Глава III. ГОРНЫМИ ТРОПАМИ.

1

Солнце опустилось за горы. Быстро темнело. Ярко-зеленые лес, виноградники, сады посинели, потускнели, потемнели. С гор повеяло прохладой. Партизанский полк Мокроусова, выполнив свою задачу, уходил из Судака.

На подводах везли продовольствие, теплую одежду, захваченные боеприпасы, много оружия, даже двадцативедерную бочку вина, которую рабочие винного подвала Мордвинова выкатили им на дорогу.

Мокроусов со связным часто проезжал вдоль колонны. Юре он нравился — высокий, длиннолицый, смуглый, с черными усиками, подтянутый — настоящий командир. Однажды, поравнявшись с Юриной повозкой, он сказал Бескаравайному, что нападение на Судак обязательно заставит Врангеля снять с фронта кое-какие части.

Впереди, с боков и сзади колонну сопровождали конники — боевое охранение.

Со стороны Судака донеслась частая ружейная и пулеметная стрельба. Все прислушались. Ординарец командира поскакал в конец колонны. Через полчаса он вернулся вместе с тремя верховыми, только что галопом прискакавшими из Судака. Оказалось, что в городе начался новый горячий бой: рассыпавшись цепью, в город вступил отряд врангелевцев, посланный «на выручку» Судака. А беляки приняли их за партизан. Началось сражение белых друг с другом, продолжают драться и сейчас.

Партизаны шли по обочинам дороги, рядом с подводами. Известие о новом бое в городе их очень развеселило. Они громко смеялись, шутили, разговаривали. Среди них Юра узнал брата старшеклассника Коли Сандетова. Когда Сандетов обгонял повозку, Юра его окликнул, но тот не ответил: то ли не счел нужным здороваться с подростком, то ли был очень занят.

Юра двигался вслед за пароконной подводой судачанина Умара, сдававшего лошадей напрокат. На Юриной повозке посредине лежал раненный в грудь партизан и вперемежку со стонами громко ругал при каждом толчке всё и всех: и ранивших его беляков, и самого себя, полезшего под пулю, и повозку, у которой такие жесткие рессоры, и дорогу, и лошадь, и Юру. А когда Бескаравайный не вытерпел и крикнул, чтобы он замолчал, он принялся ругать и Бескаравайного — за бесчувственность.

Длинная вереница подвод двигалась медленно.

К Мокроусову подъехал высланный вперед разведчик и доложил, что перед Таракташем татары устроили засаду. Мокроусов приказал подводам остановиться, а сам с группой бойцов быстро двинулся вперед. Юра мечтал: «А может быть, в Таракташе его не отпустят, возьмут дальше с собой? И он найдет Гришу-матроса и останется с партизанами? Вот позавидуют ему хлопцы!» Жаль, что их нет здесь.

Он снова стал рыться в ящике с оружием. Ему особенно понравилась японская винтовка. Легкая, словно игрушечная, она, казалось, была создана для него. Здесь же лежали и патроны — четыре обоймы. Две обоймы Юра сразу же сунул за пазуху, а две другие не успел — проходивший мимо партизан взял из его рук винтовку, осмотрел и повесил себе на шею, а свою тяжелую «Витерли» положил на повозку. И еще закричал:

— Эй, хлопцы, кому наганы нужны?

Наганы разобрали сразу. Разобрали и пистолеты с патронами. Все же Юра успел сунуть за пояс маленький велодок, негромко сказав при этом:

— Чтобы не свалился…

Этот пистолетик почти помещался на ладони. Патроны — длинные, узкие. Пули — маленькие. А спусковой крючок не торчал вниз, а отгибался к барабану: чтобы выстрелить, отведи пластинку вниз и тогда нажимай — красота!

В темноте он переложил велодок под рубаху, а за ремень засунул огромный револьвер, который одни из подходивших партизан называли большим смит-вессоном, а другие — морским наганом. Охотников взять морской наган было много, да патронов к нему не было. Юра же обнаружил, что к нему подходят патроны от японской винтовки. «Вот здоровый, как пушка! Чего доброго — на пятьсот шагов ахнет! — радовался Юра новому приобретению. — Хорошо бы попробовать». Он слез с повозки и пошел к находившимся впереди партизанам, готовый тоже выстрелить, когда те начнут стрелять. Но партизаны сидели и разговаривали так спокойно, словно никакого врага и в помине не было. Радовались удачному бою:

— Офицеров уложили не меньше полсотни, а наших потерь — восемь человек… Они еще друг дружку понабьют, будь здоров! А начальник гарнизона из города сбежал. Полковник их, который убит, говорят, из штаба Врангеля приехал голицынское вино попить. Допился!.. Здорово архиповская тройка сработала: и телеграф и телефонную станцию в дым разбили, начисто отрезали связь с Судаком…

— Ребята, а начальник городских стражников полдня в нужнике сидел, в яме, — смеясь, говорил молодой партизан. — Потом только узнали. А писаря коменданта с печатью, бланками и шифром в плен взяли, с собой везем. Пригодится…

— И еще пленные есть. Сына помещика Неффа заложником взяли. Сынок этот помещицкими карателями командовал, — рассказывал партизан-бородач.

— Главное, братцы, не это. Главное — оружие, одежду, продовольствие везем! Организованно, по плану склады взяли.

Вскоре подошли два бойца и передали приказ двигаться — впереди все спокойно.

— Не убег? — опросил Бескаравайный вернувшегося Юру.

— Охранял! — Юра показал морской наган и рассказал о своем открытии — японские патроны подходят.

— Баловство!.. Ну и башка трещит…

Въехали в Таракташ. Нигде ни одного огонька. Но людей, молчаливо стоящих на улицах вдоль стен, было немало. Кое-кто из них также молча подходил к прибывшим партизанам и жал руку.

Юре несколько раз казалось, будто он видел Юсуфа. Или показалось? Он громко позвал его.

Юсуф словно вынырнул из темноты:

— Ты звал меня? Что надо?

— Сейчас нас отпустят. Но я попрошу, чтобы меня оставили. Сходи утром к нам домой, скажи тихонько папе, что я у партизан. Пусть не беспокоится…

— А вас не отпустят… Я слышал разговор. Мулла и богатые запретили давать подводы. Дальше поедете.

— Правда? — обрадовался Юра.

Но Юсуф уже исчез.

Юра спросил Бескаравайного.

Тот подумал и сказал:

— Впереди Салы. Только нам ни большой шлях, ни Феодосия, ни Карасубазар, ни Симферополь ни к чему. Это не наши места. — Потом неожиданно спросил: — Что это за татарин?

— У нас работал. Хороший человек. Четыре Георгия. Звали в татарский эскадрон — не пошел.

— А ну, кликни кого из командиров.

Юра нашел того унтер-офицера, который спас его от Мышонка.

Бескаравайный посоветовал ему оставить тяжелораненого в Таракташе, у верного человека, и назвал Юсуфа. Тот ушел. Но как только колонна вышла из деревни, подводы остановили и раненого унесли. Юсуфа при этом не было.

Пока стояли, еще двое раненых с повозки перешли к своим на можару с сеном.

Бескаравайный перевернулся на другой бок и положил голову на подушку.

— Будто кувалдой по башке тарабанят. В случае чего, ты меня, браток, ежели засну, буди. Пригляди за моим конем, чтоб какой любитель чумбур не отвязал… Кинь ему сена… Арбуза бы соленого…

— Кровь у вас сочится, — сказал Юра. — Надо перевязать. — И, стараясь сделать это как можно аккуратнее, сменил окровавленную повязку.

— Трогай! — раздалась команда.

— Никуда не трогай! — закричал стоявший впереди Умар. — Сменить в Таракташе обещали! Дальше не поедем! Разгружайте!

Сзади тоже послышались голоса:

— Разгружай! Обещали до Таракташа!..

Из темноты донесся голос Мокроусова:

— Всех подводчиков ко мне!

Юра тоже подошел.

— Товарищи! — обратился к ним Мокроусов. — Татарские буржуи не дали подвод и запретили беднякам помогать нам, а ссориться с местным населением нам не с руки. Вы — народ трудовой, сознательный и должны понимать, что одно дело, когда вас мобилизуют возить что-либо беляки, а другое дело помочь своим. Разве вы за черного барона Врангеля и его банду помещиков и спекулянтов? Разъясняю — скоро вас отпустим. Дальше Садов не поедете.

— Обманешь! — с отчаянием в голосе крикнул Умар.

— Не обману. Мы уйдем в горы, а там, сами знаете, колесных дорог через хребты, где мы ходим, нет.

— А наших лошадей не возьмешь? — опросил Умар.

— Лошадей ваших не возьмем, — обещал командир. — А сейчас проголосуем, кто хочет ехать, а кто нет. Кто за то, чтобы помочь своим, поднимите руки!

— Товарищ командир, ты не слушай Умара. Мы поедем! — сказал кто-то из подводчиков.

— Поедем! — крикнул Юра.

— Что там голосовать, поехали — и все!

— Кому же тогда помогать, как не своим!

И все же командир, хотя и было темно, заставил проголосовать. Только Умар не поднял руки. Колонна двинулась дальше.

Часа через полтора остановились.

— Аджибей, немецкая колония!.. — пошло от одного к другому. Несколько бойцов отправились в селение.

Умар ушел в темноту. «Сбежал все-таки. Даже своих коней бросил», — решил Юра. Но вскоре Умар появился с большим ворохом сена в руках, бросил его к ногам лошадей, разнуздал их.

— Где взял? — быстро спросил Юра.

— Там! — махнул Умар рукой в темноту.

Убедившись, что его лошади дружно принялись за еду, он взял веревку и опять отправился за сеном. Юра сейчас же отвязал вожжи и поспешил следом. Стог душистого горного сена оказался в пятидесяти шагах от дороги. Юра сложил вожжи вдвое, свалил на них сено и поволок по земле. Серый уже издали показывал ржанием нетерпение. Юра разнуздал его, отпустил чересседельник, бросил ему охапку, вторую положил на задок повозки коню Бескаравайного и снова побежал к стогу. Он сходил еще два раза, разбудил Бескаравайного, помог слезть, расстелил сено на повозке, а сверху положил матрас, и хотел опять идти за сеном, но Бескаравайный его остановил:

— И так вздыбились, сидим, будто куры на насесте, как бы вниз отселе не загреметь.

— Не для себя стараюсь — для лошадей, — ответил Юра.

— Пущай едят, а будет речка — напоим.

Вернулись партизаны, ходившие в поселок. Принесли четыре винтовки, пять охотничьих ружей, три револьвера и пригнали отару баранов.

— У кого свободно? Кому положить?! — крикнул один.

— Сюда! — отозвался Юра.

Ружья и винтовки положили на повозку.

Прискакал верховой с донесением:

— Братцы, где командир?

Мокроусов стоял возле повозки, беседовал с Бескаравайным. Верховой доложил ему, что засада, оставленная повстанцами за Судаком на Феодосийском шоссе, дождалась беляков. Врангелевские части спешно шли на Судак. Засада неожиданно ударила по ним из пулеметов: по голове и хвосту колонны. Беляки разбежались, оставив много убитых, бросив подводы, боеприпасы и продовольствие.

— Отлично! — сказал Мокроусов. — Побольше переполоху наделать — наша задача.

— Подъем! Пошли! — разнеслась команда.

И подводы двинулись дальше.

Позади разгорелся пожар. Оказывается, партизаны подожгли сложенные вдоль дороги штабеля шпал.

Линия бушующего огня тянулась километра на два, причудливо освещая колонну повстанческого полка.

— Здорово горит! — радовались бойцы. — Жарко сегодня барону! Подпекает!

В темноте монотонное движение успокаивало. Теперь, когда отблеск пожара падал на людей, на повозки, Юре казалось, что невидимый враг следит за ними. На всякий случай он вытащил из-за пояса морской наган.

— Слушай, пацан, как тебя кличут? — спросил Бескаравайный.

— Юра.

— Ты чего крутишь у себя перед носом этой пушкой? Это ты брось! Еще ненароком в кого пальнешь или меня по голове саданешь. Так с оружием не обращаются.

Юра ничего не ответил. В самом деле, не мог же он ему признаться, что совсем не машет перед носом «пушкой», а целится в подозрительные темные пятна у дороги. Вдруг там засада? Выстрелы! Он — вперед: «Сдавайтесь!» Берет в плен генерала с военными бумагами, со всеми военными планами Врангеля. Когда-то, давным-давно, он мечтал захватить в плен Наполеона. А сейчас он, Юра, едет ночью в крымских горах вместе с отрядом и, уж конечно, будет воевать. Это не сон и не фантазия! Это факт. Лишь бы только не сразу отправили подводчиков, а дали повоевать. Он — красно-зеленый! Он будет мстить и за матроса-ревкомовца, и за тетю Олю, и за Никандра Ильича.

— Пепел Клааса стучит в моей груди! — вслух произнес он.

— Ты чего это? — опросил Бескаравайный.

— Уж очень все неожиданно…

— На войне завсегда так… Тяжелое дело! — сказал Бескаравайный как бы в раздумье.

Вдруг подводы остановились. Впереди слышался спор. Мокроусов приказал свернуть с шоссе на лесную дорогу, а Умар противился.

— Не поеду! Ты обещал ехать в Салы, а сейчас куда? — кричал он.

— Командир сказал: не дальше Салов, — напомнил чей-то голос. — Так оно и будет.

— Товарищи подводчики, кто поедет вперед, а то нам эти споры ни к чему! — громко крикнул Мокроусов.

Вызвались многие. Юра не стал ждать, объехал подводу Умара и поехал впереди. Вожжи он привязал за передок повозки. Серый шел по лесной дороге за пешими партизанами. Ветки задевали лицо Юры. Он все ждал, когда же будет засада, и даже устал от ожидания. Он то дремал, то просыпался и, когда Серый остановился, чуть не свалился с повозки.

2

Рассвет застал их в глубоком ущелье, на узкой лесной дороге, размытой ливневыми потоками. Куда ни посмотришь, деревья и кусты: дубы, грабы, ясень, кизил, боярышник. Местами на поросших травой склонах торчат каменные ребра. Слева, невидимая за деревьями, журчала речка.

— Стой! Дневка!.. — цепочкой побежало по колонне.

Юра, как и другие, свернул с дороги на поляну, под дуб, выпряг Серого и привязал его к повозке, а буланого — к дубу и задал обоим сена.

Бескаравайный спал, похрапывая. Повязка на его голове намокла, покраснела от крови. Будить или не будить? Пусть спит, намучился, решил Юра.

— Товарищи! — послышался голос командира роты. — Надо зарезать и освежевать двух баранов на варево. А ну, живее! Кто барашка разделает — получит шкуру.

Умар тут же поймал одного барашка и потащил его вниз. Один из бойцов схватил было второго, но тот вырвался и побежал. Юра, расставив руки, бросился ему наперехват. В этот момент чьи-то руки, протянувшиеся из-под куста, схватили барашка за задние ноги.

— Держи его, а то даст стрекача, как заяц!

Юра быстро обернулся на знакомый голос:

— Гриша-матрос?! Вот так встреча!

— Привязывай! Веревка на земле. Смотрю — и глазам не верю: сам сват мой собственной персоной! Ты как попал сюда? А где весь ваш экипаж? Сергей вроде и не собирался уходить из Судака.

Юра подсел к матросу, коротко рассказал обо всем и спросил:

— Где мы сейчас находимся?

— В урочище Суук-Су. Речка эта тоже Суук-Су. А тебе, того, тоже «суук»? [2]Замерз? Или, наоборот, в жар бросает. Дня через три, когда выяснится обстановка, вас всех отпустят. Нам столько подвод ни к чему.

— Я не хочу, чтобы меня отпускали. Я могу остаться. Скажи Мокроусову…

— Да ну?

— А куда мне спешить? Уроки нагоню.

— Ты о своих подумал?

— Юсуф сообщит, где я.

— А ты под пулю не спеши и не воображай, будто здесь охота на зайцев или гулянка. Придет советская власть — для вас, хлопцы, много дел найдется. А пока до свиданья. Пойду к своим…

Вернулся Умар с тушей барашка и шкурой. Он разрезал тушу, помыл каждый кусок в речке и стал раскладывать мясо по трем ведрам. В этот момент проходивший мимо Мышонок подхватил снятую шкуру и уже почти скрылся за деревьями.

Умар запричитал:

— Ай-ай, плохой человек!..

— Брось! — крикнул Мышонку Юра. — Эту шкуру дали Умару!

Он догнал Мышонка и схватился за шкуру:

— Командир обещал шкуру тому, кто барашка разделает!

— Ты что обижаешь, Мышонок, моего кореша? — раздался голос быстро появившегося матроса.

— Этот — твой кореш?

— Ага. Вместе охотились. Вместе Врангеля в плен брать будем.

— Думал занести шкуру Фросе в Эльбузлы. В хозяйстве пригодится…

— А ну, подойди!

Мышонок подошел к Грише, они о чем-то пошептались. И Мышонок протянул шкуру Юре:

— Бери, не жалко…

— Это не мне, Мышонок, это Умару, — сказал Юра.

— Какой я тебе Мышонок! Я — Машенок! Слушай сюда! Я прошел огонь, воду и медные трубы. Работал в цирке и в порту. Был у анархистов. Меня сам батько Махно боялся. Два раза меня вешали, три раза расстреливали, я сто раз бежал с тюрьмы. Я психованный, если меня заведут. А для своего кореша я всю молдаванку выверну наизнанку. Давай пять!

Пальцы у Мышонка были как железные.

Юра помогал Умару варить бараний суп в трех ведрах. Много таких ведер кипело под деревьями. Юра подкладывал дрова, солил, пробовал и был очень горд своей поварской самостоятельностью.

Когда суп поспел, Юра получил, как все, большую жестяную кружку вина, краюху пшеничного хлеба и стал черпать вместе с Умаром из большой миски горячий, душистый, крепкий бульон и куски баранины. После обеда он лег под повозкой и сразу же заснул.

Его разбудило требовательное ржание Серого. День клонился к вечеру. Жеребец нетерпеливо рыл копытом землю и успел вырыть большую ямку. Юра поспешил к своему любимцу, гладил его по шее, тихонько называл ласковыми именами. Серый негромко ржал и, тычась атласными губами в руку хозяина, просил, чтобы его напоили. Юра повел его к реке.

Конь сунулся губами в журчащую воду в одном месте, в другом, пока не нашел тихое местечко, и стал с удовольствием, не спеша пить. Несколько раз он поднимал голову, вздыхал и снова пил и пил, пока не раздулся, как бочка. Затем, стоя в воде, потянулся к зеленой траве на берегу. Юра привязал длинную вожжу к дереву — пусть пасется. Затем привел буланого, напоил и его.

На открытых горных лужайках трава в июле уже сохнет, а здесь, в тени, возле воды, было еще много зеленой травы. На другой день Юра так же кормил обоих коней, не выводя из реки. Было ясно, солнечно, безветренно. Спали на траве солнечные зайчики. Доносившийся сюда шум лагеря не нарушал, а усиливал впечатление лесного покоя.

Возвращаясь с Серым в лагерь, Юра встретил Гришу-матроса.

— Слушай, Гриша! — зашептал он с жаром. — В Аджибее у кулаков отобрали охотничьи ружья-централки. Красота! Ну, зачем они партизанам? Возьми два ружья — себе и мне. Мы ведь охотники. Попроси командира.

— Э, нет, браток… Распоследнее это дело — на войне о своей прибыли думать, барахолить. Мы воюем не за новые штаны себе. Заруби это на носу!

— Ну, если так нельзя, то давай сами смотаемся в колонию и реквизируем у кулаков.

— Совсем сдурел! Мы не бандиты. У нас — кто грабит, того к стенке. Понял? Нет, ум у тебя еще короток, к папе-маме надо тебя отправить.

Юра смутился, покраснел. Действительно, какие глупости городил… Он виновато посмотрел на матроса и нерешительно спросил:

— А немного овса Серому можно?

Матрос засмеялся, хлопнул Юру по плечу и скоро принес ведро овса. Юра свистнул, и Серый заржал в ответ.

Бескаравайный спал на матрасе, разложенном на земле под кустом, и что-то бормотал во сне. Лицо его раскраснелось.

Юра пошел искать фельдшера.

После ужина многие партизаны пошли к речке. Сняли пропотевшие гимнастерки, сапоги и с наслаждением, вскрикивая и взвизгивая от обжигающей ледяной воды, плескались в быстрых струях горной речки. Потом разожгли на береговой лужайке большой костер и запели любимую свою песню, сообща сложенную в отряде. Юра лежал на спине, смотрел в глубокое крымское небо с крупными ясными звездами. Порывы ветерка иногда обдавали его вкусным, приятным дымком костра. Чуть скосишь глаз — и видишь на фоне неба темные хребты гор. Юре было так хорошо, так хорошо, как никогда в жизни!

Партизаны пели. Запевал лихой разведчик Яша Хейф, феодосийский наборщик:

Мы очень долго голодали И спали в стужу на снегу. Походы часто совершали, Война была вся на бегу. Вдали трещали пулеметы, Лилася всюду кровь в горах, Повстанцев смелые налеты, У белых паника и страх. Мы знаем крымское подполье И всю работу в городах. Погибло много за свободу, Угрюмо смотрит Чатыр-Даг.

3

Разведчики доложили, что в Салах остановился карательный отряд белых с пулеметами и двумя пушками. На другой день в полдень комиссар отряда собрал подводчиков и обратился к ним с речью:

— Вот что, товарищи! Контрреволюционеры много брешут на красных, на советскую власть, на коммунистов. Даже капля камень точит… А я расскажу вам правду, какое сейчас международное и внутреннее положение, расскажу о нашем рабоче-крестьянском вожде — Владимире Ильиче Ленине. И тогда вы поймете, кто такие красно-зеленые, а точнее — бойцы повстанческих советских полков, потому что зелеными называет себя и шайка дезертиров в горах. Расскажу вам, за кого, за что мы воюем. Кто нас ненавидит, кто задушить нас хочет?.. Сами это знаете и видите: генералы, министры, князья, фабриканты, помещики, белоофицерская свора. А кто нам помогает, кто в наших рядах? Рабочие, крестьяне, солдаты, матросы, все народ трудовой. И еще большевикам помогают и многие большие ученые, доктора, учителя, агрономы. Они тоже трудящиеся люди. А теперь сами соображайте, за какой лагерь вам стоять надо: за генеральско-баронский или за народный?

Комиссар сидел под деревом, обняв руками колено, и, простодушно улыбаясь, спросил:

— Как вы думаете, почему разрушенная, голодная, холодная, раздетая Советская Россия не только разгромила отлично вооруженные, одетые, обутые, накормленные армии Колчака, Деникина, Юденича и других белых генералов, но и полчища Англии, Франции, Америки, Японии, Греции и других интервентов?

Никто не ответил. Юре комиссар нравился. Уж очень он доброжелательно и запросто, как старый знакомый, разговаривал. Юра сел так же, как он, поджав под себя левую ногу, а руками обхватил приподнятое правое колено.

— Почему, — продолжал комиссар, — в Германии, в Австро-Венгрии, Турции и других странах по примеру русского народа сбросили царей, королей, султанов и началась революция? Почему восстали французские военные матросы в Одессе и Севастополе и отказались воевать против нас?

И опять никто не ответил. А комиссар продолжал:

— Я не буду вас агитировать за советскую власть. Сами видите, особого труда не требуется, чтобы понять, на чьей стороне сила и правда. Ну, вот ты, например, — комиссар показал на Умара, — что ты знаешь о нас?

— Я — что? Я ничего. Сказали, зеленые забирают подводы… Ну, забрали и меня.

— Ну, а ты что слышал? — обратился комиссар к пожилому подводчику.

— Я скажу, что знаю, а вы, того, не рассердитесь?

— Говори откровенно.

— Говорят, что большевики продали Россию немцам и что будто зелеными командуют бандиты-каторжники.

— Неправда! — вмешался другой подводчик. — Я знаю. Зелеными командуют большевики-матросы Мокроусов и Папанин, что высадились в Капсихоре, и большевик Макаров, который обдурил генерала Май-Маевского и был его адъютантом.

— Ну, насчет того, кто кому продает Россию в розницу и оптом, мне вам нечего рассказывать. Вы в Крыму здесь насмотрелись сами, — еще мне расскажете… А насчет зеленых… Правильно! Мы, советские повстанческие полки, помогаем Красной Армии тут, в тылу у белых, освободить Крым, последний оплот контрреволюции. Врангель боится партизан и хочет, дурак, залучить нас к себе. Вот его воззвание. Слушайте! «Братья красно-зеленые! Протяните нам руки, и мы пожмем их. Все преступления, совершенные вами, прощаются». А Макаров ему ответил: «…Сумасшедший «стратег» Врангель! Вы пишете: …красно-зеленые, протяните нам руки, и мы их пожмем». Но как мы можем пожать ваши подлые, грязные руки, обагренные кровью рабочих и крестьян?! Жаль, что вашу гнусную авантюру не понимают солдаты и рядовое офицерство, втянутое в нее обманом. Мы-то их действительно примем, как братья, и гарантируем жизнь и будущее. Ваше же положение сейчас незавидное: красные подходят к Варшаве, на вашем фронте появляются все новые и новые части Красной Армии. Советская Россия разгромила всех врагов на всех фронтах. Остался только Врангель. Но приходит час расплаты с ним!

Товарищи солдаты, офицеры! Мы обращаемся к вам с последним призывом: покидайте ряды белых, идите в лес! Вы найдете там нас. Не дайте уйти приспешникам буржуазии, которые за вашими спинами грузят чемоданы, чтобы удрать за границу»…

Комиссар сложил листок и продолжал:

— Подписал это письмо Макаров.

— А Мокроусов?

— В тысяча девятьсот двенадцатом году царская охранка уличила Мокроусова, молодого матроса с миноносца «Прыткий», в революционной деятельности. И он бежал с подложным паспортом в Англию. Там он работал на шахтах, плавал на многих судах. А когда Мокроусов возвращался с китобойного промысла в Буэнос-Айрэс, он узнал о революции в России и через Японию прибыл в Россию. Партия прислала его в Симферополь. Он организовал из моряков Первый Черноморский революционный отряд, который сражался против Каледина на Дону, против немцев под Николаевом и Херсоном, против сейдаметовцев в Крыму.

— А зачем шпалы сожгли? — спросил кто-то.

— Шпалы сжигаем, чтобы не дать построить железнодорожную ветку Джанкой — Перекоп. Эта железная дорога нужна Врангелю для бронепоездов и подвоза снаряжения и войск. А дрова сожгли, чтобы белогвардейцам нечем было топить паровозы. Бешуйские угольные копи мы взорвали.

— А беляки снова лес нарубят! — сказал кто-то из подводчиков.

— Мы снова сожжем!

— А они снова нарубят!

— Снова сожжем!

4

К комиссару подошел молодой партизан в английской форме, без погон (теперь все были без погон) и, наклонившись, о чем-то негромко спросил.

— Не возражаю, товарищ Комсомол. Бери молодых. Беседуй.

Товарищ Комсомол позвал партизан и подводчиков помоложе и повел за собой. Они спустились к реке, расселись под старым тенистым дубом. Всего собралось шесть человек. Юра хорошо знал только Манаса, с которым дружил два года назад, с остальными же, хотя он и видел их в Судаке, знаком не был. Всем ребятам было на вид лет по шестнадцать-семнадцать.

— Пусть старшие говорят там, — начал партизан, взлохматив пятерней копну русых волос, — а здесь у нас будет свой разговор. Кто из вас знает, что такое эркаэсэм?

Собравшиеся недоуменно переглянулись. Партизан продолжал:

— Неужели никто из вас не слышал о комсомоле?

— Так это же ваша фамилия! — чуть улыбаясь, медленно подняв огромные ресницы, отозвался Манас.

Юра рассмеялся. Он знал от Сережи, что комсомол — это Коммунистический Союз Молодежи.

— Зачем смеяться? — лениво сказал Манас. — Его же сам командир назвал «товарищ Комсомол»…

— Ладно! — улыбнулся партизан. — Давайте знакомиться. Я секретарь комсомольской ячейки. Зовут меня Лука.

— Разве вы не партизан? — спросил один из подводчиков.

— Я комсомолец-партизан.

— А как вы стали комсомольцем и партизаном? — спросил Юра.

Лука засмеялся и сказал:

— Долго рассказывать… Но если интересно, как становятся… Сам я сын столяра. Учился в городском пятиклассном училище. Там ребята собирались вместе книги читать по домам, по очереди. Читали «Мать» Горького, «Спартак» Джованьоли, «Что делать?» Чернышевского, «Овод» Войнич…

— Вас тоже выдал священник, узнавший о тайном обществе? — спросил Юра. И добавил: — А Джемма у вас была?

— Нет, все иначе! — засмеялся Лука. У него были ровные белые зубы, и смеялся он так, что все тоже заулыбались.

— Читали книжки Рубакина о науке, о прошлом нашей планеты, о первобытном человеческом обществе. Потом достали несколько толстых книг «Земля и люди» Реклю с замечательными картинками. Дальше — больше. Мы собрали много книг и давали их читать ребятам. Свою библиотеку мы назвали «Буревестник». Кто-то принес «Коммунистический Манифест» Маркса и Энгельса. Прочитанные книги обсуждали. Создался кружок. Конечно, все мы мечтали о героических подвигах во имя народа. А в это время брали на войну всех — и старых и молодых. Я пошел в школу прапорщиков, окончил, сбежал от беляков и стал подпольщиком. Однажды спал я дома на чердаке. Дом окружили белогвардейцы. Я уложил офицера из нагана, вылез на крышу и удрал. Пробрался к партизанам… Так вот насчет эркаэсэм. Буква «р» значит российский, «к» — коммунистический, «с» — союз, «м» — молодежи: Российский Коммунистический Союз Молодежи! А в разговоре называется «комсомол». Его главная задача помогать Коммунистической партии строить советскую власть и защищать ее от врагов. Значит, вы ничего не слышали о комсомоле?

Все промолчали.

— Ну и ну! Придется начинать с самого начала.

Лука нахмурил мохнатые брови, всем своим видом подчеркивая сложность задачи, выпавшей на его долю. На его щеках выступил румянец, большие серые глаза блестели.

— Коммунисты, большевики — самые храбрые и бескорыстные борцы за благо народа, за рабоче-крестьянскую власть. Молодость не мешает быть такими же сознательными, такими же храбрыми и честными. В истории много примеров отваги подростков и юношей из народа. Они участвовали во французской революции еще сто тридцать лет назад, в Парижской коммуне — пятьдесят лет назад, в русской революции девятьсот пятого года…

Лука рассказал, что в дни Парижской коммуны даже двенадцатилетние ребята храбро воевали в батальонах национальной гвардии. Особенно отличились подростки Эрнест и Феликс Дюан — они бросились в штыковую атаку и захватили баррикаду. Горнист-подросток обнаружил, что версальцы устроили засаду на одной из баррикад. Версальцы его поймали, приказали сдаться и молчать. А он протрубил своим сигнал и тут же пал, сраженный пулями.

…Революционные армии всегда и везде превосходят противника воинской доблестью, патриотическим воодушевлением. Во время Великой французской революции голодная, разутая и плохо обученная народная армия выгнала интервентов из Франции, разгромила свою контру. А почему? Каждый ее солдат, ради того чтобы отстоять завоевания революции, не задумываясь, жертвовал собой. Он сражался за народ, за свободу. Поэтому, когда белогвардейцы твердят о том, что наша Красная Армия плохо одета, голодает, плохо обучена, всегда вспоминайте уроки истории…

И тут Юра не вытерпел и быстро, чтобы не прервали, выпалил:

— В Отечественную войну тысяча восемьсот двенадцатого года у нас подростки тоже воевали в ратном ополчении и проявляли чудеса храбрости.

— Правильно. Только тогда защищали Россию от нашествия Наполеона, а Владимир Ильич Ленин призывает нас воевать за Советскую Россию, за рабоче-крестьянскую власть, за диктатуру пролетариата. Наш лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Они нам помогают, а мы помогаем им.

Потом Лука отвечал на вопросы, а вопросов было много: как же так, Ленин не рабочий и не крестьянин, а за революцию? Как узнать, предан ли подросток революции? Может ли комсомолец ходить в церковь, если его родители заставляют? Можно ли вступить в комсомол по секрету от отца? Могут ли дивчата вступать в комсомол? Если свадьбы отменяются, то как же тогда жениться или выйти замуж?

Юра спросил: дают ли комсомольцам оружие? Вместо ответа Лука похлопал по кобуре своего пистолета, как бы говоря: «Видишь?».

Все для Юры было новым. Больше всего его воображение увлекли революционные взрывы во многих странах. Лука говорит, что даже в таких странах, где она пока еще не «бушует», она вот-вот разразится. Там уже стачки, забастовки и вот-вот начнется вооруженное восстание. Во всяком случае, если пока и не началось, то грянет после разгрома белых. И они, комсомольцы, поедут в далекие страны — в Африку, Индию, Мексику — помогать своим братьям по классу отрубать голову гидре контрреволюции.

«Колониальные народы восстанут и сбросят ярмо колониализма». Юра вспомнил, что когда-то индийским повстанцам капитан Немо помогал освободиться от владычества англичан.

И Юра «зажегся».

Увлекшийся Лука красочно описывал, как молодые венгры боролись за Советскую Венгрию, как молодые немцы боролись за Советскую Германию, как молодые арабы восстают против поработителей. Послушать его — всемирная революция уже началась, теперь главное — не опоздать.

— Если поедем в Индию, — спросил Юра, — лошадей где оставим? Лучше их отвести домой, а уже потом ехать.

Услышав это замечание, Лука замолк, потом сказал, что, прежде чем ехать в Индию, надо освободить Крым, сбросить белых в Черное море, разбить белополяков, а уж потом самые боевые из комсомольцев, преданные международной революции, поедут каждый по своему выбору: хочешь — в Южную Америку, хочешь — в Северную, в Австралию, в Индию — куда угодно!

Юра тут же попросил, чтобы его послали в Индию. Он очень любит эту страну, а по-индейски говорить быстро научится.

— Не по-индейски, — поправил Лука, — индейцы живут в Америке, а по-индийски.

Тут пришло время ужина. Ни в этот вечер, ни на другое утро Юра не мог думать ни о чем ином, только о том, как он поедет помогать индийским повстанцам. Он увидит Индийский океан, Гималаи, Бомбей, священную реку Ганг. Словно Ким, тот самый мальчишка, ставший английским разведчиком, о котором писал Киплинг. Но ведь Ким — за англичан! Значит, он враг индийцев. А сам индиец?! Нет, полуиндиец-полуирландец. А потом, национальность не играет роли, главное — чью сторону держит человек. Юра вспомнил картину Верещагина «Расстрел сипаев»: сипаи — индийцы-партизаны — привязаны к жерлам пушек, а английские солдаты стоят наготове с запалами.

5

Юра уже два раза подходил к Луке, чтобы поподробнее разузнать, как должна делаться мировая революция в такой стране, как Индия. Комсомольскому секретарю было некогда, поэтому он отвечал как можно короче: «солидарность мирового пролетариата», «свергают помещиков», «революционная стратегия»…

Зато Мышонок, маленький, юркий Мышонок, которого некоторые партизаны называли «анархист», знал все это совершенно точно.

— Что надо? Собрать братву, пулеметы на тачанки. И даешь мировую революцию! Контриков — к ногтю! Да здравствует всемирное народное правительство! Нет, заврался, никакого правительства не надо! Сам слышал, как один говорил: отомрет государство и государственная власть, и не будет ни милиции, ни судов. Полная свобода! Долой частную собственность! Твое — мое! Долой семью! Хочешь — любишь, хочешь — нет, у солдата денег нет! Все пьют, все песни поют! К черту богов! Даешь мировую революцию!

Проходивший мимо Мокроусов услышал разглагольствования Мышонка, подошел и сказал:

— Ты что пацану голову морочишь своей анархистской чепухой?

— А разве при коммунизме не все будет общее?

— Ты мне лучше скажи, если все станут только пить, петь и жрать, то когда же люди будут пахать, сеять и печь хлеб. Что пить и жрать будешь? Да, насчет выпечки хлеба… Поди-ка посоветуйся с Бескаравайным, у кого в Эльбузлах выпечь хлеб для отряда.

— За что такое недоверие рабочему классу, товарищ командир? Это у меня раньше анархизм был, а сейчас я самый сознательный и за мировую революцию свою единственную голову не пожалею. Бескаравайный ни Фроси, ни Дуси не знает. Осечка получится. Я смотаюсь к бабенкам, привезу муки и скажу: «Айн-цвай-драй, чтобы был хлеб по щучьему велению!» И сразу сюда привезу.

— А помнишь тот раз?

— Братишка! Я же ясно сказал — «сразу сюда». Конь о четырех ногах и то спотыкается. Пошли меня, и сальдо будет в нашу пользу. Мне это пара пустяков…

— Хорошо! Посмотрим! Вернешься — сразу же явишься ко мне, доложишь. А за хлебом поедешь с Бескаравайным. Не спорь! И еще Сандетов поедет. Дождешься ночи и иди договаривайся.

— Беляки еще не получили из-за границы такой бинокль, чтобы меня днем увидеть. Я как та невидимка. Раз — и в дамках!

— Иди, но предупреждаю…

— Испаряюсь!..

«Мышонок, — подумал Юра, — как полковник Жерар у Конан-Дойля. Такой же маленький, хитрый и быстрый».

— «Ту би ор нот ту би, зет из зе квесчен?» — громко сказал Юра, когда привел Серого с водопоя.

Серый отдохнул и «играл».

— Ты что бормочешь? — спросил Лука, беседовавший с Бескаравайным.

— «Быть или не быть, вот в чем вопрос?» — так говорил Гамлет, принц датский. Если ехать в Индию, то что делать с Серым? Вот в чем вопрос!

— Слушай, друже, тогда меня занесло. И мне уже влетело от командира за «мировую революцию». Собери ребят, и я расскажу вам о наших крымских делах.

И снова они сидели под тем же дубом.

— Еще до войны служил в Симферополе в солдатах, — рассказывал Лука, — молодой паренек, бывший рабочий, сообразительный, грамотный — за четыре класса реального экзамены сдал. И самообразованием занимался. Началась война, много младших офицеров поубивало. И вот вызывает начальство этого солдатика и предлагает идти в школу прапорщиков. Через полгода он командует взводом, а потом и ротой на румынском фронте. Подружил с солдатами, познакомился с большевиками-подпольщиками. Началась революция. «Долой войну за интересы царя и капиталистов!» — провозгласили большевики. И прапорщик распустил свою роту по домам, а сам махнул в Крым, на революционную работу… В апреле восемнадцатого года молодой большевик в офицерской форме без погон, с мандатом областного военно-революционного штаба в кармане, шел по улице. И вдруг натыкается на белогвардейских офицеров. «Кто вы такой?» — спрашивает штабс-капитан Турткул, палач у полковника Дроздовского. Ну, а кто такие дроздовцы — вы сами знаете. Самая свирепая банда душителей советской власти, самая оголтелая офицерская дивизия белых. Что бы вы сделали на месте молодого большевика?

— Убежал бы! — сказал Коля, один из подводчиков.

— Выхватил бы наган и офицеров уложил! — заявил Юра.

Остальные промолчали.

Лука, улыбаясь, посмотрел на него.

— Он поступил хитрее. Он козырнул и доложил: «Штабс-капитан сто тридцать четвертого Феодосийского полка Макаров». Он действительно раньше служил в этом полку на румынском фронте, но прапорщиком. «Почему без погон, где документы?» — спрашивает белогвардеец. «Господин капитан, какие документы и погоны, если кругом красные?! Пробираюсь с трудом, чтобы быть там, где решается судьба России. Только здесь мое место!» Нашелся один офицер, который подтвердил, что знает его по румынскому фронту. И попал молодой большевик Павел Макаров в адъютанты к самому генералу Май-Маевскому — правой руке Деникина. Ну что бы вы делали на его месте? — опять задал вопрос Лука.

— Убил бы генерала! — объявил Коля.

— Сообщал бы военные секреты своим! — сказал Юра.

— Убить неумно, — заметил Лука. — А вот военные планы белых, секреты он действительно сообщал советскому командованию через брата, которого устроил к Май-Маевскому ординарцем. А главное, он мешал Май-Маевскому, войска которого наступали на решающем направлении: Орел — Тула — Москва, командовать своей армией. А как? Генерал был пьяницей, и Макаров использовал эту его слабость. Генерал был очень самолюбив, и Макаров это тоже использовал. Генерал был бабник, Макаров использовал и это. Макаров ссорил деникинских генералов между собой, натравливал их друг на друга. И тогда за неудачи Май-Маевского сменили и назначили Врангеля. А Май-Маевский уехал в Крым, и Павел Макаров с ним. Богатая и красивая молодая женщина, полюбившая Макарова и тоже переехавшая в Крым, предлагала ему уехать с ней за границу. Однако Макаров, верный революционному долгу, отказался. Потом Макаров ушел в горы, создавал партизанские отряды, не давал жизни белякам. Врангель приказал во что бы то ни стало доставить его живым или мертвым и назначил за него крупную награду. В январе этого года должно было начаться вооруженное восстание в Крыму. Контрразведка через агента выследила в Севастополе штаб восстания во главе с Владимиром Макаровым, братом Павла, и расстреляла весь подпольный штаб. Организовался второй подпольный комитет большевиков. Провокатор Мацкерле, по кличке «Барон», выдал и их контрразведке. Этого мерзавца мы поймали и расстреляли в балке.

— А когда самого Макарова арестовали, то он бежал из Севастопольской крепости, — дополнил Юра.

— Да. А откуда ты знаешь?

— Слышал. Народ говорит. Смелый, говорят, отчаянный!

— Вот какие у нас командиры. Чтобы сорвать заготовку шпал для постройки железной дороги, Макаров решил захватить присланные на это деньги. Партизаны явились в контору. Макаров выдал себя за контрразведчика из Севастополя и под видом проверки номеров серий присланных кредиток заставил отдать ему десятки тысяч рублей, ну, и оружие, конечно. А деньги — подпольному комитету.

— Вы же сказали, что подпольный комитет партии разгромили, — напомнил Юра.

— Создали другой… Да их не один, как и партизанских отрядов… Сейчас многие мелкие партизанские отряды сливаются в крупные. Нас уже несколько полков. Скоро с нами сольется Степной партизанский отряд. Им командует перебежавший от Врангеля штабс-капитан Бродский.

— Степной отряд? — выкрикнул Юра. — Бродский?

— А что тебя удивляет? Партизаны есть и в горах, и в городах, и на берегу, и в степи.

— Капитан Бродский — врангелевец, белогвардеец!

— Ну и что? Как-то мы встретили переодетых офицеров. Спрашиваем: куда? Туда, отвечают, где настоящая Россия. Они ушли из врангелевской армии и хотели укрыться у рыбаков, чтобы перебраться в Советскую Россию. Мы взяли с собой их и их товарищей, притаившихся в кустах. Думаем: верить им или нет? А ночью явился Иван Пашков и спрашивает: «Офицеры появлялись? Они люди честные, и послал их подпольный комитет большевиков».

— Значит, правда, что партизанским отрядом командует Бродский?!

— А тебе не все равно? — Лука снисходительно засмеялся.

Но Юра уже вскочил и быстро зашагал в сторону.

— Эй, куда ты? Я еще не кончил! — крикнул ему Лука.

Но Юра шел, опустив голову, не оглядываясь.

6

Поглощенный своими мыслями, Юра подошел к кустам, возле которых оставил Серого с повозкой. Ни повозки, ни лошадей, ни Бескаравайного не было. Перепуганный, он бросился к реке. Стреноженные лошади паслись вдоль берега, а неподалеку, привалившись спиной к дереву, полулежал Бескаравайный. Неуклюжее сооружение из бинтов и ваты, сделанное на его голове Юрой, грязно-черное от пыли и крови, сменила аккуратная, легкая снежно-белая повязка. Выглядел он совсем здоровым. Рядом с ним сидели два партизана. Одного из них Юра видел с Бескаравайным на перекрестке в Судаке. Второй — огромный, рыжий, в фуражке на затылке, — с увлечением о чем-то рассказывал. Заметив подошедшего Юру, он резко оборвал рассказ, вскинув на него злые, прищуренные глаза. Последние его слова, которые Юра расслышал, были: «…так что теперь наши станичники не дюже в почете!».

Другой партизан — тот, который раньше видел Юру, — тоже смерил хлопца подозрительным взглядом и сказал:

— Шел бы ты, милок, отсель, не мешал бы нам про меж себя толковать…

Юра отбежал к ручью и сел на каменистом берегу, свесив ноги. Он все еще не мог прийти в себя. «Гога Бродский перешел на сторону советской власти? И этому верят? Какая чушь! Но я-то знаю, что это невозможно!».

Подошел Бескаравайный.

— Что ты бормочешь, как сыч? Бубнишь: «черт». Обиделся на Петра? — обратился он к Юре.

— Да нет, другое… Так…

— Чудачок ты!

— Вы же скрытничаете! Прогоняете. Значит, не доверяете. Так чего же я!.. — От волнения Юре трудно было говорить.

— От чудак-рыбак! Ну, что тебе, молодому, в наших казацких делишках?

— Ага! Значит, вы считаете меня мальчишкой, да? А кто вам про две роты на Ферейновской горке сообщил? Кто вас вез и голову вам перевязывал?! Кто сторожил вашего коня?

— Ну, чего нам лясы точить? Про все про это, про что мы говорили, писалось в нашей газете «Донской вестник», а когда Врангель ее закрыл, то в «Голосе Дона».

— А почему казачьи газеты закрыли?

— Ты как тот репей! — Бескаравайный опустился на траву и, потягивая цигарку и позевывая, заговорил лениво.

Из его слов Юра понял, что деникинское войско состояло из двух армий: добровольческой и донской, из донских казаков. Кроме того, были еще кубанские казаки, у которых тоже свои генералы. Когда деникинцы драпали из Новороссийска в Крым, то добровольцы захватили почти все суда. Почти двести тысяч деникинцев бежало! Казаков погрузилось немного, да и тем пришлось бросить лошадей, а многие даже остались без оружия. Он, Бескаравайный, хоть седло спас, а вообще жаль, что не остался там. Начальство донских казаков — атаман и Войсковой круг — удрало со всей казной на пароходе «Дунай» в Турцию, в Константинополь. Среди казаков, которых привезли в Евпаторию, начались разговоры, что надо помириться с советской властью, вернуться в родные станицы, так как даже дураку ясно, что война проиграна, за большевиков — народ! В Красной Армии, в коннице Буденного было много донских казаков, так что тем казакам, которых привезли в Крым, приходилось воевать против своих же станичников.

В казачьей газете «Донской вестник» была напечатана статья о необходимости примирения казачества с Советской Россией. Врангель закрыл газету…

Бескаравайный с товарищами и группой казачьих офицеров плюнули на Врангеля и ушли из поселка Саки, рассчитывая пробраться на Дон. Это им не удалось, и после многих мытарств одни решили вернуться к белогвардейцам, а другие, в их числе и Бескаравайный, пристали в деревне Товель к партизанам. Павло же с группой казаков перебежал из врангелевской армии недавно. Он рассказывает, что Врангель задумал высадить десант казаков где-нибудь поближе к Дону и поднять восстание казаков против Советов.

— Только эта затея зряшная, — закончил рассказ Бескаравайный. — Казаков поумнее к Семен Михалычу Буденному тянет… А ты зря взбучился! Никаких секретов у меня нет.

— Меня не это обидело, а почему Лука мне не верит. Я говорю: «Белогвардеец Гога не такой, чтобы перейти на сторону советской власти», а Лука отвечает: «Почему ты так думаешь, перешли же к нам честные офицеры!» Так то честные!

— Это что за Гога? — как бы нехотя спросил Бескаравайный.

— Штабс-капитан Гога Бродский, который командует Степным партизанским отрядом…

— Степным? Это тем отрядом, который с нами будет соединяться?

— Ага! Этот Гога в восемнадцатом году, когда немцы входили в Крым, заманил в Алушту советское правительство Таврии. Ответил им по телефону, что в Алуште советская власть и путь на Феодосию свободен. А когда они приехали, расстреляли их. И сам Гога тоже расстреливал!.. Слушайте, об этом же знает Гриша-матрос. Вы его спросите!

— Да ты понимаешь, чего наговорил, а?! — Бескаравайный уже не зевал, а пытливо, даже сердито смотрел на Юру.

— А что здесь не понимать?! Гога Бродский никогда, никогда не перейдет на сторону советской власти! Он сын богатого помещика в Екатеринославской губернии и против революции.

— А ну, пойдем к командиру!

Бескаравайный легко встал, и они зашагали к большому шалашу.

Командир выслушал Бескаравайного.

— Интересно! — сказал он. — И откуда ты, хлопец, живя в Судаке, знаешь о том, что творится в степи? Да еще у партизан? Ты садись. Говори не спеша. Обстоятельно.

Юре очень нравился командир: разговаривает не свысока, как равный с равным. И Юра рассказал все, что знал о Гоге.

— Только я о Степном отряде ничего не знаю. Я знаю Бродского и его семью. А его фамилию назвал Лука. Будто он командует этим отрядом…

— Тут только одна заковыка, — сказал Бескаравайный. — С чего б это гимназер двадцати одного года вышел в штабс-капитаны?

— Я же сказал вам, что он в восемнадцатом году в Алушту советское правительство Таврии заманил и сам участвовал в расстреле. Его тогда сразу же сделали поручиком… А потом пошло.

— Ладно! Проверим. За сведения спасибо! — объявил командир. — Только ты обо всем этом никому ни пол слова. Обещаешь?

— Обещаю. А за овсом и сеном можно съездить?

— Сколько ты привезешь на рессорной повозке?! Я можару пошлю.

— Ну как? — спросил Юра уже поздно вечером, когда Бескаравайный, стащив с повозки матрас и подушку под дерево, укладывался спать.

— Здоровый…

— Я спрашиваю о Степном отряде.

— Разведают. Если этот партизанский отряд — белогвардейская липа, то ты уберег нас. Понимаешь?