачем так много удочек?

— Барыня разрешила. — Дядько Антон сунул пальцы в нагрудный карман на куртке.

— Не надо! Пять удочек. Скажу управляющему.

— Кого это поймали? — спросил дядько Антон.

Второй черкес гнал перед собой небольшой табун лошадей. За ним бежал запыхавшийся Тимиш и еще двое сельских хлопцев. На щеке Тимиша темнел след от удара нагайки.

— Куда вы? — крикнул Юра.

— Не видишь?! — сердито отозвался Тимиш, пробегая.

Стоявший возле них черкес хлестнул своего коня и поскакал.

— Куда они? — удивился Юра.

— Пасти негде, вот хлопцы и загнали селянских коней на ночь в лесочек… А тут черкесы, — сказал дядько Антон.

— А что будет?

— Штраф. Лютует старый Бродский. Зря он народ гневит…

Неожиданно из кустов выскочил сельский хлопец и побежал прямо к дядьку Антону. Юра узнал в нем приятеля Тимиша — Олексу. Он жил рядом с дядьком Антоном.

Юра схватил карпа под жабры и побежал к нему показать, но тот даже не посмотрел. Каким-то сиплым голосом он прокричал:

— Дядько Антон, меня батька послал, велел сказать, у вас в хате жандармы, вас шукают. Батька сказал: вам до хаты нельзя, вам тикать надо!

— Вот на том, хлопец, и тебе и батьке твоему спасибо. Надо сматывать удочки!

— Мы сейчас! — отозвался Юра. — Алеша, ты эти две сматывай, а я вот эти!

Дядько Антон глубоко вздохнул:

— Ну, хлопцы, забирайте всех карпов. Я пошел…

Юра хотел дать Олексе карпа, а тот не взял, махнул рукой и побежал.

Дядько Антон быстро зашагал через поле к конюшне. А мальчики тащили каждый по два карпа, схватив их под жабры, да еще удочки. Карпов дядька Антона пришлось бросить в пруд — тяжело нести.

Гордый своей добычей и обеспокоенный за дядька Антона, возвращался Юра домой. Алеша убежал к отцу.

Несмотря на ранний час, дома уже встали.

— Не ходи к папе, он занят! — предупредила мама, взволнованно ходившая по столовой.

— Отнеси эту мокрую гадость на кухню! — добавила тетя Галя, с отвращением глядя на рыб, которых Юра держал в каждой руке, а они доставали хвостами до пола.

Это такие-то карпы да мокрая гадость?! Ну уж!..

Возмущенный Юра пришел к Арише. Уж она-то поймет!

Ариша ахала и удивлялась. Неужели Юра их поймал? Да такие рыбины могли его и в пруд утащить! А потом рассказала, что ночью в училище приезжал жандарм, чтобы арестовать Антона Семеновича, а его нигде не оказалось. Сейчас жандарм у отца. И там сидит еще Леонид Иванович Кувшинский.

Юра тотчас ринулся к кабинету. Мама с тетей Галей его не заметили, и он успел услышать сказанные скрипучим голосом Шир-хана слова:

— Прошу передать господину жандармскому полковнику, что я и остальные преподаватели, кои считают себя верноподданными нашего государя императора, не сможем терпеть дальше у себя под боком беглого ссыльного, опасную личность которого несомненно надо установить, равно и выяснить, чем он занимается здесь, злоупотребляя кое-чьим покровительством…

5

Дверь распахнулась, и сутулый Леонид Иванович пропустил вперед себя… Юра даже попятился! Кого бы вы думали? Его давнего врага — того самого жандарма, который схватил его на станции и которого он ранил кинжалом! Эх, лучше бы он убил его тогда!

Следом за жандармом и Кувшинским вышел хмурый папа. Он сердито дергал себя за ус. Увидев Юру, позвал его в кабинет, а мама пошла проводить посетителей.

— Ты рассказал кому-нибудь о найденных револьверах? — спросил папа, поставив Юру между колен.

— Честное слово, никому! А что? Ведь это нам привиделось, наваждение было.

— А об этом наваждении ты рассказывал?

— Никому.

— Молодец! Если тебя об этом кто-нибудь спросит, даже жандарм, говори: «Я ничего не знаю, ничего не видел». Расскажи только о своем кладе на кургане: старый кинжал, обломок сабли.

— А я знаю, кто ябеда!

— Кто? — насторожился отец.

— Шакал Табаки, Борька. Он, наверное, выследил, что дядько Антон слепок сделал с каминьцев.

— Ах вот как… Может быть…

— Дядьку Антону будет плохо?

— Если его найдут, ему будет плохо. А. сейчас иди гуляй. Хоть на конюшню…

— Можно? — обрадовался Юра. — Я никому ничего не скажу.

— Ну, Ильку ты можешь рассказать о приезде жандарма — по секрету, конечно, а больше никому! Да он, наверное, и так знает. Заодно отнеси ему, пожалуйста, деньги за то, что он тебя учил ездить, верхом. — И отец протянул Юре бумажку в двадцать пять рублей. — И не болтай! Понял?

Юра нерешительно взял. Он знал, как бережно мама тратила деньги и требовала этого от других, так как они купили осенью в кредит небольшую дачу с виноградным участком в Крыму, возле Судака. Долго собирали деньги, даже у бабушки одолжили. А двадцать пять рублей — это очень много. Но для Илька, конечно, ничего не жалко.

— Скажи-ка, а твой Алеша не проболтался о револьверах?

— Так это же было наваждение.

— Я и говорю про наваждение. О привидевшихся револьверах. А этот шакал Табаки, то есть Боря, не знал?

— Нет. Мы не говорили.

— Ну ладно, беги!

И Юра побежал, сжимая в руке сложенную двадцатипятирублевку. Перед дверями конюшни, засунув руки в карманы, Илько беседовал с двумя молодыми кучерами. Когда Юра подбежал, они замолчали.

— Можно дать Рогнеде сахар? — спросил Юра.

— Не время, Юр! Ты бы гулял себе, — хмуро ответил Илько.

— Ну, пожалуйста! Я только дам и сейчас же убегу.

Илько недовольно крякнул, многозначительно поглядел на конюхов, будто желая их о чем-то предупредить, и пошел в конюшню.

Рогнеда стояла в первом же деннике направо. Юра любил эту красивую, спокойную с людьми и такую ровную на бег лошадь и верил, что Рогнеда его тоже любит. И сейчас, при виде Юры, она насторожила уши, призывно заржала и уткнулась носом в решетку двери.

Илько отодвинул задвижку и приоткрыл дверь. Юра сунул Ильку в руки бумажку и на вытянутой ладони протянул белый кусочек Рогнеде. Она щекотно коснулась своими мягкими губами его ладони и захрустела сахаром.

Илько свистнул от удивления, а Рогнеда мгновенно вскинула голову кверху. Юра оглянулся. Илько двумя руками держал двадцатипятирублевку за концы и недоуменно вертел ее и так и сяк.

— Твой отец, Юр, наверное, забыл, что он уже уплатил мне три рубля. Неси деньги обратно.

— А на Орлике можно посидеть? — Юра просительно заглянул в лицо Ильку и увидел, как досадливо сжались его губы.

— На! — Он протянул деньги. — Гуляй! Некогда!

— Сейчас что-то скажу и уйду! — обиделся Юра, пряча руки за спиной. — К нам приходил жандарм. Спрашивал про дядька Антона, куда он ушел. А сейчас жандарм поехал к Бродскому за черкесами, чтобы поискать его в Грачьей роще, а потом в селе… Это все Борька, шакал Табаки, наябедничал своему отцу.

— Ты где это слышал? — Илько даже присел и заглянул Юре в глаза.

Юра упрямо сжал губы и опустил голову.

Илько приподнял пальцами его подбородок. Юра не поднимал глаз, и губы его были крепко сжаты рубчиком. Илько поднялся и сильно потер ладонью лоб.

— Это я только вам говорю — больше никому!

— Тэк-с! Нам такое слушать ни к чему! За деньги, скажи отцу, большое спасибо. Ну, Юрко, и молодчага же ты, что… хорошо учишься. За это я тебе позволю посидеть на жеребце.

— На Орлике?

— Что Орлик! Я тебя посажу на самого Половца!

На это Юра никогда и не надеялся. Он боялся этого.

Рыжего, бешено горячего, всегда буйного племенного жеребца, Его боялись все конюхи, никто из них не соглашался убирать его денник. Юра помнил, как Илько говорил: «Половец терпит только меня, да и от меня требует вежливого обхождения».

Сначала в денник к Половцу, гремевшему цепью, вошел Илько с ведром овса. Юра видел, как Половец скосил на него огненные глаза, прижал уши и постарался боком прижать его к деревянной стенке, а затем укусить.

— Балуй! — властно крикнул Илько, высыпал овес в деревянное изгрызенное корыто и призывно махнул рукой.

Юра, очень боясь, вошел, прижимаясь к стенке. Илько подхватил его и посадил на гладкую широкую спину. Жеребец захрапел, вскинул голову, затанцевал на всех четырех.

— Балуй! — опять крикнул Илько и потрепал жеребца по шее.

Половец перебирал ногами, будто не знал, то ли прыгнуть вперед, то ли стать на дыбы, то ли лягнуть. Юра уцепился за длинные рыжие волосы на холке и с восхищением смотрел на колеблющуюся длинную гриву. Он испытывал и страх, и восторг, и гордость. Ведь он сидит на самом Половце!

Сильные руки подняли его и вынесли из денника.

— Теперь я сяду на Орлика! — уверенно объявил Юра, подходя к деннику напротив.

Но коня в деннике не оказалось.

— Где же Орлик?

Илько промолчал, крепко взял мальчика за руку и повел к выходу, восторженно расхваливая Половца. Послушать Илька, то на всем свете не было такого породистого, замечательного жеребца. Нет, он не говорил, он просто пел о Половце, о его огненных глазах, высоких мускулистых ногах, длинной гриве, атласной шерсти, о его неуемной силе и о том, как огромный Половец танцевал под Юрой.

Что ни говори, а кучера самые счастливые люди на свете!

Юра побежал рассказать Алеше о том, как он сидел верхом на Половце. Алеша не поверил. Пришлось вести его в конюшню Илько, чтобы тот подтвердил.

— Нет его, — сказал молодой конюх, когда мальчики спросили Илька. — Орлик сбежал, а Илько поехал его ловить. — И, чтобы отделаться от упрямых хлопцев, конюх добавил: — Уехал в экипаже, и, когда вернется, неизвестно.

— С папой уехал? — удивился Юра. — Побегу домой, спрошу, когда приедет.

— И не спрашивай! — испугался конюх. — Тут такое дело… Орлик убежал в степь. Илько поехал его ловить. Узнают — ему попадет.

Мальчики ушли.

Юра удивлялся. Странно, почему же Илько сразу не поскакал ловить Орлика — он же видел, что денник пустой. И почему в экипаже?

Глава VII. ВОЙНА.

1

В один из жарких июльских дней 1914 года Юра с Тимишом ловили в Саксаганке вьюнов.

В нагретой знойным солнцем мутной воде, усыпанной ряской, их было много. Обнаружить вьюна совсем нетрудно: запусти пальцы в мутную воду, щупай жидкий ил в густо растущих камышах, и ты обязательно коснешься вьюна. Схватить же скользкого, юркого, извивающегося, как змейка, вьюна не просто. Тут нужны быстрота и сноровка. Не каждого обнаруженного вьюна удается зажать в кулаке. Самое трудное — удержать стремительно выскальзывающее из пальцев живое веретено, вынуть из воды и сунуть в холщовую сумку «шанку», висевшую у Тимиша через плечо. Вьюну как будто деться некуда, он зажат десятью пальцами, а когда вынешь его из воды, кажется, что, чем сильнее сжимаешь, тем быстрее он из кулаков выскальзывает. Нельзя ослабить пальцы, чтобы удобнее перехватить, нельзя сильнее сжать — выпрыгнет. Если голова вьюна проскользнет между пальцами, считай — ушел. В этот момент особенно необходима помощь товарища. Только в четырех прижатых один к другому кулаках и удается опустить беглеца в сумку. А сколько волнений!

От азартных воплей ловцов и зрителей на берегу крик и стон стоял над рекой. Даже семинарист Сашка Евтюхов, вначале с берега подававший советы, не утерпел, разделся и стал показывать, как надо ловить. Но его способ никуда не годился — он упустил четырех вьюнов из пяти. И в самый интересный момент, когда в бочаге возле моста они обнаружили особенно большое скопление вьюнов, к речке прибежала запыхавшаяся Ариша и закричала так, что, наверное, за три версты в селе было слышно:

— Юра, домой! Мама зовут!

— Видишь, никак нельзя! — отмахнулся Юра.

— Та какие сейчас вьюны! — закричала Ариша. — Война! Там такое делается! Сейчас будут молебствие служить. Беги скорей! О боже ж мой!

— Молебствие? — недоверчиво спросил Саша. — С кем война?

Всем было известно, что Юрины домашние, чтобы заставить его вернуться домой, придумывали иногда самые удивительные приманки. Однажды, например, Юру звали кататься на слоне.

— Та с германцами! Старый Бродский очень сердитый. Кричит: «Мы кайзера Вильгельма, царя ихнего, как таракана, раздавим». Война!

— Не сотвори лжи, женщина! — дьяконским голосом изрек Саша. — Брешешь!

— Ей-бо! Ей-бо, не брешу! Чтоб я не сошла с этого места, чтоб я… — Ариша божилась и крестилась.

— Юрка! Война! — наконец поверив, крикнул Тимиш и ринулся на берег одеваться.

Когда же на мосту загромыхал экипаж с Ильком на козлах и Сашка увидел в нем священника, своего отца, он тоже заорал:

— Война!.. Ура! Ура!

В тот же момент над ухом оглушительно грянул духовой оркестр. В небе заметались перепуганные галки и голуби. Река мгновенно опустела.

Юра бежал изо всех сил, но все-таки его одолевали сомнения. После конфуза с походом на Наполеона Юра не очень верил рассказам «очевидцев», например столяра Кузьмы Фомича, участника русско-японской войны 1905 года.

В представлении Юры все войны уже давно отгремели: с Чингис-ханом, с Наполеоном, с турецким султаном… Когда-то геройствовали Петр Первый, Илья Муромец, Суворов, гетман Хмельницкий, Кутузов, кошевой атаман Наливайко, характерники… Но все же; если на самом деле война и сражение вот-вот начнется, как бы опять не опоздать!..

— Тимиш! — крикнул Юра, продолжая нестись по саду. — Вилы не будем брать! Ружей тоже не надо. Возьмем пистолеты, сабли, щиты! Поедем на автомобиле!

— Нам не дадут! — хмуро отрезал Тимиш. — За оружие знаешь что будет? Каторга! И чему ты радуешься? Тетки на селе в голос плачут, когда хлопцев и дядьков в солдаты берут…

Юра непонимающе уставился на Тимиша. Тот удивленно смотрел на Юру.

Вновь посланная с наказом «не возвращаться без Юры», Ариша перехватила его, когда он пробегал мимо дома, втащила на кухню. Через полчаса, в матросском костюме, чисто вымытый и причесанный, он вышел в столовую к гостям.

Первой Юра увидел Тату. Ошеломленный, он остановился на пороге. Бежать? Но Тата даже не заметила его. Она ничего не видела, она слушала незнакомого стройного офицера, сидевшего на кончике стула. Он что-то оживленно рассказывал. Все окружавшие офицера — и маленькие Бродские, и маленькие Ершевские, и маленькие Берги, и даже взрослые — смотрели на него с обожанием.

Офицер, затянутый в парадный мундир с золотыми погонами, в перчатке на одной руке, был поистине великолепен. Сабля с кисточками на золотом эфесе была небрежно прислонена к колену. Юре тотчас же захотелось стать таким же блестящим и гордым и тоже принимать как должное всеобщее восхищение и преклонение.

«Ну и дурак же я! — досадовал Юра. — Зачем я отказался от кадетского корпуса! Как только гости уйдут, пойду к папе и скажу, что передумал — хочу быть только офицером!».

2

На небольшую площадь между главным зданием и молодым парком собралось все население училищного городка.

На полукруглом крыльце главного входа стояла принесенная из училищной церкви высокая тумбочка с косым верхом — «налой», покрытая черным чехлом. На нем лежала огромная книга «Евангелие». Учитель закона божия отец Василий, Сашкин папа, был облачен в сверкающую на солнце золотую ризу. Он что-то сердито выговаривал тщедушному дьячку. А тот старательно раздувал угольки в кадиле, словно в самоваре. У двери несколько учащихся держали хоругви на палках и медные иконы.

На площади перед крыльцом впереди всех стоял попечитель училища, предводитель уездного дворянства Эраст Константинович Бродский в отороченном золотом мундире, в орденах. Бородатая голова его была наклонена к левому плечу, словно он прислушивался.

За ним выстроились местные помещики и преподаватели училища во главе с отцом, все в мундирах, с маленькими шпагами на боку и орденами на груди. Длинными неровными рядами вытянулись учащиеся, а за ними толпились служащие, рабочие, кое-кто из крестьян.

Юра был в стороне, среди учительских жен и детей. Подойти сейчас к отцу он не решался и только ревниво поглядывал на стоящего позади старика Бродского офицера, гордо державшего в левой согнутой руке фуражку с кокардой, и на Гогу, также державшего гимназическую фуражку.

Священник обернулся к собравшимся, и молебен начался. Гнусавил отец Василий, гудел хор. Каркали испуганные вороны в саду, крестились стоящие в рядах преподаватели и ученики.

По окончании молебна старый Бродский поднялся на крыльцо и начал громовым голосом читать манифест царя об объявлении войны Германии за то, что она напала на Сербию. Оркестр заиграл «Боже царя храни!» Все пели.

Потом Бродский начал кричать, словно кого-то ругал. Он выкрикивал, грозя кулаком:

Не дадим в обиду братьев славян!.. За веру, царя и отечество!.. Прославим доблестное русское оружие! Все на алтарь отечества… до последнего издыхания! Каждый должен…

Бродский громогласно пригласил всех присутствующих господ в ближайшее время выпить в покоренном Берлине шампанского за его счет в честь победы доблестного православного воинства и за здоровье государя императора. К концу речи он совсем охрип и едва смог крикнуть «ура». И все закричали «ура-аа!» во всю глотку.

Оркестр опять грянул «Боже царя храни!», запел хор, запели Бродские, и все запели.

Потом Кувшинский, выставив бороденку, крикнул:

— Ура его превосходительству Эрасту Константиновичу, нашему отцу и благодетелю!

И снова все кричали «ура».

— Ура русской армии! — крикнул красивенький офицер.

И опять кричали «ура!», а учащиеся бросали в воздух фуражки. Юра пожалел, что не взял своей матросской шапочки.

Духовой оркестр заиграл «Славься, славься, наш русский царь…».

Теперь Юра окончательно поверил в войну. Очень интересно! Радоваться надо! А вот скотница Марья почему-то обвила руками шею мужа и, уткнувшись лицом ему в грудь, ревет, не стесняясь. Даже Бродский недовольно прохрипел:

— Угомоните дуру!..

Юра подбежал к отцу. Петр Зиновьевич почему-то сердился на Кувшинского и еще нескольких преподавателей, нацепивших на грудь красно-бело-синие банты. Они собрались идти «пускать перья» из старичка Августа Генриховича, бухгалтера училища: «Он не явился на молебен, он немецкий шпион».

Отец запретил «недостойные эксцессы», ведь все знают, что бухгалтер болен.

Бродский попросил отца поехать вместе со всеми в церковь, где собрался народ, и обратиться к крестьянам с речью.

Петр Зиновьевич отказался.

Бродский сердито захрипел:

— Вы пользуетесь авторитетом среди них! Вы обязаны!..

Юра видел, что папе не хочется говорить речь, но он почему-то согласился… Бродские, Ершевские, Берги ехали в своих экипажах: Юре разрешили сесть на козлы с Ильком.

— Илько, вы поедете на войну? — спросил тихонько Юра.

— Подойдет мой срок, призовут, так придется, — ответил Илько. — Не мешай, Юр, разговорами!.. Ирря!

Народу набилась полная церковь, стояли даже за оградой.

Пока шло богослужение, Гога, взяв в руки палку, показывал мальчишкам ружейные приемы. Построил их всех по ранжиру. Учил рассчитываться на первый-второй, равнять ряды, брать палку «на плечо», «на кра-ул».

Бродский снова читал манифест. Только никто ничего не слышал. Опять пели «Боже царя храни!», кричали «ура!».

Потом заговорил Петр Зиновьевич, и стало тихо-тихо. Отец говорил по-украински. Еще раз кричали «ура!», играл оркестр.

Перед отъездом Бродский отозвал Петра Зиновьевича в сторону и не говорил уже, а шипел:

— Не понимаю, как вы осмелились после оглашения императорского манифеста говорить на малороссийском наречии? И кто дал вам право утверждать, что война будет длительной и тяжелой.

— Попрошу вас разговаривать со мной в другом тоне! — ответил Петр Зиновьевич.

— Не-ет-с! Не позволю!.. — повысил голос Бродский и сорвался на фистулу, как Сашка Евтюхов. — Вы слишком либеральничаете! Заигрываете с простолюдинами, распускаете их, они сидят в вашем присутствии… Па-прашу в мою коляску. Мы объяснимся по дороге…

Теперь в фаэтоне, которым правил Илько, ехали, кроме Юры, офицер, Гога и Тата.

— Я бы сек гозгами интеллигентов, говогящих на мужицком языке, — грассировал офицерик.

— Малороссийский язык певуч и очень мелодичен, — возразила Тата.

— Ненавижу хохлов! — отрезал офицер.

— Я бы сек таких сам! — отозвался Гога.

— Юра, тебе удобно на козлах? — громко спросила Тата.

— Удобно! — буркнул Юра.

Его отца оскорбляли, а он?

И вдруг сзади прозвучал насмешливый вопрос:

— Молодой чеговек, а какого мнения вы о хохлацком диалекте?

Юра промолчал.

— Оставьте мальчика в покое! — возмутилась Тата. — Это неблагородно.

— А это, судагыня, пгедоставьте нам самим судить, что офицегам благогодно, а что не благогодно…

— Илько, остановитесь! Я выйду, — приказала Тата.

— Пгостите великодушно. Такой день! Я пошутил. Однажды я ехал из Цагского Села и вдгуг…

Он не успел закончить, как коляска остановилась — приехали в училище. Тата взяла Юру за подбородок и с улыбкой взъерошила его волосы. Юра был счастлив и благодарен ей.

3

В тот же день «русская армия» под предводительством Юры разгромила «немецкую армию» во главе с силачкой Ниной и заняла «Берлин», то есть курятник, где спрятались девчонки…

О войне говорили и на второй день, и на третий, и целую неделю, а потом разговоры стихли. Но газеты читались как никогда. В них писалось о патриотических манифестациях, о погромах немецких магазинов, о немецких шпионах. Печатались смешные картинки про кайзера Вильгельма. Он был в каске вроде пожарной, но только с острой шишкой на макушке и с длиннющими острыми усами торчком.

Теперь мальчики играли не только в войну, но и в «шпионов». Они прерывали игру, лишь заслышав залихватские звуки гармоники и песни по дороге на станцию. Это провожали в армию призывников. Украшенные лентами, пьяные, они истошно орали песни, танцевали, поднимая дорожную пыль. Другие, понурые, шли молча. Провожающие их женщины плакали.

«Вот глупые, — думал Юра. — Если бы я попал в рекруты, я бы…».

Прошли первые месяцы войны. Взрослые за вечерним чаем говорили о предательстве: ведь многими русскими армиями командовали генералы-немцы. В Восточной Пруссии были поставлены под удар и разгромлены армии генерала Ренненкампфа… Невиданное число убитых… Перешептывались о каком-то «роковом» старце Распутине, дурно влиявшем на царицу, а через нее — на царя. И сама царица — немка. А русский царь — двоюродный брат кайзера Вильгельма… Восхищались подвигом донского казака Кузьмы Крючкова, проткнувшего пикой сразу нескольких немцев. У Юры даже была такая картинка — четыре немца корчатся на пике, как жуки на булавке.

Все мальчишки сделали себе острые деревянные пики, с которыми кидались в атаку на противника — стога соломы, гонялись за кошками, а затем стали колоть девчонок. Они, конечно, нажаловались. Пики отобрали и сожгли.

В осеннюю слякоть к Сагайдакам приехала в коляске Лидия Николаевна Бродская в форме сестры милосердия: на белой шелковой косынке, покрывавшей, как у монашек, лоб до бровей и часть лица, алел красный крест.

Лидия Николаевна сказала, что война требует жертв, поэтому она пожертвовала свой автомобиль Красному Кресту, и что Юлия Платоновна должна организовать в училище сбор пожертвований для солдат деньгами и подарками. Она уже послала «серым героям» тысячу иконок и теперь едет в Екатеринослав по благотворительным делам. Петр Зиновьевич поморщился после ее отъезда и сказал, что это «маскарад».

А по первому снегу в Эрастовку приехал дядя Яша, и без бабушки. С грязей, где уже год она лечилась, он должен был уехать, потому что его призывали в армию. Бабушку увезла к себе в Полтаву папина старшая сестра, тетя Даша.

Дядя Яша без своей студенческой тужурки был какой-то странный, немного печальный и растерянный. Он тихонько спросил Юру, нет ли писем из Парижа. Юра сказал, что давно не было: папа ему объяснил, что теперь письмам из Парижа трудно добраться, потому что Франция тоже воюет с немцами и Германия письма не пропускает. Их посылают как-то через северные страны. Да и то немецкие подводные лодки могут потопить корабль, на котором едет письмо от тети Оли.

Дядя Яша привез Юре много оловянных солдатиков в разной форме и еще военно-морскую игру с корабликами. На разделенном квадратами картонном море с островами и проливами могли сражаться две эскадры — броненосцы, крейсеры, миноносцы. Жаль, не было подводных лодок. При встрече нос к носу считалось, что выигрывал сражение более мощный корабль. Но можно было ухитриться подойти сбоку, к борту. Тогда миноносец мог потопить даже дредноут. Интересная игра!

Дядя Яша уходил на войну совсем не по-геройски. Юра слышал, как он говорил папе:

— Война нужна только буржуазии, капиталистам. Они богатеют на военных поставках, а народ расплачивается кровью. Вот и я пойду платить.

Папа сказал:

— Будь осторожен, Яша, с такими разговорами. Теперь действуют военно-полевые суды. Если ты ушел от полицейского суда, то военно-полевой миндальничать не станет…

— Ничего! Солдаты гибнут, народ страдает. Преступность этой войны откроет глаза многим! Увидишь, скоро проснется ярость народа! А пока кровь, кровь… — сказал дядя Яша, обнял отца и уехал.

На козлах вместо уже призванного Илька сидел теперь старик конюх. Отец стоял на крыльце мрачный, а мама из-за его спины, чтобы он не видел, крестила дядю Яшу.

Уже выезжая из ворот, дядя Яша обернулся и крикнул:

— Передайте привет Ольге Платоновне!

Юлия Платоновна заплакала.

Вскоре появились первые раненые — «серые герои», как их называла Бродская. О приезде раненых узнали заранее. На перроне собралась толпа. Подошел поезд. Духовой оркестр заиграл марш. Из вагона под руки свели двух раненых. Всего только двух! У одного левая забинтованная рука была подвешена на марлевой перевязи. Второй медленно, осторожно шел на костылях, а его толстая забинтованная правая нога, без сапога, была согнута в колене. Это был Василь, дядя Тимиша. Каждый старался вести раненых под руку, толкались, даже ссорились. Жены раненых громко плакали, причитали.

Конечно, Юра, Алеша и Тимиш протиснулись сквозь толпу, потрогали костыль дяди Василя, его серую шинель и не сводили глаз с белых георгиевских крестов, красовавшихся на груди героев. Юра сказал Тимишу, что нечего задаваться и его дядя Яша вернется с таким же крестом! Странно, что герои были какие-то невеселые, пахли махоркой и лекарствами, а не пороховым дымом. Но все же это были герои. В их честь говорили речи. Их задарили папиросами…

Дядю Василя с женой усадили в один экипаж, второго раненого — в другой. С ними уселись Лидия Николаевна, Юлия Платоновна и доктор, и все тронулись в путь. Раненых, хоть они и просились домой, повезли в больницу при училище, которую теперь стали называть госпиталем!

Вечером говорили о том, что жена дяди Василя живет очень бедно, почти голодает. Юлия Платоновна собрала среди учительских жен денег для нее.

Девочки теперь сразу стали сестрами милосердия. Воевали только мальчишки. Пришлось им разделиться на две армии. «Раненых» вначале назначали: «ты ранен», «ты убит». Но все чаще бои стали переходить в серьезные драки. И появились настоящие, хотя и легкие ранения.

Юра был очень горд, когда Ира как-то забинтовала ему порезанную до крови руку и подвесила ее на перевязь. Долго он ни за что не соглашался сменить загрязненный бинт, хотя было очень трудно надевать пальто.

Когда черная пантера перевязывала ему руку, Юра вначале очень смутился и покраснел. Вообще прежней веселой дружбы с Ирой из-за чего-то уже не было. Она вдруг застеснялась вместе с ним купаться и уходила раздеваться за кусты. На скотный двор и в конюшню она тоже перестала ходить. Жаль…

На войне храбрых награждают. Поэтому Юра, Тимиш и Алеша вырезали в мастерской из жести «георгиевские кресты». Заниматься в мастерской они перестали почти с первых дней войны. Изредка, урывками забегут к Кузьме Фомичу построгать, попросить доску для ружей и пистолетов. Новый слесарь-машинист, сухорукий, не годный к военной службе, заменивший дядька Антона, был очень злой и всегда их прогонял. Поэтому пользоваться слесарными инструментами приходилось потихоньку. В мастерской было холодно. Из дверей дуло, и мальчики отогревали пальцы под мышками. Но кресты сделали очень похожие.

4

В середине зимы дядя Василь на костылях вернулся в село. Он рассказывал о войне такое, что крестьяне забеспокоились, зашептались… Староста пригрозил урядником. Но дядя Василь был герой и ничего не боялся. Он подарил Тимишу два винтовочных патрона. Конечно, Тимиш принес их показать ребятам. Посмотреть патроны сбежались обе «армии».

Каждый брал патрон в руку, тряс возле уха и слушал, как таинственно шуршит порох. Не просто порох. Дядя Василь сказал — бездымный! А какой он, этот порох? Расшатали пулю и вытащили зубами из узкого медного горлышка. Потом высыпали на ладонь кучку маленьких, тоненьких пластинок. Насыпали немного на бумажку и подожгли. Не взрывается, горит ярко, как гребенка, и пахнет так же.

Прошло несколько дней. Тимиш выбил пистон из пустого патрона и привязал патрон к деревяшке. Вот и пистолет готов. С этого и началось увлечение военным изобретательством. Все было забыто! Пробовали стрелять из пистолета спичечными головками, поджигая их спичкой со стороны пистона. Был огонь, дым… Интересно! А что, если порохом и дробью зарядить, а вместо спички приладить бумажный пистон и заставить железку щелкать по нему?

Мальчики и раньше применяли самодельную пращу — узкую тонкую стальную полоску. Если один ее конец держать левой рукой, а другой оттянуть, придерживая на нем пальцами горошину, и отпустить, то она с силой посылает горошину в противника. Теперь они придумали превратить эту стальную пружину в курок, который разбивал бы пистон.

Куча навоза возле дверей конюшни была усыпана прыгающими воробьями. Зашли в конюшню. Пахнуло знакомым запахом. Но мальчикам было сейчас не до лошадей. Тимиш протянул дуло «пистолета» в дверную щель, прицелился. Юра оттянул курок и отпустил его. Выстрел, пороховой дым.

Ура! Два трофея, два воробья есть! После этого пошли охотиться на зайцев. Двух подняли. Стреляли. Но разве для зайца такой заряд требуется? Только и видели что заячьи хвосты.

И тут Юра надумал сделать дуло не из пустого патрона, а из трубы. Получилось почти настоящее ружье. Зарядили его черным порохом, вместо пули — камешком. Испытывая ружье, изобретатель Юра стрелял в стену сарая. Он прижал самодельный приклад к плечу, оттянул и отпустил курок. Грянул выстрел.

Побежали к двери. «Пуля» торчала в доске. Ее легко было выковырнуть. Правый глаз у Юры слезился, им было больно смотреть.

Потом стреляли Тимиш и Алеша. И у них правый глаз после выстрела тоже стал слезиться.

В одно из воскресений, в ясный день, было дано «генеральное» сражение. Воевали в степи, возле кургана и балки. Сабли были деревянные, зато ружья почти настоящие. Стреляли порохом, но холостыми зарядами. Таких ружей уже было три и, кроме того, пять самодельных пистолетов.

Противники, человек по пятнадцати с каждой стороны, до того разошлись, что игра перешла в драку. Начали стрелять камешками. Неизвестно, кто был виновником, но случилось несчастье: одному мальчику из компании Тимиша сильно рассекло бровь. Теперь «сестрам милосердия» пришлось бинтовать уже не шуточную рану. Все спорили, перессорились и домой возвращались врагами.

У Юры глаз снова стал слезиться, покраснел. Он повязал его черной повязкой, получилось, как у героя-офицера на картинке в журнале «Огонек». Но повязка не принесла Юре славы. Мама и тетя Галя ужасно переполошились. А когда того раненого мальчика привели к доктору в больницу и стало известно о сражении, обе «армии» были с позором разоружены и все самодельные ружья и пистолеты уничтожены.

На село стали приходить «похоронные». Бабы выли, а отец Василий все чаще служил панихиды по убитым. Бабы таскали ему кур и яйца.

Зима прошла быстро. Юру и Алешу засадили за учебники. Уроки, уроки, уроки… Диктанты, арифметика, чистописание, география. Занимались с ними обе мамы — Юрина и Алешина. Было решено, что мальчики пройдут дома программы младшего и старшего приготовительных классов и будут держать экзамены сразу в первый класс. Очень хотелось в степь, к мальчишкам, на Саксаганку, но «наука требует жертв», так сказала тетя Галя.

Весной между родителями начались разговоры, где Юра будет жить, когда поступит в гимназию. В Екатеринославе родственников не было. Бездетный Дмитро Иванович превратил свой дом в музей. Значит, надо определить в пансионат. Куда? Было решено, что Юра будет держать экзамен в Первую екатеринославскую классическую гимназию, при которой есть пансионат.

5

Пленные! Пленных ведут!..

К дороге на станцию устремились мальчишки, а за ними и взрослые. Мальчики просто перемахнули через высокий забор из деревянных жердей — не ходить же им через ворота — и уставились на невиданное зрелище.

Огромная толпа, поднимая густую пыль, двигалась по дороге и по полю вдоль нее. Это любопытные сопровождали маленькую группу пленных. Незнакомые серые мундиры, мешковатые шинели на плечах. Некоторые в серых касках с шишкой наверху, а другие в серо-голубых фуражках пирожком, с большими козырьками. Низкие широкие сапоги гулко стучат о мостовую — они подбиты здоровенными железяками.

Пленных было двенадцать человек. Юра таращил на них глаза, ничего не понимая. Он читал, что янычары привязывали руки невольников к хвостам своих коней или обвязывали всех одной длинной веревкой за шеи. На фотографии в журнале у немецкого шпиона руки были связаны за спиной. И вели его два солдата, приставив штыки к спине. А тут?..

Сзади едут три черкеса Бродского. Один знакомый, одноглазый… Единственный солдат-конвоир почему-то тоже идет позади и несет винтовку на ремне за спиной. Пленные не связаны, идут совершенно свободно.

Брели они нестройной гурьбой, изредка переговариваясь, а самый высокий, худощавый, в фуражке с козырьком, даже весело улыбался.

Из толпы слышалось:

— Дать бы ему, чтобы не скалил зубов! Еще насмехается над нами! Убивцы! Немчура проклятая!..

Ропот нарастал.

— Назад! — крикнул одноглазый черкес и угрожающе схватился за приклад, но винтовки не снял.

Толпа подалась назад и замолчала. Кто-то стал громко объяснять:

— Которые в касках — то германцы, а которые в фуражках — то австрияки.

— Странно! — шепнула Ира. — Я думала, их будут пытать.

Юре было очень интересно. Черкесы не пропустили толпу в ворота училища, а тех, кто пытался перелезть через забор, хлестали нагайками. Толпа негодовала на черкесов.

Здесь пленных уже ожидали. О том, что пленных пришлют на работу вместо мобилизованных рабочих, Юра слышал еще раньше. Ждали двадцать пять человек. Но сегодня Бродский написал записку: в училище он направляет только половину, а остальных оставляет для работы в своем имении.

5

Пленных повели в контору. Петр Зиновьевич выдал конвоиру расписку, и тот ушел. Черкесы тоже уехали.

— Они не убегут? — шепнул Юра отцу.

— А зачем, куда? — спросил Петр Зиновьевич. — Снова под пули? На войну? Они предпочтут работать.

И он спросил о том же самом пленных по-немецки. За всех ответил огромный, толстый белобрысый ефрейтор в каске, назвавшийся старшим в группе. Он говорил — почти кричал. Закончив, щелкнул каблуками и вытянулся.

— Ишь какой! — сказал Петр Зиновьевич, сердито посмотрев на него. — Он напоминает мне, что, согласно конвенции, пленных нельзя заставлять нарушать присягу своему кайзеру. Поскольку они находятся в плену, работать будут и не убегут. Но среди них есть не только немцы, есть несознательные русины, чехи и словаки. Плохие солдаты. Он просит не агитировать их против присяги. Стреляный воробей!.. Ну что же, Леонид Иванович, вы теперь исполняете должность заведующего хозяйством, расспросите их, кто чем занимался до войны, на что способен. Пусть работают по специальности.

Юра с Ирой уже уходили, когда Шир-хан, сутулясь, подошел к Петру Зиновьевичу и сказал, что староста группы заявляет, что не согласен с тем, чтобы их группу разделили. Дисциплины не будет…

— Это уже слишком! — рассердился Петр Зиновьевич. — Распорядитесь накормить пленных и пошлите всю группу привести в порядок навоз. А завтра направим на работу по специальности. Назначьте старостой другого.

— Я уже назначил их начальником немца Отто Пупхе. Толковый, знающий себе цену ефрейтор. Я полагаю, что его железного кулака все другие будут бояться, — сказал Леонид Иванович, потирая руки.

Отец укоризненно посмотрел на него, но промолчал.

Пленные работали на скотном дворе, а вокруг них опять собралась толпа. Юра с Ирой и Алешей стояли, конечно, в первом ряду.

— Мама говорит, пленные тоже люди, — шепнула Ира.

— Твоя мама сама немка, — тоже шепотом ответил Юра.

— Неправда. Она хорошая.

— Все равно не русская. Вильгельмина Карловна! Поэтому и защищает немцев.

— Как тебе не стыдно! Она моя мама! Ты не смеешь так говорить, если ты меня… уважаешь. Мама добрая!

— Конечно, добрая. Она хотя и немка, а совсем не такая, как эти, — охотно согласился Юра.

Мать Иры была одиннадцатой дочерью лютеранского пастора. Воспитанная в духе беспрекословного повиновения, она безропотно сносила даже побои мужа. В начале войны он «из патриотических чувств» заставил жену сменить имя на Валентину, но ее называли по-старому — Вильгельминой.

Эту добрейшую женщину Кувшинский заставлял даже пороть детей. Она плакала, но подчинялась. Сама она старалась воспитывать детей в духе пуританской скромности и строгости, а муж воспитывал их по-своему, добиваясь, чтобы дочь научилась «производить впечатление», поскольку достойна богатого жениха, а от сына Бориса требовал одного: угождать любому начальству и уважать богатых.

Юра раздумывал: пусть Вильгельмина Карловна хорошая, она Ирина мама, она — человек. А эти немцы? Они тоже люди? Почему же в газетах пишут иное?

— Тютюн не? — спросил высокий, улыбчивый пленный и пальцами показал, что он курит.

Его поняли. И пока в толпе спорили, следует ли дать пленным немцам и австриякам закурить, Юра сбегал домой, взял из оставшихся запасов дяди Яши пять папирос, на кухне схватил коробку спичек и прибежал.

Когда Юра отдал «австрияку» папиросы, тот заулыбался, сказал по-украински:

— Дякую…

Подскочил старший, тот самый немец Отто Пупхе, вырвал папиросы и спички, ударил пленного кулаком по лицу и что-то закричал. Затем он сунул одну папиросу себе в рот, а другие — в нагрудный карман мундира. Юра сначала удивился, а потом разозлился.

— Я не вам подарил! — закричал он и впервые пожалел, что не говорит по-немецки. — Нихт Отто Пуп. — Он показал пальцем на старшего, отобравшего папиросы. — Гиб! — Он показал на худощавого, уже не улыбавшегося.

«Ато Пуп», как его сразу же прозвали в толпе, даже не посмотрел на Юру, продолжая накалывать навоз на вилы.

— Отдай, Пуп! — крикнули из толпы.

Юра сбегал за Кувшинским. Шир-хан очень разозлился, что его оторвали от дела. Своей неслышной походкой он подкрался к пленным и велел ефрейтору тотчас возвратить папиросы. Ефрейтор сделал вид, что не понимает.

— Дозвольте, я его урезоню! — сказал огромный детина, конюх. Одна нога у него была короче другой, и в солдаты его не взяли, но кулак его был внушительный.

Ато Пуп мгновенно отдал оставшиеся четыре папиросы. Австриец взял их неохотно, роздал три, а четвертую закурил.

Когда Кувшинский, мягко ступая и горбясь, ушел, улыбчивый присел перед Юрой и Ирой, ткнул себя в грудь и сказал:

— Я не есть герман, нет! Я русин!

— Русский? — удивился Юра.

— То нет. Русин з Карпат. Я Вацлав Гиляк. А тебя як кличут?

— Юра!

— То добре. У мене е такой хлопче, схожий на тебе, по прозванию Гнат.

В толпе зашумели: Любопытные придвинулись ближе. Посыпались вопросы:

— Что ж ты, православный, служишь кайзеру?

— По мобилизации. Я не хотив войувать против русских… Я сам виддався до полону.

Вот и пойми, почему говорят «страшный пленный». Этот совсем не страшный и даже какой-то домашний. В форме врага, а говорит по-украински. Солдат, а не хочет воевать! Сам сдался в плен.

— Що ты за людына? — спросил здоровенный конюх, хотевший урезонить Отто Пупа.

Вацлав Гиляк рассказал о том, что у себя на родине он был столяром и еще плел из лозы корзины, кресла, кушетки и продавал. Враждебное настроение толпы сменилось любопытством.

6

За обедом Юра рассказал о случившемся отцу. Тот вызвал Вацлава к себе, расспросил о русинах, о Карпатах и поручил ему для пробы сплести из лозы какую-нибудь вещь.

— А лоза? — спросил пленный. — Не всякая лоза годна.

Юра вызвался показать все заросли лозы у реки. Мама не хотела пускать Юру одного с военнопленным и еле согласилась, когда третьим, прихрамывая, пошел конюх.

Юра показывал дорогу, временами оглядываясь на Вацлава. Силач конюх замыкал шествие. Вацлав иногда улыбался, порой испуганно оглядывался. Он часто клал руку на голову Юры, гладил его и шептал одно и то же имя:

— Гнатик! Хлопче мий!..

Юре не нравилось, когда его гладили по голове, ведь он не маленький! А сказать — обидишь человека.

Хорошую лозу нашли на берегу у каменоломни. Конюх не доверил садовый нож Вацлаву, а резал сам.

— То не так, — сказал Вацлав, взял у него нож, попробовал острие пальцем, поточил на камне и начал быстро срезать стебли. Конюх сначала недоверчиво наблюдал за ним, а потом лег под куст и заснул. Юра сбегал за подводой, и лозу перевезли в сарай. Вацлав быстро щипал лозу, сдирал зеленую кору с прутьев. Юра, Алеша, Ира и другие дети усердно помогали.

— То добре! Приглядайтесь до моего майструвания! Я зроблю вас майстерами. Сами будете плести з лозы шо забошнаете: корзинки та кушетки, кресла та столики, а усе то гроши.

Юра, тосковавший по дружбе с дядьком Антоном, объявил Вацлава «своим военнопленным». Мастер благодарил, хвалил их за «добрые сердца», благословлял их батькив та маток, воспитавших таких ангельских «диточек».

На ночь Вацлав ушел в приготовленный для военнопленных барак. Утром, когда он явился на работу в сарай, все лицо его было в кровоподтеках, глаз заплыл, он с трудом двигал левой рукой.

— Упал! — объяснил Вацлав.

Даже детям было понятно, отчего бывают такие синяки. Юра, Ира, Алеша, Нина побежали к Кувшинскому.

Шир-хан проводил расследование с особой строгостью и нескрываемым удовольствием. Вывод свой он объявил.

— Детям не надо вмешиваться не в свои дела. У военнопленных свои законы. Если Отто Пупхе не будет воздействовать своим железным кулаком на этих мужиков-изменников, не будет дисциплины.

— Почему изменников?

— Если солдат изменяет присяге, он изменник. Этот русин сам сдался в плен. Он оскорбительно говорил о своем государе императоре Франце-Иосифе. А кто не уважает своего императора, тот смутьян и опасный элемент. Таких надо держать в узде крепким кулаком. Отто Пупхе вполне благонадежный человек, и я вполне одобряю, что он держит свое быдло в страхе.

Отец Юры не согласился с таким мнением. Он послал конюха с запиской к Бродскому: можно ли назначить другого старосту группы военнопленных? Бродский ответил: «Кого угодно! Лишь бы работали. Среди них есть смутьяны. Морите голодом. Помогает».

Петр Зиновьевич начал вызывать к себе военнопленных поодиночке. Юра и Алеша подглядывали в замочную скважину. Военнопленные отвечали односложно: «Да», «Нет»…

Отто Пупхе говорил много и громко, кричал и колотил себя кулаком в грудь.

Вацлав Гиляк был вызван последним. Сначала он тоже отвечал: «Да», «Нет», а потом заплакал:

— Герман все равно убьет меня, пане! — услышал Юра и испугался.

И так ему стало жаль этого несчастного человека, что он забыл, что это пленный.

— Отто Пупхе я сегодня же отошлю к Бродскому. Говорите откровенно, не бойтесь, — сказал Петр Зиновьевич по-украински.

Вацлав обрадовался, что с ним говорят почти на родном языке, и начал рассказывать.

Как понял Юра, среди военнопленных были две группы. Одна во главе с Отто Пупхе. К ней примыкали еще два солдата германской армии и два австрийских немца из австро-венгерской армии. К другой принадлежали «миролюбивые», добровольно сдавшиеся в плен: три чеха, два словака, австрийский немец — рабочий из Вены и он сам — русин. Второе, что Юра понял: в Австро-Венгрии очень много украинцев, русинов, чехов, словаков. Их тоже преследуют за родной язык. Немцы «пануют» над ними и гонят на убой.

Петр Зиновьевич послал Бродскому еще одну записку с просьбой прислать конвоира за Пупхе, который-де «мешает другим военнопленным работать».

Пока конвоир не пришел, Гиляк сидел в канцелярии, закрыв лицо руками, а возле него вертелись Юра и Алеша, не знавшие, как его утешить.

Отто Пупхе увели. Он кому-то грозил кулаком и ворчал.

Петр Зиновьевич велел привести всех военнопленных и объявил, что отныне их старостой назначен Вацлав Гиляк, понимающий украинский язык. Все распоряжения будут передаваться через него, и другие военнопленные обязаны его слушаться. Его помощником назначается чех Младик.

Выдворение Пупхе сразу же изменило положение. Теперь у военнопленных тон задавали «добрые австрияки», как их называли на селе. Вацлав Гиляк опять заулыбался, и вся команда охотно работала под его начальством. Вацлав уже сплел четыре кресла, кушетку, стулья. Юра, Алеша и Ира с восторгом расхваливали их.

Одного только Юра не мог понять: почему патриот Шир-хан сердится на Вацлава за его непочтительность к своему Францу-Иосифу? Ведь австрийский император наш враг, воюет с Россией! Но Борька — Табаки объяснил: его отец считает, что каждый народ должен верноподданно чтить и бояться своего царя. И если на селе услышат, как пленные чехи, русины и словаки ругают своего императора Франца-Иосифа, то это будет очень плохой пример.

7

В августе за пять дней до экзаменов Юра с мамой приехали в Екатеринослав. Юлия Платоновна очень беспокоилась, удастся ли сыну выдержать экзамен. Наплыв желающих поступить в гимназию был очень велик.

Утром в день экзаменов мама заставила Юру старательно вымыть лицо и уши, надеть матросский костюм, чулки и сандалии, внимательно осмотрела его и сказала:

— Ты только не бойся!

— А я и не боюсь! — отвечал он сердито, хотя на него минутами накатывала такая робость, что даже дышать становилось трудно и сердце замирало, как на верхушке высокого дерева.

В гимназию ехали на извозчике, Мама боялась опоздать и торопила.

— Твоя гимназия! — Мама показала на длинное двухэтажное белое здание.

У Юры опять тревожно забилось сердце.

Дверь в гимназию им открыл бородатый старик огромного роста, в ливрее, обшитой золотым позументом. В вестибюле толпились мальчики, отцы, матери, дедушки, дяди, тети. Стоял разноголосый гул.

Господин в пенсне, в синем учительском сюртуке ниже колен, склонив голову набок, что-то терпеливо объяснял. Мама устремилась к нему. Юра, осмотревшись, увидел стоявшего неподалеку толстого белобрысого мальчика. Тот показал ему кулак. Это вернуло Юре боевое настроение, и он показал мальчику два кулака.

Огласили списки, кто в каком классе будет экзаменоваться. Воспитатели повели группы мальчиков в классы.

На экзамене по арифметике Юра неожиданно для себя получил пятерку. По закону божьему все сдали на пять. Вот по русскому языку, особенно за диктант, у многих оказались плохие отметки. Длинноносый учитель, диктуя, нарочно выговаривал слова не так, как они пишутся. Но этот диктант Юре был знаком. Потом писали сочинение «на вольную тему». Юра писал о нашествии Наполеона. Он сдал письменную работу последним. Уже все вышли из класса, и длинноносый учитель стоял над ним и ждал, очень недовольный. А потом он объявил, что сочинение Сагайдака самое лучшее.

На устном Юра с выражением прочел стихотворение «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана». А когда закончил, то добавил, что казаки могли бы взять Наполеона в плен, если бы не наткнулись на обоз.

— Вы думаете? — спросил несколько озадаченный экзаменатор.

И тут Юра увлекся и показал такое знание отечественной истории, что экзаменатор только твердил:

— Прекрасно, прекрасно!

— Вот не ожидала, — сказала мама, — что Наполеон поможет выиграть сражение за пятерки.

В списке принятых в первый класс гимназии значился Георгий Сагайдак. Мама торжествовала.

Когда они вышли из гимназии, Юра напомнил об обещании пойти в цирк, в зоологический сад, в театр и в музей к Дмитро Ивановичу.

— Юрочка, у нас очень мало денег, и мы должны спешить. Я уже взяла билеты на поезд домой. Бабушка очень больна. Может быть, мне скоро придется поехать к ней. Не огорчайся, ведь ты будешь здесь учиться и сможешь много раз побывать и в цирке, и в театре, и в музее.

Юра «бычком» наклонил голову и упрямо уставился в землю. Тогда Юлия Платоновна, зная характер сына, сказала:

— Но если тебе так хочется, я продам билеты и мы задержимся. Решай сам…

Когда его не заставляли, Юра всегда готов был поступиться своими интересами.

— Поедем домой! — сказал он.

— У нас еще есть время. Хочешь, погуляем в Потемкинском саду, покатаемся на лодке по Днепру?

— Лучше постоим здесь и посмотрим, как учат солдат…

Юра смотрел пять минут, десять, двадцать. Мать начала сердиться.

— А ты пойди погуляй в Потемкинский сад, — сказал он. — Я могу ждать тебя здесь до вечера.

И еще целый час они наблюдали, как новобранцы маршировали на площади, штыками кололи соломенные чучела, обучались ружейным приемам: «на краул!», «к ноге!», щелкали винтовочными затворами и с размаху падали на землю по команде «Ло-о-жись!» и снова щелкали затворы.

А мать стояла рядом и вздыхала. Опасное увлечение! Впрочем, все мальчишки одинаковы. Ее братья в детстве тоже увлекались солдатиками, войной, а выросли — все прошло.

8

Дома все торжественно поздравляли Юру. Больше других радовалась Ира.

— Вот хорошо! Ты рослый и сойдешь за третьеклассника, даже старше, — объявила она. — И мы вместе будем танцевать на балах: ты — в парадном мундире, а я — в парадном платье. Наши гимназии дружат и по очереди приглашают друг друга к себе на балы. Я уже была на вечере в вашей гимназии и танцевала в рекреационном зале. А ты был там?.. Нет? Он на втором этаже. На стене висит огромный портрет государя императора. Только ты должен стать кавалером, научиться танцевать и уметь по правилам приглашать даму на танец. Попроси маму, чтобы устроила для нас танцы.

Юра был поражен: он с удивлением, неловко улыбаясь и краснея, слушал ее. Куда девалась черная пантера, их Багира? Перед ним стояла совсем-совсем другая девочка, правда очень красивая…

Юлия Платоновна позвала на детский вечер всех «учащихся».

Юра танцевал только с Ирой. После первых двух танцев он разошелся вовсю, хотелось танцевать еще и еще. Кроме Иры, он сегодня никого не замечал, был счастлив и в душе решил: «Вырасту, женюсь на Ире». За чаем они сидели рядом. А когда разыгрывали фанты и Нина присудила одному фанту «поцеловаться с Юрой», фантик этот оказался Ирин. Девочки зашептали, что Нина так нарочно подстроила, и тотчас осудили Иру за то, что она «влипается в Юру». Мальчишки неодобрительно посматривали на него, а Алеша сердито надулся «за измену», не разговаривал с ним и даже не зашел на следующее утро.

Юра очень огорчился. Ведь Алеша тоже выдержал экзамен в Екатеринославское реальное училище, ему тоже придется ходить на танцы. Они и в Екатеринославе должны дружить. Так что им было о чем поговорить.

Но долго предаваться печальным размышлениям Юре было некогда. Он прошел на конюшню, попросил нового конюха оседлать смирную лошадку Ласточку — папа разрешил! — вывел ее за поводья на задний двор. Там он взобрался на седло и поскакал к балке.

Ира его ждала и рассердилась, когда он наконец появился верхом.

— А я уже решила уйти. Неужели ты до сих пор не знаешь, что кавалер должен приходить на свидание первым и ждать, а дама обязательно должна опоздать, иначе стыдно.

— Садись верхом — покатаю! — Юра спрыгнул, помог Ире сесть в седло, хотя она отталкивала его и кричала: «Я сама!».

Они катались по степи за садом часа два, взмокли сами, залоснилась от пота и тяжело дышала Ласточка. Конюх сердито ворчал, принимая поводья.

Дома Юре пришлось давать отчет папе — зачем он взял лошадь без спроса. Врать отцу он не мог, а сказать правду не хотел. Поэтому упрямо молчал, «бычком» опустив голову и уставившись глазами в землю. За упрямое молчание Петр Зиновьевич запретил ему ездить верхом, пока он не расскажет, что заставило его соврать конюху. Юра шумно вздыхал, но молчал, вспоминая сказанные как-то Татой слова: «Любовь требует тайны».

И все-таки Алеша заговорил первый:

— Только п-последний слюнтяй будет из-за девчонки дружбу ломать. Ты Андрей, а я Остап и даже сам Тарас Бульба, вот я кто.

— Я Андрей? — возмутился Юра.

— А кто п-предал запорожцев и ради красавицы п-перебежал к ляхам? Андрей! Я тебя п-породил, сказал ему Тарас Бульба, я тебя и убью… Становись!

— Но изменник Андрей с саблей в руке на своих пошел! А мы ведь давно в войну с девчонками не играем. Я не изменял!

— Все равно ты изменник!

— А ну повтори!

— И п-повторю — изменник!

— Ой, замолчи лучше, пожалеешь!

— П-подумаешь, испугал!

— Сам втюрился в Ирку, вот и ревнуешь!

— Я? Ревную? Д-да ты что? Я ненавижу д-девчонок и никогда в жизни не буду с ними ни д-дружить, ни играть. А Ирка форменная дура и вертихвостка. Так и передай ей!

В это время Алешу позвали.

Юра закричал ему вслед:

— Ага, удираешь! Трус!

Подслушавшая этот разговор Нина передала его Ире. Та рассердилась.

— Ты сейчас же должен вызвать негодяя, порочащего честь женщины, на дуэль, — объявила она Юре.

— Как — на дуэль? — спросил Юра.

— Так, как Ленский вызвал Онегина.

— Дуэль? Это интересно! — Но все же Юра засомневался, как же можно стреляться с лучшим другом.

— Ведь Ленский и Онегин тоже были друзья, — возразила Ира.

Скрепя сердце Юра решился. Он выбрал себе секундантом Тимиша, который сначала заартачился, но потом, сказав, что хлопцы должны и подраться, согласился пойти к Алеше и передать ему вызов.

9

Дуэль состоялась в каменоломне. Секундантом Юры, кроме Тимиша, был Гнат. Секундантами Алеши — семинарист Сашка и Борька-Табаки. Он, этот Борька, особенно радовался ссоре двух друзей.

Дрались на шпагах — выструганных сухих дубовых палках, заостренных на концах.

Конечно, Ира под огромным секретом сообщила каждой из подруг: «Только тебе, поклянись молчать!..» — о том, что Юра и Алеша будут драться из-за нее на дуэли.

Поэтому наверху по краям каменоломни уселись многочисленные зрители, кричавшие: «Скорее!».

Дуэлью командовал Сашка. Среди гранитных глыб выбрали ровную площадку. Саша выложил на ней камешками прямоугольник, отмерил по десяти шагов в каждую сторону и пробасил:

— Я надеюсь, никто из вас не трус и вы не будете извиняться. Сходитесь и деритесь, как Давид и Голиаф в священном писании, не на жизнь, а на смерть. Вперед!

— Начнем, пожалуй! — пропищал шакал Табаки.

Юра и Алеша устремились навстречу друг другу.

Обычные правила разрешали при поединке на шпагах лишь колоть и отбивать, запрещалось трогать лицо и шею. Нельзя было и рубить с плеча, как саблей. Но для этой дуэли Сашка объявил шпаги саблями и требовал, чтобы рубили.

Палки сухо стучали. Противники яростно отбивали удары друг друга. Высокому Юре было удобно — рубить Алешу по голове, но это запрещалось правилами, к тому же Алеша ловко подставлял палку и отскакивал, а затем наскакивал сам, стараясь ткнуть Юру в грудь.

Ярость обоих подогревалась криками зрителей. Наконец Юре удалось сильным ударом откинуть палку-саблю Алеши и ткнуть его острием в плечо. Капля крови на месте дырочки в рубашке отметила попадание. Алеша изловчился и после ложного выпада ткнул Юру в руку у пальцев, распорол кожу. После этого разозлившийся Юра ударил Алешу палкой по уху. Алеша бросил саблю, обхватил Юру руками за пояс и укусил в плечо.

Противники упали на землю.

Тимиш закричал:

— То негоже! Разнимем их!

Сашка срывающимся голосом заорал:

— Не трогай, пусть дерутся! — и, схватив Тимиша за руки, не пускал его разнять дерущихся.

Гнат вступился за Тимиша, Борис — за Сашку, секунданты тоже начали драться. Началась всеобщая баталия. Неизвестно, чем бы все окончилось, если бы не приехали подводы за камнями. Дерущихся разогнали.

Ира перевязала своим носовым платком рану Юры и сказала:

— Носи на память!

Она торжествовала. Девочки осудили ее поведение и перестали с ней разговаривать.

— Завидуют… — небрежно сказала Ира.

Это сражение было последним. И вовсе не потому, что взрослые запретили мальчикам играть в войну. Скоро надо было уезжать в Екатеринослав, появились другие заботы и интересы.

Юра теперь был всегда с Тимишом.

— Расходятся, Юрко, наши шляхи, — сказал Тимиш. — Моя гимназия — скот пасти, а твоя — книжки учить. Станешь ты агрономом, встретишь и не узнаешь. Вот моя думка.

— А ты, — смешался Юра, — учись дома. Экзамен приезжай сдавать.

— Нет, расходятся наши шляхи. Но ты не забывай. Пиши!

Чтобы показать, что он не забывает друга, Юра через день позвал Тимиша на лекцию для всех по физике. Шир-хан Кувшинский обещал показать «синематограф», которого здесь никто еще не видел и о котором ходило так много разговоров.

Тимиш, Юра с Алешей, Ира и все остальные впервые в своей жизни увидели в большом темном классе над головами сноп яркого света. По белой стене перед их глазами двигался поезд. Из паровозной трубы валил дым, колеса вращались, только почему-то в обратную сторону. Потом показали паровоз, мчавшийся прямо на них, все ближе, ближе, того и гляди — задавит. И хотя каждый понимал, что это только фотография паровоза, Борька-Табаки все же отбежал к стене, а Нина спрятала лицо в колени. Потом показывали охоту на оленей. Из леса выскочил большой олень, за ним мчались собаки, охотники стреляли из засады.

В заключение Кувшинский сказал, что в городах уже показывают большие картины — комедии и драмы, и объяснил, как устроен синематограф. Он что-то чертил на доске. Но никто из ребят ничего не понял, кроме слов «фокусное расстояние». Значит, синематограф — это интересный фокус.

Приближались дни отъезда. О ловких и тайных способах подсказки «засыпающимся», о тиранах-второгодниках и средствах борьбы с ними, об охоте воспитателей за «курцами», о трамвайных и театральных зайцах, о боях между классами и гимназиями, о бойкоте учителей, о карцере, о «волчьем билете» и прочем Юра мог слушать часами…

А потом бывшие вольные пташки с грустью распростились с любимыми лошадьми и собаками, с речкой Саксаганкой, со степными курганами. И в одно серое туманное утро в одном и том же поезде, в одном и том же вагоне оказались присмиревшие Юра (он же Маугли, Геракл, Тарас Бульба), Алеша (он же Каа, Геракл, Остап и атаман Наливайко), Ира — черная пантера, Борька-Табаки, Сашка — семинарист, Тая — епархиалка и другие ученики. Их сопровождали озабоченные, волновавшиеся мамы.

Удивительное дело! В вагоне Юрой овладевало то радостное возбуждение, ликование — он едет, едет, он гимназист! То вдруг начинало чуть-чуть щемить сердце и горло… Жаль было расставаться с родителями, с друзьями, с Тимишом. И, очень странно, жаль было расставаться с военнопленным Вацлавом Гиляком…

Зато Отто Пупхе Юра ненавидел. Он думал о том, что казак Кузьма Крючков отлично делал, когда накалывал на пику таких Пупхов. Он бы сам… И тут же он мысленно представил себе, как он будет прямо из окна гимназии наблюдать за солдатскими учениями.

Теперь он мог думать только о будущем…