Первый выстрел. Роман.

От редакции.

Роман «Первый выстрел» — последнее произведение писателя Георгия Павловича Тушкана. Заключительные главы романа он принес в издательство за несколько дней до своей внезапной, безвременной смерти. В своем письме, приложенном к рукописи, он писал:

«Я хотел показать сегодняшнему молодому поколению — подросткам, юношам и девушкам, — как пятьдесят лет назад их юные сверстники, герои этой книги, увлеченные и окрыленные великими революционными идеями, становились под знамя Ленина, как они посильно участвовали в гражданской войне, создавали первые комсомольские ячейки. На их глазах, в огне и буре гражданской войны, рождалось Советское государство, и вместе с ним мужали и закалялись характеры юных ленинцев».

В романе немало автобиографических черт. Автор провел детство и юность на Екатеринославщине и в Крыму. Впечатления и воспоминания очевидца и участника многих эпизодов романа придают ему особую документальную убедительность и художественную достоверность.

Георгий Павлович Тушкан известен юным читателям по его романам «Джура», «Друзья и враги Анатолия Русакова», «Черный смерч», «Охотники за «фау», «Птицы летят на север» и другим книгам.

Писатель-коммунист, офицер-артиллерист в Великую Отечественную войну, человек большой души, он был неутомимым путешественником, жизнелюбом, страстным охотником и рыболовом, горячо влюбленным в природу, он много ездил по родной стране и по зарубежным странам. Вдоль и поперек он исходил хребты Памира, Кавказа, Крыма и наш русский Север. Мужественной романтикой подвига окрашены все его книги, любимые прежде всего мальчишней, подростками. Для них он писал, их любил и понимал, за их судьбы тревожился и болел и им отдал всю свою творческую жизнь.

Г. П. Тушкан, закончив роман «Первый выстрел», задумывал его продолжение, книгу о комсомольцах двадцатых годов, но смерть помешала осуществлению этого замысла.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТЕПНЫЕ ГОРИЗОНТЫ.

Глава I. ДВЕНАДЦАТЫЙ ГОД.

1

Юра Сагайдак считал, что ему очень не повезло: ведь надо же, чтобы в этот двенадцатый год, когда ему исполнилось всего лишь семь лет, разразилась война с Наполеоном.

Но все горячие сражения, погони, засады, лихие гусарские атаки происходили далеко от тех мест, где жил Юра. Здесь, в Екатеринославской губернии, среди ровной бескрайней украинской степи, на территории сельскохозяйственного училища, директором которого был Юрин папа, жизнь текла так обыденно, так скучно, будто войны и не было. Здесь никто не интересовался войной.

Везет же другим мальчикам, например Коле Берсеневу. Юра Сагайдак был отлично знаком с ним. Прошлым летом он приезжал со своим отцом, богатым помещиком, у которого были дела к Юриному папе. Пока взрослые беседовали в кабинете, Юра водил Колю по двору, показывал мастерские и конюшню училища.

Коля был старше Юры и задавался: хвастал, будто лучше конюхов понимает в лошадях, и болтал со своим отцом по-французски. Подумаешь! Юра сам мог с папой гуторить по-украински. Коля тоже ничего не понял бы.

В остальном Коля Берсенев был самым обыкновенным мальчишкой, с длинной шеей утенка. Только поэтому он и повыше Юры.

Никто и подумать бы не мог, что такой может стать героем!

Узнал об этом Юра, когда бабушка начала читать длинные Колины письма, напечатанные в журнале «Задушевное слово». Да, да! Письма Коли Берсенева были напечатаны в журнале. Вот тогда и понял Юра, что идет страшная война, что французы напали на Россию и добрались до Москвы. А у них в степи ничего про это даже не слышали… И повезло же этому Кольке Берсеневу! Вот если бы Юра тоже жил около Москвы и если бы ему было не семь лет, а побольше, как Коле!

— Бабушка, и все это было? — взволнованно спрашивал он.

— А как же? Иначе не напечатали бы.

Напечатано! В Петербурге! Значит, все это правда. Юра так завидовал Коле Берсеневу! Юре очень хотелось, и он даже шептал об этом в вечерней молитве, чтобы Отечественная война докатилась до них, в Екатеринославскую губернию, и тогда он…

Ребята! Не Москва ль за нами? Умремте ж под Москвой!..

Наступало утро. Через замороженное окно виднелся сад, за ним голая белая степь и… ни одного солдата. До чего же все-таки бог упрямый и недобрый! Сколько Юра просил, пусть и у нас будет война, а он…

Наскоро позавтракав, Юра спешил в бабушкину комнату слушать удивительные письма Коли Берсенева. Ведь вчера вечером привезли с почты новый номер журнала.

Бабушка, полная, дородная, почти утонувшая в кресле, такое это кресло было огромное, уже ждала его с журналом в руках. Нацепив на нос очки, то и дело поглядывая поверх стекол, она начала читать:

— «Дорогая тетушка! Это письмо я посылаю с верным человеком. Где я нахожусь, пока сказать не могу. Это военная тайна. Но вы не беспокойтесь — я жив и здоров, чего и вам желаю.

Когда мы с папой простились с вами и поехали за больной мамой в можайское имение, чтобы спасти ее и увезти от французов, то туда нам добраться не удалось. Возле Можайска готовилось большое сражение, все дороги от Москвы были забиты солдатами, пушками, телегами. Мы застряли. Папа велел выпрячь Гнедого из каретной упряжки, оседлал его, взял ружье и ускакал. Л меня не взял, хотя я очень упрашивал его. Ведь я бы мог скакать с ним вместе на пристяжной Белке даже без седла. «Не дури, ты еще мальчишка, — рассердился он. — Я один верхом сумею быстро пробиться к маме». И велел камердинеру Ерофеичу и кучеру Ивану ехать со мной на Калужскую дорогу, к нашему знакомому помещику Вельскому, и там ждать.

К вечеру мы с трудом добрались в нашей карете до какой-то деревеньки и застряли там.

Целых два дня мы слышали страшный шум сражения. Потом наши войска снова пошли по дороге, только обратно, к Москве. А говорят, что сражение у села Бородино мы выиграли. И местный помещик уверял, что если Кутузов сражение выиграл, то нам уезжать не надо. Но когда мы утром проснулись, то на дорогах к Москве двигались уже французские войска. А наши, говорят, сворачивают в сторону, на Калужскую дорогу. Почему французам открыли свободный путь прямо в Москву? Этого никто не понимал. За лесом полыхало зарево. Горели деревни.

Днем в деревню пробрался искавший нас нарочный папеньки. Коня своего он спрятал в лесу. Он вручил Ерофеичу письмо. Папенька писал, что участвовал с партизанами в бою, ранен, взят в плен и находится в подвале можайской церкви. Он еще раз приказывал Ерофеичу везти меня к Вельскому и ждать там.

Милая тетушка! Что мне было делать? Отец в плену, маменька неизвестно где… Неужели мне под присмотром Ерофеича спокойно ехать в карете к этому Вельскому? Нет, тысячу раз нет! Дождавшись сумерек, я вывел из сарая Белку, приладил вместо седла каретный коврик и ускакал, захватив ружье Ерофеича и его охотничий кинжал. Надо выручать отца!».

Тут бабушка умолкла, сняла очки и строго посмотрела на Юру.

Мальчик сидел не шевелясь, только щеки его пылали. Он живо представил себе приятеля верхом на горячем коне, с кинжалом за поясом. Ура! Ура! Вперед! Ах, как хотелось Юре в эту минуту быть на месте Коли Берсенева!

Бабушка отдохнула и снова принялась читать:

— «Верхом на Белке я скакал по лесной дороге, когда меня схватили французские гусары, назвали партизаном, отвели к своему офицеру, который бил меня и связанного бросил в сарай. Потом эти французы ушли. Я, как пленный, попал к другому офицеру. Он сразу заметил, что у меня не мужичьи руки. А когда узнал, что я говорю по-французски, оставил при себе, чтобы я переводил ему при допросах русских мужиков. И еще заставил чистить свою лошадь, сказал, что «сын русского дворянина будет чистить лошадь императорского гусара». И я чистил, но его ненавидел.

Потом, тетенька, с этими проклятыми гусарами я оказался в Москве, уже занятой французами. По дороге я видел горящие деревни, разграбленные дома и церкви, в которых стояли лошади.

В Москве я видел французского императора Наполеона. Я хотел убить его, с кинжалом я не расставался, но Наполеон очень быстро проскакал на своей лошади перед строем гусар, которым я прислуживал, а они кричали: «Да здравствует император!».

Потом вдруг загорелась вся Москва. Это было ужасно. Горела не одна улица, горели десятки улиц, тысячи домов. Дым душил, ел глаза. Улицы были как огненные трубы. Скоро стало нечем кормить лошадей. Солдаты голодали. За два дня гусары дали мне только маленький кусочек конского мяса. Наконец я узнал, что французы покидают Москву. Уходили они из Москвы еще важные, хвастались, что теперь займут Петербург. Тащили за собой в разных колясках и в ранцах много всякого награбленного добра.

Сначала они пошли на Малоярославец, но там им хорошо дали по шее, и они свернули на Смоленскую дорогу, на ту самую, по которой уже шли раньше, все разграбив по пути.

Здесь я и удрал от гусар. Они уже привыкли ко мне, чуть ли не за своего считали, хотели даже в свою форму одеть. Но я не стал надевать, а удрал, но с собой ее захватил.

Помог мне бежать один бесстрашный русский офицер из партизанского отряда Фигнера, который приехал к гусарам и выдавал себя за француза. Теперь я с ним никогда не расстаюсь, всюду с ним езжу и буду мстить Наполеону вместе с ним.

Прощай, тетушка, я поклялся отомстить супостатам и освободить папеньку.

Ваш племянник Коля Берсенев.

P. S. Французскую форму я все-таки надеваю теперь, когда Фигнер посылает меня к французам. Я болтаю с ними и вспоминаю вас, как вы меня учили французскому языку. Спасибо вам».

— Вот видишь, — наставительно сказала бабушка, — Коля благодарный, благодарит свою тетушку за то, что она для него старалась, а ты…

Юра молчал. Бабушка часто бывала им недовольна. Но она так интересно читала. А письмо Коли Берсенева было не одно. В каждом номере журнала было продолжение.

2

Юра Сагайдак мечтал о смертельно опасных приключениях во славу Родины. Юра ненавидел Наполеона и боготворил Кутузова. Он приходил в раж, когда рассказывал мальчишкам-сверстникам о геройских подвигах Коли Берсенева. Слов «малолеток», «мальчик» он избегал.

Многое понимал Юра в происходивших событиях, и все же что-то вызывало недоумение. Ну, пусть война еще далеко. Это понятно, что в их губернии пока еще нет сражений… Коля Берсенев уехал за мамой в июле. Двадцать шестого августа произошло Бородинское сражение. А сейчас уже началась зима…

Бабушка читала. Юра смотрел в окно. Он любил разглядывать морозные узоры на окне: каждый день новые. Но сейчас его не интересовали ни ажурные звездочки, ни бело-голубые волны морозного рисунка. Он смотрел в занесенный снегом сад, на сугробы около густого вишенника и старался представить себе дом на старой Калужской дороге, где должен был остановиться бежавший из Москвы Наполеон. Под тем домом — тайный погреб, в который подземным ходом пробрались Фигнер и Коля Берсенев. А из погреба — секретный лаз в комнаты. Ну совсем просто проникнуть ночью в спальню к Наполеону, связать его и вытащить подземным ходом в овраг, к партизанам!

— Колька Берсенев просто трус! И дурак! Да, дур-ррак! — громко выкрикнул Юра и забегал по комнате, не в силах совладать с обуревавшими его чувствами.

— Осуждать других легче легкого, — заметила бабушка, прерывая чтение. — Сядь-ка!

Юра продолжал бегать из угла в угол, пиная ногами попадавшиеся ему на пути стулья. Бабушка строго посмотрела на разбушевавшегося внука поверх очков. Это не произвело желаемого действия.

— На месте Коли Берсенева и ты бы ускакал за подмогой, — попыталась она убедить его.

— Я?! Я ускакал? Да я бы… — Юра даже задохнулся от негодования.

— Ну, скажи, скажи, что бы сделал ты, семилеток в коротеньких штанишках? — спросила она, уже улыбаясь.

— Я?! Я бы прополз ночью, когда все заснули, в избу. — Юра быстро пролез под столом. — Связал бы спящему Наполеону руки, а в рот бы ему — кляп… Вот так! — Юра схватил конец бабушкиной шали и, воспользовавшись тем, что бабушка открыла рот, чтобы возразить, сунул ей конец шали в рот.

Бабушка, изображавшая пленного Наполеона, едва освободилась от баловника.

— Совсем ума лишился! Да ты кто? Разбойник? — сказала она, поднявшись и совсем по-наполеоновски скрестив руки на груди.

— Я? Я — патриот! — гордо ответил Юра, нахмурился, что-то припоминая, и продолжал: — Как те, кто не щадит живота своя для отчизны своя. А Наполеон — изувер и супостат. Убийца вдов и сирот… Слезы матерей… Смерть супостату! А Коля, вместо того чтобы дождаться Наполеона и убить его или утащить, поскакал за подмогой. Трус!

— Так что же ты на меня, старую женщину, нападаешь? Ты бы на Наполеона и нападал!

— А что? И нападу! — запальчиво крикнул Юра.

— Ну, если так… хватит! — Бабушка положила на стол «Задушевное слово». — Вот я тебе специально испеку пирожное наполеон, ты его и уничтожай на здоровье.

Юра негодующе мотнул головой. Как взрослый человек может так шутить!..

— Хочешь надеть мои очки?

В очках Юре всегда казалось, будто он взрослее, и он охотно надевал их. Но на этот раз он подбежал к бабушке, крикнул:

— Ты не патриотка! — и убежал в столовую, оттуда в кухню, в сени, на крыльцо…

Ветра не было. Густой пушистый снег мягко сыпался с неба.

«Что же это делается? — думал с негодованием Юра. — Французы поставили лошадей в кремлевские соборы. Французы грабят, убивают. Там, в партизанских отрядах, воюют женщины, мальчики, а здесь… здесь даже взрослые ведут себя так, будто им нет никакого дела до войны с Наполеоном. Папа, конечно, очень занят. А дядя Яша? Неужели ему важнее управлять молочной фермой училища, чем воевать с французами? Эх, собрал бы он учеников, вооружил их и повел на войну. И захватил Наполеона в плен! А я бы стал разведчиком у дяди. Ведь я пролезу там, где взрослым ни за что не пробраться. Лазал же я по водосточной трубе на крышу школы, через все три этажа, а оттуда через маленькое окошечко на чердак, где висят связанные в пучки маковые головки с опытных посевов. Вкусный мак…».

Юра стоял на открытом низеньком кухонном крыльце, выходившем во двор. Справа высилось трехэтажное здание училища. Слева впереди вытянулся учебный коровник. Вот тут они и боролись с Колей Берсеневым, теперешним героем.

Снежинки таяли на лице, на руках и на голых коленках. Юра старался унять дрожь — он должен закаляться!

Распахнулись ворота коровника. На двор веселой гурьбой выбежали учащиеся, будущие агрономы. Они толкали друг друга в сугробы, бросались снежками, хохотали.

«А в это время, — укоризненно подумал Юра, — малолетки воюют с захватчиками!».

Когда ученики проходили мимо, Юра крикнул, и голос его звенел от ярости:

— Изменники!

— Ты чего кипятишься, герой? — спросил, остановившись, высокий кудрявый юноша, в форменной тужурке с кантами, ладно сидевшей на нем, вполне пригодный для службы в ополчении.

— Все патриоты, стар и млад, воюют, а вы? Трусы!

— Воюют?.. Хлопцы, война!..

— Эй, Юра, это тебе отец сказал?

— Все газеты об этом пишут! Отечественная война. С Наполеоном!

— Эка, хватил! Да ты знаешь, какой нынче год? Сам воюй! — крикнул в ответ один из учеников и обидно захохотал.

Юра схватил висевшую на трубе сосульку, швырнул в насмешника и, негодующий, ушел в дом.

Дядя Яша сидел в кабинете Петра Зиновьевича, Юриного отца, за письменным столом. Склонив голову, словно ее оттягивала висевшая в углу рта кривая трубка, и прищурив левый глаз, он быстро писал. Был он нрава веселого, любил пошутить и с Юрой был запанибрата. Худой, с тонким насмешливым лицом и кудрявящейся бородкой, которую он отпустил для солидности, когда старший брат устроил его на должность заведующего молочной фермой, дядя Яша был одет в свою неизменную студенческую тужурку. Юра слышал, что его исключили из университета «за политику». Он был бабушкиным любимцем, и она часто плакала из-за него, из-за этой «политики». Несколько раз Юра пытался узнать, кто такая «политика», но все сердились, отмахивались: «Не задавай глупых вопросов, не вмешивайся в разговоры взрослых…».

— Дядя, какой сейчас год?

— Год? — не оборачиваясь, спросил дядя Яша. — Год разгула черной реакции. Или, скажем, двенадцатый, по обычному исчислению.

— А почему ты не патриот?

— Я? Не патриот? Что за чепуха! А кто тебе это сказал?

Дядя положил ручку и, выпустив облако дыма, осторожно вынул трубку изо рта.

— Тот, кто в силах держать оружие, но не выполняет своего священного долга перед родиной, — тот не патриот! — Эту фразу Юра хорошо запомнил из вчерашнего бабушкиного чтения. — Так сказал Кутузов. А ты, вместо того чтобы идти воевать с Наполеоном, прячешься дома!

— С Наполеоном? — Дядя хмыкнул, быстро сунул трубку в рот, хитровато посмотрел на Юру и сказал: — Понимаешь ли… я опоздал родиться.

Юра долго раздумывал и наконец сказал:

— Неправда, ты ведь взрослый, даже борода… Я на твоем месте обязательно пошел бы на войну. Я уеду… еще раньше тебя.

Дядя изумленно уставился на Юру, потом подмигнул и почему-то шепотом спросил:

— Допустим, тебе удалось бы тайком от мамы удрать на войну. А что бы ты там делал?

— Как — что? Избавил бы Русь от супостата! — прокричал Юра.

— Э, да ты герой хоть куда! Только запомни, герой. Если действуют скрытно, то не кричат об этом, не разглашают своих замыслов. Разве ты не знаешь, что каждая воюющая страна засылает в другую своих тайных разведчиков, чтобы выведать военные секреты противника? — И он боязливо оглянулся.

— Конечно, знаю. Фигнер, например, поскакал…

— А если у Наполеона даже здесь, — шепотом продолжал дядя, — есть свои тайные агенты? А? Вот то-то и оно! А сейчас уходи! Видишь, пишу Кутузову.

— Чтобы Кутузов прислал оружие для отряда, которым ты будешь командовать?

— Тссс!.. — Дядя прижал палец к губам и показал глазами на дверь. — От оружия я бы не отказался.

— Тссс!.. — повторил Юра и тоже прижал палец к губам.

Дядя заговорщически еще раз подмигнул и шепнул:

— С богом!

3

В тот день за обедом Юра удивил всех своим аппетитом. Он дважды попросил еще. Мама ставила его в пример, бабушка хвалила. А Нина, двенадцатилетняя двоюродная сестра, розовощекая толстушка, как ни торопилась, но не поспевала за ним, только и могла с полным ртом обозвать его «обжорой», «удавом» и наконец объявила:

— Юрка сейчас лопнет!

Четырехлетняя Оксана, похожая на деревянную матрешку, застыла с ложкой во рту и вытаращила на брата глаза, боясь прозевать, когда он начнет лопаться.

Толстушка Нина, дочка маминой сестры, тети Гали, жила и училась в Полтаве. Обычно Нина приезжала к Сагайдакам только на лето и на праздники. Но недавно она болела скарлатиной и теперь вместе со своей мамой приехала на поправку. И куда ей еще поправляться?! Она уже была во втором классе гимназии и поэтому разговаривала с двоюродным братом, как взрослая. Обычно Юру это выводило из себя, а на этот раз он только усмехнулся про себя: как эта пампушка будет завидовать, когда он явится с войны!

Юра ел уже через силу, чтобы наесться сразу до следующего вторника. Ведь выпивают же верблюды в безводной пустыне Сахаре за один раз столько, что на неделю хватает.

Была у Юры и еще одна тайная цель, заставлявшая его так много есть. И он добился своего: именно его, «примерного мальчика», мама послала в спальню взять из секретера по конфете для детей. «Для детей! — подумал Юра. — Смешно!..».

Невысокий пузатый секретер (значит секретный стол!) из красного дерева с двумя ящиками и выпуклой крышкой, закрывавшей верхнюю половину, стоял в спальне. В угол возле него ставили в наказание напроказивших детей. Поэтому к секретеру Юра относился неприязненно.

Юра на цыпочках дотянулся до ключа вверху, повернул его и откинул крышку вверх. Приятно пахнуло духами. Юра постоянно ко всему принюхивался. Для него мир был полон запахов, а духи всегда пахли сказкой. Но сейчас было нечто более важное, чем ароматы и конфеты. Настоящий следопыт и сыщик, он давно подглядел, как мама открывала секретер, и разгадал его тайны. В глубине его виднелись полочки, на которых стояли мамины флакончики с духами, фарфоровая пудреница и на хрустальной тарелочке лежали разные безделушки. Справа и слева, один над другим, помещались выдвижные ящички. Ящичков было много. Открыть их можно, только зная секреты замочков.

Юра огляделся — никого… Он быстро вынул из кармана спичку, сунул руку между второй и третьей полочками, вставил спичку в дырочку и нажал. Ящик рванулся вперед. Юра даже резко отшатнулся. Раздался стук, и ямщик замер, выдвинувшись наполовину. Вот здорово!

В ящике между гранатовым ожерельем в золотой оправе и двумя браслетами с камнями лежал большой кинжал. Тот самый!.. Ножны зеленого бархата с черненым серебром, а ручка ореховая, отделанная слоновой костью. А клинок? Если поднести клинок ко рту и подуть на него, то синеватый блеск на клинке затуманится лишь на мгновение. Чудо!

Год назад этот кинжал подарил папе Дмитро Иванович, Юрин крестный. Они тогда по очереди дышали на клинок и приговаривали: «Златоустовская сталь!» Тогда же Юра выпросил кинжал «подержать» и… отчаянно влюбился в него. Он прижал кинжал к груди и не отдавал. Наконец, после уговоров, разрешили взять кинжал на ночь под подушку, а утром стального сокровища в кровати не оказалось. Взрослые успокаивали Юру, говорили, что Дмитро Иванович забрал его с собой для музея. Юра не верил. Проходили недели, месяцы. Все забыли про кинжал, но Юра не переставал искать и наконец выследил: вот он, этот кинжал! Юра выхватил кинжал из ящика, поцеловал, сунул под рубашку, а ящик захлопнул. Удары сердца отдавались где-то в горле. Дышать стало трудно.

Юра рылся в конфетах, заполнявших нижний левый ящик, когда, шурша длинным платьем, вошла мать, высокая, стройная, с пышной прической. Красивее ее Юра никогда никого не видел.

— Ты почему так долго? — Она смотрела недоверчиво большими светлыми глазами и провела ладонью по его лбу. — Почему ты такой бледный? — уже с беспокойством спросила она.

— Я сейчас! — Юра сунул ей все три конфеты и убежал. Он спрятал кинжал у себя под матрасик и вернулся в столовую.

— Живот? — обеспокоилась мать.

Юра кивнул головой и, не в силах смотреть ей в глаза, взял свою конфету.

— Если болит живот, конфет есть нельзя! — не без злорадства заметила Нина. Щеки у нее пузырились, будто она нарочно надувала их.

Юра швырнул в нее конфетой и побежал на кухню: теперь надо было запастись продовольствием. Кухарка попыталась было отнять у него захваченную краюху хлеба. Ариша была очень сильная, руки у нее — будто железные. Юра понял, что так просто с ней не справиться, и крикнул:

— Пирог горит!

Ариша, охнув, кинулась к печке, а Юре только и надо было, чтобы она выпустила хлеб. Когда она обернулась, Юры уже и след простыл.

Добыть соль и спички было совсем легко. После ужина — есть, правда, он не мог, но постарался, как верблюд, «налиться» про запас чаем — Юра взял гипсового пса, свою копилку, продавил ему бок и высыпал на стол медные и серебряные монеты. Оказалось два рубля семьдесят три копейки. Юра копил деньги, чтобы купить себе верховую лошадь, но что поделаешь: родина требует жертв…

Раскрыв мамину сумочку, он хотел было взять оттуда десятирублевую бумажку с твердым намерением вернуть ей в сто раз больше, когда отобьет у французов награбленное ими золото, но, подумав, закрыл сумочку — нет, он денег без спроса не возьмет!

Теперь у него было оружие, продовольствие и деньги на дорогу. Ружье и коня он добудет в бою или отберет у какого-нибудь замерзающего французского солдата в бабьей кацавейке. Оставалось только узнать, где находится сейчас Наполеон, чтобы догнать его.

В одном журнале — Юра помнил это совершенно точно — описывалось пребывание Наполеона в Москве. В другом писалось, что Наполеон бежал из Москвы. Ведь Коля Берсенев и Фигнер бросились за ним вдогонку. Еще Юра читал о боях под Тарутином, под Малоярославцем, о разгроме французов под Красным… Какая-то чертова путаница! Наполеон бежал из Москвы, но ведь сейчас начало зимы, а в начале зимы он был в Москве. Значит, он в Москве? Нет, пишут, что убежал. Где же его ловить? Проще всего было бы спросить у папы или мамы. Но они сейчас же начнут допытываться: зачем тебе, на войну не пустят и кинжал отберут.

В кабинете Юра опять нашел дядю Яшу. Он снова писал за столом и, увидев Юру, смешно наморщил нос. Это у него всегда бывало, когда он начинал шутить. А Юре было совсем не до шуток.

Все же Юра решился поделиться с дядей Яшей своими сомнениями. Но тот вдруг так заразительно засмеялся неизвестно почему, что Юра, вконец обиженный, выскочил из папиного кабинета.

— Кутузову третье письмо пишу! Не мешай! — услышал он вдогонку.

Разве спросить закадычного друга — Алешу? Но тот, наверное, тоже не знает. Да и свой секрет выдавать неохота — пусть потом охает и завидует. Семинариста Сашку Евтюхова, который сейчас приехал домой? Он-то, может быть, и знает, но сейчас же наябедничает и, конечно, постарается раньше него удрать на войну, чтобы потом задаваться перед Ирой.

Юра презирал девчонок, слабосильных плакс и трусих, но Ира была не похожа на других девчонок — она была отчаянно смелая и озорная, не боялась влезать с ним и Алешей на водосточные трубы и на высоченные тополя и не задавалась, хотя и была на целых три года старше. А теперь она воображает: каждый день меняет ленты в косах и гуляет с Сашкой только что не под ручку. Изменница! Юра подговорил Борю, брата Иры, проучить Сашку. И они уже три раза бомбардировали его снежками.

Самое лучшее спросить о Наполеоне у незнакомых на вокзале перед отъездом.

Утром Юра так волновался, что ему в горло ничего не лезло. Тут еще мама стала уговаривать выпить касторки. Еле Юра отпросился «сделать моцион», чтобы захотелось есть. А если не захочется, то выпьет даже касторку. Мать посоветовала хорошенько побегать.

Кроме обычного ватного пальто и барашковой шапки, Юра решил взять рыжий башлык из верблюжьей шерсти. Раньше он не терпел башлыка: наденешь его на голову — ничего не видно. А сейчас опустил в капюшон башлыка, как в мешок, хлеб, спички, соль, забросил его через плечи на спину, а длинные концы протянул крест-накрест через грудь и завязал за спиной. Это было самое трудное — руки не доставали.

Из дома до выхода за ограду, окружавшую всю территорию училища, он шел как бы гуляя, а когда очутился на заснеженной, мощенной булыжником дороге, побежал.

Справа от дороги, в овраге, по льду речки Саксаганки катались на коньках сельские мальчишки. Заметив Юру, они призывно замахали руками, закричали. На противоположном склоне тянулось длинное-предлинное село Комиссаровка. Казалось, что оно состоит из одних сугробов и будто прямо из снега вставал и курчавился дым. По заснеженному полю со злобным шуршанием проносились мимо него клубки перекати-поля.

Но Юрино воображение было занято другой картиной. Он ясно видел огромную восторженную толпу, встречающую его на станции после возвращения с войны, даже слышал радостные клики, пальбу. Сам он сидел верхом на Орлике, лучшем племенном жеребце из училищной конюшни. Вороной жеребец гарцует под ним. Ира в белоснежном платье подносит герою букет красных роз. Посрамленный Сашка прячется в толпе…

Юра бежал. Резкий морозный ветер затруднял дыхание, толкал в грудь. По безлюдной заснеженной дороге крутилась поземка.

Юра часто оглядывался. Нет, он не вернется домой до победы! И он был даже рад, когда усилившаяся вьюга скрыла в белом мареве и кирпичные дома, и бескрайную ковыльную степь за ними. Теперь он мог не бояться, что его увидят. Сейчас, в метель, не различить было даже телеграфных столбов. Снег бил в лицо, слепил. Хорошо! Юре даже нравился этот сильный степной ветер, лихо свистевший в невидимых проводах. Каково французишкам! Пусть кутаются. Конечно, против ветра трудно идти. Но он все равно победит. Теперь только бы не заблудиться. Надо идти от одного столба к другому.

На перроне, за одноэтажным зданием станции из красного кирпича, в затишке, стояли трое крестьян в серых свитках и серых барашковых шапках. Юра подошел к ним, поздоровался и спросил, до какой станции надо купить билет, чтобы проехать на войну. Все они оказались удивительно бестолковыми — ни один из них не мог объяснить, а самый старый дед спросил:

— Чи паныч не бреше?

Ну что с такими разговаривать!

Зато кассир пусть не сразу, но все понял и обещал «приложить все силы, чтобы оказать посильное содействие храброму молодому человеку». Он сейчас же вышел из своей комнатки, где продавал билеты, запер дверь и дружески похлопал Юру по плечу.

— Какой изумительный кинжал! — воскликнул он и подкрутил кончики усов.

Кассир заговорщически подмигнул Юре, подвел его к скамейке (мог бы так не подталкивать) и попросил юного героя минутку обождать, пока он сбегает за офицером, который совершенно точно знает адрес Наполеона…

Пока Юра сидел на скамейке и обдумывал хитроумный план пленения Наполеона, к нему подошли те самые крестьяне.

— Чи то правда, панычу, що вы гуторили? — негромко спросил самый старый дед с белой бородой.

— Про войну?

— Та про войну. Мы люди неграмотни и ничого не чулы. Може, то секрет?

— Так вы ничего не знаете про войну? — обрадовался Юра и принялся рассказывать.

Даже бабы в углу, сыпавшие словами, как семечками, замолчали и подошли.

— Масса убитых и раненых, французские фуражиры нападают на беззащитные деревни. Грабят все: скот, птицу, фураж, тулупы, даже солому берут.

— Солому?..

— Убивают… стар и млад. А вы? Надо поскорее прятать добро в ямы на огородах. Надо сейчас же уезжать, угонять скот. А всем тем, у кого руки способны держать оружие, идти в ополчение и, не щадя живота своя, защищать отчизну своя. Даже малолеткам. Воевать храбро, как Коля Берсенев. Наполеон — супостат и антихрист!

— Антихрист! — с ужасом выкрикнула баба и добавила: — Бабоньки, так то же конец света!

— Боже ж мой! — завопила другая.

— Цыц! А далеко те французы? — испуганно спросил дед.

Юра не успел ответить. Подошел кассир, а с ним важный усатый военный в мундире с шашкой на левом боку и огромным револьвером на правом. Красный шнур от рукоятки револьвера обвивал шею. Юра тотчас же решил обзавестись на войне таким же револьвером и таким же шнуром.

Ах, как хотелось Юре, чтобы это был генерал! Но эполет и ленты через плечо со звездами на нем не было. «Ну что ж, — подумал Юра, — все-таки он должен знать».

Крестьян как ветром сдуло. Они-то сразу узнали жандарма. Юра поспешно вскочил, шаркнул ножкой, поклонился и с достоинством опустил правую руку на кинжал.

Жандарм покосился на кинжал, нахмурился, пошевелил огромными пушистыми усами и спросил (голос у него был хриплый, ведь когда командуешь, приходится кричать):

— Чего изволите?

Юра не без волнения объявил, что он едет помочь Коле Берсеневу и Фигнеру захватить Наполеона и ему нужен билет на войну, туда, где Наполеон, где-то за Москвой.

— Это конечно! — одобрил жандарм и спросил: — Чьи будете?

Ах, как не хотелось Юре отвечать! Какое кому дело, кто он такой? Вот когда он прославится, тогда себя и назовет.

Жандарм ждал.

— Я — патриот! — с готовностью отвечал Юра и выставил вперед левую ногу.

— А кто ваш папенька?

Юра бурно вздохнул, но, приученный к вежливости, ответил.

— Тэк-с!.. Значит, директора училища Петра Зиновьевича Сагайдака сынок-с? — переспросил жандарм.

Юра молча кивнул головой и посмотрел на кассира. Тот подмигивал и улыбался.

Жандарм крепко взял Юру за руку и приказал кассиру «в момент привести со двора любого мужика, который там с подводой».

Кассир вернулся с тем самым белобородым стариком.

— Пожалуйте-с, молодой человек! — С этими словами жандарм грубо потащил Юру к выходу.

— Куда? — ужаснулся Юра.

— Так что к папеньке-с!..

Вот когда Юре припомнилось предостережение дяди Яши о тайных агентах Наполеона. Юра уперся, рванулся, но жандарм еще больнее сжал его левую руку. Сдаться? Никогда! Юра выхватил кинжал и ткнул предателя повыше пальцев. Тот вскрикнул и отдернул руку. Юра метнулся к двери, но кассир, этот предатель с торчащими усиками, подставил ногу, и он грохнулся на пол. Кинжал отлетел к двери. Вскочив, Юра успел было снова схватить кинжал, но проклятые агенты Наполеона быстро его обезоружили… как Колю Берсенева…

4

Вещественное доказательство — запачканный кровью кинжал, лежащий среди мирных книг на письменном столе в кабинете отца, вызывал такие же чувства, какие могло бы вызвать появление здесь тигра с ребенком в зубах.

У стола стояли перепуганные родители, родственники, соседи. Мамина десятка досталась жандарму «за усердие». Мало того, к ней добавили вторую — «за увечье» и чтобы «не поднимать шума».

— За вашим сынком глаз да глаз нужен! — хрипло поучал жандарм, размахивая забинтованной рукой. — А оружие держите от него подальше! Опасный субъект!

«Опасный субъект» стоял, по-бычьи опустив голову вниз, сердито сопел и молчал.

Со словами «премного благодарен» жандарм ушел, оставив после себя запах водки и смазных сапог.

И тут началось…

— Это ужасно! — воскликнула Вильгельмина Карловна Кувшинская, «сушеная вобла», как ее называл Юра, соседка, любившая вмешиваться во все дела. — Такие ужасные задатки у ребенка! И я разрешала Ире и Боре играть с ним! Его надо показать врачу, посоветоваться…

Мать, полулежа в кресле, плакала. И отец отпаивал ее валерьянкой.

— Конечно, найдутся люди, которые посоветуют ремнем выбить дурь из мальчишки, — сказал дядя Яша, тщательно застегивая студенческую куртку на все пуговицы. — Но, уверяю вас, это не лучшее средство убеждения, хотя и распространенное на Руси…

— Вот-вот! — стучала палкой бабушка, сидевшая в глубоком кресле. — С этого и начинается, а потом… студенческие сходки, политика, речи… И пожалуйста — к братцу под крылышко. — У бабушки были больные ноги, и она всегда ходила с палкой. Она погрозила Юре палкой. — Не гневи бога! Вымоли у родителей прощение! Супостат!

Юра даже зубами заскрипел от ярости.

— Ух ты! — покачала головой бабушка. — Зубами скрипит, как мой покойный Зиновий! Так ведь твоему деду упрямство нужно было, чтобы объезжать самых страшных жеребцов-неуков в донской степи. И все-таки это упрямство его и погубило. А ты ведь еще дитя!

«Дитя» так взглянуло на бабушку, что она даже откинулась на спинку кресла. Испуганно перекрестилась и поспешно добавила:

— Уберите, ради бога, этот ножище с моих глаз!

Дядя Яша торжественно всунул кинжал в ножны и положил его на высокий шкаф, потом расстегнул свою куртку, словно ему стало жарко. Полтавская тетя Галя (Нинина мама), почти такая же красивая, как и Юрина мама, с горестным выражением лица наклонилась к Юриному уху, обдав запахом духов:

— Ну, извинись! Я прошу тебя. Слышишь? Попроси у мамочки прощения. Иначе выдерут! — с каким-то ожесточением добавила она. — Высечь его надо, как Сидорову козу!

Юра презрительно хмыкнул.

Мама перестала плакать и, закрыв глаза, лежала с мокрой салфеткой на лбу. Как мертвая! Юре стало не по себе. Он очень жалел маму, но заставить себя просить прощения было не в его силах.

Отец опустился на свой твердый стул-полукресло. Его лицо на первый взгляд казалось тяжеловатым. Большой лоб и выступающие скулы четко обозначали углы прямоугольника. Длинные свисающие усы, как у Тараса Шевченко, придавали ему суровое выражение. Но ямка на подбородке, такая же как у Юры, говорила о мягкости и доброте. Пристальные ясные глаза серьезно смотрели на сына.

Заговорил он спокойно, без гнева и раздражения, так, как всегда говорил с Юрой:

— Ты напрасно боишься. Я никому не разрешу тебя бить.

— Я не боюсь! — буркнул Юра.

— Только люди, слабые духом, боятся отвечать за свои поступки и поэтому стараются отмалчиваться и пыжатся, чтобы казаться иными, чем они есть. И этим сами же ставят себя в смешное, глупое положение. Ты ведь не слабый духом?

— Нет…

— Надо обладать мужеством, — продолжал отец, — чтобы осознать и признать свою вину и ошибки. Если бы упрямство было самым главным достоинством, то наиболее уважаемым считался бы осел. Врут трусы, то есть люди, слабые духом. Молчание не доказательство. Может быть, ты слишком потрясен и еще не в силах говорить? Не надо! Поговорим потом.

— Язык от страха присох! — бросил дядя Яша.

— А кто мне сказал «с богом»? — выкрикнул Юра, с возмущением глядя на дядю Яшу, так грубо обманувшего его доверие.

— Объясни! — предложил отец.

— Кто приложил палец к губам и «тссс»?! Кто посоветовал не кричать громко о военных планах, потому что у Наполеона есть свои тайные агенты даже здесь и они могут подслушать и помешать мне? Я разве знал, что этот русский жандарм не переодетый тайный агент Наполеона? Кто писал письма Кутузову?

— Чудак! Ведь ты играл в войну, а я тебе подыгрывал… — засмеялся дядя Яша, но оборвал свой смех, взглянув в ставшие темными-темными Юрины глаза.

— По-твоему, Кутузов тоже играет в войну? — накинулся на него Юра. — И Наполеон? И Денис Давыдов, и Милорадович, и Багратион, который уже погиб, и Коля Берсенев?

— Да знаешь ли ты, балда турецкая, когда была война с Наполеоном? — сказал дядя Яша, с улыбкой подходя к Юре.

Но тот отстранился:

— Знаю! В двенадцатом. Поэтому я удивился, почему у нас никто не идет воевать! А когда я спросил тебя, какой сейчас год, ты сам мне сказал, что оружие тебе нужно и что год сейчас двенадцатый!

Дядя Яша смутился, захлопал себя по бедрам руками и, хохоча, стал приговаривать:

— И снова повторяю — двенадцатый, двенадцатый, двенадцатый! Ну и балда! Ох, балда турецкая!

Отец строго прикрикнул на дядю Яшу. Тот смутился и замолчал.

Но Петр Зиновьевич не собирался сейчас нападать на младшего брата, хотя бабушка уже готовилась вступиться за любимца. Отец предложил Юре рассказать обо всем по порядку.

Вначале всех удивило, почему Юра так подробно рассказывает о похождениях Коли Берсенева и других героев двенадцатого года.

— Потому что я ничего не выдумал, — объявил Юра. — Обо всем этом бабушка читала мне из журналов, и мама читала, и тетя Галя. Все журналы, не только «Задушевное слово», пишут про войну с Наполеоном. Там и про Колю Берсенева написано, и про маленьких ополченцев, и про сожженную Москву, и про гибель «Титаника»… Разве я неверно говорю?

— Выходит, я во всем виновата! — возмущенно воскликнула бабушка.

— А если двенадцатый год и война с Наполеоном, — продолжал Юра, — так почему же никто не идет воевать? Ну, у тебя, папа, училище. А дядя Яша? Ясно, что он изменник и трус! А Коля Берсенев молодец! Но он меня не сразу поборол, когда со своим отцом к нам приезжал. Помнишь? Они еще между собой по-французски разговаривали. Потом ему этот французский язык помог, когда он с Фигнером…

Отец притянул Юру к себе, поставил между колеи и, глядя в широко открытые сердитые синие глаза сына, начал объяснять:

— Глупый мой! Коля Берсенев, который к нам приезжал, был другой, может быть правнук того, который жил во времена наполеоновского нашествия в тысяча восемьсот двенадцатом году, сто лет назад! Ты просто спутал. Понимаешь? Все это было сто лет назад!

Обескураженный Юра слушал и с негодованием думал: «Сами называли «двенадцатый», а виноваты другие. Говорили бы: сейчас тысяча девятьсот двенадцатый!» А все-таки жаль, что Коля Берсенев, с которым он боролся, оказался не настоящим.

— А теперь, — сказал отец, — иди-ка ты, опоздавший на сто лет, в свою комнату и отдыхай.

— А мы, — свирепо потирая руки, начал дядя, — мы останемся здесь и будем сурово судить тебя. Знаешь, что делают с такими, кто поднимает руки на жандармов, на слуг его императорского величества, царя всея Великия, Малыя и Белая Руси и прочая и прочая? Революционеров сажают в тюрьмы, ссылают на каторгу, ве-ша-ют! Тебя тоже, наверное, приговорят к казни, — сказал он, почему-то глядя на тетю Галю, возмущенно вышедшую после этого из комнаты. — По меньшей мере, по мнению некоторых, таким просто надо отрубить язык…

Мама закричала на дядю Яшу. Как он смеет, отдает ли он себе отчет, где и когда можно паясничать?! Папа тоже хотел высказать свое мнение, но, видимо, раздумал и только хмыкнул. Юра вышел. Бабушка стучала палкой об пол, сердилась и, кажется, заступалась, но не за Юру, а за дядю Яшу.

Юра вбежал в детскую и остановился у столика, над которым висела полка с его библиотечкой. Дрожащими руками он схватил свои любимые журналы, в которых описывались ратные подвиги Коли Берсенева и других героев, швырнул их на стол и начал рвать на мелкие кусочки. «Конечно, попадет за это, — мелькнуло у него в голове. — Ну и пусть!».

Сложив клочки бумаги, он понес их в коридор, чтобы выбросить все в мусорный ящик за дверью, но вовремя заметил в коридоре кухарку Аришу с вязаньем в руках. Ариша никогда здесь раньше не сидела. «Ага, — подумал Юра, — поставили часового сторожить меня, чтобы не убежал». Вспомнив, какие у Ариши железные руки, Юра решил: «Ну что же, мусор можно выбросить и потом, а сейчас надо узнать, что там». Он по-пластунски прополз за стулом Ариши в столовую, пролез под длинным обеденным столом и еле удержался, чтобы не ущипнуть противную Нину за ее толстую ногу. Стиснув зубы, он прополз мимо и очутился в гостиной. Здесь уже не было никого. Пробежать по ковру и юркнуть под диван, стоявший у двери папиного кабинета, было делом одной минуты.

Громкие возбужденные голоса были отчетливо слышны.

— Мальчик чрезмерно впечатлителен, горяч и непомерно активен. От таких, если за них не взяться, всего можно ожидать! — Это тетя Галя.

А вот мама. Опять о том же самом! Неужели ей не надоело? Все уже знают, как он, прослушав сказку Киплинга «Отчего у слона такой длинный хобот», решил исправить Оксане ее курносый нос — вцепился в него и стал тянуть изо всех сил, не обращая внимания на ее истошные вопли, пока не прибежала мама. Нос у Оксаны распух, но нисколечко не вытянулся. А этот врун Киплинг утверждает, будто крокодил, схватив слона за нос, вытянул его в такой длиннющий хобот.

Теперь мама сердится на дядю Яшу:

— Ну как ты, Яша, мог так глупо подшутить над мальчиком? Надо было ему сразу объяснить, а ты его спровоцировал своими глупыми шутками!

«Спро-во-ци-ровал!» — это надо запомнить.

А что дядя Яша? Он очень сердится:

— Во всем виноваты журналы. Дикая свистопляска ура-патриотизма, рассчитанная на купцов и дворников. Столетие праздновать надо, но нельзя так казенно и глупо писать в детских журналах о войне!

Ага, оправдывается!..

— Надо разобраться, откуда у малыша столько злости, упрямства и стремления к героизму. Ведь его идеал — герой! А все-таки, вы как хотите, он молодец! На жандарма!.. Нам бы таких в университет! Потеха! А наказать? Тут уж не мне советовать. Сам наказанный. А смотреть, конечно, за ним надо, и построже.

Теперь бабушка:

— Нечего было так рано выписывать для ребенка журналы да накупать столько книжек! Начитался, наслушался, вот в головке и получился ералаш. И без них люди живут-поживают, добро наживают. Все зло от этих книг! Запрятать их подальше! А наказать Юру надо!

А про Колю Берсенева сама мне и читала. Эх, бабушка!..

Дальше Юра расслышал только неизвестно чьи слова:

— Наказание должно соответствовать вине…

Проснулся он поздно утром, когда его вытаскивали из-под дивана.

Увидев столпившихся маму, папу, тетю Галю, дядю Яшу, Нину, Оксану, бабушку и кухарку Аришу, он вспомнил, как дядя Яша говорил, что тех, кто поднимает руку на царских слуг, обязательно казнят. Неужели ему отрубят язык?

Мама обнимала, целовала его и плакала. Бабушка тоже плакала. Даже тетя Галя ласково гладила по голове…

«Прощаются перед казнью». Юра еле-еле сдержался, чтобы не заплакать от жалости к себе. Потом посмотрел еще раз на всех и, собрав все свое мужество — он старался в эту минуту не думать ни о чем другом, — твердо произнес:

— Я готов!

— Сначала умойся, а потом пойдем пить чай. Мы тебя искали всю ночь. Твое вторичное исчезновение нас окончательно перепугало, — сказал отец и, взяв его за руку, повел в детскую.

Глава II. МАУГЛИ, ИРА — ЧЕРНАЯ ПАНТЕРА И ДРУГИЕ.

1

Тетя Оля, младшая сестра Юриной мамы, появилась в доме Сагайдаков спустя полгода после того, как Юра отправился на войну с Наполеоном. Но разговоры о ее приезде начались намного раньше — как только было получено большое письмо от Юриного деда, маминого и тетиного отца. Прежде учитель, а теперь пенсионер, он жил на небольшом хуторе под Полтавой. Пришло письмо и от самой тети Оли, затем второе, третье. И так все чаще и чаще посылались и получались письма.

Юра и раньше знал из разговоров за столом, что тетя жила «неустроенно» в далеком, холодном Петербурге, на каких-то курсах «одолевала науки» и за что-то боролась.

А тут вдруг при каждом начинавшемся разговоре о тете Оле детей выпроваживали. Эта таинственность до такой степени распалила Юрино любопытство, что он теперь только и думал о том, как бы разведать на этот счет что-нибудь новое. Он не раз слышал от мамы, что подслушивать чужие разговоры нехорошо. Он и сейчас не подслушивал. Просто, когда взрослые уединялись в какой-нибудь комнате, в нее сначала «случайно» влетал его мяч, а затем уже вбегал и он. Все сразу умолкали. И Юра схватывал лишь обрывки фраз, в которых многое оставалось непонятным: «эмансипация, пагубное свободомыслие, сходка, обыск, левые взгляды, провокатор». И еще слышал, что тетю откуда-то исключили почти с волчьим билетом, а могло быть и еще хуже. (Интересно, как это с волчьим? Она, что же, теперь на волков охотиться будет с таким билетом?) При ее способностях тетя могла бы стать какой-то Софьей Ковалевской, а теперь пусть совершенствует языки, может учиться в Париже, стать женщиной-врачом…

Вся семья очень волновалась неизвестно почему. И Юра снова и снова повторял свои уловки.

Мама как-то даже рассердилась:

— Сколько раз тебе говорить, непослушный мальчишка, чтобы ты ушел и не мешал! — и вывела Юру за руку из комнаты.

Юре ничего не оставалось, как ждать приезда таинственной тети Оли. И вот она стремительно вбежала в дом, веселая, красивая, такая же стройная, как обе старшие сестры, но только тоньше и с толстыми светлыми косами. Зря мама боялась, что она их острижет. Порывистая, быстрая, она вбежала в дом, предоставив другим заботиться даже о своем саквояже, который оставила в коляске. Стремительно и весело она перецеловала всех. Затем села за рояль, начала играть бравурный марш, бросила играть, открыла принесенный чемодан и стала всех одаривать. Юра получил книжку «Маугли». Голову Ариши тетя окутала прекрасной шалью.

— Ты с ума сошла! — воскликнула мама. — Ведь эту шаль тебе подарил отец!

— А мне не жаль. Пусть носит на здоровье.

Заметив пытливый взгляд Юры, тетя спросила:

— Разве ты меня не помнишь? Ведь я три года назад была у вас и скакала с тобой на плечах.

— Три года! — воскликнул Юра, поражаясь памяти тети. Ведь это было так давно!

— Только три года! — повторила тетя Оля и засмеялась.

И ямочки на ее щеках засмеялись, и большие синие глаза ее смеялись, и черные брови смеялись, и яркие красные губы смеялись. И было так приятно смотреть на нее, такую веселую, приветливую.

— Какой ты стал большой! Тебе все десять можно дать! Только тоненький очень, — ласково сказала она, продолжая внимательно рассматривать Юру.

Юра покраснел от радости и простил тете Оле даже то, что стоящего рядом его друга Алешу, плотного, коренастого и круглолицего крепыша, она назвала Санчо-Панса, а его самого — каким-то Дон-Кихотом.

— А к-к-кто они такие? — слегка заикаясь, спросил Алеша, не зная, то ли ему радоваться, то ли обидеться.

— Как, вы не знаете? — удивилась тетя Оля. — Они воевали с драконами, с рыцарями, освобождали прекрасных дам из темниц. Пылкий Дон-Кихот иногда немного ошибался, например атаковал ветряную мельницу, приняв ее за злого великана, но рассудительный Санчо-Панса старался уберечь его от таких ошибок. Вам нужно обязательно прочитать.

Теперь Юра решил обидеться: почему он должен нападать на мельницы?

Но тетя Оля уже снова была за роялем и пела:

Чому я не сокил, чому не литаю? Чому мени, боже, ты крылец не дав? Я б землю покинув и в небо злитав…

И опять Юра только было прислушался, чтобы запомнить мотив, а тетя Оля пела уже новую песню, ее Юра знал.

И шуме и гуде, дрибный дощик иде…

Что же вы не подпеваете? — бросила она присутствующим, захлопнула крышку рояля и увлекла мальчиков в сад, где к ним присоединилась Нина с ее подругами Ирой, Таей и Таней.

Девчонки и есть девчонки — заигрались и прозевали такой приезд!

Тетя Оля перецеловала их и повела всех купаться. Мама вслед кричала:

— Оля! Не сходи с ума, простудишься, вода еще холодная!

Но тетя Оля как будто ничего не слышала. Быстро побежав, она на ходу разделась и сразу же бросилась в Саксаганку. Юра, Нина, Ира тоже бултыхнулись в речку.

Алеша сначала аккуратно разделся, но потом долго пробовал ногой воду и сказал:

— Х-х-холодная! — и снова оделся.

Тая, она была старше всех и училась в третьем классе епархиального училища в Екатеринославе, в ужасе закатила глаза и прошептала стоявшей рядом Тане, тоже побоявшейся холодной воды:

— Бесстыдница! Без рубашки!

Прибежала мама.

— Я запрещаю детям купаться! — взволнованно заговорила она. — Сейчас же вылезайте!

Нина, Ира, Юра вышли на берег, а тетя Оля хохотала, брызгала водой.

Бабушка, услыхав от Юры про купанье, в ужасе объявила:

— Вот бедовая, сущий бес в юбке! Избаловалась в Петербурге.

Вечером в доме было весело и шумно. Молодые преподаватели училища толпились возле тети Оли у рояля, пели, смеялись. Наперебой старались выполнять все ее затеи.

Бабуся шепнула тете Гале:

— Ну, началось столпотворение. На погибель всему роду мужскому такая красота шальной девке дана!

Стоявший позади Юра, услышав про грозящую всем мужчинам — значит, и папе, и дяде Яше, и ему — погибель, решил, что он теперь должен следить за каждым шагом тети Оли.

Шли дни. Тетя Оля создала из учащихся хор и драматический кружок. Уже репетировали. Бабушка сердилась, говорила, что ей покоя не дают, жаловалась, что не понимает, кто в этом доме хозяйка, а тете Оле даже сказала:

— Выходи ты, ради бога, скорее замуж! Вон сколько женихов округ тебя вьется. Только мигни!

— Еще рано мне терять свободу! — смеялась тетя Оля. — Я еще слишком молода!

Юра и Алеша обсудили и это. Она хочет жить без мужа — это понятно, вон у Ариши-кухарки тоже нет мужа, умер ее муж. Но какая же тетя молодая? Молодые — это когда еще нет восемнадцати, в крайнем случае девятнадцати лет. От двадцати до тридцати — пожилые. Кому больше тридцати — те старики. Но ведь тете Оле уже двадцать один год. Значит, пожилая… А вместе с тем она не задается, с ней весело. И она все-все знает!

2

Как-то, вернувшись из Екатеринослава, куда она ездила за нотами, тетя Оля подозвала Юру и Алешу, дрессировавших около веранды собак, и, помахивая какой-то книжкой, спросила:

— Совершил ли кто из вас что-нибудь героическое?

Ни тот, ни другой еще не успели сообразить, какой.

Из их поступков достоин такого названия, а тетя Оля уже снова спрашивала:

— Побеждали ли вы тигров-людоедов? Или стаю гнусных гиен? Ездили ли вы верхом на удаве или на черной пантере? Похищали ли вас обезьяны, живущие в обезьяньем городе Бандерлоге, давно оставленном людьми и заросшем лианами? А видели ли вы несметные богатства индийских раджей, которые охраняет седая и страшная ядовитая змея кобра? Можно взять там золотое слоновое бодило — багор, с помощью которого погонщик, сидящий на слоне, управляет этим великаном. Знаете вы об этом?

— М-мы еще маленькие! — попробовал оправдаться Алеша.

— Чепуха! Если кто на что-нибудь годен, тот и в детстве герой, а кто ни на что не годен, тот и в сорок лет дитя. Редьярд Киплинг описал приключения мальчика Маугли, который и совершил все эти героические поступки. А ты, Юра, даже не раскрыл этой книги!

Юра только открыл было рот, что им с Алешей эти дни было некогда, а тетя Оля уже задала новый вопрос:

— Возможно ли, чтобы дикие звери выкормили и вырастили случайно прибившегося к ним человеческого детеныша?

— Нет, они его об-бязательно съедят! — авторитетно заявил Алеша.

— Оказывается, не всегда. То ли в это время волки и медведи бывают сыты, а когда они проголодаются, ребенок уже успевает пропитаться запахами их собственных зверенышей, с которыми играл. То ли детеныш, отведав молока волчицы, тем самым роднится с ней. Но так или иначе, а известны случаи — и это не выдумка, — когда волки, медведи, антилопы и другие дикие животные принимали человеческого детеныша в свою семью, где он и рос, перенимая привычки своих приемных родителей. Вот один из таких случаев и описал Киплинг.

Тетя Оля рассказала им о маленьком мальчике Маугли, которого усыновила семья волка Акелы. Злобный тигр-людоед Шир-хан требовал выдать ему мальчика. Рассказала про шпиона шакала Табаки, блюдолиза, сплетника и ябеду, который старался услужить свирепому Шир-хану, получая объедки.

— Надеюсь, вы не ябедники? — спросила тетя Оля.

— Нет! — в один голос ответили друзья.

Мальчики слушали, открыв рты, о благородной черной пантере Багире, которой так полюбился смелый человеческий детеныш, что она отдала волкам за него выкуп — быка, а Шир-хан остался с носом. А Маугли приняли в волчью стаю, и он стал равноправным жителем джунглей.

— Впрочем, зачем я вам пересказываю? Вы же умеете читать, — спохватилась тетя Оля. — Вот и прочитайте!

И мальчики начали вместе читать. Они очень завидовали Маугли. До чего же хорошо жилось ему в лесных дебрях! Он спал где хотел: в пещере, на пальме, в дупле дерева. И никто не запрещал ему нырять с высокого дерева в реку, гоняться под водой за рыбами, ездить верхом на черной пантере Багире, дергать старого медведя Балу за уши. Он мог есть когда угодно, мог и совсем не есть, если не хочет.

А сладкого там! Протяни руку — и рви бананы, апельсины, манго, виноград! Ешь — не хочу!

И никто не заставлял Маугли пить противный рыбий жир. Никто его не принуждал спозаранку ложиться спать, когда взрослые сидят вокруг стола и рассказывают всякие интересные истории.

Теперь Юра и Алеша говорили только о Маугли. Они рассказывали о нем всем. И если им не верили, читали страницы из книги. Ведь это напечатано!

Ира предложила позвать друзей и читать книгу подряд по очереди. Так и сделали.

Имена зверей стали прозвищами: так, Ира стала Багирой, черной пантерой, потому что она была черная, гибкая, мягкая и быстрая. Ее отца, преподавателя зоотехники, прозвали Шир-ханом, так как он, неслышно ступая, умел подкрадываться и выгонял Юру с Алешей с опытных делянок, со скотного двора и из конюшни — словом, отовсюду, где интересно было играть. А вообще-то он на тигра не походил, был сутулый, как загнутый гвоздь, носил козлиную бородку и надевал пенсне. Его трусоватый сын Борис стал шакалом Табаки. Добродушного толстяка преподавателя ботаники Ивана Ивановича, отца Алеши, назвали Балу. Всем нравился всезнающий, добрый старый медведь Балу. Этот учитель зверят научил Маугли вежливо разговаривать с пчелами, объяснил все законы джунглей. Маугли умел шипеть, как змея, выть по-волчьи, клекотать, как орел, он знал дружеский пароль джунглей, обязывающий к взаимопомощи: «Мы одной крови, вы и я». Вот здорово! Поэтому, когда Маугли попал в плен к обезьянам из Бандерлога, его друзья из джунглей сейчас же поспешили на выручку.

Маугли сам был виноват, что попал в плен к обезьянам.

— Запомни, — говорил Балу, а Маугли пропускал мимо ушей, — обезьяны ленивы, жадны, легкомысленны, вороваты, сварливы, забывчивы, лживы. Они — клеветники, хулиганы и грабители, любят кривляться и дразнить. К тому же они бессмысленно жестоки. Вообще-то и у них имеются свои законы, но ни одна обезьяна никогда этих законов не соблюдает. Каждая ведет себя так, как ей взбредет на ум. У них есть главарь, но обезьяны не слушаются его. Это их дело! Но обезьяны не признают и не соблюдают законов, обязательных для всех народов джунглей. Поэтому общение с обезьянами категорически запрещено всем народам джунглей.

А Маугли? Чтобы подразнить Балу, он вскарабкался к обезьянам, и те утащили его в свой город Бандерлог.

— Обезьяны из Бандерлога — это девчонки! — подсказал Борис и сразу же спрятался за Юру.

Борис, Ирин брат, был худенький, бледный мальчик. Он часто без причины хихикал. И очень любил стравливать. В драках он обычно не участвовал, но, когда какая-нибудь сторона брала верх, он немедленно присоединялся к ней. Ябеда и сплетник, он недаром получил имя Табаки. Все же слова шакала Юре понравились, и он сейчас же объявил об этом Ире, толстушке Нине и другим девочкам, которые сидели в беседке.

Девочки, конечно, возмутились и закричали:

— Вы сами Бандерлоги!

Поднялся крик. Мальчики старались перекричать девочек, но голос у толстой Нинки был такой пронзительный, что хоть уши затыкай. Только обезьяны так могут визжать: пришлось пустить в ход силу.

Ира, отныне черная пантера Багира, помогала Маугли. И, конечно, ему помогали питон Каа — он же Алеша, шакал Борис и другие. Бандерлог был разгромлен, девочек вытолкнули из беседки и заставили даже бежать из сада. Победа была полной! С тех пор Юра и другие дети играли только в Маугли.

Но хитрые девчонки выкрутились: они торжественно заявили, что обезьяны, как сказал дядя Яша, ближе всего к человеку, а всякие пантеры, медведи и волки, не говоря уже о шакалах, — четвероногие низшие звери.

Нина, как самая сильная, справлявшаяся даже с мальчишками, стала предводителем Бандерлога. Но, как и полагалось его обитателям, они ее не очень слушались.

3

В воскресенье утром дядько Антон, механик училища, принес Юре двух пойманных им перепелов. Он сделал это после настойчивых просьб Юры и Алеши научить их птичьему языку. Если Маугли мог говорить на языке зверей, птиц и змей, значит, и они смогут. Правда, попытки объясниться с собаками на собачьем, гавкающем языке успеха не имели, хотя, когда Алеша завыл, собаки тоже начали подвывать. Но это был не разговор.

Другое дело — дядько Антон. Он умеет так крякать по-утиному, что дикий селезень, как бы высоко он ни летал, обязательно подлетит к нему. Он знает язык тетеревов, рябчиков, куликов, диких гусей, перепелов. Он так пищит, словно мышь, что мышкующая лисица, услышав его, мчится на этот писк во весь опор. Так он добыл больше двадцати лисьих шкурок.

А как он подвывает волкам! Волки, если они есть в лесу, обязательно откликаются. Да что волки! Завоет дядько Антон, так даже людям страшно становится. Вот Юра с Алешей и пристали к нему — научи да научи. А чему научить? Тетерева и рябчики на Екатеринославщине не водятся. Лисицы и волки в дальних лесах. И дядько Антон стал учить мальчиков перепелиному языку: «пить-пидьом», «пить-пидьом»…

Однако, странное дело, сколько Юра и Алеша ни повторяли эти слова, на их зов перепела не откликались, а кричавшие замолкали. А как только начнет манить лежавший рядом дядько Антон, так сразу же откликнется перепел. И вот он кричит все ближе, ближе, пока не приблизился к ним «нос к носу». И тогда дядько Антон взмахнул рукой. Перепел взлетел… и запрыгал в сетке. То-то радости было! И второго так же поймали. А потом отпустили.

Вот и сейчас шагают мальчики с дядьком Антоном по дороге между опытными делянками и, не переставая, кричат по-перепелиному, практикуются. По пшеничным полям перекатываются зеленые волны, наполняя воздух ароматом цветущих колосьев. Ветерок полощет копьевидные листья кукурузы, заставляет пританцовывать пружинистый горох, причесывает невысокую сою, раскачивает конские бобы, перебирает цветы люцерны…

Навстречу идут тетя Оля с дядей Яшей. Они всегда ходят вместе на спевку хора или на репетицию драматического кружка.

Вначале папе нравилось, что тетя Оля готовит спектакли, учит петь. Но недавно Юра слышал, как папа просил ее и дядю Яшу «не вести неблаговидных разговоров, так как этими разговорами интересуются те, кому не надо».

Тетя Оля протянула руку дядьку Антону, тот ответил пожатием и улыбкой, как старый знакомый. Интересно, когда они успели подружиться?

Дядя Яша с независимым видом стоял поодаль, теребя пуговицы тужурки. Тетя Оля хвалила каких-то Катрусю и Олесю из села. Говорила, что у них «божественные голоса», просила позвать на репетицию неизвестного Дмитра. Когда только она успевает знакомиться!

— Без меня! — кратко бросил дядько Антон и настороженно посмотрел на мальчиков.

— Они у меня еще маленькие! — весело сказала тетя Оля и обняла мальчиков за плечи.

Дядько Антон, высокий, костистый, молча кивнул и ушел. Дядя Яша пошел за ним.

Сначала мальчики учили тетю Олю кричать по-перепелиному, потом показывали ей различные культуры растений, рассказывали, на какой делянке какой опыт заложен.

— Эх вы, скворцы-хитрецы! — рассмеялась тетя Оля. — Все это написано на табличках, воткнутых у делянок.

Дорогу преградил вал у глубокой канавы, отделявшей опытное поле училища от целинной ковыльной степи. За курганами, на которых стояли каменные бабы, в мареве дрожал горизонт. Туда указывала тетя Оля.

— Там, за горизонтом, в Элладе, — сказала она, — совершал свои подвиги герой Геракл. Слыхали о нем?

— Эллада — это далеко? Сколько верст? — спросил Алеша.

— Отсюда не видно, — улыбнулась тетя Оля.

— Го-ри-зонт! — Мальчики как завороженные смотрели на край земли, где обрывалась зеленая степь и начиналось голубое небо.

4

Уединившись в запертом, недоступном для простых смертных чердаке старого двухэтажного учебного корпуса, куда они влезали по водосточной трубе и через чердачное оконце, Юра и Алеша всё обсудили и пришли к печальному выводу. Почему-то все самое интересное случалось не здесь, в училище, а где-то там, за горизонтом.

Там, в Элладе, совершал какие-то подвиги Геракл, там — джунгли, в которых среди четвероногих друзей вырос Маугли.

И там, только там происходят всякие чудеса, о которых рассказывала тетя Оля.

В Саргассовом море гигантские спруты-кальмары обхватывают щупальцами парусники и утаскивают их на дно морское.

В океанских глубинах плавает на подводной лодке «Наутилус» капитан Немо, собирает затопленные сокровища и отдает их голодным и обездоленным. Так он делает потому, что он добрый, честный и храбрый.

В высоких горах Альпах снежные лавины заваливают людей, а огромные добрые собаки сенбернары их спасают.

В Палестине есть соленое море, в котором вода такая плотная, что утонуть в этом море нельзя. Тетя Оля показывала фотографию из журнала: на воде, раскинув руки, лежит усатый мужчина в полосатом купальном костюме и не тонет. Чудеса!

Там, в джунглях, лежит таинственный сосуд с заключенным в нем джинном. Если бы найти этот сосуд, они бы знали, что приказать джинну. Он все может: он сделал бы их взрослыми, самыми сильными, самыми умными. Конечно, они заказали бы ему еще на каждого по пять упряжек орловских, серых в яблоках, рысаков и по десять верховых лошадей арабской, текинской, английской и донской пород. И еще ковер-самолет! Хотя в последнее время и начали строить аэропланы, но на них можно пролететь только несколько верст. И еще они получили бы от джинна шапки-невидимки.

Пушкин тоже пишет: «Там на заре прихлынут волны на брег песчаный и пустой, и тридцать витязей прекрасных грядой из вод выходят ясных, и с ними дядька их морской…».

В «Задушевном слове» напечатана картинка: мальчик-чукча мчится среди снегов верхом на рогатом олене. А в «Светлячке» негритенок едет по песчаной пустыне на страусе; другой под пальмами скачет на жирафе; индиец едет на слоне по джунглям охотиться на тигров…

«Там на неведомых дорожках следы неведомых зверей…».

А здесь? За всю жизнь они только один-единственный раз увидели ведьму. Это было год назад. Эту ведьму еле отняли у баб. Они хотели убить ее за то, что она «перевертень». Обернется ночью черной кошкой и бегает по дворам, наводит порчу на коров.

5

Ведьму привезли в контору и оставили там ждать, пока приедет урядник. Он «разберется» и вместе со священником успокоит народ. Контора была в противоположном крыле того дома, где жила Юрина семья. У крыльца конторы толпились любопытные, заглядывали в окна.

Ведьма! Юра и Алеша прокрались по коридору и по очереди заглянули через замочную скважину в конторский кабинет отца. Прямо перед ними на деревянном диване у стены сидела не черная кошка, а самая обыкновенная женщина в разорванном платье, с растрепанными волосами, с поцарапанным, измазанным кровью лицом. Она то начинала громко плакать и сморкаться в большой платок, то стонала. И все время что-то бормотала.

— Заговоры шепчет! — тихонько шепнул Юра на ухо Алеше.

Но как они ни вглядывались, так и не заметили в этой женщине ничего ведьминого. У нее даже не было помела для полетов через трубу. Тогда решили испытать ее так, как это делают в сказках. Юра поднял руку, Алеша тоже поднял руку. И по счету «раз-два-три!» они перекрестили ведьму через дверь и прошептали:

— Згинь, окаянная, изыди!

Юра припал глазами к скважине и онемел от изумления: ведьма крестилась…

Раздались шаги мамы. Мальчики быстро спрятались за шкаф. В оставшуюся приоткрытой дверь они увидели, что мама поит ведьму каплями, вытирает ей мокрой марлей лицо и прижигает царапины йодом.

Затем кухарка Ариша принесла таз с водой, полотенце и платье, а им сказала:

— У, бесстыжие! Чего подглядываете? Как у вас глаза не лопнут?

Глаза у них не лопнули, но мама, уходя, заметила ребят и увела их, а на вопрос о том, где ведьмино помело, ответила так:

— Не говорите глупостей. Это никакая не ведьма, а добрая и славная женщина, мать хорошего мальчика. Только она очень несчастна, потому что она жертва суеверия.

— Почему же на нее напали?

— Скот болеет ящуром, а ее обвинили в том, будто она наслала болезнь. Глупость! Ее муж пострадал в революцию пятого года, а староста мстит, — сказав эту фразу, Юлия Платоновна спохватилась: — Забудь о пятом годе и старосте. Тебе все равно этого не понять, да и рано… Вырастешь — узнаешь.

Как Юре было обидно слышать эти надоевшие слова: «рано знать», «вырастешь — узнаешь»!

Придя с мамой на кухню. Юра увидел здесь ведьминого сына. Его звали Тимиш, Тимка. Это был смуглый, небольшого роста мальчик. Самый обыкновенный. Перепуганный, он сидел в кухне на табуретке и беззвучно плакал. Мама сказала, чтобы они повели его с собой в детскую поиграть. Вначале Тимиш дичился и никак не хотел играть, но когда Юра разложил на столе «Светлячок», «Задушевное слово» и другие журналы, то он с интересом стал рассматривать картинки. Читать он умел, так как учился в сельской школе. Ну, самый обыкновенный деревенский хлопец. И его тоже интересовало в журнале именно то, чего у них здесь не было. Вот и получалось так, что все самое интересное находилось не здесь, а где-то там, за горизонтом.

6

— Дядя Яша, что такое горизонт? — спросил Юра, увидев его, как обычно, за папиным письменным столом.

Дядя что-то писал и выпускал изо рта круглые облачка дыма, как пушки на картинках. Услышав вопрос, он торжественно встал, застегнул свою тужурку на все пуговицы и произнес:

— Это географическое понятие, коллеги. Так называется условная визуальная линия, где небо соединяется с землей. А теперь марш отсюда, не мешайте, я пишу письмо Александру Македонскому.

Алеша с Юрой ничего не поняли и отправились на кухню к Арише.

Ариша их любила, у нее всегда находилась минута, чтобы рассказать сказку или «бувальщину». И было у нее все занятно, красиво и даже страшно.

— Горизонт — это там, где небо сходится с землей, — ответила Ариша и очень интересно рассказала о том, как земля стоит на трех слонах, а слоны — на трех китах: чихнет слон — и вздрогнет земля, а когда шевельнется кит, то бывает землетрясение. А гром, и молния — от Ильи-пророка. Скачет он в колеснице, запряженной белыми крылатыми конями, собьется с небесной дороги, ну, тут и начинается: и гремит, и сверкает, и льет. А когда земля напьется, то солнце засмеется, птицы вспорхнут и запоют, деревья зазеленеют, наступает благорастворение воздухов, божья благодать. Под землей — ад. Туда проваливаются грешные души. Кто не слушается папу и маму, тот после смерти попадает прямо туда. А уж там чертей возле котлов со смолой да серой, в которых варят грешников, уйма!.. Врунов — тех раскаленными щипцами за язык тащат!

— А почему звезды падают с неба?

У Ариши на все был готовый ответ:

— Звезда падает с неба тогда, когда расстается с телом праведная душа. И попадают те души прямо в рай. Там всем им дают белые крылья, и живут они в благодати, никто не ссорится и не дерется, и все поют песнопения.

Однако Юре этого было мало.

— А что такое душа? Это когда человек дышит? Правда, дышит он кислородом? Значит, душа из кислорода? А едят в раю варенье из райских яблок?

Эти вопросы рассердили Аришу, она назвала мальчиков богохульниками и прогнала из кухни. Бабушка болела, и пришлось идти к тете Оле, хотя в последнее время это им строго-настрого запрещалось, так как она готовилась поступать в Парижский университет — Сорбонну. Но сама тетя Оля никогда их не прогоняла. А знала она все!

— Земля на слонах? — повторила она и весело засмеялась. — Какая чепуха! Земля вовсе не стоит на трех китах или на трех слонах. Земля — шар, крутится в пустоте вокруг Солнца.

Она вскочила, закружилась по комнате, запела:

— Крутится-вертится шар голубой…

— Крутится-вертится над головой… — подхватили Юра и Алеша любимую песню Ариши.

— Падающие звезды, — объясняла тетя Оля, усаживаясь на диван и притянув к себе обеими руками мальчиков, — это вовсе не отлетающие души. Ад и рай — сказки для суеверных. В том, что звезды падают с неба, виноват… Атлант. Как, вы ничего не знаете о титане Атланте и его брате титане Прометее?

И мальчики узнали, что титан Прометей, борец против жадных богов и изобретатель, решил дать людям то, что боги от них скрывали. Он похитил с Олимпа священный огонь и подарил его людям. Огонь и знания, которые дал Прометей, подняли человека, сделали его самым могущественным из всех существ на Земле. Тогда разгневанный бог Зевс приковал Прометея цепями к скале на Кавказе и послал орла вечно терзать его печень. Но на помощь Прометею явился герой Геракл, он убил орла и освободил Прометея.

— А кто такой Геракл, вы, конечно, знаете? — закончила рассказ тетя Оля.

Однако Юра и Алеша отрицательно покачали головами.

— Как, вы до сих пор не знаете о героических подвигах Геракла? — еще больше удивилась тетя Оля. И добавила: — Тогда слушайте! — Потом, помолчав, сказала: — Сначала я вам доскажу, почему звезды сыплются. Атлант тоже восстал против богов-повелителей. Атлант был непреклонным борцом за правду, стойким, верным данному слову. Вышел он на бой с главным богом Зевсом. Долго и страшно они бились, но осилить друг друга не могли. Тогда Зевс послал на Атланта тысячи молний, и молнии загнали Атланта на край Земли. Но Атлант не покорился. Могучий, он продолжал грозить богам. И тогда Зевс подослал к нему хитреца Гермия. Тот уговорил Атланта поднять небо и стряхнуть с него олимпийских богов на Землю — тогда с ними можно будет расправиться. Атлант был правдив, чужд всякого лукавства, и он поддался на эту провокацию.

«Ах, вот что такое провокация!» — вспомнил Юра.

— Атлант понатужился, поднял небосвод на плечи, а опустить уже не может, боясь обрушить его на Землю и повредить людям. Так и удерживает с тех пор Атлант всю тяжесть небосвода на плечах. А когда он шевельнется, с неба падают звезды. Однажды к Атланту пришел Геракл, такой же сильный, совершивший много подвигов. Гераклу нужны были три золотых яблока вечной жизни из сада Гесперид — девоптиц, а достать их оттуда мог только Атлант. И Геракл взялся подержать небосвод на своих плечах, пока Атлант принесет яблоки…

При последних словах тети Оли в комнату вошла мама. Она страшно рассердилась на сестру за этот рассказ.

— Как ты не понимаешь, что детям нельзя забивать голову этими сказками, этими наивными мифами Древней Греции! Им пора познакомиться с современными научными теориями. Земля круглая-прекруглая, как мяч. Она все время вертится. Быстро-быстро, скорей юлы. И всегда в одну сторону. Вместе с тем она вращается вокруг Солнца. Далекие звезды только кажутся нам маленькими, а на самом деле они преогромные, в сто раз больше Солнца, на Землю же падают вовсе не звезды, а небесные камни — метеориты. Попадая в земную атмосферу, они вспыхивают, как спички, а некоторые из них достигают Земли. Обо всем этом написано в детском журнале, и вы можете прочитать сами. И нет нужды фантазировать.

Юра слушал и не понимал: если Земля вертится и круглая, то почему же они не падают и не ходят иногда вниз головой? И почему их не тошнит, как на карусели? И потом, если Земля — шар, то почему же степь ровная, как стол? Конечно, мама обманывать их не будет, но что-то тут не так. Кому же верить? Как во всем этом разобраться? Он поделился своими сомнениями с Алешей. И они решили, что надо самим дойти до горизонта — ведь он не так уж далеко — и посмотреть, что там. Может быть, горизонт — это гора, за которую надо перевалить. А вдруг они посмотрят с нее и увидят слонов, стоящих на китах. Или джунгли, где живет Маугли? Или откроют новую страну? Или найдут не известные никому растения-людоеды или жуков величиной с дракона? Или клад? Или поймают и выездят диких коней?

И они поклялись сходить к горизонту.

7

Летние дни длинные, а времени не хватает. И рыбу ловить надо, и искупаться успеть. В Саксаганке купаться не позволяли — вода холодная. Надо было ходить на пруд. А пруд далеко — в соседнем имении Бродских. В такую даль не будешь бегать по два раза. Куда лучше провести здесь все утро до обеда. А после обеда надо собак кормить. И на конюшню хоть разок в день сбегать, и скотный двор навестить, и в мастерской побывать… А война с Бандерлогом!.. Оказалось, что девчонки тоже умели воевать, в особенности их предводительница — сильная Нинка. Победа давалась нелегко. И поэтому поход к горизонту откладывался со дня на день.

Кроме того, этот поход совсем не героический поступок, а они, когда прочитали «Маугли», дали слово совершать только героические дела. Правда, здесь нет тигра-людоеда, чтобы затравить его буйволами. Да и буйволов нет. Юра предложил было вместо буйволов пригнать волов, но кого взять вместо Шир-хана?

— Да ты что! Разве волы — это б-буйволы?! — вскипел Алеша, когда Юра поделился с ним своим проектом.

Алешино упрямство часто доводило Юру до бешенства, так как сам он был еще более упрям. На этот раз они даже подрались. А когда помирились, то пошли к тете Оле спросить, кто из них прав.

Тетя Оля, лежа на ковре под шелковицей, читала. Узнав причину спора, она отложила книгу и, глядя вдаль, сказала:

— Без мечты жить скучно, мальчики. Даже взрослые мечтают. Они мечтают о прекрасном мире, где все будут равны и жизнь будет счастливой. Между тем такой мир могут создать только герои. Сначала надо очистить землю от чудовищ, как это сделал Геракл. Помните, Геракл взялся подержать за Атланта на своих плечах небесный свод? Но он совершал подвиги уже в вашем возрасте, даже раньше! — Тут синие глаза тети Оли весело заблестели, она задорно засмеялась, села, поджав ноги, и таинственно произнесла: — Никто не знает своих сил, пока не испытает себя. Вы уже испытали себя или нет?

Юра и Алеша наперебой принялись перечислять свои геройские поступки.

— Какое же это геройство — колотить девчонок! Вот если бы вы повторили подвиги Геракла! Или что-нибудь в этом роде…

И Юра, он же Маугли, и Алеша, он же Каа, услышали от тети Оли о двенадцати подвигах Геракла. Рассказ этот заставил их на время забыть даже о любимом Маугли.

Они решили не откладывать. Они задумали повторить все подвиги Геракла, чтобы испытать свои силы. Для этого прежде всего надо прочитать и выучить его подвиги по книжке, которую им дала тетя Оля.

Геракл удивил мир тем, что, будучи младенцем, поймал руками двух змей и, сжимая, удушил их. Юра и Алеша считали себя на это вполне способными: ни змей, ни лягушек они не боялись.

У каменистого берега Саксаганки, где на «гнилом месте» рос камыш, змеи так и кишели. Мальчики без труда поймали четырех, взяли по одной в каждую руку и отправились, как Маугли к обезьянам в Бандерлог, к девчонкам. На истошные вопли перепуганных «обезьян» сбежались все мамы. Змеи судорожно вертели хвостами, обвивая руки бесстрашных героев, но умирать не хотели, как те их ни сжимали. Собралась толпа. Одни кричали: «Сейчас же бросьте!», другие кричали: «Не бросайте — они ужалят!» Кто-то догадался позвать Балу, преподавателя биологии, толстяка Ивана Ивановича, отца Алеши. Балу велел героям отнести добычу к реке и там выпустить, так как это совсем не змеи, а ужи. Ужи не только безвредны, но полезны.

Геракл очистил авгиевы конюшни. Юра и Алеша удивились, что такую работу можно считать подвигом. Они не раз помогали конюхам убирать навоз в конюшнях. Правда, им запретили ходить на скотный двор к лошадям и скоту. Но ради подвига можно было и не послушаться. Они честно очищали стойла от навоза. Когда Юре захотелось более героического дела, он сел верхом на огромного и злого симментальского быка Одиссея, который стоял привязанный двумя цепями за железное кольцо, продетое через ноздри.

Укрощение критского быка было седьмым подвигом Геракла. Но можно ли считать симментальского быка укрощенным, если он был прикован?

На укрощенном быке Геракл переплыл море. Поэтому мальчики, купаясь, часто садились верхом на волов, если в это время купали скот. Этот подвиг они считали выполненным.

Геракл целый год преследовал керинейскую лань, пока ее пленил. Они тоже догнали керинейскую лань, и не за год, а за полчаса. И, наверное, Гераклова лань не взбрыкивала так четырьмя ногами, не носилась так по выгону, задрав хвост трубой, и не пыталась бодаться. И все же они загнали ее в коровник.

Сразиться с немейским львом не удалось. В их степи, как объяснил Балу, встречаются волки, лисицы, зайцы, суслики, мыши, в лесах барсуки, а львов уже давным-давно здесь нет.

Тогда они решили напасть на большого безобидного пуделя Рекса, подстриженного львом: и грива, и хвост кисточкой. Рекс принадлежал библиотекарю Ивану Никандровичу. Бедный пес очень испугался и еще долго потом, едва завидев мальчиков, бросался наутек. Значит, он был побежден. И еще одно важное обстоятельство: оказалось, что слово «реке» по-латыни означает «царь». А лев — ведь это царь зверей! Значит, все правильно!

Геракл уничтожил лернейскую гидру. Это был его второй подвиг. Они поймали не одну, а добрую сотню гидр и всех их отдали Балу, то есть Ивану Ивановичу, для занятий по зоологии. Вместе с гидрами они подарили Балу трех живых тритонов и шесть водяных пауков. Семнадцать вьюнов, пойманных тогда же в речке Саксаганке, они сварили и съели.

Сражение с амазонками — это был девятый подвиг Геракла. Ну, а Юре и Алеше приходилось чуть ли не каждый день сражаться с девчонками, и всегда с победой.

8

Юра и Алеша несомненно повторили бы все подвиги Геракла. Но в тот самый момент, когда они, изображая своего героя, забрались в учебный птичник и разгоняли стимфалийских птиц трещоткой, которую стащили у сторожа, их захватил на месте преступления Шир-хан, преподаватель зоотехники Леонид Иванович Кувшинский, нагрянувший в сопровождении группы учащихся. Алеши в этот момент не было, он ушел за фокстерьерами Джоли и Бимбой. А Юра, как настоящий преступник, был водворен в кладовую-полуподвал и заперт на замок.

Юра живо представил себе Маугли, которого, обезьяны притащили в покинутый людьми город Бандерлог. Прежде всего надо найти, где находится тайный вход в подземелье с сокровищами, которые стережет побелевшая от старости кобра. Юра — Маугли поднял валявшийся железный прут и начал втыкать его под стены. Ничего похожего! Он откинул в углу пустые ящики, две мышки юркнули в норы. Здесь прут легко втыкался в землю, но даже когда Юра немного раскопал ее руками, то нашел только мышат в мышиной норке. Подземного хода не обнаружил. Глубокий фундамент не позволил вырыть нору под стеной, чтобы вылезть. Оставалось одно — попробовать выбраться через узкое оконце, расположенное под самым потолком. Нижние ветки росших около стены кустов касались стекол. Юра сумел бы протиснуться через оконце, лишь бы удалось допрыгнуть и зацепиться за узкий подоконник. А тогда можно локтем выбить стекло.

Юра подпрыгнул, но до подоконника не достал. Он подпрыгивал еще и еще раз изо всех сил, и все напрасно. Тогда он уселся на ящики и стал ждать. Солнечный блик перемещался с середины стены все ближе и ближе к двери. Захотелось есть — Юра не обедал.

Наверное, пленившие его бандерлоговцы отправились к реке, чтобы принести ему орехов и воды. Но, будучи легкомысленными, они по пути начали болтать и ссориться, позабыли, зачем пошли.

Где же друзья? Бандерлоговцы не подпустят, конечно, к двери ни Багиру, ни Балу. Эх, явился бы Каа! Под взглядом питона обезьяны замирают на месте и, загипнотизированные, сами идут в его смертельные кольца. Так уже было. Но была и белая кобра в подземелье, где же она?

Юра — Маугли прошипел:

— Мы одной крови, вы и я!

Ответного шипения не последовало. Зато раздались голоса за дверью. Юра прислушался. Шир-хан — Леонид Иванович убеждал своих помощников никому не говорить, где заперт Юра, иначе мальчишку сейчас же выпустят. Надо подождать, пока вернется его отец, и выдать виновного только ему. Помощники не соглашались. Они боялись, как бы им потом не попало от женщин. Ведь многие видели, куда и кто тащил мальчика. Как бы не получилось так, что мальчик предстанет в качестве жертвы, а виноватыми будут они. Они и так виноваты в том, что оставили птичник без присмотра.

— Тогда я сам, под свою ответственность, накажу мальчишку. Петр Зиновьевич поймет пользу моего вмешательства. Дайте ключ! Дайте мне ключ! (Он, наверное, тряс своей козлиной бородкой.).

За дверью опять заспорили, потом донеслись протестующие крики Багиры. По-видимому, ее схватили, когда она пыталась выпустить его из темницы. Юра начал изо всех сил колотить в дверь ногами. Вдруг сзади, за окошком, потемнело. Под ударами рама подалась и упала на пол. Стекло разбилось. Из открытого окошка спустилась лиана-веревка. Послышалось шипение Алеши — Каа:

— Мы одной крови, вы и я!

Юра — Маугли ухватился за лиану обеими руками и, упираясь пятками в стену, быстро поднялся к окошку. В этот момент распахнулась дверь и вошел сутулый, разгневанный Шир-хан. Он мгновенно понял все. Голова и плечи Юры — Маугли уже были за окном, когда сильные руки рванули его назад, и он оказался лежащим на полу. Но он быстро вскочил и при этом попал врагу головой в живот. Тот согнулся еще больше, а Юра выскочил в открытую дверь.

Увернувшись от преследователей, он побежал изо всех сил, вспоминая, как однажды Маугли бежал, заманивая своих врагов туда, где их ждала смерть. Тогда его преследовала огромная стая гиен, убивающих на своем пути все живое. При этом Маугли отчаянно рисковал. Ему надо было успеть проскочить мимо обиталищ свирепого пчелиного народца и скрыться прежде, чем тысяча разъяренных пчел настигнет нарушителя спокойствия и вонзит в него свои ядовитые жала.

Преследуемый помощниками Шир-хана, Юра — Маугли вихрем пронесся вдоль тополей, круто свернул в сад и помчался под яблонями. Позади тяжело топали ноги преследователей и слышались крики:

— Юра, стой! Все равно поймаем! Хуже будет!..

Юра — Маугли знал намерения Шир-хана, но он никогда не был трусом, чтобы сдаться.

Вот и пасека среди сада. В каждом ряду — десятки двухэтажных разноцветных ульев. В воздухе, освещенные лучами солнца, проносятся сотни пчел. Летки темны от вползающих и выползающих неутомимых работяг. Юра на бегу подхватил палку, сдернул крышку с улья и стукнул его палкой по боку. Улей будто взорвался. Не останавливаясь ни на мгновение, Юра — Маугли помчался вдоль ряда ульев, ударяя по ним палкой, и по пути сдернул еще две крышки.

Потемневший от взвившихся пчел воздух дрожал, гудел и стонал. Теперь лишь бы не споткнуться, лишь бы не упасть! Он вовремя достиг высокого скалистого берега реки и с разбегу прыгнул. Стая маленьких фурий яростно метнулась за ним. Но на поверхности воды никого не было, и пчелы повернули обратно. Юра — Маугли вынырнул, вздохнул. Две пчелы все-таки успели ужалить его в лоб. Он снова погрузился в воду с головой.

Когда он опять показался над водой, пчел не было, зато слышались отчаянные вопли разбегающихся преследователей.

И тем не менее Юра — Маугли, а с ним вместе и Алеша — Каа были пойманы и приведены на суд.

9

В гостиной собралось судилище. Особенно неистовствовал и требовал строжайшего наказания распухший до неузнаваемости Шир-хан — Леонид Иванович. К счастью, там были и тетя Оля с дядей Яшей.

Отец громко прочитал рапорт, поданный Шир-ханом. Тот писал, что они, Маугли — Юра и Каа — Алеша, учинили в опытном курятнике и индюшатнике такой разгром, какого мир не знал со времен нашествия орд Чингис-хана.

Юра возмутился этой несправедливостью. Да, они пришли с трещоткой в птичник, чтобы спасти мир от стимфалийских птиц, которые питались кровавым мясом и служили богу войны Аресу. А если там получился беспорядок, то потому, что птицы с медными перьями, падающими с неба, как стрелы, оказались трусливыми и всё сами перевернули вверх дном.

— Какие птицы с медными перьями? Какие стрелы?! — взвизгнул Шир-хан.

Тогда Юра с Алешей гордо рассказали о подвигах Геракла, которые повторяют они, Маугли и Каа.

Но даже мудрый слон Нати, он же Юрин отец, не говоря уже о других, вначале никак не мог понять, почему Юра, если он Маугли, повторял подвиги Геракла, неизвестного мальчику джунглей? Ведь это не по Киплингу! Маугли жил в Индии, а Геракл — в Элладе, в Древней Греции. Каким образом родилась эта странная фантазия с таким опасным воплощением ее в жизнь? Ведь это могло привести к трагическим последствиям!

— А ну-ка, Дон-Кихот, и ты, Санчо-Пансо, признавайтесь без утайки! — задорно улыбаясь, потребовала тетя Оля.

— И как он не запутается в своих прозвищах?! — с притворным удивлением воскликнул дядя Яша.

Юра, прищурясь, посмотрел на него и хмыкнул.

— И он еще смеется! — с ужасом воскликнула тетя Галя. — Они бьют девочек. Мне Нина жаловалась. Хороши рыцари, герои!

— Я не допущу, чтобы серьезное разбирательство этого безобразного случая превращали в фарс! — сердился Шир-хан и тряс бородкой.

Юра храбро стоял перед судьями, скрестив указательный и средний пальцы опущенной вниз правой руки. Он глазами незаметно показал на них Алеше. Это означало — тетю Олю не выдавать!

— Просто поразительно, — говорил дядя Яша, после того как были выяснены все «обстоятельства дела», — как вы, взрослые, сами бывшие когда-то маленькими, не понимаете совершенно особого мира детей, мира сказки, воплощенной в жизнь, и жизни, превращаемой ими в сказку, в мечту.

— Ведь они даже живут в ином климате, — вмешалась тетя Оля. — Да, да! Не смотрите на меня с таким удивлением. Насыщенность солнечными лучами метрового слоя воздуха над землей совсем иная, чем более высоких его слоев… И если уж судить детей, то не формально, а понимая душу маленьких романтиков. Вы меня извините, я очень сочувствую вам, Леонид Иванович!..

Слова тети Оли окончательно вывели из себя Леонида Ивановича. Он даже охрип от крика, обличая «разлагающее влияние подобных оправданий немыслимого безобразия». И он еще намекал, что вся эта романтика приводит иных лиц к печальным последствиям, — к исключению из императорских высших учебных заведений.

А когда все закончилось и виновных разводили по углам, чтобы они полностью осознали и осудили свои поступки, рядом с Юрой оказались тетя Оля и дядя Яша.

Юра потихоньку спросил тетю Олю, почему она струсила и не призналась, как сама же подбила их на подвиги Геракла. Тогда бы взрослые поняли их и не приговорили всегда находиться с тюремщиком — строгой немецкой бонной, которую теперь родители непременно пригласят для воспитания и «неусыпного надзора за трудными мальчиками», как требовал Шир-хан.

Тетя Оля расхохоталась и назвала их неблагодарными поросятами. Юра обиделся — ведь она сама восхищалась: «Вы переживаете по-настоящему и гнев к плохому, и любовь к хорошему и справедливому. Хотите быть смелыми. Вы настоящие, хотя и маленькие, мужчины». То, за что их судили, произошло совсем не так, как об этом рассказал Шир-хан. Совершенно не так!

Конечно, обезьяны из Бандерлога стали теперь дразнить Юру Чингис-ханом. Но приглашать к Юре бонну родители раздумали.

Глава III. ТИМИШ.

1

Декабрь начался сильными морозами и затяжными вьюгами. Так продолжалось с небольшими перерывами почти три недели.

Детей не выпускали из дому, а если и разрешали иногда «подышать воздухом», то позволяли только постоять на крыльце или немного погулять. При этом укутывали так, что ни повернуться, ни побегать: ватная тумба, да и только.

В комнатах тоже не побегаешь. Только и оставалось радости, что книжки читать да морозные узоры на оконных стеклах разглядывать. Большой деревянный конь, хотя и был обтянут настоящей жеребячьей шкурой, Юру давно не интересовал — ведь он уже ездил верхом на живых лошадях. Хотелось чего-то настоящего. И чтобы не сидеть, а делать.

Улучив часок, когда ни отца, ни матери не было дома, Юра оделся и, объявив Арише, что с разрешения мамы он идет к Ире, проскочил через кухню.

В мастерской он появился в облаке морозного пара.

— Двери, милок, поплотнее закрывать надо. Мороз как злой пес. Он те пальцы откусит… И как только тебя пустили гулять по такому морозищу? — Столяр Кузьма Фомич, которого все звали просто Фомичом, краснолицый и сизоносый, что указывало на его пристрастие к спиртному, с интересом воззрился на гостя, вышелушивая пальцами из курчавой бородки запутавшиеся в ней стружки.

— Клетку сделать хочу! — заявил Юра.

— Это чей же приказ и для какой надобности? Не обезьян ли ловить думаешь в своем Бандерлоге?

— Попугая! Научу его говорить. Про одного какаду написано, что он знал много слов. И когда ночью все спали, а в доме начался пожар, он первый поднял тревогу и спас всех криками: «Пожар, пожар!».

— Попугай — птица заморская, у нас не водится. Завел бы ты лучше молодого скворца или, скажем, вороненка. Очень даже подвержены обучению языкам. Сам видел и слышал ученого скворца. Большие деньги за него купец отвалил, а после перед гостями бахвалился.

— Расскажите, — попросил Юра.

И пока Фомич обстоятельно рассказывал про скворца, Юра с завистью осматривал знакомую ему столярную мастерскую. Здесь все ему нравилось: и смолистый аромат стружек, и штабель досок, выпиленных из неведомых деревьев в загадочном лукоморье. Столяр работал у большого верстака, приставленного к длинной стене, а у короткой стены помещался малый верстак. Над ним, на доске, — задания ученикам: всевозможные угольники, рамки. В углу на раскаленной плите стояла закопченная кастрюля, а в ней, в кипящей воде, железная банка со столярным клеем.

В другом конце длинного помещения располагалась слесарная мастерская. Там на низком узком тяжелом столе виднелись массивные тиски, а на другом — маленькие. Между ними стояли три небольших станка. На деревянных щитах над столами в кожаных браслетах размещались кусачки, плоскогубцы, пробойники, ножовки, напильники, ножницы для жести и много других интересных инструментов.

Этим богатством управлял слесарь-машинист, он же электрик и водопроводчик Антон Семенович Непомнящий, мастер — золотые руки, как о нем говорил Юрин отец. Тот самый перепелятник дядько Антон, с которым дружила тетя Оля. Был Антон Семенович высок, жилист, костист, силен и немногословен. Держался с достоинством. Попробовал было Леонид Иванович Кувшинский, по совместительству управляющий хозяйством, позвать его: «Эй, Анто-он», он даже не обернулся. А на замечание: «Я тебя, глухая балда, зову! Начальник говорит — должен слушать!» — ответил:

— Зовут меня Антон Семенович, а оскорблять не имеете права.

Леонид Иванович даже свистнул от удивления, хотя никогда не свистел.

Как-то летом Юре пришлось невольно услышать такой разговор:

— Непонятный ты для меня человек, Антон! — обратился к слесарю столяр. — Я бы, мил человек, на твоем месте деньги лопатой загребал. И не прозябал бы здесь, а подался бы в город Екатеринослав на агромаднейший заводище и стал бы там мастером. И ходил бы в пиджаке, при часах с золотой цепью через жилет. А на голову — котелок! Почет и уважение! При твоем мастерстве деньги сами бы лезли в твой карман, пей, гуляй!

— Тю на тебя! — ответил Антон Семенович. — И не пьяный ты вроде, а сказился, чи шо? Та меня, простого мастерового человека, наскрозь видно. Куда мне, с моим свинячим рылом, та в калашный ряд…

— Все шуточками да прибауточками отделываешься. Думаешь, Кузьма — дурак, Кузьма не понимает. А ты мне зубы не заговаривай, «тихоня». Имею соображение, что к чему. Не может простой мастеровой так машины понимать, части к ним выделывать. А динамо-машина? А замок в несгораемом шкафу? А кто налаживает лабораторные аппараты и свое при этом выдумывает?

— А чого ж ты, Кузьма, мастеровой человек, не только плотник-столяр, а и краснодеревщик? Да ще з лозы плетешь не только корзины, а выробляешь плетеную мебель всяких фасонов. Чого ж ты не в городе?

— Эх, если бы не напивался в доску! — Кузьма вздохнул. — Если б не запой…

— Лабораторное оборудование ставить и машинному делу я научился на большой мельнице. Там тоже были и локомобиль, и динамо-машина.

— Эх, не доверяешь ты мне, Антон. Думаешь, Кузьма — пьяница, Кузьма — болтун, Кузьму нельзя подпустить близко к душе. А с Ильком и другими шепчешься. Я все вижу!

— Коли бачишь, так пойди и доноси господину уряднику. Он отблагодарит.

— Урядник уже выпытывал у меня. Только я так ему сказал: «У него, говорю, жена с сыном в пожаре сгорели, а его самого бревном пришибло. Тронутый он».

— Тронутый, говоришь? — Дядько Антон невесела засмеялся. — Это правда. Тронули меня. И не меня одного. Ну, шо було — бачили, а шо буде — побачимо… Нема часу байки балакать.

2

Юра, Алеша и другие ребята обожали дядька Антона.

Когда впервые Юра принес новому механику записку от матери с просьбой сделать змея — она заплатит, механик внимательно посмотрел на Юру и сказал:

— Та не может того бути, чтоб ты, такой козак, та був таким бесталанным. Ты сам можешь зробить большого змия, тебе треба только совет та помощь.

— Конечно, нужна помощь! — подтвердил Юра.

— Я так и знал. Сейчас мы выстрогаем тоненькие дубовые планочки, соединим, а на каркас укрепим не простую бумагу, а дюже крепкую — я возьму ее у садовника. Бечеву намотаем на барабан, шоб легче было подматывать.

Змей, почти двухметровой величины, получился замечательный. Он взлетел высоко-высоко и размахивал хвостом. Однажды в сильный ветер змей так потащил Юру, что чуть не поднял над землей. «А если унесет?» — пронеслось у Юры в голове. Но бросать было жаль. Около деревни его догнали деревенские ребята во главе с Тимишом. Общими силами они спустили змея на землю, а затем Тимиш с товарищами попросили дать им его запустить. Огромный змей очень им понравился, и они никак не могли с ним расстаться. Юра обиделся и побежал жаловаться отцу. По дороге он встретил механика и рассказал о беде.

— Доносить — так то же самое паскудное дело! — осуждающе сказал механик.

— А если не отдают?

— Чого ж ты сам, первый, не подарил им змия?

— Он же мой!

— Ну твой, ну и шо? Ты же не жадина и не скареда. Ты добрый и справедливый. Та разве ж могут сельские хлопцы сделать такого змия, какого ты сробил?

— Не могут!

— И я говорю — не могут. У них и материалов таких для того нет, и бечевки такой не найдут. А хлопцам хочется поиграть…

— Я им подарю, а себе сделаю другой.

— Вот это ты верно решил! Сам решил!

Юра вернулся, но еще не успел ничего сказать, как ребята повесили ему на грудь катушку с бечевой от змея.

Тогда он сунул бечеву в руки Тимиша и сказал:

— Бери насовсем. Не жалко.

Ребята обрадовались, и затем они вместе запускали змея. И это было гораздо интереснее, чем запускать одному.

Потом механик сделал Юре лук и стрелы с тупыми железными наконечниками. Эти стрелы уносились далеко и свистели в воздухе, когда он стрелял из лука в огромного «кота-людоеда», пожиравшего маленьких воробьев. Стрела хоть и не убила кота, но так ударила, что он умчался с истошными воплями.

Однажды Юра нечаянно разбил стрелой стекло в окне учебного корпуса. Леонид Иванович стал допрашивать его, откуда взялись такие стрелы, кто их сделал. Юра упрямо отвечал: «Сам».

Когда же вечером они с Алешей пришли в мастерскую, дядько Антон, запускавший в это время локомобиль, сказал им:

— Вы, хлопцы, частенько тут шныряете и бачите и слышите больше, чем положено. За вами не уследишь. Но ты, Юр, и ты, Олекса, вы молодчаги! Вам я верю, вы умеете держать язык за зубами.

Юра покраснел от радости и гордости и решил и впредь быть таким же молодчагой.

Локомобиль вздохнул и запыхтел все чаще и чаще. Двинулся маховик, а с ним — приводной ремень к динамо-машине.

— Пока вы еще такие, — кивком дядько Антон показал на контрольную электрическую лампочку, в которой лишь чуть заметно побагровела спираль. Но вот динамо-машина заработала в полную силу. И дядько Антон опять посмотрел на ту же лампочку, сиявшую теперь ярким светом. — А когда подрастете и уразумеете, что к чему на белом свете, то такие будете. А что треба, хлопчики, для того чтобы светить людям ярко?

— Что? — как эхо, переспросили мальчики.

— Цель жизни великая, мужество, знания. Учиться треба, хорошо учиться!

Слова о пользе учения Юра часто слышал от всех. А вот у Антона Семеновича они звучали как-то по-другому, по-настоящему.

3

Сейчас дядька Антона в мастерской не было.

Кузьма Фомич строгал что-то на верстаке и поучал:

— И не доски тебе нужны, и не бруски, а торцы. Вот я для тебя закреплю торец на том верстаке, а ты пройдись по нему рубанком, сделаешь планку. Эту планку разрежем на части.

Юра взялся за рубанок. Стружки так и летели, но только рубанок часто забивался, и приходилось ежеминутно гвоздиком выковыривать из него стружку.

— Полегче нажимай, поровнее! Вишь, как сузил к концу! — говорил, глядя на его работу, Фомич.

Они уже сделали все планки и подготовили стойки, к которым их крепить, когда вошел дядько Антон:

— Юр, там же ж тебя шукают! И меня пытали. Треба было б отпроситься!

Юра молча собрал планки, бруски, положил гвозди в карман и помчался домой. Он потихоньку проник в детскую. Девочки держали планки, он забивал. Гвоздики гнулись, но он выправлял их молотком, подставляя секач. Всем было интересно, какая выйдет клетка.

На стук вошла заспанная тетя Галя в ярком капоте. Ее муж был земским начальником в Полтаве. Отец Юры никогда не приглашал его в гости и никогда не ездил к нему. Еще перед Юриным походом на Наполеона тетя Галя поссорилась с мужем и до сих пор жила у Сагайдаков.

Увидев секач в руках у Юры, тетя Галя страшно рассердилась. Она отобрала секач и молоток и запретила «грязнить и портить пол в детской», а главное — рисковать пальцами девочек ради «идиотской забавы».

Юра вспылил, закричал:

— Не тронь! — выхватил секач и начал воинственно им размахивать.

— Это ужас, а не мальчишка! — воскликнула тетя Галя и велела своей дочке Нине сейчас же уйти из комнаты.

— Вы не моя мама и не смеете мне приказывать! — кричал Юра.

— Ах, так! — Тетя Галя позвала на помощь Аришу.

Противник наступал со всех сторон. Силы были.

Неравны. Юра попал в плен — в сильные руки тетки, и она удерживала «буяна» до тех пор, пока весь «сор» не был вынесен. Когда же Юра вырвался и ринулся на кухню спасать планки, они уже пылали в печи. Он прибежал в детскую, бросился на кровать и в отчаянии решил, что лучше, чем терпеть такое, он назло всем умрет голодной смертью. Пусть потом тетю Галю и других мучителей грызет совесть. Они еще поплачут и будут просить прощения на его могилке.

Очень хотелось есть… Пришла Нина, позвала обедать и убежала. Юра решил было отложить смерть от голода на после обеда, но тут появилась злющая тетя Галя.

— Брось капризничать, не валяй дурака! Хоть мама еще не вернулась — она сказала, что задержится, — немедленно садись за стол, мы начинаем обедать, пирожки стынут!

Видя, что Юра не встает, тетя Галя схватила его за руку. Но Юра будто взбесился: вдруг он укусил ее палец, за что получил затрещину. Тогда он начал драться. Тетя Галя отступила, крикнув, что это бандит, а не мальчик, и что отец выпорет его розгами. Вот почему, когда вернулась Юлия Платоновна, он опять заупрямился. Ему принесли обед в детскую. Аромат супа и пирожков мучил его, но он терпел, несмотря на уговоры.

Как Юра жалел, что тетя Оля уехала в Париж!

Вечером появился отец. Он заговорил с сыном без всякого раздражения, в обычном тоне, как равный с равным. Юра все ему объяснил: и про планки, и про молоток. Отец выслушал и ушел. Из-за закрытой двери Юра прислушивался к раздраженному голосу отца и оправданиям тети Гали. Но вот папа вернулся. Он обещал попросить столяра Кузьму Фомича позаниматься с Юрой.

— Всегда, — сказал он, — надо иметь в запасе вторую специальность, на всякий случай. Но безобразничать нельзя. Мужчина должен уметь сдерживать себя. Кусаться вздумал! Ты уже не маленький!

Юра смутился, покраснел. Помолчав, он спросил:

— Вторая специальность? Это как дядько Антон?

— Что ты имеешь в виду? — Отец насторожился.

— Ты сам сказал, что он мастер — золотые руки.

— Вот бы и тебе так все уметь делать. Только не надо разбрасываться. А совсем хорошо, если отец может передать свою профессию, свой опыт с детства. Я агроном. И тебе, может, надо выучиться на агронома.

— По полям верхом ездить? Опытные делянки смотреть?

— А разве неинтересно делать открытия? Выращивать новые полезные сорта растений? Выводить новые породы скота?

— Я буду наездником! — высказал Юра свою заветную мечту. — Скакать на самых быстрых лошадях, брать призы.

— Очень хорошо! Но, чтобы стать наездником, надо отлично изучить строение и породы лошадей, чем их кормить, чтобы лучше работали, резвее бегали, как за ними ухаживать, как подковать, надо уметь выезжать лошадей… А столярному делу ты уже не хочешь учиться?

— Очень хочу!

— Начнешь весной, когда потеплеет.

— Очень скучно дома! — пожаловался со вздохом Юра.

На другой день отец подвесил к потолку в коридоре гимнастическую трапецию, а несколько подальше — веревочную лестницу с круглыми деревянными ступеньками. И Юра с Ирой и Алешей так весело стали карабкаться «по лианам на деревья» и «прыгать с ветки на ветку», что им было даже некогда слезть поесть. А толстая Нинка не умела лазить, боялась.

4

За несколько дней до рождественских праздников мороз отпустил, ветер стих, небо затянуло облачной пеленой.

Детям было разрешено покататься на коньках на льду протекавшей внизу под фруктовым садом Саксаганке. Здесь на широком мелководье перед мостом специально сметали снег со льда, и получился отличный каток.

Перед походом на каток в доме Сагайдаков собралось много детей. Здесь были и приехавшие на каникулы из Екатеринослава дети священника: семинарист Саша и епархиалка Тая, и еще дочка одного из преподавателей — гимназистка Таня и, конечно, Ира — черная пантера, Алеша — Каа и Боря — Табаки.

Всем не терпелось идти, но Нина, никак не могла найти свои «снегурочки», она всегда что-нибудь теряла.

В это время у парадного крыльца зазвенели бубенчики, донеслось кучерское «Тпр-р-р!» и послышались веселые голоса. Все бросились к окнам.

Из широких ковровых саней, запряженных тройкой вороных, над которыми клубился пар, из-под медвежьей полости высаживалась Лидия Николаевна Бродская, жена соседнего богатого помещика, и четверо ее детей. Юра сразу узнал коренастого четырнадцатилетнего гимназиста Гогу в голубовато-серой шинели и синей с белым кантом фуражке.

Затем вылезли три его сестры: старшая Тата, учившаяся в Мариинской гимназии, и младшие — двойняшки Кадя и Катя.

Тата была в меховой шубке, а руки ее были засунуты в огромную пушистую муфту. Юра смотрел на Тату и не мог решить: спрятаться ли ему или сделать вид, будто он ее не замечает. Тата, с ее голубыми глазами, яркими губами и большой черной косой, была очень похожа на картинку с надписью «Красавица» в мамином журнале мод. В прошлом году, когда Юра научился читать и увидел эту картинку, он и понял, что Тата «красавица» и потихоньку сказал ей об этом шепотом на ухо. Тата неизвестно почему засмеялась, притянула его за руку к себе, обняла и так же шепотом' спросила: готов ли он полюбить ее на всю жизнь? Юра в знак согласия кивнул. Тогда Тата опять спросила: если бы ей угрожала опасность, готов ли он, Юра, защищать ее, не жалея своей жизни? И будет ли он хранить их любовь в тайне? Юра опять кивнул. Тогда она шепнула ему, что отныне они жених и невеста, и поцеловала. Конечно, он яростно вытер губы рукой, потому что терпеть не мог «лизаться», но все же торжественно повторил: «Жених и невеста!».

А за чаем при всех сама же Тата громко рассказала о том, что Юра в нее безумно влюблен, сделал ей предложение стать его женой, она дала согласие и теперь будет ждать, пока он вырастет, чтобы отпраздновать свадьбу.

Юра от стыда выбежал из-за стола и спрятался за шубами в передней. И он слышал, как туда пришли Тата и дядя Яша. Дядя Яша говорил, что нехорошо так зло шутить с Юрой — он очень впечатлительный мальчик — и что всякой игре есть предел. Тата визгливо хохотала и говорила, что нельзя же на нее сердиться из-за какого-то молокососа.

С тех пор Юра стал ненавидеть Тату. Она же при всех упрямо называла его своим женихом и даже ловила, чтобы поцеловать. Но он, конечно, не давался.

5

Юра и его друзья-мальчишки презирали девчонок — слабосильных плакс, пискливых трусих, обезьян из Бандерлога — и постоянно воевали с ними. Одна Ира была совсем другой. Попробуй задень ее, так даст сдачи, что другой раз не сунешься. Она вместе с Юрой и Алешей совершала набеги за стручками зеленого гороха и потемневшими головками мака. Ира часами могла ездить верхом, сидя позади Юры на костлявой спине огромного Султана, возившего бочку с водой. Они совершали на Султане далекие путешествия, когда он, понукаемый водовозом, монотонно вышагивал от колодца к домам и опять к колодцу. А когда осенью провели водопровод, Ира вместе с мальчиками влезла на самую верхушку водонапорной башни. Внизу тогда собралась целая толпа, за ними уже хотели послать пожарного, но они сами спустились по скобам.

Юра стоял в нерешительности перед окном, а Тата уже была около него и, широко раскрыв руки, звала:

— Иди же поздоровайся со своей невестой!

— Отстань!

— А кто клялся мне в вечной любви до гроба?

Юра отвернулся и зло крикнул:

— Ненавижу!

Но Тата, вместо того чтобы обидеться, засмеялась. Юра растерялся.

Скоро все пошли на речной каток. Деревянный забор, окружавший сад, не стали обходить, а прошли над ним по сугробам. Наст был крепкий.

Гога важно вышагивал впереди и покрикивал на отставших. Воображала! У него одного были настоящие коньки — «норвежки», намертво прикрепленные к ботинкам. Ботинки с коньками, перетянутые ремнем, он то нес под мышкой, то брал в руку и раскачивал их всем напоказ.

Ах, как хотелось Юре выступать впереди всех в такой же серо-голубой шинели и размахивать «норвежками»!

Сашка Евтюхов, до этого вызывавший у девчонок наибольший интерес, как самый старший, совсем скис. Он даже не набросился на Алешу, когда тот презрительно бросил ему:

— Не т-толкайся, поп — медный лоб!

Ирка сейчас идет рядом с Гогой. И ее не узнать — она и глаза щурит, как Тая, идущая с другой стороны, и кривляется, как Тая, и так противно ахает и хихикает. Тоже предательница! Будто и не Багира вовсе! Тая, так ведь той уже четырнадцать. Не хватало, чтобы Ирка пошла под ручку с Гогой!

Гога нарочно шел быстро, так что Ире и Тае приходилось почти бежать. «Так им и надо», — подумал Юра.

Другие девочки шли отдельной стайкой. Нина о чем-то говорила с Татой. Вот к ним подошла Нинкина закадычная подруга Таня Равич, мечтательная, вечно краснеющая и очень вежливая девочка, с огромными, как у теленка, глазами. Она что-то шепчет Нине и Тате, осуждающе кивая на Иру и Таю. Тоже «подруги», не могут одернуть Ирку, чтобы не воображала! Интересно все-таки, о чем они говорят?

Поглощенный этой мыслью, Юра обогнал девочек и пошел вслед за Гогой, Ирой и Таей, так что ему был слышен их разговор. Оказалось, что Гога болтал всякую чепуху о монахах и монашенках и задавал разные дурацкие вопросы. Ира и Тая заикались от смущения, а все же шли рядом с ним.

Наконец подошли к оледеневшему спуску и сели на снег, чтобы прикрепить коньки.

Юра почувствовал толчок в бок и оглянулся, Алеша заговорщически показывал на горизонт — там небо совсем-совсем вплотную сомкнулось с землей: снежный покров слился с белоснежным небом, так что нельзя было разобрать, где кончается земля и где начинается небо. Казалось, будто у горизонта колышется плотная белая стена, соединяющая землю с небом. Вот когда надо было дойти до горизонта!

Конечно, они не маленькие и понимают, что облако не твердое, а что-то вроде густого тумана. Но ведь бывает, что туча до того сгущается, что может поднять и унести на далекое расстояние даже плывущую в море лодку. Такая туча называется «смерч». На одной фотографии в журнале было видно сразу пятнадцать смерчей, соединяющих море с небом. А если и сейчас на горизонте стена смерчей соединяет небо с землей? Разве можно упустить такой случай!

Юра прошептал об этом Алеше. Тот обычно долго размышлял, но на этот раз сразу же согласился: да, надо идти. Вот только удастся ли пройти напрямик? Снег очень глубокий, и овраги замело. Вряд ли они успеют вернуться к ужину. Особенно если поднимутся на смерче на небо и их далеко унесет… Было над чем подумать, и они оба замолчали. Тем временем Гога, успевший надеть коньки раньше других, покатил вниз, на реку, подскакивая на неровностях ледяной дорожки, намороженной для спуска на салазках. А Ирка так восторженно ахала, так ахала!..

— Завтра пойдем! — бросил Юра, торопливо привинчивая ключом коньки к ботинкам.

Он тоже покатил по ледяной дорожке, а потом круто свернул налево, где отвесный гранитный берег ступеньками поднимался к мосту, остановился и крикнул:

— Прыгаю!

Это было очень опасно, и прыгали только он да кое-кто из деревенских ребят. У них Юра это и перенял.

Послышались крики:

— Сумасшедший! Слабо! Хвастун! Не смей! Пожалуйста, не надо!..

Все смотрели на Юру. Ему было страшновато, но он все-таки прыгнул на лед и покатился.

— Ура! — закричал Алеша.

Гога, недовольный тем, что перестал быть в центре внимания, поднял руку и скомандовал:

— Ко мне, гусары! Наперегонки! В шеренгу ста-но-вись!

К нему со всех сторон подкатили мальчики. Кроме Сашки, Юры, Алеши и запоздавшего Бориса, выстроились еще семнадцать мальчиков из села. Кто на одном коньке, кто на двух.

Юра знал многих. Заправилой у них был Тим — Тимиш, двенадцатилетний парнишка, гибкий, как вьюн, похожий на цыганенка, сын той самой «ведьмачки». Она опять жила с сыном в своем доме, и соседи не трогали ее, хотя и пригрозили спалить, если будет «портить коров».

Гога, который и на своих товарищей гимназистов смотрел свысока, был крайне возмущен тем, что деревенские ребята ведут себя с ним запанибрата.

— Марш отсюда, хохлацкая рать! — крикнул он.

— Смотри, какой пышный! — отозвался Тимиш.

Деревенские мальчики окружили Тимиша, училищные — Гогу.

— Не ссорьтесь! Бежим скорее! Будет драка!.. — послышались голоса девчонок.

— Не уйдете? — Гога снял форменный ремень и стал размахивать его массивной посеребренной пряжкой.

— Гляди, хлопцы, гимназер испугался, как бы мы их не обогнали! — бросил Тимиш.

И деревенские ребята заулюлюкали.

— Это я испугался? Не дождетесь, мужичье! — вспылил Гога. — Чего бояться? Ваших деревяшек?

Он презрительно посмотрел на деревянные коньки сельских ребят.

Их коньки сверху были действительно деревянные, а снизу к колодке были прикреплены железные полозки. К сапогам или валенкам такие коньки привязывались тонкой бечевкой.

— Хочешь пари? — вызывающе усмехаясь, предложил Гога.

— Какое такое пари? — спросил кто-то из ребят, не понимающих этого слова.

— А вот какое! Могут участвовать все желающие. Бежим двое наперегонки. Проигравший отдаст свои коньки, а вся его компания удаляется с катка.

Из толпы ребят послышались возгласы:

— Нашел дурней! Хитрюга! Не давай згоды!..

Тимиш окинул взглядом Гогины «норвежки», его сильную фигуру, усмехнулся и спросил:

— Для чого тоби мои сковзалки?

— Я сожгу их… здесь же. Чтобы знал сверчок свой шесток!

— А ты отдашь мени свои норвеги с башмаками?

— А ты мне свои сапоги отдашь?

— Так твои ж до башмаков намертво приделаны.

— Давай так: кто выиграл — получит коньки с башмаками. Придется тебе топать домой босиком!

— Не кажи гоп, покы не перескочишь…

— И ты еще надеешься? Чур, не отступать! — Гога поспешно протянул руку.

— Згода! — Тимиш подал свою.

Оба противника силились «пережать» — заставить противника просить пощады. Гога был сильнее. На лице Тимиша появилась болезненная гримаса, но все же он успел переменить положение пальцев и крикнул:

— Разбивай!

Юра скользнул вперед. Его опередил Сашка, а с другой стороны стоял Олекса, светловолосый парень, самый рослый из деревенских. Оба судьи-свидетели уже подняли руки, чтобы «разбить», но Гога воскликнул:

— Стоп! Добавление, вернее, уточнение! Бежим по сигналу. Добежавший до конца катка должен ткнуть ногой в снег — оставить след, прибежать обратно и тоже стать ногой в снег. Если ваш атаман не захочет отдать мне коньки, вы все обязываетесь силой снять их.

Ребята загудели.

— Это если я проиграю, — сказал Тимиш, не переставая улыбаться. — А если гимназер будет «пасти задних» и откажется снимать, тогда вы с него снимете. Так?..

— Бей! — скомандовал Гога, и две руки ударили сверху.

— Сгорят твои деревяшки! — Гога потряс над головой коробкой спичек.

— Нехай буде гречка, абы не суперечка! — бросил Тимиш.

До конца катка было шагов полтораста.

— Вперед! — крикнул Гога после того как, внезапно рванувшись вперед, опередил противника на добрую сажень. Раздались протестующие возгласы.

— Ты неправ, Гога! — сказала Тата.

— Неправ! — повторили за ней Нина и Таня.

— Переиграть! — закричали Юра, Алеша и Борис.

— Подумаешь, испугали! — проворчал Гога.

Снова Гога и Тимиш стали рядом, а сбоку пристроились и все остальные, которым тоже не терпелось показать свои силы.

6

Гога, как и в первый раз, вырвался вперед еще до команды. Однако Тимиш ждал этого и ринулся почти одновременно с ним. Татина команда «Вперед!» прозвучала, когда они оба уже мчались.

Гога шел сильными, широкими махами, а Тимиш — коротенькими рывками, частил. Они одновременно ткнули ногой в снежный вал на другом конце катка и сейчас же помчались обратно.

Зрители подбадривали их криками. Гога напрягал все силы, но все же Тимиш опередил его на два шага.

Когда Гога остановился, Тимиш радостно закричал:

— Ну шо, бачили очи, чие сало ели?

— Ты не скользил. Ты бежал по льду. Это не по правилам! Не считается! — кипятился Гога.

— Хлопцы, дивчата! Разве мы договаривались, как бежать, на длинных махах или на коротких? — обратился к зрителям Тимиш.

— Не договаривались! Не было такого условия! Нет таких правил!.. — закричали мальчишки.

— Ты проиграл, Гога, — заявили Нина, Таня и другие девочки. — Надо по-честному!

Но Гога не сдавался.

— Никто не поверит, чтобы на деревяшках можно было обогнать острые стальные «норвеги».

— А ну, покажи свою остроту, подыми ногу! — крикнул Тимиш, подъезжая, и первый согнул ногу в колене, показывая полозок своего конька. — У кого острее? Мне дядько Антон сделал лезо из сабельной стали, оно острое як бритва, а твое — як тупой топор. Пощупай!

Гога недовольно потрогал конек Тимиша и отъехал.

— Не снимешь башмаки с коньками, всей громадой снимем, как ты сам учил! — настаивал Тимиш.

— Пари надо выполнять! — вмешался Юра, радуясь позору Гоги.

— Черт с ним! Я ему старые пришлю! — зло буркнул Гога.

— Нет! Уговор дороже денег, — не сдавался Тимиш. — Снимай эти!

— Да кто ты такой, чтобы командовать мной? Радуйся, что отдаю старые!

— А ну, хлопцы, снимайте с гимназера башмаки с коньками!

Приятели Тимиша веселей ватагой подъехали к Гоге.

— Назад, мужичье, и вон с катка, пока мы вам не накостыляли! — взорвался Гога.

— Ну ты, благородие, не очень шуми, снегом накормим! — послышалось в ответ.

— Вон с катка! — еще громче кричал Гога.

— Сам вон с нашего катка! Ваш у моста! — кричали ребята.

— Бежим, девочки! — истерически звала Тая с берега. — Они сейчас будут драться!

— Черт с тобой! Вместе со старыми коньками я отдам тебе свои ботинки, в которых пришел сюда. Дойду только в них до дома. Пригодятся тебе по бедности!..

— Милостыни не треба! — крикнул Тимиш. — Ну-ка, панычи, разъясните нам, сельским хлопцам, чи то правильно, чи то благородно не держать слово?

— Дал слово — держи! — сказал Юра.

— Дал слово — д-держи! — как эхо, отозвался Алеша.

— Гога, глупо упрямиться! Тебе что, в самом деле жалко? Не надо было заключать пари! Отдай, не позорься!.. — сыпалось со всех сторон.

— Если честью не снимешь коньки, пустобрех, поможем снять. Ну! — все более зло насмехался Тимиш.

— Да что ты пристал? Что ты хамишь? Пороли вас мало… бунтовщиков! — крикнул Гога.

— Ну, ты полегче на поворотах… погорелый помещик! — послышалось в ответ.

— Это я — погорелый помещик?

— Не меня же в пятом году палили, тебя!

— Вот ты о чем! Да за такие угрозы знаешь что будет тебе?

— А я не угрожаю, не бреши!

— А я вот расскажу отцу. Еще вспомнишь меня! Как твоя фамилия?

Тимиш сжал губы и потупился.

— Ага, испугался! Молчишь!.. Как его фамилия, хлопцы?

Ребята угрюмо молчали.

— Это Тимиш, Тимофей Нечуй… ведьмин сын, — подсказал семинарист Сашка Евтюхов.

— Нечуй?.. Постой! Не твой ли отец был сослан за поджог скирдов в имении деда?

Тимиш молча зло смотрел Гоге в глаза.

— Молчание — знак согласия! — обрадовался Гога. — Яблоко от яблони недалеко падает. Обогнал потому, говоришь, что полозки сделаны из сабли. А сабля откуда? С убитого казака? Вот я скажу отцу. Он прикажет уряднику, и тот заставит тебя и твою мать-ведьму заговорить. А теперь со всей своей шайкой катись вон с катка!

— Мы тебя, пустобреха, не испугались, — отвечал Тимиш. — Сам уматывай, пока коньки не сняли и снегом не накормили. А еще благородным себя считает!

Тимиш двинулся к Гоге. Девочки закричали.

Гога попятился, потом быстро сунул руку в карман шинели, выхватил маленький пистолетик монтекристо, заряжавшийся одним патроном, направил его на Тимиша, взвел курок и крикнул:

— Не подходи!

Тимиш остановился и предостерегающе поднял руку. Раздался слабый хлопок. Все замерли. Тимиш стоял все так же, с поднятой рукой, и всем было видно, как по его ладони стекает кровь и капает на снег…

— Убили, убили! — завизжала Тая и побежала домой.

7

Ребята, кто схватив палку, а кто со сжатыми кулаками, угрожающе двинулись к побелевшему как снег Гоге, но Тимиш поднял руку, и они остановились.

— Возьмите монтекристо у этого болвана! Доигрался! — закричала Тата и, быстро подбежав к брату, выхватила пистолет из его одеревеневших пальцев и спрятала в муфту.

— Извини! Я не хотел… ехал задом, не заметил барьера… тряхнуло… Я нечаянно. Ты извини. Я уплачу!.. — бормотал перепуганный Гога.

Олекса уже осмотрел рану. Пулька попала Тимишу в ладонь повыше большого пальца и застряла под кожей. Если стереть сочившуюся кровь, ее было видно.

Юра сказал, что он сейчас же вынет пулю.

— Я сам, — отозвался Тимиш и, кряхтя от боли, принялся выдавливать пульку ногтями, но это не удавалось.

Девочки ахали, охали. Нина завязала рану чистым носовым платком и вместе с другими повела Тимиша под руки наверх. Тимиш упирался, но все же пошел. Гога совал ему «норвеги» с ботинками, просил прощения, но тот упрямо не хотел брать и посылал его к черту. Олекса все же взял коньки для друга.

На выходе из сада их встретили перепуганные женщины, спрашивали, где убитый. Тая уже успела навести панику. Все были очень удивлены бравым видом «убитого».

Теперь все только и смотрели на Тимиша, только и говорили с ним и о нем.

В доме Сагайдаков все тоже переполошились. В гостиной, где тетя Галя осторожно вынимала пинцетом пульку, смазывала и бинтовала ладонь, стало тесно от любопытных. Юра помогал маме поддерживать руку раненого. Тимиш не плакал, не стонал, только губы его кривились от боли.

Конечно, Юре очень хотелось быть на месте Тимиша, ставшего героем, он мечтал о такой же ране, просил на память пульку, но Тимиш не отдал. Юра с завистью думал и о Гогином таком замечательном маленьком монтекристо.

Взволнованная Лидия Николаевна, мать Гоги, отозвала в сторону Петра Зиновьевича, что-то ему сказала и сейчас же заторопилась. Через несколько минут Бродские уехали. При их проводах никем не было сказано ни слова.

Когда садились обедать, Петр Зиновьевич позвал к столу Тимиша и не столько расспрашивал его, сколько сам рассказывал всякую «бувальщину». Слушать его было очень интересно, потому что он немало поездил: был и в Средней Азии, и в Германии и знал много удивительных историй.

После обеда Петр Зиновьевич велел Тимишу передать матери, чтобы она завтра утром зашла к нему обсудить предложение Лидии Николаевны Бродской — та хотела уплатить за увечье.

— Какое там увечье! Присохне як на собаци! — Тимиш озорно улыбнулся.

— Ничего, пусть платит! Бродский достаточно богат, а его отец к тому же очень виноват перед твоей матерью… — Тут Петр Зиновьевич замолчал, а затем еще раз повторил, чтобы Одарка Васильевна обязательно пришла завтра. Что же касается мальчишеских угроз Гоги, то это чепуха! Гимназист будет теперь тише воды, да и свет не без добрых людей.

Юра пошел проводить Тимиша. Тот попросил его зайти сегодня-завтра к дядьку Антону и рассказать ему все, как было.

Дядько Антон старательно исправлял метчиком резьбу в старой гайке, зажатой в тисках, и, казалось, не слушал. Но как только Юра закончил, он сейчас же отозвался:

— Зря сболтнул Тимиш про саблю. Помещики сейчас лютые… Только сабля та старинная, не теперешняя. Ее чабан нашел там, где Дмитро Иванович древний курган раскапывал. Кто-то из копалей ее украл, богатую рукоятку отломил, а лезвие сунул в кучу земли. Две половинки клинка я тогда и выпросил у чабана. Он подтвердит. А Тимишу скажи — пусть занесет мне свои коньки, я лезо подправлю… чтоб не цеплялись.

— Тимишу я скажу. Вы не бойтесь, дядько Антон, я никому не скажу ни слова. А много сабель было в кургане?

— Много! Про то, что я получил куски сабли от чабана, говори всем.

— Дядько Антон, сделайте мне такой же пистолет, как у Гоги. Пожалуйста!

— Тут про два куска стали хотят на меня уряднику набрехать, будто то с сабли убитого казака, а если я начну пистолеты делать… Чи можешь ты понять, чем это грозит?! Та где тебе! Ну что ты на меня глаза пялишь! Не разумию я, как пистолеты делать, и все! Я лучше дам тебе из своей двустволки пострелять.

— Сейчас?

Дядько Антон засмеялся:

— Ишь какой скорый! Потерпи! Для тебя облегченный патрон приготовить надо, чтобы отдача, толчок после выстрела тебя не опрокинул. Да без дозволу батька на стрельбу не появляйся.

Ночью тучи просыпались снегом. От сильного ветра шумели деревья и гудело в трубе. Юра и Алеша печально смотрели на горизонт — небо опять отделилось от земли… Видно, не надо было откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня.

Но горевать долго не пришлось. На носу были рождественские праздники, а в предпраздничные дни хлопот полон рот. После обеда мама объявила, что сегодня будут золотить орехи.

8

Наступил вечер. В столовой над столом зажгли большую лампу. Перед каждым положили маленькую толстенькую тетрадку, в которой между страницами бумаги лежали тончайшие золотые листки. Справа поставили чашку с водой, слева положили белую тряпочку. Возьмешь орех, насадишь его на заостренную спичку, окунешь, держа за спичку-хвостик, в воду, обожмешь орех тряпкой, положишь его на золотой листок и покатишь. Золотая пыль сама прильнет к ореху. Затем обернешь орех сухой тряпочкой, обожмешь, и на нем сразу золотом выступят все ребрышки и впадинки.

Растет на блюдце горка золотых орехов. Твой труд! Приятно! На елке будут висеть и «золотые яблоки». Правда, не те, которые Геракл добыл из сада Гесперид, а другие — «зимний золотой пармен».

Как только мама и тетя Галя с Ниной вышли, Оксана пристала к Юре, чтобы он позолотил ей лоб и нос. Юра охотно это сделал, а уши и щеки посеребрил — около мамы лежала тетрадочка с серебряными листками. Очень красиво. Ну, совсем разрисованная матрешка. Оксана рада. Любуется собой в зеркало. Вошла тетя Галя и страшно рассердилась. Даже удивительно, как часто она сердится. Она рассказала, что много лет назад одна царица велела позолотить двух детишек и выставить их на пьедесталах в саду вместо статуй. Дети от этого золочения умерли. Оказывается, кожа дышит через дырочки-поры, а золото эти поры закрывает. Оксана перепугалась и сейчас же выдала Юру. Нет, не умеют девчонки хранить тайну!

Закончили золотить орехи, стали клеить игрушки — бумажные цепи из тонких полосок красной, зеленой, желтой, синей и голубой бумаги, разные корзиночки, фигурки животных, которые вырезали из больших листов толстой бумаги.

На следующий день привезли елку. Огромную, холодную, колючую, пахучую. Открыли обе половинки дверей, втащили елку в переднюю. Детей, конечно, прогнали, чтобы не простудились. Они убегали, прибегали, прятались. Весело!..

Пришел столяр Кузьма с крестовиной, гвоздями. Юра сейчас же схватил молоток, заявив, что гвозди будет забивать сам. Елку перенесли в гостиную, и здесь сразу же запахло хвоей и морозом.

Самая интересная ночь — ночь под рождество. Говорят, что в эту ночь Дед-Мороз приносит детям подарки. В прошлом году Юра тоже верил в это, а теперь нет. Теперь он твердо знал, что подарки дарят мама и папа. Тем не менее он решил маме и папе ничего не говорить и вечером, как и раньше, написал на открытке: «Дорогой Дед-Мороз! Подари мне, пожалуйста, ружье с пистонами, и инструменты, и книгу, как делать фокусы. Юра».

Что просить, ему посоветовала мама. Он писал и посмеивался.

Утром он нашел на стуле у кровати ружье и круглые коробочки с пистонами. Конечно, он тут же салютовал над ухом Оксаны, заложив сразу десять пистонов. Даже мама прибежала. Еще он получил набор самых настоящих, только маленьких инструментов. И еще ему подарили книгу «Как делать фокусы». Оксана получила нарядную куклу, которая говорила «мама» и закрывала глаза. Нина — набор для вышивания и две книги: «Сказки братьев Гримм» и «Маленькие мужчины и женщины» Луизы Олькот.

А вечером — елка. Пришли нарядно одетые, веселые гости. Мама играла на рояле «Турецкий марш» Моцарта. В дверях появился Дед-Мороз с огромной белой бородой. Все побежали к нему. Это Ирина мама — Вильгельмина Карловна. Всегда худая-прехудая, сейчас она накрутила на себя столько… Но Юра первый крикнул, что это она!

Вильгельмина Карловна увлекла всех за собой в хоровод. Взявшись за руки, они кружились вокруг елки под музыку, бегали из комнаты в комнату. Потом декламировали, разыгрывали сценки. Все это придумал и подготовил Балу — толстый, лысый и веселый Иван Иванович, отец Алеши.

Потом папа зажег разноцветные свечки на елке, а каждому в руки дал бенгальский огонь на проволоке. Искры так и скачут! Потом был праздничный ужин, игра в фанты, в беспроволочный телефон, в «море волнуется». Наконец, каждый получил с елки подарок. И все были рады, и всем было весело, кроме тети Гали, к белому платью которой Юра приложил бенгальский огонь, чтобы проверить, действительно ли он такой холодный, что не может прожечь. А он чуть было не прожег…

9

А как было интересно, когда Тимиш с четырьмя деревенскими мальчиками пришли колядовать!

Они зашли в кухню, а Юра повел их в столовую, где были все. Звезда, укрепленная на деревянном шесте, была преогромная, шестиугольная, толстая, с иконкой внутри, а перед иконкой стоит горящая свечка! Вся звезда была оклеена цветной бумагой, а по концам свисала разноцветная бахрома.

Тимиш взмахнул рукой, и он и его товарищи быстро-быстро заговорили нараспев:

Встану я рано, Гляну на схид прямо. Там звезда воссияла, Трьом волхвам путь показала…

Какие были дальше слова, Юра не запомнил.

Мама щедро одарила «волхвов», и они ушли очень довольные.

И даже бабушка выходила их послушать. А дядя Яша записывал слова колядок, говорил, что они очень интересные.

Мальчики еще были на кухне, когда Юра пристал к маме с просьбой отпустить его поколядовать с Тимишом.

— Тебя? Колядовать? Это еще что за глупости? — возразила мама.

А когда отец заметил:

«Пусть идет», — она всерьез рассердилась:

— Я категорически запрещаю! Он и так путает русские слова с малороссийскими. Надо прекратить это увлечение малороссийщиной!

Петр Зиновьевич нахмурился, расправил длинные свисающие усы, потер бритый подбородок с ямочкой, что служило у него признаком гнева, и резко приказал Юре:

— Зараз марш в детскую!

Юра отошел к двери. Однако отец так взглянул на сына, что тот мгновенно оказался за дверью. Гости поспешно начали прощаться. Юлия Платоновна, предвидя грозу, настойчиво уговаривала их остаться. Петр Зиновьевич поднялся со стула и многозначительно молчал. Гости ушли.

— Сколько раз я должен тебе объяснять, что я не малоросс, а украинец? — обратился он к жене.

— Какая чепуха! Малороссы — это те же русские, а их язык — искалеченный русский. И я не позволю тебе портить детей. Знаешь ли ты, к чему приводит твой маскарад, когда ты надеваешь вышитую сорочку, шаровары и сапоги, берешь свою бандуру и поешь малороссийские песни? И Бродские, и Ершевские — буквально, все над нами смеются! Ну, зачем ты носишь эти свисающие усы?

— Плевать мне на мнение бар, поневоливших и свой русский народ, и мой украинский! Вот уже триста лет нам, украинцам, запрещают учиться на родном языке, издавать книги на родном языке, даже говорить на родном языке!

— Книги издаются.

— Да, кое-чего мы добились… Но как ты, моя жена, можешь…

Юра стоял за дверью, слушал и дрожал от страха. Он никак не ожидал, что его просьба вызовет ссору между отцом и матерью. В семье говорили всегда по-русски, и мама сердилась, когда он начинал говорить «по-малороссийски». Мама — дочь полтавского учителя гимназии — была русской, отец же происходил из «казенных», то есть не крепостных крестьян-украинцев. Между ними часто возникали споры по этому поводу.

Отец окончил в Москве Петровскую сельскохозяйственную академию, потом работал в Полтаве на сельскохозяйственной опытной станции, познакомился там с Юлией Платоновной, женился. Еще в Москве он участвовал в студенческих волнениях 1905 года. Он горячо любил свой народ и его язык, его песни, его культуру.

Петр Зиновьевич считал предателями, изменниками тех украинцев, которые, получив образование и заняв разные должности, стыдились, чурались своего народа и помогали царскому правительству проводить политику руссификации Украины.

Петр Зиновьевич боготворил великого украинского писателя Тараса Григорьевича Шевченко. «Кобзарь» стоял в его кабинете на самом видном месте за стеклом книжного шкафа, а стены кабинета украшали литографии рисунков Тараса Шевченко.

«Вольнодумство» и «малороссийщину» Сагайдака губернские власти и соседние помещики терпели скрепя сердце. Прекрасный агроном, знаток сельского хозяйства и хороший организатор, он создал в пустынной степи, вдали от города превосходное училище, выпускавшее образованных агрономов. На опытных полях и фермах, в лабораториях училища создавались научные методы и приемы, позволявшие получать в засушливой степи богатые и устойчивые урожаи, выводить породистый скот. Вот почему местные дворяне-помещики и власти вынуждены были смотреть сквозь пальцы на «крамольную» любовь педагога-ученого ко всему украинскому.

Но были и такие украинцы, которые чурались всего «московского»: враждебно относились к русской культуре, к великой русской литературе. Их Петр Зиновьевич считал отщепенцами, называл мазепами. Он говорил: «Русский и украинский народы — это кровные братья. Желание разъединить их и поссорить — это братоубийство. К сожалению, каины-братоубийцы есть и в Петербурге, и на Днепре».

Под Новый год Тимиш и его друзья пришли «щедровать». Лица их были разрисованы углем, полушубки надеты овчиной наружу. У Тимиша на лице была маска козла. Они пели:

Щедрик-ведрик, дайте вареник, Грудочку кашки, кильце ковбаски, А як донесу, то дайте ще й ковбасу…

Певчих одарили колбасой, пирогами, конфетами, яблоками.

Юра с молчаливой просьбой смотрел на мать. Юлия Платоновна отворачивалась. Вдруг Юра услышал голос отца:

— Хлопцы, а чи возьмете с собой моего Юрка щедровать?

— Пусть идет, — охотно отозвался Тимиш.

Юра, не помня себя от радости, быстро оделся, схватил маску Деда-Мороза и ушел с ребятами. Они попросили его быть «поводырем», вести их в те дома, где не прогонят.

— Будешь петь, как мы, — сказал Тимиш.

Ночь была лунная, ясная. Каждая снежинка сверкала, казалась многоцветной. Юра смело звонил у каждого парадного крыльца, и если их вначале и не пускали, то стоило Юре снять маску, как их сразу же приглашали в дом.

В каждом доме «щедровиков» хорошо одаривали, даже апельсинами, завернутыми в тонкие бумажки.

10

Побывав в квартирах чуть ли не всех училищных преподавателей, «щедровики», тяжело нагруженные, веселые отправились в село. Юра увязался с ними.

Мать Тимиша встретила их очень радушно, пригласила за стол. В добавление к расставленным на нем пампушкам и медовикам Тимиш с Юрой выложили свои запасы и уселись пировать. Стены уютной теплой хаты были украшены вышитыми рушниками. В красном углу перед иконами горела лампадка. Большой серый кот, мурлыкая, терся у ног.

— А почему у тебя нет елки? — спросил Юра.

— Мы не паны! — резко ответил Тимиш.

— Ну чого ты так, Тимусик! Рождество для всех праздник, а на елке вы были в школе, — поправила его мать.

Потом все запели:

Ой за гаем, гаем, гаем зелененьким, Там орала дивчинонька волыком чорненьким…

В хату вошел кучер Илько. Он поздравил хозяйку с праздником, но раздеваться не стал, а только выпил рюмку запеканки и сказал:

— Я за тобой, Юр. Твоя мама послала.

Тимиш, провожая Юру, уговаривал его взять свою «частку» подарков. Юра был не прочь, но почему-то постеснялся, подумав о маме и тете Гале.

Усевшись в сани, Юра попросил дать ему вожжи. Илько позволил, но концы не выпускал из рук, зная резвость породистой кобылы Семирамиды. Юра правил стоя, покрикивая, как это делал Илько: «Ирря!» Семирамида бежала крупной рысью. Летевшие из-под ее копыт комки снега громко хлопали в жестяной передок саней. Илько время от времени приговаривал, весело покрикивал:

— Легче, легче!.. — но вожжей не отбирал.

Юра очень любил дядька Антона, уважал его и немножко побаивался. Но кучера Илько он любил как-то веселее. Солдат, гусар в прошлом, Илько «на усмирении» крестьян в 1905 году отказался наотрез стрелять по толпе. И не сносить бы ему головы, если бы его не спас командир полка, ценивший своевольного гусара за его необыкновенную любовь к лошадям. После солдатчины Илья Гаврилович Горбонос, родом из соседнего села, поступил старшим конюхом в училище.

Был Илько невысок, сухопар, подтянут, молодцеват, носил залихватские усики, чуб, шапку набекрень. Почувствовав в мальчике такую же, как его собственная, страсть к лошадям, он крепко и нежно привязался к нему и баловал по-своему: усаживал на спину жеребцов, от огненного взгляда которых душа холодела. Разрешал помогать при уборке и даже поднимал его, чтобы дать возможность почистить скребницей и щеткой шею знаменитой Рогнеды.

До чего же приятно мчаться на санях по укатанной дороге, да еще управлять при этом Семирамидой, такой замечательной, такой резвой и красивой лошадью, повиновавшейся малейшему движению руки! Ох, ехать бы так вечно!

До чего же кучера счастливые люди!..

Глава IV. КЛАД.

1

Весна нагрянула внезапно, яркая, солнечная, дружная, с теплым дождем и южным ветром. Узенькая Саксаганка вздулась, вышла из берегов, затопила поемные луга, огороды, а кое-где подступила к самым хатам. Дороги развезло — ни проехать, ни пройти. Вся степь покрылась сотнями и тысячами ручейков. Они звенят, журчат, рокочут…

Как весело пускать кораблик по быстрому ручейку и бежать за ним вниз по склону, а рядом скачут с лаем любимые собаки! А назавтра на месте этого ручейка видишь уже зеленую щетку травянистых усов. Впрочем, нетрудно найти другой судоходный ручей…

Перед самым обедом Юра с Алешей пустили в дальнее плавание деревянный кораблик-долбленку «Руслан» с запиской на дне, залитой воском. «Руслан» благополучно сплыл по овражку в овраг и вынесся на весенний разлив. Теперь он поплывет по Саксаганке в Ингулец, впадающий в Днепр, а по Днепру — в Черное море. Может быть, доплывет и до турецкого султана.

Когда на следующее утро мальчики выбежали в степь с корабликами, ручьев уже не было и снега не было, и только кое-где чуть сочилась вода. Побежали к Саксаганке. Половодье тоже исчезло. Воды было много, мутной, но мчалась она в берегах. Поскорее спустили в речку оба кораблика, и уже нет их — уплыли.

А по степи несется сюр-р-р-рчание сусликов, похожее на тревожный, прерывистый свисток сторожа. Суслик стоит на задних ножках, как маленький желто-серый столбик. Суслики — враги урожая. Это мальчики знают. В прошлом году они не раз увязывались за училищными группами, ходившими травить сусликов или «выливать» их из нор водой.

— Взять его! Вперед! — кричит Юра собакам и вместе с ними несется к суслику.

Скачут Шайтан и Белка, южнорусские овчарки с белой, как у овец, шерстью, налезающей на глаза. Скачут Гром и Пуговка, огромные темно-серые волкодавы с обрезанными ушами и хвостами. Не лая, а визжа от ярости, несутся жесткошерстные фокстерьеры Джоли и Бимба. А суслик уже нырнул в нору.

Конечно, фокстерьеры сейчас же начали яростно рыть землю передними лапами. Глядя на них, начали рыть и другие собаки. Юра и Алеша подбадривали, науськивали. Образовалась большая воронка, почти в аршин глубиной, а суслика нет…

— Боже мой, в каком вы виде! — закричала Ира, подбежавшая к ним с другими девочками. Она очень любит повторять чужие слова, хотя сама всегда готова присоединиться к мальчикам.

Наконец собак удалось отозвать от ямки, только фокстерьеры ни за что не хотели уходить и продолжали рыть еще глубже. Оставив безнадежную охоту за сусликами, Юра и Алеша согласились помочь обезьянам из Бандерлога собрать побольше подснежников. Цветы они отдавали, а клубни съедали. Вкусные клубни! Ими можно будет питаться по пути к горизонту.

Девочки завизжали от восторга, увидев на склонах оврага фиалки. Мальчики тоже пошли в овраг, конечно не за фиалками, — они спустились на дно и попробовали перейти. Дно было мягкое, грязное, топкое. Перейти нельзя. Придется еще подождать!

Наконец наступил день, когда дно оврага высохло. Открывался прямой путь к горизонту.

Сборы не заняли много времени. Юра и Алеша уложили в мешок буханку хлеба, большой кусок сала, секач, совок, спички, кусок брезента из конюшни для палатки.

Груз получился нелегкий. Кто же будет нести? Решили — пусть груз несет собака. Шайтан первый прибежал на зов. Для пробы привязали ему на спину мешок с песком. Перед этим Шайтан весело махал хвостом, но когда ему на спину привязали мешок и потянули за поводок, он будто взбесился: становился на задние лапы, катался по земле, рычал, вывернулся из ошейника, сбросил груз, отбежал и сел. Сколько его ни звали, больше так и не подошел. Повезло с Громом, волкодавом. Он спокойно дал привязать мешок себе на спину, спокойно пошел с грузом, правда, часто оглядывался. Но когда груз сполз на бок, завертелся на месте, и мешок соскочил. Мальчики повели Грома к Ильку, чтобы тот сделал на него седло из кожи и выездил Грома за один день.

Юра и Алеша вошли в конюшню. Пахн уло приятным конским запахом. Почти все рабочие лошади были в разгоне. Навоз был убран, соломенная подстилка подгребена, сено задано. В другом отделении конюшни стояли выездные лошади и племенные жеребцы. Всех лошадей друзья знали по именам. Были у них и свои любимые. Но ни тот, ни другой в стойла не входили. Опасно!

Пробравшись по верху перегородок, мальчики протягивали к лошадиным мордам кусочки сахара. Мягкие лошадиные губы осторожно брали кусочек. Друзья, чуть побаиваясь, гладили могучие шеи. К Орлику и другим жеребцам, танцевавшим в своих денниках, они не подходили, старались забросить сахар прямо в кормушку.

В третьем отделении в денниках помещались кобылы с маленькими жеребятами. Друзья вошли в денник к трехмесячным. Жеребята обступили их, дружелюбно тыча мордочками, и тоже получили по сладкому кусочку. Юра подсадил Алешу на ближайшего жеребенка. Тот испуганно рванулся. Алеша соскользнул с его спины на солому, а жеребята отбежали в угол и оттуда с интересом смотрели на мальчиков.

На шум прибежал Илько и рассердился, что с ним случалось очень редко:

— А ну, геть отсюда! Жеребят мне не портите!

Просьба мальчиков рассмешила и даже задела Илька. Вьючное седло на Грома сделать нетрудно. Но вот выдрессировать его… Выезжают только лошадей, и то надо немало времени. А чтобы собак?

— Нет, хлопчики, пошукайте другого. Може, где и найдете собачьего гусара.

Юра и Алеша грустно приумолкли. Опять не вышло с путешествием к горизонту.

Прибежала Нина, закричала:

— Юр, заячий дядя приехал!

Юру как пружиной подбросило. Через мгновение он уже мчался домой.

2

Юра любил «заячьего дядю» не столько за конфеты, которыми он всегда одарял, сколько за рассказы о том, как эти конфеты ему удавалось со всевозможными приключениями отвоевать у зайцев.

«Заячий дядя» — Дмитро Иванович, загорелый, с длинными усами и в железных очках, с лукавым, всегда шутливым выражением лица, очень напоминал писаря с картины Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Юра очень любил рассматривать эту картину, висевшую на стене в каморке Илька.

Увидев Дмитро Ивановича, Юра сразу ухватился за его протянутый кулак, пытаясь разжать пальцы и достать конфеты.

— А где твое «здравствуйте»? — строго спросил Дмитро Иванович. — Я даже зайцу говорю «здоровеньки булы». А ты с крестным не здороваешься.

— Здравствуйте! Отняли конфеты у зайцев?

— Их целая рать на плотине меня встретила, все с самопалами, злые, лапами стучат. «Назад, приказывают, стрелять будем!».

— У зайцев нет самопалов!

— У твоих, детских, нет, а у моих есть. «По какому такому праву, спрашиваю, задерживаете свободного человека?» — «А по такому, говорят, что приказал нам наш пан Эраст Константинович Бродский не пускать археологов в его степи. Запретил выискивать в его степях древние курганы и увозить каменных баб в музей. И хотя вы сами нашли «каминьци» в кургане, вы не имеете права увезти их в музей». — «Смилуйтесь, говорю, паны зайцы! Для вас это «каминьци», а для науки это формочки для изготовления бронзовых отливок. До сих пор считалось, что до скифов не было бронзы у народа, обитавшего в наших степях, а эти «каминьци» свидетельствуют иное». — «А. разве вы забыли, — говорят зайцы, — что находки принадлежат владельцу земли и собственник вправе распоряжаться ими по своему желанию?» — «А чего желает пан Бродский?» — спрашиваю. «Его высокопанское дворянское превосходительство, — отвечают зайцы, — выразило желание, чтобы «каминьци», поскольку они редчайшая находка, украсили его собственный кабинет. А кто пожелает ознакомиться с нею, пусть низко поклонится пану Бродскому. Кому разрешит, а кому и откажет».

— Не пойму я, куме, — вмешался отец, — действительно ты нашел формочку или…

— Никаких «или»!..

— Ведь это крупное научное открытие!

— А я что говорю?

— Эх, куме, нашел, перед кем сыпать бисер, перед Бродским!

— Сам казнюсь! Расхвастался, старый дурень, забыл про честолюбие пана.

— Надо что-то предпринимать, пока не поздно…

— Ох, надо! Просил, молил. Деньги предлагал. Не захотел отдать. Трудно, куме, с нашими панами помещиками! Как будто учились люди и гимназии кончали, а только куда все это девается?.. Побывал я на хуторе Ольги Власьевны Стасючки, выпросил разрешение на раскопку курганов в ее степи. Вдруг, думаю, и там найду «каминьци»!

«Заячий дядя» слегка раскачивался на стуле, словно ехал по степи на иноходце.

— А как въехал во двор, — продолжал он, — глазам своим не верю. На земле, куда ни глянь, развалились коты, греются. Под деревьями лежат коты, на деревьях сидят коты, на крыльце и в комнатах десятки котов. И все там для них: и прислуга, и кухня с поварами, и коров для котов держат, даже телят для них режут.

Дмитро Иванович повернул стул и сел на него верхом, еще больше теперь походя на всадника.

— А рядом с котячьим курортом стоит село, в котором ни больницы, ни школы, ни плохенького фельдшера. Ох, гневят бога паны помещики. Дождутся!..

— Революция пятого года ничему их не научила, — согласился отец. И, подумав, посоветовал: — Ты бы, куме, сыграл на честолюбии Бродского. Он скупой, как Плюшкин, но ради славы готов на все.

— Ты уверен?

— Почти двадцать лет уговаривали помещиков продать немного земли под сельскохозяйственную школу и опытную станцию и не могли уговорить. Паны твердили одно: «Нам это ни к чему». Дикость! Когда Екатеринославское земство пригласило меня заняться этим делом, ох и поколесил же я по губернии в поисках нужных земель! Насмотрелся на помещиков и помещиц. Дикари, хоть и чванятся дворянским званием. Я еще тогда тебе про «котячий хутор» рассказывал, про пани Стасючку. А ты не верил.

— Теперь верю. Ты мне и про других расскажи.

— А чего стоят наши «великие» земские деятели с их прожектами! Для спасения разоряющихся помещичьих хозяйств артишоки, ворсяную шишку и райские яблоки собрались разводить. Эти «земледельцы» только и делают, что прожигают жизнь за картами, в пьянстве, в разврате, в вечном ничегонеделании. А в сельском хозяйстве ничего не смыслят. Есть, конечно, исключения. Редкие, очень редкие. Только одна Лидия Николаевна Бродская училась в Голландии молочному хозяйству. Науку уважает. Она-то мне и подсказала, как получить у старого Бродского землю под школу и опытную станцию. Попробуй и ты.

— Я обещал старику музейную славу. А ему этого мало. Как тебе удалось вырвать у него землю?

— Обещал прославить его на всю Россию, если уступит немного земли под школу и опытное поле. Орден обещал ему выхлопотать через профессора Тимирязева, если даст землю даром, из уважения к науке. Принялся расписывать, как все будут восторгаться благородным поступком Эраста Константиновича Бродского и обязательно выберут предводителем дворянства. Он до того распалился, что даром уступил землю. А чтобы не передумал, я тут же подсунул ему дарственную для подписи. Хочешь, улещу Бродского?

— Ох, куме, век не забуду!

— А зайцы? — нетерпеливо напомнил Юра, пытаясь разжать кулак.

— Зайцы? — спохватился Дмитро Иванович. — Зайцы направили на меня самопалы и ждут. А я говорю им: «Протрите очи и гляньте на меня. Или не узнали своего пана?».

Тут Дмитро Иванович быстро снял очки, нагнул голову набок, изменил выражение лица и громко прокричал, грозя кулаком:

— Давайте конфеты!

— Вылитый Эраст Константинович! — воскликнула мать.

— Ну, тут зайцы испугались и отдали конфеты. Глянь!

«Заячий дядя» раскрыл кулак, на ладони лежали три конфеты.

— А теперь показывай свое богатство!

По подсказу Дмитро Ивановича Юра недавно начал собирать коллекцию почтовых марок.

Юра побежал в детскую за марками. В коридоре его перехватила Ариша и потащила к себе на кухню. Юра было заартачился, но она обещала угостить вкусным.

— Молись, паныч, молись, грешник! — сердито начала она. — Не приведи господи не только слушать, а и видеть этого нечестивца, чтоб он сгинул!

— О ком это ты, Ариша? — спросил Юра.

— О твоем, стыдно сказать, крестном, Дмитро Ивановиче. Леший и тот лучше этого нечестивца! Тьфу, тьфу, тьфу!

— А почему он нечестивец?

— Да станет ли истинный христианин могилы раскапывать? Прах тревожить? А ведь он собственными руками человеческие кости оттуда вынимает. Даже над черепами и то, нечистый дух, измывается, всякие там слова шепчет.

— Ночью роет? — испуганно спросил Юра, вспоминая сказки.

— Ночью, дитятко, ночью!

— И кровь сосет, как упырь или кощей?

— И упырь, и кощей, и сам черт чертович! И не то еще о нем рассказывают. Как такого только земля держит! И как у него руки не отсохнут могилы грабить! Не только золото, серебро выгребет, а даже куска ржавого железа, каминьца и то, ирод, не оставит! Ох, будет ему на том свете, будет. Крестись, бей поклоны! Будешь на нечестивца смотреть — ослепнешь, будешь говорить с ним — отсохнет язык! Чур, чур, чур!

Эти заклинания так перепугали Юру, что, когда пришла мама и позвала его, он убежал в детскую и там забился под кровать, так что его еле нашли.

Юлия Платоновна чуть не силой привела Юру в кабинет. Дмитро Иванович попробовал его обнять, но он отстранился и, по-бычьи опустив голову, сказал:

— Вы грабите могилы, крадете кости и клады!

Дмитро Иванович не рассердился. Он изумленно воззрился на Юру, развел руками и воскликнул:

— Эге-ге, сынку! Где ж ты наслушался таких баек? Ведь это ж старый Бродский говорит так селянам, натравливает на меня баб, чтобы помешать вести раскопки. Уже было раз горячо: собрались бабы вокруг раскопа и камнями чуть не поубивали меня и моих помощников…

Утром, когда Дмитро Иванович уехал, отец рассказал о нем, искателе следов культуры древних народов, живших когда-то здесь.

— Тебе нравятся следопыты? Вот Дмитро Иванович тоже следопыт, только ищет он древности, чтобы рассказать, как жили, чем занимались и что умели люди тысячи лет назад.

Наибольшее впечатление на Юру произвело то, что Дмитро Иванович ездил на верблюде по пустыне, искал и раскапывал древние селения. В здешних курганах — а это могилы вождей и воинов древних племен — находили сабли, наконечники копий и стрел и даже вполне хорошие луки, с которыми скифы охотились на зверей и сражались с врагами. Вот бы Юре такой лук! Об Аришиных проклятиях он уже забыл, но отец напомнил:

— А ты бы попросил прощения у Дмитро Ивановича, — посоветовал он.

Юра надулся и замолчал.

— Сам обидел человека, да какого, и еще смеешь обижаться? А я думал, ты уже научился владеть собой. Если ты человек мужественный, то обещай мне, как только приедет Дмитро Иванович, сразу же попросить у него прощение за грубость.

Юра глубоко вздохнул, но обещал.

Прошел и один день, и второй, и неделя. Алеша торопил с походом к горизонту, а Юра не хотел идти до приезда крестного.

3

Дмитро Иванович приехал через десять дней. Пока он здоровался со взрослыми, Юра успел спрятаться в детской, чтобы не просить прощения. Его звали, но он не откликался. К чаю он появился так, будто встретился с крестным впервые.

Дмитро Иванович сделал вид, что не заметил появления мальчика, и тот был рад этому.

А потом Юра осмелел и, желая напомнить о себе, спросил:

— А как зайцы?

— Не мешай! — строго приказал отец.

И тот сразу понял, почему к нему такое невнимание: отцу не удалось уговорить Бродского подарить в музей или продать «каминьци». Бродский так кичился этими «каминьцами», что даже не разрешил снять с них копии для музея.

Дмитро Иванович опечалился. Юре стало жалко его, всегда такого шумного, а теперь притихшего.

— Я попрошу прощения, — шепнул Юра после чая отцу, но тот даже не ответил.

Когда гости ушли, Дмитро Иванович уединился в кабинете. Страшась и любопытствуя, Юра чуть приоткрыл дверь и заглянул в щелку. Где же луки, скелеты, золотые украшения, черепа? Он видел лишь сутулую спину. Под ногой Юры скрипнула половица, он замер.

— Я все вижу и тебя вижу. Какой же ты, к черту, лыцарь, — сказал Дмитро Иванович, продолжая писать, — если меня боишься! А я было поверил, что ты не побоялся воевать с Наполеоном.

Юра был поражен. Сидит к нему спиной, а видит! Однако напоминание о том, чего он сам теперь стыдился, рассердило его, и он продолжал молча стоять в дверях.

— Ну чего ты там сопишь? Заходи! — продолжал Дмитро Иванович.

Юра вошел в кабинет и зашипел по-змеиному через выпавший зуб. Это получалось здорово.

— Ты чего сипишь, простудился?

— Это я разговариваю с вами по-змеиному, как Маугли. Я извиняюсь!

Дмитро Иванович повернулся на вращающемся кресле.

— А ты чертячий язык знаешь? — спросил он и смешно сморщил лицо.

— Разве черти разговаривают?

— Ты не знал? Да они так заговорят зубы, что белое за черное примешь. С ними надо умеючи. О! — И он показал указательным пальцем на что-то на стене у потолка за Юриной спиной.

Юра со страхом оглянулся. Это свое излюбленное «О» ученый применял и как знак восклицательный, и как точку, а иногда и как многозначительное многоточие, но почти всегда с оттенками поучительности.

— А вы скажите что-нибудь по-чертячьему!

— Я могу, я все могу, да ведь ты ни черта не поймешь. Ну каких ты, например, чертей знаешь?

Юра начал рассказывать все, что слышал о нечистой силе от бабуси, Ариши и других: как домовые заплетают гривы лошадям, как ведьмы связывают колосья в поле, «перекидываются» в кошек, ходят по ночам доить коров и «портить» их — наводить мор. Больше всего он наслышался о том, как страшно мучают черти в аду лгунов, неслухов, тех, кто крадет сладости, ленится, капризничает.

— Та разве то черти? Так, не зна що! Вот я встречал чертей! Любо-дорого! И не где-нибудь в аду, а на земле — здесь.

Юра с испугом посмотрел на окно, на висевший на стене телефон. И это развеселило Дмитро Ивановича.

— Поедешь со мной по Днепру, через Ненасытец — есть такой порог, где вода ревет и стонет, — там на Днепре водяных чертей полным-полно. Есть старые-престарые, бороды у них зеленые, из водорослей. Есть там и молодые, бойкие хлопцы, и вертлявые дивчатки-ведьмачки — крутятся в пене.

Дмитро Иванович поставил крестника меж колен и продолжал рассказывать о чертях. Так интересно, да еще с изображением в лицах, ему никто не рассказывал. Это был удивительный, дотоле неведомый ему мир очеловеченных чертей, с которыми люди встречались запросто, ссорились и дружили, — чертей из украинских народных сказок, которые так любил Дмитро Иванович.

— Только глупый поддается чертячьим и ведьмачьим наваждениям, — говорил Дмитро Иванович. — А мудрый человек всегда сумеет разгадать все зловредные чертовские каверзы и найдет в себе силы не поддаваться чертям. Больше того, некоторые очень мудрые люди умели заставить чертей выполнять свою волю.

Именно такими хитрыми, хитрее самого хитрого черта, были запорожцы — характерники, которых не брали ни огонь, ни вода, ни черное болото, ни сабля, ни пуля, кроме серебряной.

Характерники всё могли: обернется соколом, полетит в татарский стан, все высмотрит. Но и без этого, через особое «верцадело», они могли видеть, что делается за много-много верст. Характерники запросто жили на дне рек, умели плыть в ведре под водой тысячи верст, а через реки перебирались на рогожных циновках и не тонули. Характерники открывали замки без ключа, могли брать в руки раскаленные пушечные ядра и швырять их обратно во врагов. Они могли влезать и вылезать из зашитых мешков, «перекидываться» волками, коровами, превращать людей в кусты. А сами, когда надо, обращались в реку, камыш. Умели они лечить, заговаривать, напускать страх. Они помогали людям в беде, могли на клад навести и от клада отвести, карали врагов, могли красавицу приворожить, «красного петуха» — пожар — пустить. Человека характерник видел насквозь, и даже на три аршина все в земле под ним. О!

В комнату вошла Юлия Платоновна. Она заметила, что, пожалуй, ребенку об этом знать пока не надо. А вот если бы Дмитро Иванович написал книгу о чертях так же интересно, как он рассказывает, — им из другой комнаты было хорошо слышно, — вот это было бы отлично.

— Э, что там водяные черти! — отозвался Дмитро Иванович. — Надо бы написать про характерника. Бывало, выйдет в степь запорожец-характерник, глянет туда, глянет сюда да как гаркнет: «А ну, люди, тут копайте!» Копают и день, и ночь, и находят в том кургане бесценный клад! О!

— Вы характерник? — спросил Юра.

Дмитро Иванович расхохотался, а мать напустилась на Юру.

— Устами младенцев глаголет истина! А вот Эраст Константинович так и не догадался, что я характерник. А ну, поклянись, что никому не выдашь этой моей тайны и будешь молчать.

Юра поклялся так, как клялся Маугли.

— Что это за клятва! — возмутился Дмитро Иванович. — Ты где живешь? В Индии? А ну, повторяй!

И Юра повторил за ним слова клятвы, только совсем другой — слова запорожской клятвы. А потом спросил, нельзя ли ему тоже стать характерником, чтобы найти богатый клад в кургане.

— А зачем тебе богатство?

Он не ответил: не мог же он сказать при маме, что хочет купить на те деньги разные ружья и двух скакунов — белого и вороного.

— Самый богатый клад в курганах не золото, не самоцветы, а предметы вещие. Ну, что ты видишь в окне?

— Ничего не вижу.

— Почему?

— Темно.

— Вот так для многих минувшее человечества темное-претемное. А для характерника всякая вещь из кургана как подзорная труба в далекое прошлое. Глянет он в это «верцадело» и видит: на конях половцы по степи скачут. Видит, как одеты всадники, какое у них оружие. Многое можно увидеть.

— И вы видите?

— Конечно. Я же характерник!

— А мне такое «верцадело» подарите?

— Это «верцадело», брат, с секретом. В нем только тогда видишь, если сам его добудешь, а для этого особое слово надо знать, а чтобы то слово знать, надо много-много учиться. Характерник не для себя старается, а для людей, для счастья народа, для науки. А наука делает людей могучими, умными, смелыми, из темноты выводит.

— Я выучу язык зверей, и змей, и птиц, и они мне помогут найти не только клад, как помогли Маугли, а и «верцадело».

— А почему ты Маугли, а не Сирко, Наливайко, Тарас Бульба? Почему ты не запорожец?

— А какие они, запорожцы?

— Как! Хлопцу минуло восемь лет, а он до сих пор не знает, какие запорожцы?!

— Я видел, как запорожцы писали письмо турецкому султану, — объявил Юра. — На картинке.

— Видел? — Дмитро Иванович оглушительно захохотал и стал еще больше похож на веселого казачьего писаря на картинке. — А ну, кума, дай мне Тараса Бульбу! Вот что послушать хлопчику надобно!

4

Дмитро Иванович раскрыл книгу и начал читать. Читал он очень хорошо, на разные голоса. Читал, конечно, не подряд, а на выбор. В том месте, где Тарас крикнул на площади: «Чую, сынку, чую!», голос Дмитро Ивановича дрогнул. Когда же он читал о том, как Тарас потерял люльку и ляхи его схватили, прикрутили к дереву и сжигали живьем, Юра заплакал.

Дмитро Иванович снял очки, вытер глаза и сказал:

— И я плакал, когда мне читали.

Потом он рассказал о своих поездках по запорожским местам, о Диком луге, о днепровских порогах, пещерах в скалах и запорожских кладбищах. У запорожцев были свои строгие законы жизни: больше всего они любили свободу, предпочитали лютую смерть позорному рабству. Они стояли за равноправие и братство между собой, за друга на смерть шли, были щедры и презирали богатство и скупость, не женились, храбро воевали с басурманами за свою свободу и родную землю. Запорожцы освобождали из плена невольников, защищали слабых против сильных. Смеясь, переносили лишения и боль. «От казалы, воно боляче, колы з живой людины шкиру знимают, а мени воно неначе камахи кусають». Так, издеваясь над врагами, говорил казак, когда с него сдирали кожу. И все они были лихие наездники и курили люльки.

Для Юры этот вечер стал вечером великих открытий.

Вот, оказывается, какие были казаки, писавшие дерзкое письмо грозному султану.

Дмитро Иванович разошелся, рассказывая «бувальщину». Прервав рассказ, он обратился к Юре:

— Эх ты, Маугли! Кем хочешь стать, когда вырастешь?

— Наездником или гусаром! — отвечал Юра, мысленно представляя себя в гусарском мундире и с саблей.

После этого разразилась настоящая гроза.

— Ты кого же, кума, воспитываешь? — обратился Дмитро Иванович к Юлии Платоновне. — На кой черт нам панычи да царские гусары! По этому степу запорожцы на конях скакали. Они шляхту и татарскую орду побивали, народ свой от неволи оберегали! А твое детище — в гусары! Позор! Что за барское воспитание! С малолетства его надо приучать народу служить, о пользе людской думать…

Прервав разошедшегося гостя, Юлия Платоновна приказала Юре идти спать.

Юра лежал в кровати и думал. Кем быть? Отцу он обещал учиться на агронома. Наездником и гусаром тоже хочется быть. И археологом интересно. А еще лучше — запорожцем. Был бы он запорожцем-характерником, посмотрел бы в «верцадело», увидел невольников турецкого султана, «перекинулся» бы вольным соколом и полетел освобождать их…

Юра незаметно уснул, прислушиваясь, как за стеной мама играла, а отец и Дмитро Иванович пели старинную печальную казацкую «думку».

На следующее утро перед отъездом Дмитро Иванович спросил Юру, надумал ли он, куда хочет поступить учиться — в кадетский корпус, чтобы стать гусаром, или в гимназию, чтобы потом стать настоящим человеком: учителем, агрономом, инженером, ученым, кем угодно, но обязательно таким, который принесет пользу людям, своему народу.

Хитро улыбнувшись в усы, он заговорщически прошептал:

— И с оружием можно народу послужить, но до этого, хлопче, ой далеко. Вырастешь — поймешь. А пока говори, куда надумал идти? О!

— В гимназию, — ответил Юра, желая сделать приятное крестному. И даже добавил, вспомнив о кладах в курганах: — Стану археологом!

Дмитро Иванович уехал.

Юра сидел в детской и вспоминал разговоры с ним. «Конечно, быть археологом хорошо. Можно выкопать клад…» — убеждал он себя, с сожалением жертвуя ратной славой, золотыми погонами, кривой саблей, пикой, кирасой, каской с белым хвостом — словом, всем, о чем так занятно рассказывал Илько.

Впрочем, это даже хорошо, что он отказался от кадетского корпуса. Он окончит гимназию и… станет знаменитым наездником. Скакать по ипподрому перед массой публики на сером в яблоках, вороном или огненно-золотом коне! Обгонять всех других наездников, приходить первым! Что на свете может быть прекраснее резвых и могучих коней! Лошади сильнее людей. И все же они повинуются каждому движению твоих рук!

И с упряжкой хорошо! В экипаж запряжена пара орловских рысаков. Слева — серая в яблоках Семирамида, справа — такой же Витязь. Жеребец танцует, роет копытом землю. Конюхи с трудом сдерживают его.

Юра, как Илько, приглаживает усы, поправляет шапку, закатывает длинные рукава чумарки, подпоясанной красным кушаком, ставит правую ногу на переднее колесо, и вот он уже на козлах и не спеша разбирает вожжи. «Ирря!» И рванулись рысаки. Мелькают дома, деревья, изгородь… Конечно же, Алеша на своих вороных пытается его обогнать. «Ирря!» — погоняет Юра и мчится еще быстрей. «Ирря!» — кричит Алеша и почти нагоняет. Навстречу идет Багира — черная пантера. А они уже мчатся по степи. Но вот устали кони. Пора домой…

Коней поставили в детской в угол. Ариша грозит выбросить палки на улицу. Тетя Галя, опустив уголки губ, ехидно спрашивает:

— Неужели вы серьезно воображаете, будто мчитесь на конях? Вам для этого достаточно только вырезать копыто на конце простой палки. Печальная задержка в развитии…

5

И вот пришел день, когда юные Гераклы — Юра и Алеша — отправились, как и он когда-то, на край света. Они шли к горизонту. Что за раздолье, что за ширь! Всего с лихвой — и степи, и неба, и солнца! Ветры пахнут солнцем, теплом, влажной землей, травами и цветами.

Разноцветный ковер раскинула весна по степи: синие фиалки, желтые одуванчики, белые подснежники, лиловые тюльпаны.

Степь поет: гудят басовые струны шмелей, журчат вокруг цветов пчелиные дисканты, подсвистывают на своих флейтах суслики, шелестят травы, стараются птицы — переливчато свистят, чир-чиркают, стрекочут, каркают, а над всем этим звенят, заливаются в небе хоры жаворонков. И будто сам воздух журчит над степью; дрожат в нем, струятся, пляшут в мареве далекие очертания.

Солнце уже на полдне, а горизонт все так же далеко. Будь они Маугли, они бы крикнули коршуну, парящему в небе: «Мы одной крови, ты и я!» — и попросили бы его слетать за горизонт, вернуться и рассказать, что там. Со временем они, конечно, научатся — перепелиный язык они в прошлом году уже выучили. Сейчас они — запорожцы. Юра — Тарас Бульба, Алеша — кошевой атаман Наливайко. А вокруг дикий запорожский «степ». Они идут к горизонту, но если попадут в «туретчину», то вызволят невольников. Оружие у них есть. Правда, деревянное…

В начале пути оба «запорожца» останавливались, чтобы выкопать какое-нибудь растение с корнями и цветами — для гербария. Не отставать же от девчонок! Но нести растения в руках было неудобно, мешали сабли. Надо бы вложить цветы в папку, да ее забыли взять… Мешок со съестным несли по очереди.

Они уже давно дошли бы до горизонта, если бы не собаки. С собой они взяли трех: волкодава Грома и фокстерьеров Джоли и Бимбу. Пусть не получилось из них вьючных животных, все равно с ними веселее и не так страшно. Сначала увязалась вся свора. Прогоняли — не уходят. Пришлось всей компанией вернуться домой, заманить собак в собачник. Грома, Джоли и Бимбу они выпустили, а остальных заперли.

Но фоксы, вместо того чтобы послушно бежать рядом, брать пример со старшего — с Грома, совсем распустились и вели себя так, будто не они находятся при хозяевах, а хозяева при них.

Стоит фоксам сунуть свои длинные, узкие мордочки в нору и почуять там суслика, как сейчас же под их лапами начинается «землеизвержение». Зови — не дозовешься. Тащи — упираются и рычат. Отпусти — снова мчатся разыскивать нору. Что за мучение иметь дело с неслухами! Конечно, их высекли. Но это нисколько не помогло. Их бы в наказание надо отвести домой, да жаль пройденного пути, тем более что тот самый курган на горизонте, к которому шли путешественники, почему-то оказался на полпути к горизонту. Они даже не поняли, как так получилось? Опытное поле они прошли. Степь между опытным полем и дальним прудом Бродского тоже прошли. Грачий лесок за прудом прошли; еле удержались, чтобы не полезть на деревья «драть грачей», собирать грачиные яйца. И степь до кургана прошли. Просто удивительно!

Теперь они разглядели, что на кургане не палочка торчит, а стоит каменная баба. Нет, не баба — султан басурманский! В бой! Повалились на землю головы басурман- верхушки чертополоха. Но когда ударили саблями по султану, деревянные сабли разлетелись на куски…

Опомнились «запорожцы», поглядели по сторонам — вот так штука: горизонт все так же далеко! И там, возле горизонта, был виден точно такой же курган. Получалось, как в сказке «Про белого бычка». А каменная баба держится смешными ручками за живот и ухмыляется. Запорожцы прилегли немного отдохнуть, и тут Алеша — Наливайко как крикнет:

— А сабли есть в кургане!

— Давай отроем! — согласился Юра. — Какие же мы запорожцы без сабель? Может быть, найдем и каминьци для Дмитро Ивановича.

Но где рыть? Впрочем, каменную бабу не зря поставили именно здесь. Ясно, что она клад сторожит.

Запорожцы решили раскапывать курган там, куда будто глядит каменная баба. Юра стал на колени и рьяно принялся рубить секачом дерн. Как снимать дерн, они знали: помогали обкладывать дерном цветочные клумбы. Но вот уже сняли пять четырехугольников, а сабель не видно. Земля была влажной, но очень плотной. Копать ее совком тяжело. И когда вырыли ямку в локоть глубиной, а сабель не нашли, то очень огорчились. Не там, видно, рыли. А солнце уже поворотило с полдня. Черт с ними, с саблями. Секач есть, собаки есть. И спички есть, чтобы развести костер, если встретятся волки.

Теперь надо было идти очень быстро, чтобы успеть к обеду прибежать домой. Спешат мальчики, а еще больше спешат фоксы, так и тащат за собой на поводках. Мальчики читали о езде на собаках, запряженных в сани, а эта «езда пешком» за собаками — их собственное открытие. Будет о чем рассказать обезьянам из Бандерлога. Теперь Юра и Алеша нарочно науськивают собак, кричат: «Вперед!» Фоксы хрипят, но тащат изо всех сил — приходится бежать.

В овраг почти скатились. Все дружно прильнули к ручейку. Вода была очень холодная, даже зубы стыли. Напились вдоволь. Потом перескочили ручей и увидели невдалеке на склоне небольшую худую, ободранную и облезлую рыжую собаку.

А может быть, это вражеский разведчик?

Когда Джоли и Бимба с яростным лаем ринулись к ней, едва не вырвав поводки, она поскакала по склону и вдруг исчезла. В этом месте оказалась нора. Ага, лисица!

После этого почти версту уже мальчишкам пришлось тащить фоксов, упиравшихся изо всех сил. Поневоле устанешь!

И снова в небе журчат трели жаворонков. Ветер стих. Душно! И очень жарко!

Второй курган все ближе, а горизонт дрожит. И не поймешь, что с ним делается. На курган-то они взошли, а радоваться нечему — горизонт опять далеко. Будто в «кошки-мышки» с ними играет. Линия горизонта в мареве, еле-еле видна.

— Что т-там?! — испуганно кричит Алеша и показывает вперед, на горизонт. — Т-турецкая орда?

Юра в недоумении: под горизонтом шевелится что-то непонятное, огромное, темно-серое.

— Оно шевелится! — закричал Юра. — Смотри, вытянуло правую ногу!.. Теперь левую!.. Растекается вширь!.. А сейчас вытягивается по горизонту. Чудо-юдо какое-то!

Сердца мальчиков бьются. Глаза смотрят не моргая. Может, они уже дошли до горизонта? Может, это таинственное чудовище не что иное, как чудо-юдо рыба кит? Один из трех, на которых держится земля. А где слон? Вдруг он увидит их. Что делать- бежать? Нет, «это» двигается медленно. Надо подползти и посмотреть.

Алеша первый сказал:

— Овцы! — и добавил: — Отара!

— Сам вижу, — процедил Юра и даже топнул ногой с досады. — Ну до чего же не везет! Горизонт убегает, чудо-юдо оказывается простой отарой овец… Ох, водит нас, водит, как того казака из «Вечеров на хуторе близ Диканьки», о котором читала мама.

Алеша тоже согласен: «Водит». А кто водит? «Нечистой силы» не видно. А если нечистый «перевернулся» в собаку? Они по очереди перекрестили всех собак, приговаривая: «Сгинь — пропади». Ни одна собака не исчезла. Все трое умильно поглядывали на мешок со съестным. Гром даже залаял.

6

Жаль, солнце опускается. Но ничего — они успеют вернуться домой к ужину. Мальчики заторопились. Однако не прошли они и двух верст, как в ложбинке увидели рельсы. Оба сейчас же приложили ухо к рельсу.

— Слышу! — закричал Алеша. — Орда скачет!

— Эй, тю на вас! Оглохли, чи шо? — послышался строгий окрик.

Запорожцы подняли головы и увидели неподалеку на пути пожилого бородатого человека. В правой руке он держал молоток на длинной рукоятке, в левой — лопату. Ни лука, ни сабли. На воина из турецкой орды непохож. Гром, Джоли и Бимба с лаем кинулись на незнакомца.

— Заберите собак! — закричал мужчина.

Он размахивал молотком, но собаки хватали рукоятку зубами. Быть бы беде, да подоспели Юра и Алеша.

Гром покорно отошел, а Джоли и Бимбу пришлось оттащить за ошейники.

— Где вы таких злых чертенят достали? — спросил незнакомец. — Мне бы такого, сторожку караулить.

— Разве тут есть разбойники?! — крикнул Юра почти с восторгом.

— Всякий народ по шпалам шляется, — уклончиво ответил человек. — Недаром черкесы пана Бродского на конях по степу гоняют то туда, то сюда… А вы чьи будете и как сюда забрели?

— Мы из училища. Гуляем, — сказал Юра.

— Теперь скажите, чи вы сказились, чи вас несчастная любовь заставляет головы на рельсы класть? Или, может, вы пришли железо на рельсы положить?

— Железо на рельсы? Зачем? — спросил Юра.

— А я знаю? Шоб крушение было…

— Крушение? А вы когда-нибудь видели крушение? Как это? — У Юры и Алеши заблестели глаза.

— Видел… Не приведи бог такое видеть. Путь был разобран. Паровоз сошел с рельсов и под откос… А на него вагоны!

— Как так — разобран? — не понял Алеша.

— А так…

— Зачем?

— А я знаю? Говорят, шоб солдаты, ехавшие на усмирение революции в Екатеринослав, не доехали… Та шо вы ко мне пристали? А ну геть отсюда, шоб духу вашего тут не было. Еще рельсы попортите.

— Честное слово, нет! — горячо воскликнул Юра. — Не сердитесь. А щенка, если хотите, мы вам подарим.

— А не обдурите? Та я ж не сержусь. Только посторонним ходить по путям не дозволено да еще головы на рельсы класть… Вам шо, жизнь надоела?

— Разве жизнь может надоесть? — удивился Алеша.

— Это смотря какая она, эта жизнь. Если вы из училища, то, к примеру, у ваших батькив большой земли и гуртов скота нэмае?

— Нет!

— А есть такие богатеи, что мают боле тыщи десятин. У одного, значит, тыщи, а у другого ни десятины. А если и земли много и скота, денег цельный банк, то такой не положит голову на рельсы, а наймет черкесов богатство свое караулить.

— Как Бродский?..

— У кого ни кола, ни двора, ни земли, ни работы — тому жизнь не в жизнь. Ложись и помирай с голоду. Такой, если слабодухий, и под поезд бросится, а то за ружье да в лес…

— Здорово! За ружье да в лес! — с восхищением воскликнул Юра.

— Здорово? Смотря как, кто и для чего в лес бежит. А если, скажем, обворует старика или вдову с малыми, заберет последние медяки?

— Так поступают только подлецы, воры! — с важностью сказал Юра.

— Правильно, хлопцы! Грабить неимущего большой грех! Тут черкесы ловили одного. Этот тоже грабил. А кого? Брал у богатых и отдавал бедным. Помогал голодным. Жизни своей не жалел… — Затем, помолчав, добавил: — А ты мне собаку задаром отдашь или гроши хочешь?

— Даром! Вы хороший… А этот разбойник храбрый?

— Ще как! Храбрее его нет. Его ищут здесь, а он переоденется паном и сам в гости к большому господину приедет. Прямо кум королю! «И деньги, говорит, у тебя не твои, а народным потом печатанные!» И назад требует.

— Вот здорово, так он же хх-характерник! — воскликнул Алеша. — А мог он «перевернуться» камышом, соколом или пп-плыть в ведре под водой в туретчину?

— Все мог! Только продали его, выдали! Судили и засудили.

— И он на каторге? — спросил Алеша.

— Удрал!.. Та що это я з вами забалакался. Вы куда маршируете?

— К горизонту! — выпалил Алеша, не в силах скрывать тайну от человека, знающего так много.

— Это как же понимать?

— А что тут понимать? — удивился Юра и доверительно добавил: — Мы идем посмотреть, что там — за горизонтом, только «водит» нас…

— И скоро вы думаете дойти до горизонту?

— Вы не знаете, сколько туда в-верст? — ответил вопросом на вопрос Алеша.

— Сколько ни будете идти — и день, и месяц, и год, — все время перед вами будет впереди горизонт.

— Будет отодвигаться? — Алеша пытливо уставился на незнакомца.

— Та вы шо? Разве вам ваши батьки и мамки не говорили, шо Земля круглая? Я и то про это в школе узнал…

Они поднялись на насыпь, и за тропинкой во рву дядька показал им на безголового зайца.

— Поездом вчера ночью зарезало. Паровоз своими фарами, наверное, ка-ак даст ему по глазам! Ослепил.

Гром, Джоли и Бимба обнюхали зайца и по-братски поделили.

— Нет, мы не паны! — продолжил Юра начатый разговор. — Мы из училища.

— С училища, а что такое горизонт, не знаете! Видите? — Обходчик показал на столб дыма, показавшийся за горизонтом. — Если бы Земля была не круглая, а как блюдо, то вы отсюда увидели бы весь поезд, а вы пока видите только дым.

— Поезд за бугром, — не сдавался Юра. — Вы тоже идете к горизонту?

— Я путевой обходчик, и зовут меня Юхим Петрович. Проверяю путь.

— Ага, чт-тобы солдаты д-доехали усмирять революцию? — напомнил Алеша.

Обходчик горько усмехнулся и не ответил.

— А что такое революция? — вдруг спросил Юра. Он уже слышал это слово, не раз спрашивал, и всегда ему отвечали: «Вырастешь — поймешь!».

— Э-э-э! Подрастешь — узнаешь. А я что? Я человек темный! Ну, бувайте… А то тут с вами… Придержите собак, поезд идет. — Он поспешно выхватил из кожаного чехла свернутый флажок и сбежал вниз к рельсам.

7

Юра и Алеша еле волочили ноги от усталости. Их длинные тени колебались впереди. Джоли и Бимба утихомирились и шли позади, даже не пытаясь удрать.

Вот и роща, что виднелась раньше у горизонта. Оба заспешили. А вдруг?.. Они почти бежали вдоль опушки. Но никакого «вдруг» не оказалось. Горизонт был от них все так же далек. Они молча уставились в глаза друг другу и будто по уговору повалились на землю лицами вверх и широко раскинули руки.

Близкий лес стоял темной громадой, только верхушки деревьев багровели в лучах заходящего солнца. Грачи неистовствовали. Они суетились и каркали так, будто тоже возмущались шутками горизонта.

Юра просительно протянул руку. От усталости он не мог говорить. Алеша молча вытащил из-под головы мешок, достал хлеб и сало, половину отдал Юре, а половину взял себе. Ели лежа. Вплотную подошли собаки, завиляли хвостами и жалобно повизгивали, умильно поглядывая на мальчиков.

— А зайца кто съел? — крикнул Юра.

Все же тройка получила по кусочку, а Гром больше всех.

— Пойдем д-домой! — не то позвал, не то спросил Алеша. Он сел, вытряс из мешка крошки хлеба на ладонь и шумно втянул их в рот.

— Нет, ты скажи, почему американцы не падают вниз? Может быть, у них ботинки устроены, как ноги у мух? Мухи ползают по потолку и не падают вниз, — размышлял Юра.

— Может быть. П-пойдем домой, а то нас там, наверное, д-давно уже ищут.

— А если ищут, то зачем нам спешить? Разведем большой костер. Маяк в степи. Вот нас и увидят.

— Кто?

— Как — кто?

— А ты забыл, о чем нам дядя Юхим рассказывал, кого в степи черкесы ищут?

— Так ведь те берут у богатых. А у нас что взять, деньги есть? Нет! Хлеба и то нет. Они сами нам дадут. Не бойся. Собаки услышат незнакомого, залают, а мы в лес спрячемся… Без костра нельзя. Волки боятся огня.

Алеша не ответил.

Юра кряхтя поднялся, взял секач и поплелся в лес за дровами. За ним, хотя и не сразу, двинулся Алеша. Улегшиеся было собаки не утерпели, догнали хозяев.

8

Если бы из кустов на опушке не выскочил заяц. Если бы Юра не завопил: «Заяц!» Если бы собаки не ринулись вдогонку за зайцем в лес, а мальчики, забыв об усталости, не кинулись за ними следом. Если бы собаки не сцепились с врагом…

— Волки! — заорал Алеша и, сжимая совок в руке, полез на дерево.

Юра мгновенно оказался на соседнем дереве. В копошащейся куче трудно было что-либо разглядеть. Рычанье, лай, визг разносились по всему лесу. Однако собаки были сверху.

— П-победа! — громко объявил Алеша.

Оба спустились на землю, а фоксы уже устремились в ближайший овражек, где из земли торчали гранитные глыбы. Мальчики осторожно подошли и увидели, как Гром трепал волка. Да волк ли это?

— Барсук! — крикнул Юра.

— Скажешь! — возразил Алеша. — П-просто волчонок.

— А белые полосы на узкой морде? А короткий хвост? Ты что, не видел барсука в зоологическом кабинете?

— Надо исследовать! — не сдавался упрямый Алеша. — Моя мама п-просила дядька Антона д-достать ей барсучьего жира!

— Некогда. Если фоксы занорятся, придется ждать их до утра. Бежим скорее!

И они побежали в овражек, на лай фоксов. Внизу было холодно, мокро, а местами лежали даже комки грязного снега.

Если бы фоксы не пустились вдогонку за вторым барсуком…

Джоли начала бой в норе. Бимба вскочил на валун, перепрыгнул на второй, побежал принюхиваясь, вернулся обратно, вспрыгнул на земляной бугор между валунами, понюхал и вдруг начал яростно рыть землю.

На этом бугре между каменными глыбами виднелось лишь небольшое углубление, будто земля чуть-чуть осела. Рядом лежал камень величиной с кулак. Почему же там роет Бимба, ведь там нет барсучьей норы? И как роет! Земля летит, как струя из пожарной кишки. Уже только хвост торчит наружу. Значит, нора! Они все же успели схватить Бимбу за задние ноги и потащили. Как он сопротивлялся, как цеплялся передними лапами, как рычал!

И все же мальчики его выволокли, защелкнули карабин поводка на ошейнике и привязали к дереву. Фокс рвался изо всех сил, верещал тонким голосом, просил отпустить его помочь Джоли. Юра решил попробовать отозвать Джоли из норы — как бы ее там барсук не поранил. Он опустился на четвереньки прямо в грязь у норы, из которой глухо слышался голос Джоли, и громко позвал:

— Джоли, сюда! Джоли, сюда!

Джоли залаяла еще яростнее.

Юра отошел, поднял валявшуюся на земле скомканную тряпку и стал вытирать ею руки. Желтая тряпка была сильно замаслена, наверное от сала. Он протянул тряпку Алеше. Тот удивленно смотрел на тряпку, на Юру и не брал.

Теперь и Юра разглядел, что это была не их тряпка, в которую они завернули сало. Та была белая, маленькая, а эта — из сурового полотна, вся просаленная и в земле.

Он швырнул тряпку, посмотрел, чем бы вытереть руки, и увидел на земле… патрончики. Возле них валялась полураскрытая черная плоская коробка. А ведь когда они подошли, ни коробки, ни патронов здесь не было. Откуда они взялись?

Мальчики собрали патроны и уложили в коробку. В медных патронах длиной в полмизинца торчали блестящие продолговатые пульки. Самые настоящие! Это ли не удача? Ну и счастье им привалило! Это куда лучше старинных сабель. Ни у кого нет таких патронов!

Юра поспешно вскочил и прежде всего оглянулся. Алеша прислушался. Никого. Только лают фоксы, особенно Бимба, привязанный к дереву. Других шумов не было слышно.

Юра шагнул к вырытой собаками норе и запустил туда руку.

— Ну?! — нетерпеливо крикнул Алеша.

Юра извлек еще одну продолговатую коробку патронов, подал Алеше, потом еще и еще… Так он вытащил двадцать коробок и клеенку, в которую они были завернуты. Затем Юра нащупал и потащил что-то большое, какой-то тяжелый сверток, который даже застрял в норе — отверстие было слишком узко. Юра секачом, а Алеша совком начали расширять дыру. От камней летели искры — нора была заложена камнями и присыпана землей. Когда отверстие расчистили настолько, что можно было засунуть туда не только руку, но и голову, Юра вытащил сверток печатных листков. Неинтересно! Юра снова запустил руку и выволок еще один совсем тяжелый сверток. Тут уж не бумага! Оба нетерпеливо срывали бечеву, клеенку, промасленную мешковину, и под ними обнаружили продолговатый ящик, закрытый на защелку. Откинули крышку, и… у Юры в руках оказался обмазанный желтым вазелином револьвер! Этот револьвер был по крайней мере в пять раз больше монтекристо Гоги Бродского. Мальчики были так потрясены, что не могли сказать ни слова.

На револьвере было так много вазелина, что пришлось скоблить его веточками, стирать тряпкой и бумагой. Осмотрели револьвер со всех сторон. Между рукояткой и дулом в него был вставлен пузатый барабан с дырками. Его можно было крутить вправо, а влево ни за что.

Сбоку, позади барабана, им удалось отодвинуть в сторону узкую заслонку. И тогда они увидели, что в сквозных дырках барабана, как в гнездах, сидят патроны. Они вытолкнули все патроны веточкой. Потом Алеша двумя руками держал револьвер за рукоять, а Юра двумя руками оттянул до предела курок. Затем он нажал на спуск, курок, громко щелкнув, опустился. Оба дружно крикнули «ура».

— Давай бабахнем! — предложил Алеша.

Они поспешно вложили все патроны в барабан и закрыли задвижку. Алеша опять обхватил револьвер обеими руками, направив дуло в лес. Юра снова тянул курок назад что было силы. Нажал сильнее, еще сильнее. Курок не шелохнулся. Оба тяжело дышали.

Тогда Юра крикнул Алеше, чтобы тот поднял дуло, схватил камень и ударил им по курку спереди.

— Поломаешь! — испугался Алеша.

— А тебе какое дело? Это мой револьвер! — заявил Юра.

— П-почему т-твой?

— А ты себе другой возьми.

9

Пока Юра возился с револьвером, Алеша распаковал второй сверток и крикнул:

— У меня лучше!

Это был совсем другой револьвер — черный-пречерный, без барабана, без курка, с двумя стволами — один над другим. Рукоять у него была прямая, а не изогнутая. И патронов не видно.

Алеша нажимал на спусковую скобу и раз и второй, револьвер не щелкал.

— Хочешь меняться? — предложил он.

— Покажи!

Но и в Юриных руках, сколько он ни нажимал на спуск, револьвер не щелкал.

Друзья поспешно развернули и пересмотрели другие револьверы. Все были точно такие же — без курка и барабана.

— Ну, чего скуксился? Придем домой, там разберемся. Может быть, твой лучше моего.

— Да-а, лучше! Дай мне т-твой, а этот возьми себе… — Алеша готов был заплакать.

— Если бы Гога Бродский увидел твой револьвер, он бы сразу променял на него свой монтекристо, — успокоил его Юра, не без задней мысли уклониться от обмена. — А все мальчишки будут бешено завидовать нам! — в восторге кричал он.

— А д-девчонки? Весь Бандерлог п-просто с ума сойдет! Нас встретят, а мы: «Руки вверх!» — и в воздух б-бах, бах!

— Нет, не так! Ночь… Все спят… А мы входим и начинаем бахать. Сторож кричит. Собаки лают… Люди выбегают из домов. А мы тут как тут! Все сейчас же начнут просить: «Покажите! Подарите!» А мы не жадные, мы подарим. Один — папе…

— И моему п-папе, — добавил Алеша.

— Это два. Третий подарим Ильку, четвертый — дядьку Антону, пятый — дяде Яше…

— Тимишу дадим, — предложил Алеша, — чтобы, если на него нападет Гога, у Т-тимиша был револьвер, и Гога должен будет сдаться в п-плен.

— И знаешь что? Дадим один револьвер мамке Тимиша, чтобы ей было чем обороняться, когда на нее, как на ведьму, опять нападут…

— Сашке не дадим!

— Сашке не дадим! — согласился Юра. — Остальными револьверами вооружим хлопцев. И у нас будет отряд запорожцев. И мы будем брать у богатых и отдавать бедным! Явимся к Бродскому: «А ну отдайте все каминьци и каменных баб с курганов Дмитро Ивановичу в музей!».

— И п-пусть ваши черкесы, — добавил Алеша, — не дерутся нагайками возле пруда, и п-пусть все хлопцы бесплатно ловят в нем рыбу.

Мальчики пришли в такой раж, что не говорили, а кричали во все горло. Собаки лаяли. Встревоженные грачи, усевшиеся было по деревьям на ночлег, поднялись всей стаей в воздух, летали и тоже кричали.

Наконец друзья собрались домой. А чтобы черкесы Бродского, если встретятся, не отобрали револьверов, решили взять пока только два и две коробки патронов, а остальные запрятать обратно. Сказано — сделано. Они заложили нору-тайник теми же камнями, залепили их пригоршнями грязи, а на грязь уложили один к одному куски дерна. Получилось очень здорово. Теперь у них был собственный клад, своя тайна.

Стемнело, а им ни капельки не страшно. Фоксы взяты на поводки. Револьверы в руках. Грома пустили вперед. И друзья уже идут по степи. В темном небе ярко лучатся звезды, а на горизонте шумит поезд и летят светлячки окон.

Когда вышли на рельсы, револьверы спрятали в мешок, чтобы обходчик не увидел. А если черкесы даже будут сдирать с них кожу, они скажут, как тот запорожец, что их будто комары кусают. Ха-ха-ха!

Перешли рельсы. А дальше куда? Не лучше ли зайти к обходчику и спросить? Ведь он живет за поворотом.

Мальчики пошли по шпалам и очень скоро увидели его домик и его самого за самоваром.

Жена обходчика, полная, румяная женщина, собак в дом не пустила. Их пришлось привязать возле дверей. Она была очень удивлена и встревожена тем, что «хлопцы заблудились в степу». А когда узнала, в какую даль они ушли без спроса, принялась ругать их, жалела «бидных тату и мамко». Это не помешало ей усадить запорожцев за стол и накормить яичницей, молоком, творогом и медом.

— Ну как, дошли до горизонта? — усмехаясь, спросил Юхим Петрович.

Мальчики дружно объявили, что сколько ни иди, горизонт отодвигается, и попросили объяснить, как лучше до дома дойти.

Тетка Марина запретила им даже думать идти по степи ночью и заставила путешественников лечь спать. Те пошептались и легли, положив мешок под подушку, чтобы ночью убежать. Но проснулись они лишь утром от нетерпеливого лая собак.

Тетя Марина покормила и мальчиков и собак. Ребята и ей обещали обязательно принести щенка фокса. Дома у них пять щенят.

На дрезине, на которой утром привезли шпалы, Юхим Петрович повез друзей вместе с собаками к станции Эрастовка. Мальчики попросили остановиться вблизи Грачьей рощи, у дальнего конца пруда — отсюда им ближе. Юхим Петрович было заспорил, да разве Юру с Алешей переспоришь? Они, конечно, понимали, что обходчик прав — со станции ближе. А если они встретят на станции того самого жандарма и он отберет револьверы?..

На прощанье «Тарас Бульба» и «Наливайко» обещали не только щенка, но и деньги за проезд.

— Лучше горилки! — засмеялся Юхим Петрович, но сразу же поправился: — Водки не надо, а щенка принесите на станцию кассиру. Або ж дайте знать, я сам зайду.

И снова они идут, даже бегут по степи. И снова светит солнце, журчат песни жаворонков, сюрчат суслики и ветер ведет хоровод.

По пути они раз двадцать пробовали выстрелить, но курок не взводится, хоть плачь! А разве может быть сюрприз без пальбы? И тогда они решили перенести салют на завтра, когда исправят курки.

Во рву, отделявшем опытное поле от степи, они зарыли револьверы и обе коробки патронов, завернув все в бумагу.

Домой они шли, побаиваясь.

Конечно, были крики, слезы, расспросы, упреки… На этот раз не избежать бы Юре трепки, если бы не его чистосердечное раскаяние. Он признался во всем с самого начала: как они в прошлом году решили пойти к горизонту, чтобы посмотреть, что за ним, и что к горизонту, на край света, чтобы поддержать небесный свод, ходил Геракл. Юра подробно рассказал о вчерашнем их походе: как они увидели настоящую лисицу, как встретили обходчика, как поезд зарезал зайца, как собаки охотились на барсуков, а Гром — обжора. Юра рассказал и о ночевке у обходчика, где их накормила тетя Марина, а потом подвезли на дрезине. А за это они подарят Юхиму Петровичу щенка. Папы не было, поэтому о кладе Юра умолчал. И он и Алеша решили, что рассказ о кладе должен прозвучать в громе выстрелов.

Мама, Ариша и дядя Яша прикинули, сколько верст они прошли — получилось чуть ли не тридцать!

Теперь все наперебой старались объяснить Юре, что такое горизонт и земной шар. Он быстро соглашался со всеми, лишь бы его поскорей отпустили.

После умывания и завтрака, взяв с него честное слово, что он не убежит сейчас же со щенком к обходчику — ему это разрешат потом и помогут, — его отпустили погулять.

Глава V. НАВАЖДЕНИЕ.

1

Юра и Алеша вбежали в мастерскую. К сожалению, дядько Антон был не один. Фомич, помешивая стоявший на плите столярный клей, язвительно спросил:

— А где ваше «здрасте», уважаемые слесари-плотнички, будущие работнички?

— Здравствуйте! — дружно крикнули мальчики.

— Так, так! Когда я был мальчонкой, — продолжал Фомич, — как сейчас помню, наш мастер Елистрат Лукич еще вон где шествует, а мы, ученики-подмастерья, уже шапки долой и низкий поклон бьем, полное, что ни на есть, уважение мастеру кажем. А ежели ты «здрасте» не можешь из себя выдавить, значит, ты мастера ни в грош не ставишь. Мастер будет учить, а ты будешь нос задирать, вполуха слушать. Негоже… Слышь, Антон, разве занятия с этими ветролетами сегодня начинаем?

— С четверга! — бросил слесарь, не оборачиваясь.

— Мы ходили г-горизонт смотреть! — заговорщическим тоном похвастался Алеша.

— Да ну! — Лицо Фомича изобразило такой восторг и удивление, что мальчики сразу почуяли издевку.

— Эх, ты! — Юра бросил испепеляющий взгляд на друга, забывшего уговор, внезапно ошеломить дядька Антона… Но раз такое дело — не отдавать же славу другому.

И Юра поспешил рассказать о том, что ни дядя Яша, ни тетя Оля, ни мама, ни даже журналы не смогли толком им объяснить, что такое горизонт, и они решили узнать об этом сами. И если бы на горизонте облака вплотную смыкались с землей, как однажды зимой, то они не побоялись бы влезть на небо и сделать открытие.

При этих словах Фомич захохотал. Хлопая себя по животу, по груди, вытирая слезы, он словно кудахтал, как наседка, и повизгивал, как Джоли. И это было очень обидно.

— Ой, потешили! А я и не знал, что вы божьи угодники, коих господь бог сподобил живыми вознестись на небо…

— Не господь бог, а смерч. Он делается из воды и тучи, — объяснил Юра. — Получается плотный столб. Смерч даже людей и лодки поднимает высоко в небо.

— А может быть, вы юродивые, что наследуют царство небесное. А мне и невдомек! Ох, потешили!

— Вы просто не знаете, что такое смерч! — крикнул Алеша.

Фомич долго бы насмехался, да подгорел клей…

Юра подошел к дядьку Антону и попытался перехватить его взгляд, но тот уставился в жужжащий станок. Юра толкнул слесаря локтем раз, другой и, когда Антон Семенович сердито посмотрел на него, начал подмигивать попеременно то одним, то другим глазом, затем покосился на дверь в локомобильную и состроил страшную рожу. Он изо всех сил давал понять, что произошло нечто страшно интересное, о чем надо поговорить наедине.

— Що, зубы болят? — участливо осведомился слесарь и продолжал сверлить.

Юра таинственно приложил палец к губам и осторожно, стараясь, чтобы не заметил Фомич, показал на дверь.

Дядько Антон снисходительно усмехнулся, провел пальцами по щетинистым усам. Опять мальчишеские тайны. Некогда, да ведь не отвяжутся. Он остановил станок и направился в локомобильную. Юра не отставал. Алеша вошел вслед за ними и бесшумно задвинул засов двери.

— Шоб коротко та ясно! Срочно зробляю аппарат для лаборатории. Нема часу байки балакать.

Слесарь зацепил ногой табуретку, придвинул и сел возле углового столика.

Мальчишки понимающе переглянулись, выхватили из-за пазухи свертки, сорвали бумагу и, наставив на дядька Антона револьверы, дружно крикнули:

— Руки вверх!

Дядько Антон вскочил, словно взорвался. Так, по крайней мере, показалось и Юре и Алеше. В следующее мгновение они с удивлением увидели свои револьверы в руках дядька Антона. Такого они никак не ожидали. Лишиться револьверов? Никогда! Они ринулись в атаку.

Юре удалось вскочить на постамент локомобиля. Он даже дотянулся до своего револьвера, поднятого вверх. Алеша влезал по ноге дядька Антона, как по дереву. Оба шептали: «Отдай! Отдай!..».

Дядько Антон, державший в каждой руке по револьверу, поднимал их, как казалось мальчикам, к самой крыше. Юре все же удалось ухватиться за свой револьвер, но в следующий момент он уже лежал на полу рядом с Алешей. Но это их не обескуражило — они снова дружно устремились на врага.

— Вы шо, ошалели? Опомнитесь! — крикнул дядько Антон.

— Отдай! Отдай!.. — умоляли мальчишки.

Юра снова влез на постамент.

— Ну вот шо! Вы на мени не наскакивайте! — строго предупредил слесарь. — Я сильнее вас обоих. И не такие, как вы, пытались взять меня, да не вышло. Обижать вас не хочу и, если честно расскажете, где и у кого взяли, отдам.

— Это мой револьвер! Мой! — твердил Юра.

— Брешешь! А ну скажи, только честно, игрушечный это револьвер или настоящий?

— Самый настоящий!

— Правильно! Такие в магазинах игрушек не продают. Такие револьверы даже взрослые могут хранить только с дозволения полиции. И не вздумайте врать, что их вам подарили!

— Никто не дарил, — ответил Юра.

— Дали поиграть? — Дядько Антон все больше недоумевал.

— Нет!

— Значит, позычили, украли у батькив? Так!

— Мы не крали! — запротестовал Алеша.

— Мы не воры! — гордо добавил Юра и пояснил: — Мы характерники!

— Кто, кто?

— Запорожцы-характерники! Характерник, он все может: в коршуна превратиться, ветку в саблю превратить…

— Ну, ты мне зубов не заговаривай, сам могу… Ты скажи, как эти револьверы попали к вам.

— Нашли! — Алеша вопросительно посмотрел на Юру — не проговорился ли.

— Нашли! — подтвердил Юра.

— А где нашли?

— Нашли, и все! А где — это наша военная тайна. Мы поклялись молчать.

— Молчание — золото, только не сейчас. Я отдам тебе револьвер, а ты опять наставишь его на меня. В барабане полно патронов, а ты, дурья твоя голова, еще на собачку жмешь.

— Какую собачку? Где собачка?

— Даже этого не знаешь? — Слесарь показал на спусковую скобу. — Признавайтесь, где взяли, если хотите со мной дружить…

Юра и Алеша насупились, опустили головы и молча, вопросительно поглядывали друг на друга.

— Зря вы со мной в молчанку играете. Не доверяете? Чого же вы до мени пришли?

— Курок исправить, чтобы щелкал. Мы сюрприз сделаем. Стрелять начнем.

— Курок, говоришь? Побачим…

Слесарь высыпал на ладонь пули из барабана, вытолкал их той железкой, которая торчала под дулом. Юра смотрел и старался это запомнить. Затем слесарь отвинтил боковой винт на ручке, снял с ручки деревянные щечки, и тогда обнажилась внутренняя пружина. Он что-то ковырнул отверткой, а потом нажал на собачку- курок щелкнул. Дядько Антон снова нажал на собачку, и курок сам поднялся и затем щелкнул.

— Дайте я! — взмолился Юра, но даже руки не протянул. Не даст!

И вдруг дядько Антон протянул ему револьвер. Юра нажимал на собачку, и курок щелкал. Снова нажимал, и снова курок щелкал. До чего же интересно! Только туго очень.

Тем временем слесарь взял Алешин револьвер, что-то нажал, и из рукоятки выскочила плоская коробочка с дырочками, в которой один над другим лежали патроны с красивыми белыми пулями. Потом дядько Антон потянул двумя пальцами верхнюю часть пистолета к себе. Он нажал собачку, и револьвер щелкнул.

— Д-дайте мне! — закричал Алеша и тоже получил свой револьвер.

Оба с упоением щелкали.

— А ну, хлопцы, загляните в дуло. Что там видите? — спросил слесарь.

Мальчики посмотрели:

— Ничего не видно.

— Ваше счастье, что вы не смогли выстрелить. Ведь и у того и другого дуло забито смазкой, чтобы не ржавело, и при выстреле могло разорваться. То ж не игрушка! И бульдог и браунинг — боевое оружие.

— Ладно, возьмите себе один, а другой отдайте Ильку, — вдруг сказал Юра.

— Не жалко?

— Мы себе еще достанем.

— Еще достанете? Где?

Юра виновато посмотрел на Алешу — теперь тот сверлил его злым взглядом — и промолчал.

2

Дядько Антон поднял с пола скомканную бумажку и не спеша, старательно вытер ею замасленные пальцы. Уже хотел бросить, но начал читать и, сразу же остановившись, спросил:

— Читали?

— Нет! — небрежно ответил Юра.

Чудной дядько Антон — кому нужны какие-то листки без картинок?

— Вы кому-нибудь показывали это оружие?

— Никому!

— И никто не читал этой бумаги?

— Никто! — Друзья тревожно переглянулись.

— Дайте честное слово, что это оружие вы не брали у своих батькив!

— Честное слово!

— Тогда слухайте внимательно! Если вот эту напечатанную бумагу и эти револьверы найдут у вас дома или увидят у вас, то тогда арестуют ваших отцов, посадят в тюрьму и сошлют на каторгу.

— На каторгу? — недоумевающе переспросил Юра.

— На каторгу! В Сибирь! Про пекло слышали?

— Слышали…

— Так попасть на каторгу — все равно что попасть в пекло, в ад. В пекле хоть жарко, а на каторге лютый мороз. Руки и ноги каторжников в железные цепи закованы. А в шахтах или на приисках тачку к ним цепью приковывают, с нею и спят.

— Как же с тачкой в постель влезают?

— Какая там постель! Спят одетые. На нарах, а то и на полу, на земле. Читать не дают. Бьют. Кормят так, чтобы скорее подох. Страшная это штука — каторга! За что же вы хотите своих отцов на такую муку сослать?

— Мы не хотим, — отозвался Алеша. — А почему их должны сослать?

— А потому, что в этой бумаге написано против царя и его приспешников.

— Так это же не мы писали! — возразил Юра.

— Я вас по-хорошему спрашиваю: где нашли оружие? В полиции вас будут сечь нагайками, пока не признаетесь. А я и так знаю.

— Нет, не знаете.

— Знаю. До вчерашнего дня, до похода к горизонту, у вас не было револьверов? Не было? Значит, нашли там.

— Это ты выболтал? — сердито спросил Юра у Алеши.

— Я не говорил. Ты выболтал.

Дядько Антон усмехнулся.

— Эх вы, горе-конспираторы! Допустим, будет у вас по револьверу. Можно из них стрелять? Нельзя. А почему? На выстрелы люди прибегут. А разве можно показывать револьверы? Упаси бог! Увидят, пристанут — где взяли? Каторга! Так шо, хоть круть-верть, хоть верть-круть, а получается так, шо револьверы вам, хлопцы, ни к чему, одно беспокойство! А узнают ваши батьки, знаете, шо вам будет? Если верите мне, расскажите все, а не верите — забирайте ваши револьверы и геть отсюда, и больше я вас не знаю! Вы этого хотите?

— Не-ет! Не хотим…

От былой радости и следа не осталось.

А дядько Антон и говорит, и говорит, не приказывает, не просит, а как будто рассуждает сам с собой и при этом каверзные вопросы задает. Что, например, важнее — человек или машина. Оказывается, как бы ни была машина дорога сердцу, даже револьвер, а для чего она? Вот то-то и оно! Правильно ли, когда человек копит ненужные ему вещи, живет сам для себя и от него нет никакой пользы людям. И почему-то полуукраинский говорок не так чувствовался теперь в его речи.

И тут Юра рассказал о помещице Стасючке, ее котячьем хуторе и о скупом Бродском.

— Вот и выходит, — продолжал Антон, — богатеям на других начхать, лишь бы им самим было хорошо. Богатеи, черствые самолюбцы, живут чужим трудом. Они вредны людям, вредны обществу. А вот общество — то общая, великая сила.

— А папа сказал — темная сила, — возразил Юра. — Поэтому общество и хотело убить мать Тимиша за ведьмачество.

— Правильно. Но толпа — это не общество, не коллектив. Толпа — темная, страшная сила, особенно когда ее толкают на самосуд темные, злые люди или глупые предрассудки. Главное — надо учиться самому думать. Скажи, как твои забавы могут отразиться на жизни других людей? До чего же есть еще глупые хлопцы! Ведь эти «игрушки» могли обернуться несчастьем для всех. И таиться от настоящего друга — самое последнее дело. Сейчас надо все рассказать, все без утайки. Судьба людей важнее ремонта лабораторного аппарата.

И дядько Антон приготовился слушать. Мальчики, перебивая друг друга, начали рассказывать, как темной ночью по узкой полосе света стремглав мчится впереди паровоза зайчонок. И все громче, все ближе слышится грохот настигающего его поезда. А заяц глупый — ему бы прыгнуть в сторону, и жив-здоров. А он пытается удрать. Он не знает, что паровоз быстрее.

— А с чого ж заяц так оглупел? — спросил дядько Антон.

— С испуга! — отозвался Алеша.

— До чего же подлая и опасная эта штука — страх! — задумчиво произнес дядько Антон. — Знал я одного чоловика. Видный такой… «Я, говорил, ничего не боюсь». А как попал на допрос, дали ему там… он и предал товарищей. Перепугался, что работу потеряет, бедствовать начнет. Забыл дружбу, потерял стыд. Стал предателем и изменником, согласился за своими бывшими друзьями следить и ябедничал на них от страха. — Дядько Антон замолчал и опустил голову.

— Ну и как? — спросил Алеша.

— Попал под колеса.

— Зарезало? — воскликнул Юра.

— В этом роде. Бывает и герою страшно. Только страх не ослепит его глаз, не ослепит мозга, как зайцу. Возьмет он себя в руки и хоть боится, но понимает, что делает.

Друзья опять принялись рассказывать. Из их слов выходило, что они почти видели всадников, скакавших по степи на конях. Скакали те самые, что берут у богатых и отдают бедным, а за ними гнались черкесы Бродского. Они бы, конечно, защитили тех героев, да ведь пешим не угнаться за конными. Дядько Антон слушал внимательно. Взяв бумажку и примостившись у столика, он даже нарисовал с их слов план «похода к горизонту», к барсучьей балке.

— Я вам верю, хлопцы, и не верю. Может, вы и видели скачущих всадников, а может, и не бачили… Сами сказали, будто вас «водило», а вот когда пойдем в барсучью балку и найдем ваш клад — поверю.

Мальчики согласились, что, пока они не подрастут, бульдог и браунинг будут храниться у дядька Антона, а до тех пор он позволит им иногда стрелять из своего охотничьего ружья. Они поклялись никому ничего о кладе не рассказывать.

— Никому, кроме отцов, — поправил их дядько Антон. — Батькам всегда нужно говорить только правду.

А так как они сразу не рассказали, то он, дядька Антон, чтобы им «не влетело по первое число», берется сам поговорить с их батьками, а уж они пусть ждут, пока батьки сами про то не заговорят.

3

Как мучительно трудно хранить тайну, не рассказать о кладе даже друзьям. Будто вздохнул глубоко-глубоко и хочется выдохнуть, а нельзя. Зажал воздух в груди — и держи!.. Задохнуться можно. Ведь их клад в сто раз интереснее вещей, которые раскапывает Дмитро Иванович в курганах. Клады в курганах известно кем закопаны, а здесь тайна! Кто его запрятал? Когда? Зачем? И это не просто какое-то золото, а настоящее боевое оружие и при нем таинственные, страшные, опасные бумаги, из-за которых сразу можно попасть на каторгу… А вдруг Алеша проговорится?

До обеда Юра два раза виделся с Алешей. Потом Алеша прибежал узнать, не проболтался ли Юра. Тогда и ему можно начинать рассказывать. И спрашивал ли его отец о кладе?

Отец все узнает от дядька Антона. И Юра старался догадаться во время обеда, уже знает отец или нет.

Как было принято в семье, отец рассказывал о том, как он провел день, мама — что делала она. А когда очередь дошла до Юры, тот, вопросительно глядя на отца, рассказал о посещении мастерской. Ведь они в четверг начнут учиться столярному и слесарному делу. Это прозвучало гордо. Он говорил о подгоревшем клее у Фомича, о дядьке Антоне, о ремонте лабораторного прибора. Слова-то, слова какие! Ремонт, лаборатория, приборы…

За ужином Юра снова заглядывал отцу в глаза, нетерпеливо ерзал на стуле, за что получил замечание от мамы. После ужина не хотелось ни играть, ни читать. Он бродил по комнатам, вертелся у дверей отцовского кабинета.

Утром Юра помчался к другу. Но, по-видимому, как в таких случаях говорил папа, и у Алеши «разговор не состоялся»…

На третий день за обедом Юра почти ничего не ел. Отец как-то многозначительно поглядывал на него, а ушел — не позвал. После ужина Юра сел за рояль и начал играть одним пальцем: «Чижик-пыжик, где ты был?».

Дверь кабинета отворилась, и донеслось долгожданное:

— Зайди ко мне.

Петр Зиновьевич поставил сына меж колен и сказал:

— Я все знаю.

— Совсем-совсем все? Я тебе подробно расскажу. — Юра был уже не в силах молчать.

— Не надо! Антон Семенович мне уже обо всем рассказал. Ну и фантазеры же вы! Придумать такое… Я не сержусь.

— Да?

— А за что сердиться? За то, что у тебя пылкое воображение? И услышанное в сказке, в легенде ты сейчас же хочешь увидеть в жизни? Хуже, когда это приводит к нежелательным результатам. Кто удрал на войну? Кто учинил дебош в птичнике? Кто напустил пчел на Леонида Ивановича? Кто без спроса ушел на сутки и дома не ночевал? Кого на кургане «водила» нечистая сила?

— Нас!

— Вот об этом и расскажи мне подробно.

И Юра стал рассказывать. Если верить ему, то они почти видели нечистую силу. Она вселилась в собаку, в Грома. Когда его перекрестили, он как гавкнет. А может быть, черти «перевернулись» в овец на горизонте? Могло это быть?

И чем больше Юра рассказывал о том, как их «водила» нечистая сила, тем чаще отец кивал головой, соглашался. А раньше он сердился и говорил, что с суевериями надо бороться.

— Бывают разные чудеса на свете, бывает, что «водит». Я тебе еще не читал «Заколдованное место» Гоголя. Там описаны дела похлеще. Вот послушай…

Отец посадил сына на колено, обнял его одной рукой за плечи, а в другой у него оказалась раскрытая книга. И что самое удивительное — раскрыта на нужном месте. И будто сама прыгнула в руку, как галушка в рот Пацюку. Интересно!

Отец читал, но Юра слушал не очень внимательно. Он по-своему надеялся на разговор отца с дядьком Антоном. Неужели же отец не взял у дядька Антона такой замечательный револьвер?

— «…Глядь, в стороне от дорожки на могилке вспыхнула свечка. «Вишь!» Стал дед и руками подперся в бока и глядит: свечка потухла; вдали и немного подалее загорелась другая. «Клад!» — закричал дед. — Я ставлю бог знает что, если не клад!» И уже поплевал было в руки, чтобы копать, да спохватился, что нет при нем ни заступа, ни лопаты…».

Слушать, конечно, интересно, но еще интереснее было бы, если бы отец вынул из кармана тот самый револьвер…

— «На другой день… Вышел и на поле — место точь-в-точь вчерашнее: вон и голубятня торчит, но гумна не видно. «Нет, это не то место. То, стало быть, подалее; нужно, видно, поворотить к гумну!» Поворотил назад, стал идти другой дорогою — гумно видно, а голубятни нет! Опять поворотил поближе к голубятне — гумно спряталось».

— Прямо как у нас! — закричал Юра.

— Ты прав. Деда нечистая сила морочила-«водила», и вас тоже. Деду показалось, и вам показалось.

— Нас нечистая сила только на кургане морочила. А в барсучьей норе мы нашли самый настоящий клад — револьверы и патроны.

— Это вам показалось!

— Да нет же, револьверы самые настоящие. Два револьвера мы взяли с собой, а остальные запрятали обратно и…

— Запрятали? Чепуха! Это просто вас нечистая сила морочила, и вам померещилось.

— Пойдем, я тебе покажу.

— Уже смотрели… Ничего нет. Вы ведь обещали показать все Антону Семеновичу?

— Обещали. Он и план нарисовал.

— Чтобы вас не утомлять, он попросил Илька съездить посмотреть. Илько поехал посмотрел и говорит — в норе только камни. Чистое наваждение!

— Не может быть. Мы там даже два настоящих револьвера взяли. Они у дядька Антона. Ей-богу, я не вру!

— Верю, не врешь. Я попросил показать мне эти револьверы, а оказывается, и показывать-то нечего. В сундучке у Антона Семеновича, куда он их положил, камни оказались на их месте.

— Револьверы исчезли? — ужаснулся Юра.

— Все исчезло, как будто и не было. Камни!.. Наваждение…

— Наваждение? Нет! Дядько Антон их не захотел тебе показать! Я сейчас же побегу к нему и принесу.

— Сегодня поздно, а завтра утром сбегай. Обещай мне до окончательного выяснения ни с кем этого не обсуждать. Нехорошо, если над вами будут подтрунивать, назовут брехунами. Ведь ты уже не ребенок!

4

Утром, еще до чая, Юра и Алеша прибежали в мастерскую. Дядько Антон сразу зазвал их к локомобилю, запер дверь и сказал:

— У меня до вас превеликая просьба, хлопцы. Исполните?

— Конечно, дядько Антон! — закричал Юра.

— А ну, гляньте в мой сундучок своими глазами. — Он показал на обитый железными полосами сундучок, стоявший под угловым столиком, и подал Юре ключ.

Юра и Алеша поспешно открыли висячий замок, откинули крышку и заглянули. В сундуке лежал инструмент, замки, скомканный лист бумаги и два камня средних размеров.

— Скажите мне, хлопцы, правду: это камни или револьверы?

— Камни… Здесь нет револьверов, — почему-то шепотом произнес Юра.

— Камни… — испуганно повторил Алеша.

— И мне так видится, — печально сказал дядько Антон. — А ведь вы как будто давали мне револьверы?

— Самые настоящие! — выкрикнул Юра.

— Бульдог и б-браунинг, — уточнил Алеша.

— Так где ж они? Если они настоящие, а не оборотни, не могли же они просто так згинуть из сундука. Замок-то який?

— А если Фомич взял? — спросил Юра.

— Тихо! Фомич — честный рабочий человек. А ключ — только у меня. Чудово! И верю и не верю. Не знаю, шо и думать. Ведь вот наваждение! Или чертячья сила мене глаза отводит? Но и ваши глаза каменюки видят…

— Так вот же те самые, ужасно опасные листы, в которые были завернуты револьверы. — Алеша схватил один и протянул его.

— Правда! — воскликнул Антон Семенович, опасливо взял бумагу и громко прочел что-то о гастролях петербургского певца в Екатеринославском театре. — Странно… очень странно…

— Что? — спросил Юра.

— Мне тогда привиделось, что совсем другое здесь напечатано… — Он поднял бумагу с пола, почитал с одной стороны, с другой и сказал: — То ж кусок газеты! И в масле! А ну, пощупайте, чи не кажется мене? Може, и мене «водит» нечистая сила?

Мальчики и так видели промасленный лист, но все же пощупали и испачкали руки маслом.

— С-смотри, Юра! — воскликнул Алеша, протягивая свой кусок бумаги. — Картинка! А рр-раньше не было!

И правда, с листка на них смотрело бритое полное лицо заезжего артиста.

— Значит, нам все привиделось! Наваждение! — сказал дядько Антон. — Только не болтайте про револьверы и всякие там страшные грамоты, которые вы будто бы давали мене. Не было их! Услышат про это злые люди, и мене отсюда прогонят, а вас все засмеют.

Мальчики притихли. Ведь это даже удивительно, что не только их, но и дядька Антона нечистая сила попутала. Расскажи — никто не поверит! Но они никому не расскажут!

И все же Юра усомнился: а может быть, Илько не там искал?

— Пойдем все вместе и поищем, — предложил он.

— Пойдем поищем, — согласился Антон Семенович. — Тилько пойдите отпроситесь у своих батькив.

Неистовый, порывистый ветер валит с ног. Швыряет сухие листья в лицо, засыпает глаза пылью. Катит грохочущее пустое ведро по двору. Со звоном вылетает стекло из окна. Гремят полуоторванные железные листы на крыше. Сгибаются тополи. Хлещут, беснуются ветки… Трудно идти против ветра. Тяжело дышать.

И вдруг — тишина. Гулко падают с неба первые грузные капли. С треском и грохотом разверзаются тучи. Ливень!

Юра и Алеша вовремя спрятались за чешуйчатым зеленым занавесом из вьющегося дикого винограда. Здесь их не промочит. Здесь их никто не найдет. Здесь, у кирпичной стены Алешиного дома, находится одно из тайных обиталищ — «Завиноградское». Они сидят на доске, прибитой к двум врытым в землю столбикам, на «диване», сделанном их собственными руками. Позади на вбитых в стену гвоздях висят их боевые каски, рядом прислонены копья… Но у друзей разговор не о дожде.

Оказывается, Алешин папа тоже читал ему вчера вечером книгу Гоголя: «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Заколдованное место». И тоже сказал, что их, Юру и Алешу, наверное, тоже «водило». Интересно!.. Но ведь они держали в руках настоящие револьверы, могут побожиться! Как же так? Оказывается, это были заговоренные камни! А если дядько Антон обманывает? Нет, такое описано и Гоголем… Напечатано! Значит, правда? Правда! Нет, правду можно узнать только в барсучьей балке. Надо туда пойти, но ведь могут не отпустить. В наказание!

Дождь перестал. Ярко светит солнце. С каждого листика винограда падают сверкающие капли. И, как всегда после дождя, приятно пахнет! Пора домой.

Петра Зиновьевича уговаривать не пришлось — он сразу же согласился.

— Только я думаю, — сказал он, — что идти пешком в такую даль слишком утомительно. Ехать на повозке без дороги по чужой степи нельзя — встретятся черкесы и задержат, доложат Бродскому. Лучше всего поехать верхом.

Он вспомнил, что уже давно обещал Юре позволить учиться верховой езде. Юра может начать завтра, если даст слово хорошо заниматься у столяра и слесаря.

Такой удачи Юра не ожидал. Вот это здорово! Верхом, как запорожцы, в таинственную барсучью балку, воевать с нечистой силой!

— Обещаю, обещаю, обещаю! — закричал Юра, запрыгав. — И Алеша поедет?

Отец очень строго посмотрел на него и сказал:

— Смотри, не будь «господином Обещалкиным». Слово «обещаю» крепче железа должно быть.

— А Алеша? — повторил Юра.

— Ты не по годам рослый и уже можешь ездить в седле, а у Алеши ноги еще коротковаты. Поэтому он не поедет.

На рассвете Юра был уже в конюшне и торопил Илька. Тот посмеивался. Пришлось вернуться домой, позавтракать. И еще пришлось надеть куртку и выслушать тысячу наставлений.

Илько оседлал для себя Соколка, а для Юры — Каурую, небольшую спокойную лошадь. Когда Илько подтягивал подпругу, Каурая надувалась и даже пыталась укусить его. Но Илько на это не обращал внимания. Он спокойно поддевал палец под подпругу, чтобы узнать, туго ли подтянуто, кричала «Балуй!» — и подтягивал еще. Юра тоже пытался просунуть палец и тоже сердито кричал: «Балуй!..».

На седло его подсадили, хотя он и кричал:

— Я сам, я сам.

Стремена подтянули по длине ног, но хлыста не дали. Да Юре и не нужно было никакого хлыста, он хотел лишь одного: поскорее уехать, чтобы не передумали.

5

И вот Юра впервые едет в настоящем седле, опираясь ногами в настоящие стремена, и в руках держит настоящие ременные поводья, приятно пахнущие дегтем. Это вам не палка!

Встречные мальчики и девочки ахают, завидуют и просят «проскакать». Но Юра этого не может, третий повод — от недоуздка — держит «на всякий случай» едущий рядом Илько. А зачем? У Илька и так руки заняты — надо держать щенка.

Когда миновали опытное поле и выехали в степь, перешли на рысь. Каурая сильно подбрасывала. Илько учил Юру, как надо в такт бегу приподниматься на стременах. Вот и будка. Они отдали щенка Буську тетке Марине и еще вручили ей серебряный полтинник. Юра гарцевал, даже подбоченился.

Роща стояла на том же самом месте. Она оказалась незаговоренной. Они привязали лошадей к дереву и пошли в барсучью балку. Юра не мог идти спокойно и побежал вперед, хоть ноги и одеревенели в седле. А вдруг ничего нет: ни балки, ни норы? Но вот и балка. Юра на всякий случай ущипнул себя за руку. Нет, не исчезает. А вот и дерн на их тайнике. Не ожидая Илька, он откинул дерн, освободил проход, засунул руку и закричал:

— Есть, Илько, есть!

А оказались там завернутые в грязную материю… камни, только камни! Как же так? Юра чуть не плакал. И ноги сразу у него заболели. Спасибо Ильку — не смеялся. Он даже будто испугался нечистой силы, а еще гусар!

На обратном пути Илько рассказал, как он один раз поймал в конюшне домового, сунул его в мешок, завязал, пошел звать конюхов, а когда развязал мешок, там оказался черный кот. Так что удивляться нечему. Наваждения бывают.

— Бывают, — печально согласился Юра.

Илько опять рассказывал. Юра слушал, не глядя по сторонам. Вдруг Илько остановил коня, показал на курган, мимо которого они проезжали, спросил:

— Вы здесь рыли?

Юра узнал каменную бабу со злой усмешкой, увидел следы неудачных раскопок, молча кивнул головой.

— А вы «слово» говорили?

— Какое слово?

— Ну, заговор. Чтобы клад открылся.

— Не-ет! А что надо сказать?

— Вот я скажу, а ты посмотри. Только страшновато… — Илько прошептал что-то и показал на яму.

Юра соскочил с седла, прихрамывая подошел к яме — с непривычки ноги совсем разболелись, — запустил руку под дерн.

— Сабля! — закричал он, вскакивая, взбудораженный до крайности, забыв про боль в ногах. Как же так? Правда, он вытащил только рукоятку сабли с куском клинка, а все-таки настоящие.

— А ну-ка, посмотри еще!

Юра поспешно выбросил все куски дерна из ямы, начал рыть найденной саблей и извлек заржавленный, но целый кинжал и семь золотых монет. Он еще рыл, но ничего не нашел. Илько позвал — пора ехать. Поехали, хоть Юра и молил задержаться.

Но находка все-таки очень его обрадовала.

— А почему мы с Алешей ничего не нашли здесь?

— Бывает… — Илько пожал плечами. — Наваждение! Вам показалось, будто здесь пусто, а здесь клад. Вам привиделось, будто вы нашли револьверы, а на самом деле то были камни. Попробуй рассказать, что револьверы обратились в камни, скажут: «Тю на тебя, скаженный!» С таким никто и дружить не будет, такого за сто верст обходить станут. Брехуном назовут. Позор! Так что про такое лучше и не рассказывать.

— Конечно, и папа так советовал.

— А вот про эти раскопки можно рассказывать, потому что взаправдашние. Только не надо говорить о заклинании, а то они силу потеряют. Лучше объясни так: «Тогда не докопались, а сейчас докопались».

— Ага, я так и скажу.

— А будешь меня слушать, то на конюшне ты желанный гость. Хочешь — навоз убирай, хочешь — лошадей чисти и корми. Только к жеребцам не лезь. А когда будем выезжать верхом, я, когда не видят, отдам тебе недоуздок, потому что верю тебе. Обещаешь?

— Обещаю! А если завтра и эти вещи в камни обратятся, что тогда?

— Посмотрим…

Илько отдал недоуздок Юре, тот сразу же хлестнул его концом Каурую. Ох, и мчался же он галопом! Совсем как запорожец-характерник!

Илько скакал рядом, кричал:

— Легче! Легче! Локтями не размахивай!

А потом Каурая споткнулась и внезапно встала. Юра перелетел через ее голову. Илько испугался.

— Совсем не больно! — сказал Юра, с трудом поднимаясь, и попросил Илько никому не говорить о его позоре.

Теперь ехали не спеша, поэтому вернулись, когда дома уже пообедали. Юра издали заметил родителей и сестер. Он хлестнул Каурую концом недоуздка, чтобы разогнать в галоп, но Илько перехватил недоуздок.

Возле дома Юра браво спрыгнул на землю и чуть не упал. Болело все. У колен с внутренней стороны кожа была растерта до крови, и он передвигался «раскорякой». Девчонки хохотали, мама сердилась. Отец сказал: «Пройдет». Больные места натерли мазью. Но разве найденный клад не стоил всего этого?

Илько, перед тем как уехать, наклонился с седла к Петру Зиновьевичу и что-то тихо сказал.

Тот раздраженно ответил:

— Я ничего не знал, не знаю и знать не хочу. Вы сами с усами!

6

Илько уехал. В который уже раз мать звала сына обедать. Окруженный восторженно охавшими девчонками и мальчишками, он взахлеб рассказывал о находке, уснащая рассказ все новыми и новыми подробностями. Сомневавшихся не было: каждый мог подержать в руках кусок старинной сабли, заржавленный кинжал и увидеть золотые монеты. Жаль, дяди Яши нет!

Алеша строго следил за тем, чтобы каждый держал вещи недолго и передал другому. Эх, ему бы, Алеше, поехать с другом… До чего же обидно!

Находка клада, если послушать Юру, была в тысячу раз загадочнее и таинственнее, чем все то, что приключалось по ночам на хуторе близ Диканьки.

Ира — черная пантера стояла за спиной Юры и шептала:

— Чур, больше не ссориться! Чур, больше не ссориться!..

А Юра, в зените славы и почета, хотя и слышал эти слова кающейся изменницы, не отвечал. И только, когда черная пантера раздраженно толкнула его и спросила: «Или ты задавака?» — он повернулся и ответил: «Чур, больше не ссориться!».

Как было положено, они произнесли это заклинание одновременно, слово в слово. Теперь они снова стали друзьями.

На радостях Юра сунул Ире золотую монету и встретил негодующий взгляд Алеши.

Конечно, Юра подарил и Алеше золотую монету и обещал все остальные курганы в степи раскапывать только вместе и клады делить пополам. Все девчонки сейчас же начали клянчить монеты. Юра отказал. Тогда завистливые обезьяны из Бандерлога стали дразнить Юру и Иру: «Жених и невеста!» Быть бы потасовке. Но подошел Леонид Иванович Кувшинский, Шир-хан. И Юра, чтобы прекратить поддразнивание, похвастался найденным кладом. Кувшинский надел пенсне и осмотрел находки. Потом, тряся бородкой, объявил, что монеты не золотые, а медные пятаки времен императрицы Екатерины, а кинжал железный и заржавел совсем недавно.

— И уж очень странно, как такой случайный набор вещей оказался вместе да еще чуть ли не на поверхности кургана.

Юра возмутился, но все же объяснил, как их «водило», а когда Илько сказал «слово», чтобы снять заговор с клада, то клад и открылся. Он спохватился, что нарушил обещание, данное Ильку. Теперь могло случиться что-нибудь неприятное.

Шир-хан обидно засмеялся:

— Сущий вздор. Мальчишеские бредни! Игра в клады… — А закончил так: — Стыдно! Глупые суеверия!

— Завидуете! — крикнул Юра и, схватив Алешу за руку, побежал вместе с ним в дом, к отцу.

Отец не захотел разговаривать, пока Юра не пообедает.

— Да, это не золотые монеты, — согласился он, когда Юра вместе с Алешей пришли к нему в кабинет. — Так ведь с научной точки зрения редкие монеты во много раз дороже золотых. Редким находкам — например, каменьцам, найденным Дмитро Ивановичем, — цены нет. Именно поэтому Бродский и отказывается продать их.

Юра с Алешей сразу же подтвердили, что они тоже считают найденные монеты дороже золотых, именно с «научной точки зрения». А разве они виноваты, что клад состоял из разных вещей и лежал не очень глубоко?

Отец объяснил, что клады бывают всякие и на разной глубине. На острове Хортица, где была Запорожская Сечь, запорожцы, уходя в походы, прятали свою казну в песок. На песчаном берегу Днепра у Хортицы даже сейчас можно найти золотые монеты. Мальчики переглянулись.

— Значит, везде можно найти золотой клад? — заключил Алеша.

— Разве ученые ищут только золото? — возразил Петр Зиновьевич.

Юра вспомнил разговор с Дмитро Ивановичем и объяснил Алеше, зачем археологи раскапывают курганы. Он бы тоже отдал найденные вещи в музей. Только лучше устроить свой музей… их общий, детский. Он, Юра, подарит музею свой клад, а Алеша пусть передаст коллекцию собранных им яиц диких птиц и коллекцию жуков и бабочек.

— Вы пригласите всех желающих, — посоветовал отец. — Коллекционировать — это не значит валить все собранные камни в одну кучу, как сделал Юра. Коллекцию надо систематизировать — будь то растения или марки, монеты или каменные топоры. Иначе говоря, определить их, разместить в порядке и снабдить надписями, чтобы каждый, кто смотрит, мог все понять.

Тотчас оба друга начали припоминать, у кого из ребят есть коллекция. Марки собирала Таня. У Юры есть марки и конфетные обертки. А Ирка очень любит всякие побрякушки. У нее, наверное, собрано много стеклышек.

— Созовите завтра всех и подумайте, как лучше создать детский музей. А сейчас — марш спать!

Мальчики запротестовали. Ведь им надо спросить о самом важном. Почему Шир-хан посмеялся над ними, не поверил, что их «водила» нечистая сила и назвал все это глупым суеверием? А ведь и отец Юры, и отец Алеши знают о том, что их взаправду «водило»…

Петр Зиновьевич как-то странно посмотрел на мальчиков, помолчал, а потом сказал:

— По-видимому, вы не так поняли нас. Изнемогающие от жажды люди иногда видят в знойной пустыне миражи — оазисы с водой. Но это им только кажется. На морях, в лесах и на болотах люди иногда видят блуждающие огни. В одних случаях это мираж, в других — «огни святого Эльма», светящиеся микроорганизмы, горящий газ… Никакой нечистой силы, ни домовых, ни ведьм, ни чертей нет.

— А вот Гоголь пишет… — начал Юра.

— А ты слушай меня! Наваждения бывают не от нечистой силы, а потому, что привиделось, показалось. Вы, хлопцы, молодцы. Вы не сболтнули никому о якобы найденных вами револьверах. Скажут, а ну-ка покажите находки, а показать нечего. Просто вам очень-очень хотелось, чтобы это было так. Вот вам и привиделось. Мираж! Самовнушение! Если бы вы похвастались револьверами, то вас объявили бы вралями, баронами Мюнхгаузенами.

Отец тут же рассказал два смешных случая из похождений барона Мюнхгаузена. Мальчики, однако, не смеялись.

— Но ведь ты, папа, сам читал мне о том, как нечистая сила «водила» людей по вечерам на хуторе близ Диканьки! А Илько, так тот собственными руками поймал домового в конюшне, а тот взял и «перевернулся» в кота…

— Ну вот что, хлопцы, у вас в голове действительно каша без масла. Хватит сказок! — с досадой сказал отец. — Идите-ка спать!

Друзья ушли, одолеваемые сомнениями.

7

Утром оба друга опять уединились в «Завиноградском». Оба были встревожены. Перед этим они побывали на опытном поле. Во рву, где ими были зарыты револьверы и патроны, переданные потом дядьку Антону, они обнаружили патрончик. Они по очереди кусали его. Медная гильза, блестящая белая пуля оказались самыми настоящими. Как это понять? Сейчас они смотрели на патрончик, лежавший на раскрытой ладони Юры, как на чудо. Значит, им не «привиделось»?

В чем же тайна загадочного клада? С вещами в кургане все ясно. Они были заговорены. Илько сказал «слово», и клад открылся. Но ведь револьверный клад открылся без всякого «слова». И нашел-то его фокстерьер Бимба. Какой же здесь самогипноз?

Мальчики принесли пульку дядьку Антону.

Тот повертел ее в руках:

— Опять двадцать пять! Сказано вам: наваждение! Понимать треба. А пульку, може, кто потерял.

— Наваждение? — переспросил вконец запутавшийся Юра.

Дядько Антон досадливо крякнул, махнул рукой и вышел из локомобильной. Ребята остались одни.

— Знаешь что? — зашептал Алеша. — Давай спросим Одарку Васильевну, мать Тимиша. Она ведьмачка, она, наверное, все умеет. И спросим ее насчет домового, которого Илько поймал. А вдруг этот домовой до сих пор бегает в виде черного кота, а? Тогда возьмем Джоли и Бимбу, они любого кота загонят в водосточную трубу. А мы заткнем дырку, как того джинна в бутылке. И потребуем за освобождение все, что захотим.

Еще вчера такое заманчивое предприятие воодушевило бы Юру на новые подвиги. Но сейчас он приуныл.

— Ерунду говоришь! — остановил Юра размечтавшегося друга. — Ты же знаешь, что мать Тимиша не ведьмачка. Наговорили на нее злые дураки…

Мальчики приумолкли. Вдруг дверь со стуком отворилась.

— Юрка! — с порога крикнула Нина. — Лидия Николаевна приехала! В автомобиле на лошадях. Дядька Антона позвали починить автомобиль. Он уже стоит возле училища. Интересно как!

Ребята побежали в мастерскую. Слесарь собирал инструменты.

Новость не удивила его. Он не сразу, но все же дал согласие Петру Зиновьевичу научить молодую Бродскую обращаться с автомобилем и устранить неполадки.

Честолюбивая Лидия Николаевна обещала помочь Дмитро Ивановичу, конечно по секрету от старика Эраста Константиновича, если только слесарь Антон, этот единственный толковый механик во всей округе, поможет ей. Ведь ее автомобиль был здесь первым! А она — первой дамой-шофером во всей Екатеринославщине.

Долго и неохотно собирал Антон Семенович инструменты в железный ящичек с ручкой. Очень не хотелось ему обнаруживать перед всеми знание автомобиля. Пересиливая себя и о чем-то думая, он направился к двери и столкнулся там с Фомичом.

Столяр посмотрел на ящичек в руках Антона Семеновича и, подмигнув, спросил:

— Никак, автомобиль чинить?

— Да вот попробую… Дюже просят…

Фомич покачал головой:

— Ой, повадился кувшин по воду ходить, там ему и голову сломить!

— К чему это ты?

— И так на тебя дивятся, а ты все высовываешься, — понизив голос, сказал Кузьма Фомич.

— Та у меня, може, и не выйдет ничого!

— У того, другого, за кого ты сойти хочешь, может быть, не вышло бы, а у тебя… — Столяр вздохнул. — Где ты только всему этому обучился? В чужедальних, поди, странах? Ведь не в ссылке же? — хитровато спросил он?

— Та ни…

— Не кажи, сыне, всю силу! Наполовину только. Петр Зиновьевич за тебя горой стоит, но… и его разговорами интересуются.

— Кто?

— А кому следует. Как бы тебе защитника не потерять.

— Та разве ж пани Бродская, коли я ей самокат налажу, не заступится? Машина хитрая. Глаз за ней все время треба.

— Ой, и хитрющий же ты, Антон! А я-то с тобой все попросту. Теперь вижу: полный тебе смысл госпоже важной потрафить. Иди, иди, не сумлевайся. Перед ней исправники и жандармы навытяжку стоят. Зря ты Кузьме не доверяешь. Кузьма, он те не выдаст.

— Нема часу байки балакать…

— Иди, иди, — сказал Фомич.

Сощурясь, он проводил взглядом слесаря, а сам подошел к верстаку, достал из-под него начатую бутылку, поднес ее к губам и запрокинул голову.

Глава VI. ПЕРВЫЙ АВТОМОБИЛЬ.

1

Азартнее, чем на звон пожарного колокола, мчались любопытные на гудки трех медных труб. Спешили конюхи, жены преподавателей, рабочие. Перед главным входом училища собралась толпа. Тщетно звали учителя своих учеников в классы. Куда там! Каждому хотелось увидеть диковинную машину, о которой было столько слухов.

Автомобиль — открытый экипаж, окрашенный в белый цвет, на велосипедных колесах, только толстых, — вызывал удивление, восхищение и яростные споры. Жадные руки щупали красный сафьян сидений, крутили тугой руль, дергали за блестящие рычаги перевода скоростей, торчавшие снаружи, на ступеньке, справа от руля. А всего охотнее нажимали на клаксон — резиновую грушу, приделанную к трем золотым трубам разной длины, и тогда степь оглашал трехголосый гудок, сначала басовитый, потом потоньше и, наконец, писклявый.

Юра и Алеша прорвались сквозь толпу и забрались в автомобиль. За ними ринулись другие дети. В автомобиле стало тесно, и сразу образовалась «мала куча, дайте ще». Юра и Алеша завладели клаксоном и трубили вовсю о своей победе.

Из училища выбежала Лидия Николаевна и крикнула:

— Ничего не трогать! Испортите!

Толпа расступилась. Дети, кроме Юры и Алеши, выпрыгнули из автомобиля. Юра не боялся «цыганки». Так он прозвал Лидию Николаевну в прошлом году, когда она пришла к ним с косовицы, черная от загара, в ярком платке на голове и подарила Юре живого зайчика. Отец говорил о молодой Бродской, что она умная и хитрая. Умная, потому что старается хозяйничать на научной основе, частенько наведывается в училище за советами; хитрая, так как умеет подлаживаться к крестьянам — сохранила имение в 1905 году от разгрома и поджога.

А старика Бродского, чванливого кровососа, «палили». Он-то и завел свирепых вооруженных черкесов для охраны своих поместий.

На Лидии Николаевне кожаный шлем, шаровары, высокие замшевые ботинки, длинные, до локтя, желтые перчатки, кожаная куртка.

— Лидия Николаевна! — взмолился Юра, не в силах отпустить колесо руля.

— Ладно уж! Только без баловства!

Она держала воронку над радиатором, а лаборант лил в воронку из бутылки дистиллированную воду. Воды не хватило. Лаборант сказал, что больше нет.

В толпе начался спор: стоящая штука автомобиль или пустая затея? Воду пьет какую-то особенную, вроде водки. Бензина жрет — всех запасов, какие есть в аптеке, на один раз не хватит. Лошадей кормить куда дешевле! А если в автомобиль запрягать лошадей? Нет, экипаж на железном ходу и надежнее и легче, чем этот, на резиновом. Селяне осуждали автомобиль:

— Не-зна-ще, цацька, игрушка, каприз богатеев. А може, эта чертова колесница — знамение?..

Зато для Юры, Алеши и всех здешних мальчишек автомобиль был почти ковром-самолетом.

Дядько Антон велел долить в радиатор обычной воды, а еще лучше — дождевой. Он поднял крышку над мотором — она сложилась, как ширмочка, — сунул голову под нее, орудуя отверткой и ключом, стал что-то осматривать, приговаривая:

— А це ще таке? Чудово! И шо це за штука? А це для чого? Я шо, з мене спрос маленький. Бачыв, як один майструвал… Попытаю…

Конечно, Юра и Алеша очутились рядом и наперебой советовали дядьку Антону, какую гайку крутнуть, чтобы получилось.

— Авось да небось доведут до того, что хоть брось, — наставительно сказал механик. — Все треба робить с чувством, с толком, с расстановкой. Думать надо… Если с бензинового бака бензин тече, а из карбюратора не тече, значит, шо?

— Не проходит — забилось, — подсказал Юра.

— А где?

— В этом… как его… карбюраторе, — ткнул пальцем Алеша.

— Пошукаем где… А что, хлопцы, если продуть эту масенькую трубку? Попытаем… Глянь, тече! Проверим. А теперь крутнем!.. — Он взялся за рукоятку, торчавшую впереди автомобиля, раза три рывками крутнул ее. Мотор оглушительно чихнул. Толпа раздалась. Мотор чихал все чаще, потом заглох.

Дядько Антон метнулся к Лидии Николаевне, уже усевшейся за руль, и что-то сердито ей шепнул.

— Не прикоснусь! — Лидия Николаевна шутливо подняла руки в кожаных перчатках с широкими «голенищами».

Дядько Антон бегал то к рулю, то к заводной ручке, и когда опять — в который уже раз! — крутнул ручку, мотор мирно заурчал, и всех вокруг стоящих обволокло дымом. Запахло бензином. Дядько Антон стал на ступеньку рядом с Лидией Николаевной, что-то сказал ей, автомобиль дернулся и покатил.

— А глина! — донесся голос Петра Зиновьевича.

— Заедем! — отозвался дядько Антон. И обратился к Лидии Николаевне: — Пани, подъедем к мастерской, я возьму на всякий случай инструмент.

Лидия Николаевна остановила автомобиль, пригласила Петра Зиновьевича сесть рядом. За автомобилем двинулась толпа. Подъехали к мастерской. Антон Семенович буркнул: «Сей минут» — и скрылся за дверьми. Отец приказал детям вылезть.

— Лидия Николаевна, прокатите! Мы же исправляли, помогали! — взмолился Юра.

— Прокатите! — закричали дети.

— Я бы взяла троих-четверых, пусть прокатятся до имения, — обратилась Лидия Николаевна к Петру Зиновьевичу.

— Удобно ли? — усомнился он.

— Эраст Константинович уехал в Саксагань, но в доме остались Кадя, Катя и Джон. Они займутся гостями. Антону Семеновичу будет легче…

— Кого же из них? — спросил Петр Зиновьевич, обводя глазами ребячьи головы.

После просьб, слез и споров в автомобиль взяли Юру, Алешу, Иру и Нину. Их заставили пойти переодеться. Ну и мчались же они домой и обратно!

Дядько Антон вынес из мастерской саквояж с инструментами, молча сунул его в кузов автомобиля.

Прибежала Нина, предводительница Бандерлога, и черная пантера Ира, вся в слезах. За ней следом бежал торжествующий Боря в беленьком воротничке и спешил, согнувшись, Леонид Иванович Кувшинский.

— Нет, нет, Ира не поедет! — еще издали скрипучим голосом кричал он. — Надлежит ехать Боре.

Юре было жаль черную пантеру. И повезло же этому шакалу Табаки! Ну ладно, пусть едет, разве Шир-хана переспоришь!

Наконец автомобиль, сопровождаемый гудящей толпой, Выехал за ворота и помчался по степи. Позади вздымались клубы пыли. Пассажиров подкидывало на колдобинах. Завидев несущуюся машину, крестьяне заранее сворачивали в степь, а у того, кто не съехал с дороги, лошади становились на дыбы, опрокидывали телеги.

— Перед колдобинами притормаживайте, сбавляйте газ, Лидия Николаевна! — советовал дядько Антон.

— Откуда вы так отлично знаете автомобиль? Теперь я вас не отпущу! Хотите служить у меня?! — не оборачиваясь, кричала она.

— Я уже служу. А вам помочь рад…

Мериносы, пасущиеся за греблей у дороги, кинулись врассыпную, а охранявшие их овчарки с лаем погнались за автомобилем.

Когда отъехали подальше, Лидия Николаевна остановила машину и пригласила Юру и Нину сесть рядом с ней. Юра замешкался — жаль было оставлять Алешу. Этим воспользовался Боря.

— Я, я, я пересяду! — закричал он и тут же перелез на переднее сиденье.

Юра даже рад был, что этот шакал ушел от них. И совсем обрадовался, когда дядько Антон уселся на заднем сиденье между мальчиками, притянул их за плечи к себе и спросил:

— Ну как, запорожцы, по-прежнему желаете стать наездниками-конюхами?

Друзья смутились.

— А можно быть и к-конюхами и шоферами? — спросил Алеша.

— Всего можно добиться, если очень захотеть, — ответил механик и рассказал, что он когда-то лепил формочки для литья, а сейчас хочет отлить из бронзы копию статуэтки коня на дыбках, которая стоит в кабинете старого Бродского. Но сначала надо сделать из глины формочку, слепок с того коня. Это удастся, если только ему не будет никто мешать, подглядывать. Старый пан Бродский не терпит, если у кого есть такая же цацка, как у него. Ему надо, чтобы люди говорили: «О! То мает тильки Бродский!» Гордыня! Хочет, чтоб люди завидовали. И если его, Антона Семеныча, увидят около коня с глиной, то выгонят с позором. Хорошо, если бы хлопцы помогли ему. Не слепок делать — это он сам, а увели бы панычей подальше от дома и не приходили, пока он их не позовет. За это он вылепит им все, что они пожелают: хоть коней любой породы, хоть автомобиль…

Юра закричал:

— Коня, коня арабской породы!

— Потише! — сказал, хмурясь, дядько Антон и покосился на сидевших впереди Нину и Борю.

Но автомобиль так тарахтел, что все равно ничего не было слышно.

— Про все это, хлопцы, никому ни слова. Тайна! Чтоб никто не знал.

— Тайна! — повторил Алеша.

— Ни слова! — подтвердил Юра и поднял руку вверх.

2

Автомобиль въехал на чистый широкий двор, окруженный строениями, и затормозил у большого двухэтажного дома с белыми колоннами. По обеим сторонам парадного высокого овального крыльца стояли каменные бабы с курганов. Из дома вышла женщина в черном шелковом платье и важный старик с длиннющей седой бородой. Такой бороды Юра еще никогда не видел: как у Черномора. Только тот был карликом, а этот Черномор высоченный. Его красный фрак, украшенный золотыми пуговицами, был очень красив. Вот если бы ему еще генеральские эполеты! Выбежали к автомобилю восьмилетние двойняшки Кадя и Катя, настолько похожие друг на друга, что Юра всегда ошибался, кто из них Кадя, а кто Катя. Различались они только голосами: у одной был тонкий голос, а у другой совсем писклявый. Но если молчат, не разберешься.

— Дети, марш в сад! — крикнула Лидия Николаевна. — Кадя и Катя, покажите вашим гостям оранжереи, павлинов, цесарок и не возвращайтесь, пока я вас не позову. Мальчики тоже в саду?

Кадя почему-то фыркнула, а Катя, решив разыгрывать хозяйку, напустила на себя строгий вид и, чопорно поджимая губки, тонюсеньким голосом сказала:

— Тата с Гогой уехали верхом, обещали вернуться к обеду, а Джон в доме, читает.

— Тогда идите все, кроме Юры. Мы отыщем Джона, и они присоединятся к вашей компании.

Девочки убежали. Боря неохотно последовал за ними. Алеша тоскливо посмотрел на Юру. Дядько Антон взял из автомобиля саквояж и пошел вслед за Лидией Николаевной. Юра заметался. Лидия Николаевна не представила его господину в красном и даме, сопровождавшей их. Здороваться с ними или нет? Но он все-таки поздоровался, потому что так сделал дядько Антон.

В передней Юра увидел огромного бурого медведя на задних лапах. Медведь зло скалил зубы и жадно протягивал лапы. Юра испуганно попятился.

Его удержала сильная рука, и дядько Антон шепнул:

— Так то ж чучело!

— Я и сам вижу, — судорожно вздохнув, тоже шепотом ответил Юра.

На стенах висели настоящие старинные щиты, сабли, мушкеты, луки, копья. «Вот бы нам с Алешей остаться в этой комнате подольше, взять щиты и луки и поиграть», — подумал Юра и вздохнул еще раз.

Они прошли в большую гостиную, застланную коврами. Стены были затянуты шелком, а с потолка спускалась огромная хрустальная люстра. Диванчики, стулья и столики почему-то стояли по углам и вдоль стен. В застекленных шкафах виднелись старинные монеты, золотые украшения. Над ними висели картины.

— Где же Джон? — спросила Лидия Николаевна. И, не получив ответа, крикнула: — Джо-о-о!

— Прикажете проводить господина в контору? — спросил сопровождавший их Черномор в красном.

— Нет, это мой новый механик! Я хочу показать ему водопровод в доме.

— Водопровод действует отлично, — отозвалась дама в черном.

— Я хочу, чтобы Антон сделал в моем доме такой же душ, как здесь, и кое-что еще. Ах, боже мой, дети могут до обеда наесться в оранжерее огурцов и клубники! Я попрошу вас, Никитишна, найти их и присмотреть за ними.

Дама ушла.

— Видите, Антон, как установлены батареи?.. Да, Платон, голубчик, сходите на конюшню и узнайте, на каких лошадях уехали Тата и Гога. Я беспокоюсь.

— Слушаюсь… — Важный старик ушел.

— Не здесь, — тихо сказала Лидия Николаевна. — Каминьци хранятся в кабинете в застекленном шкафу. Сколько времени вам надо?

— Надо сделать точные слепки. Торопиться, пани, не можно, — ответил дядько Антон.

Они прошли через три комнаты и вошли в большой сумрачный кабинет. Стены до половины были обшиты темным деревом. Вдоль стен стояли шкафы с книгами. На огромном дубовом столе золоченый двуглавый орел держал в лапах огромную чернильницу, укрепленную в обломке малахита. В глубоком кожаном кресле с книгой на коленях спал мальчик-подросток.

— Джо! — позвала Лидия Николаевна.

Мальчик открыл глаза и сразу вскочил, как будто и не спал. Быстро подойдя к Юре, он шаркнул ножкой, поклонился одной головой и сказал:

— Гуд монинг.

Выждав, пока Юра протянет ему руку, он шагнул вперед, как-то неудобно пожал ее, сказал:

— Джон, — и, сделав шаг назад, застыл на месте.

Был он в странном костюме: с голыми коленками, в рубашке с огромными карманами на груди и пребольшущим толстым галстуком. На шее болтался свисток, с плеча свисал целый пучок ленточек, а на рукаве нашиты какие-то значки.

«Здорово! — подумал Юра. Но он сейчас же настроил себя на иной лад: — Подумаешь, задается!» Его, Юру, тоже учили шаркать ножкой, и он тоже может, если захочет.

Он выпрямился, выпятил грудь вперед и гордо спросил, чтобы доказать свое превосходство:

— Почему ты большой, а штанишки выше коленок?

Джон не рассердился, а снисходительно улыбнулся.

— Джон — бойскаут и носит форму, — ответила за него Лидия Николаевна. — Он двоюродный брат моих девочек. И к тому же он не простой бойскаут, а командир звена. Видишь, ленточки и нашивки на рукаве?.. А сейчас, Джон, покажи Юре сад, оранжереи, павлинов. Можете половить рыбу.

— Мне не хочется! — возразил Юра.

Явное превосходство Джона его раздражало.

— А-а-а! Да у вас, Джон, ружья есть? — вмешалась Лидия Николаевна.

— Монтекристо… Хотите пострелять в цель?

— Конечно, хочу! — обрадовался Юра и первый побежал к двери.

— Мальчики, можете не спешить. Гонг позовет вас к обеду, — услышал он вдогонку голос хозяйки.

3

Они лежали на траве под дубом и стреляли из маленьких ружей монтекристо, каждый по своей цели. Осмотрели мишени-листы с черными кругами посредине, прибитые к дубам. Джон попал в черное яблочко восемь раз из десяти. Юра смотрел на свою мишень и не верил глазам. Он даже водил пальцем, стараясь нащупать пробоины. Попала только одна пулька, да и то далеко от яблочка. Юра молча «взбычился», ожидая насмешек. Эх, не надо было врать, будто он и раньше много стрелял…

Джон не смеялся, не «обзывал» его.

— Ничего особенного. Тренировка нужна, — дружелюбно сказал он.

— Ага! — охотно согласился Юра.

— Смотри! — Джон расставил указательный и большой пальцы левой руки вроде буквы «У». — Это прорезь прицела. А вот, — он поставил позади «У» указательный палец правой руки, — мушка на конце дула. Надо, чтобы мушка виднелась точно посредине, не ниже и не выше, на одном уровне. — Он установил все три пальца на одинаковой высоте. — Затем я подвожу мушку под яблочко на мишени. Надо, чтобы мысленно получилась прямая линия: глаз — прорезь прицела — мушка — мишень. Набираю в грудь воздух, затаиваю дыхание и плавно нажимаю на собачку. Только не дергать! Вот так. — Он показал. — Попробуй!

Юра колебался. Можно бы сказать: «И без тебя знаю!» Или: «Надоело». Но очень хотелось пострелять. А если он потом на смех поднимет?..

— Не хочу! Рука болит! — соврал он.

— Честное слово скаута, ничего не расскажу девчонкам!

Юра лег, прицелился так, как советовал Джон, выстрелил — и попал. И сразу же настроился дружелюбно. Они выстрелили еще по двадцать патронов, а потом пошли по парку и стреляли в ворон, сидящих на деревьях. Джон сбил пять штук, Юра — ни одной, зато он подстрелил ястреба на самой верхушке дуба.

Ястреб не улетел. Джон хотел пристрелить его, но тогда ястреб считался бы общим трофеем, и Юра не позволил. Он полез за ястребом на дуб, все выше и выше. Ястреб оказался преогромным. Он растопырил крылья и, когда Юра схватил его за крыло, больно клюнул в руку. Юра едва не свалился. И как он не догадался захватить с собой палку!

С высоты Юра увидел сквозь листья раздольную степь и далеко по дороге впереди столба пыли экипаж, запряженный белыми лошадьми. По бокам экипажа скакали двое верховых.

— Палку нужно! Поищу внизу, — крикнул Юра сверху и слез с дерева. Он рассказал об экипаже Джону.

— Если белые лошади, значит, дед едет! — сказал тот.

Юра сразу же вспомнил услышанное: «…старик Бродский уехал в Саксагань». Между тем он, оказывается, уже подъезжает, а в кабинете Бродского — дядько Антон… Слепок делает…

— Подожди, я сейчас! Или сам ястреба достань! — крикнул Юра и побежал предупредить дядька Антона.

Вот валяется ворона, еще одна, и еще, и еще. Здесь они стреляли в цель. Он чуть не сбил с ног Борьку — Табаки и наконец подбежал к дому, взлетел на крыльцо, ворвался в гостиную. Кто-то идет. Он спрятался за дверью. Прошел красный старик с бородой. Юра побежал дальше. Вот и гостиная. Лидии Николаевны нет. Юра вскочил в кабинет.

Дядько Антон сидел на полу возле раскрытого шкафа и примерял слепки из белой глины к каким-то неинтересным предметам. Бронзового коня на дыбках Юра нигде не видел.

— Бродский едет! — крикнул он.

— Тише! — сказал дядько Антон, вскочив и укладывая слепки, тряпки, бутылку с водой в саквояж. Он собрал расставленные на полу «каминьци» и сложил их аккуратно в шкаф.

Юра страшно волновался, то подбегал к двери, то замирал и, прислушиваясь, выглядывал из окна. Дядько Антон открыл дверь, услышал голоса, восклицания… Он поманил Юру пальцем, подбежал к окну, открыл.

— Тут невысоко, — сказал он. — Я тебя спущу за руки, а потом подам саквояж. Ты положишь его вон в тот куст и пойдешь по своим делам.

Юра не стал дожидаться, пока его спустят за руки, спрыгнул и упал, оглушенный. Будто искры из глаз посыпались. В ушах шумело. Сверху из окна нагнулся дядько Антон, протягивая саквояж. Юра подхватил его, побежал к кустам, влез в середину, сунул под ветви и вылез с другой стороны. Затем он посмотрел на дом — окно закрыто — и побежал в сад. И снова наткнулся на Борю — Табаки. Что, его девчонки, что ли, прогнали?

Джон ждал его у того же дереза. Ястреб со связанными шнурком крыльями лежал на земле, хищно раскрыв клюв и растопырив когти.

— Ты где так долго был?

— Так!

Донеслись странные звуки.

— Гонг! Пойдем обедать и возьмем ястреба. Дед будет очень доволен. Одним разбойником стало меньше. Серые вороны тоже хищницы — таскают цыплят.

Старик Бродский, большой, грузный, с густой бородой и усами, торчащими в стороны, как пики, стоял на веранде. Голова его была слегка наклонена к левому плечу, ну точно так, как его передразнивал Дмитро Иванович. Увидев ястреба в руках мальчиков, тащивших его за раскрытые крылья, он закричал громовым голосом:

— Попался разбойник! Кто убил?

— Юра! — сказал Джон.

— Сын Петра Зиновьевича Сагайдака, — пояснила Лидия Николаевна.

— Молодец! Из тебя выйдет отличный офицер.

— Я не хочу в кадетский корпус, — пробормотал Юра.

— Это почему же?

— Я хочу… как Дмитро Иванович, археологом… Он говорил… интересно… путешествия…

— А-а-а! Дмитро Иванович и тебя с толку сбивает! А часто он у вас бывает?

Юра заметил странный взгляд расширенных глаз Лидии Николаевны, смутился и не ответил.

— С Дмитро Ивановичем надо держать ухо востро! — продолжал Бродский. — Этот и бога и черта обведет вокруг пальца! Так как, говоришь? Не офицером, а археологом? Демагог он! И умеет ведь заигрывать и с детьми и с мужиками. Петр Зиновьевич тоже позволяет себе лишнее — здоровается за руку с рабочими и разрешает им сидеть в своем присутствии. Де-мо-крат!..

— Отец! — Лидия Николаевна показала глазами на детей.

— Обедать! Обедать! — воскликнул Бродский и, потирая руки, пошел в столовую, все так же клоня голову к левому плечу.

Юра подошел к Лидии Николаевне и тихо спросил:

— А где дядько Антон?

— Не знаю! — раздраженно ответила она. — Ремонтирует автомобиль.

К обеду прискакали с прогулки Гога и Тата. Тата — в костюме амазонки: длинная широкая юбка, на голове маленький цилиндр с пером, в руках тросточка-стек. Увидев Юру во дворе, она махнула ему стеком.

— Помоги сойти с лошади! — крикнула она.

Юре стало стыдно, и он убежал.

За обедом Тата все-таки усадила Юру рядом с собой, щурила глаза, шептала: «Помнишь клятву?!» Смеялась. И все это видели. Юра злился, готов был провалиться, почти не ел, хотя ему было приятно сидеть рядом с Татой. Она была такая красивая.

Нинка хитро посматривала на Юру, наверняка донесет Ире. Нинка отличилась за обедом. Съела три блюдечка клубники со сливками, попросила еще, а когда ей дали, сказала:

— Кислятина! — и отодвинула.

Все засмеялись.

Алеша сидел молчаливо, насупившись. Он был очень недоволен. Еще бы! Юра много стрелял, ястреба убил, а про друга своего совсем забыл, даже ни разу не вспомнил. Оставил с девчонками…

Юра тоже чувствовал себя неловко перед Алешей, старался не смотреть ему в глаза.

Обед еще не кончился, когда вошёл Черномор в красном и доложил, что из училища прибыл экипаж за детьми.

Домой ехали весело. Алеша сидел на козлах рядом с Ильком, и тот дал ему править лошадьми. Юра сам, первый уступил ему это место, а теперь чуть-чуть жалел об этом. Нинка боялась, а Борька, конечно, завидовал.

Управлять четырьмя вороными не шутка, и Алеша старался.

Дядько Антон был весел. Держал на коленях саквояж и рассказывал веселые истории.

Вечером Юра пошел к дядьку Антону немножко поговорить об этом удивительном дне. Но дверь мастерской оказалась запертой, а окна занавешены чем-то изнутри. Юра удивился и стал стучать. Но дядько Антон не открыл, только подошел к двери и спросил кто. Узнав, что это Юра, он не впустил его, а только пообещал, что завтра даст пострелять из своего ружья, чтобы в следующий раз не отставать от Джона. Когда Юра вприпрыжку побежал домой, он заметил, как от стены мастерской в сторону метнулась маленькая тень. Юра даже окликнул:

— Алеша, — но никто не отозвался.

На другой день после обеда он с дядьком Антоном отправился в небольшой лог за речкой пострелять из охотничьего ружья малыми зарядами. Стрелять было неудобно, так как ложе у ружья было длинное-предлинное. Но Юра выстрелил пять раз, потом еще десять — и все лучше и лучше. Подошел Борька — Табаки, стал канючить. И ему дали четыре патрона.

Через неделю приехал Дмитро Иванович. Юра выслушал рассказ о коварных зайцах и получил конфету. Потом отец и Дмитро Иванович уединились в кабинете и хохотали.

— Ну и удружил же ты мне, куме, век не забуду. Зови своего Антона. Не знаю, как и благодарить его от имени науки. Не слепки, а художественные произведения! Будут украшением музея. И фотографии с них напечатают в научных журналах.

Пришел Антон Семенович. Юре приказали уйти.

— А я все равно все знаю! — крикнул Юра, когда его выдворяли за дверь.

Вскоре его позвали.

— А ну, расскажи, что ты знаешь? — поинтересовался Дмитро Иванович.

— Можно рассказать? — спросил Юра у дядька Антона.

Тот засмеялся, виновато посмотрел на отца и кивнул головой.

— Это я предупредил дядька Антона, когда увидел, что едет Бродский. Это я спрятал саквояж с каминьцами в куст.

— Так ты же, серденько, характерник! — сказал Дмитро Иванович.

4

Ночью при свете звезд дядько Антон, Юра и Алеша спешат к пруду. Юра и Алеша несут пять длинных-предлинных бамбуковых удилищ. Они боятся опоздать к началу клева и поэтому почти бегут. Дядько Антон шагает широко-широко и рассказывает.

— Рыбная ловля и охота сближают человека с природой, — говорит он. — А что может быть роднее, красивее природы?..

Юра внимательно слушает. Только интереснее слушать не о природе, а об удилищах, крючках, лесках, поплавках, грузилах, об устройстве удочек, насадке, прикормке, а главное — об уменье удить. Оказывается, пескарь называется пескарем потому, что лежит на песке, а не потому, что пищит. Он хорошо ловится возле моста, оттого что любит проточную воду. Карпы клюют со дна, боятся даже небольшого шума. Разговаривать нельзя. А на удочке карпы бойки и сильны, и надо поводить карпа на удочке, пока не утомится, дать ему хватить воздуха и только тогда подтягивать его к берегу. И ни в коем случае не выдергивать карпа из воды через плечо, а вынимать его из воды подсачком.

Главное при ужении — спокойствие.

«Хорошо ему говорить — спокойствие, — думает Юра. — Попробуй быть спокойным, когда ноги сами бегут и так хочется поймать настоящего карпа».

Вот прошли-пробежали и опытное поле, и степь и по склону спустились к пруду. Вода черная как чернила. Тихо-тихо. Темно.

Очень трудно правильно забросить длинную леску даже при длинном удилище. Это делает дядько Антон. Он молча укладывает удилище на землю и вытягивает леску на косогоре. Молча налаживает на крючки распаренные зерна кукурузы. Дядько Антон берет удилище двумя руками и сильным рывком посылает леску вперед. Там, где на сонную черную воду, усыпанную светлячками звезд, упал поплавок, светлячки запрыгали, расплылись во все стороны.

Все пять удочек принадлежат дядьку Антону. Тремя будет ловить он, а крайние, справа и слева, он отдал Юре и Алеше.

Над водой сгущается туман. Поплавок чуть-чуть белеет. То ли клюет, то ли не клюет. Спрашивать нельзя — сиди, как привязанный. И не поймешь, то ли холодно, то ли знобит от нетерпения?

Звезды исчезают, туман белеет, небо над горизонтом розовеет. Где-то высоко-высоко курлыкают журавли. Поплавок дернулся и раз и два, поплыл в сторону, и нет его. Юра схватил удилище, дернул, а его ка-ак потащит! Конечно, Юра забыл о том, что надо «водить», и потащил к себе изо всех сил, чтобы вытянуть на берег. Ни карпа, ни крючка. Оборвал.

Юра весь дрожал от волнения и торопил дядька Антона поскорее привязать новый крючок. А тут клюнуло на средней удочке у дядька Антона. Он подсек, удилище даже согнулось в дугу, леска зазвенела, так сильно потащил карп. Дядько Антон подал удилище вперед, потом повел его вправо, пошел по берегу, то отходя от воды, то приближаясь. Затем тихо скомандовал Юре:

— Подай подсачок!

Юра не дал, а сам вошел в воду с сачком.

— Подсачивай с головы! — приказал дядько Антон.

Наконец Юре удалось зачерпнуть карпа в сачок, и он выволок его на берег. Ну и карпище! В азарте Юра даже не заметил, что промочил ботинки и штаны до колен.

А тут клюнуло у Алеши. Юра тоже схватился за его удилище, но Алеша не дал. И опять Юра орудовал подсачком и вовсе не он виноват, что карп ушел, вырвался… Дядько Антон так и сказал:

— Бывает… Подводи подсачок только снизу, как ложку под лапшу, а не надевай сверху рыбе на голову.

Дядько Антон поймал еще двух карпов. А потом клюнуло у Юры. И он «водил», потея не столько от усилий, сколько от боязни, что упустит. Дядько Антон командовал и только чуть-чуть держал за удилище. Карп был большой, килограмма три. Дядько Антон пустил его в свой садок. И Юра очень тревожился, как бы карп не выскочил, и частенько наведывался к нему. Поэтому он чуть не упустил второго карпа. Удилище поплыло, но дядько Антон поймал его.

Юриного карпа вытащили. Алеше дядько Антон тоже помог вытащить и первого и второго карпа.

Рассветало. Со стороны Грачьей рощи послышались крики, топот.

— Разрешение есть? — услышал Юра громкий голос и увидел всадника в бурке, с ружьем за плечами. В правой руке он сжимал толстую нагайку.

Дядько Антон поднялся, подошел к всаднику.

— Ты! Знаю. А почему мальчики?

— Ловлю я один, а сыновья смотрят!

— Зачем так много удочек?

— Барыня разрешила. — Дядько Антон сунул пальцы в нагрудный карман на куртке.

— Не надо! Пять удочек. Скажу управляющему.

— Кого это поймали? — спросил дядько Антон.

Второй черкес гнал перед собой небольшой табун лошадей. За ним бежал запыхавшийся Тимиш и еще двое сельских хлопцев. На щеке Тимиша темнел след от удара нагайки.

— Куда вы? — крикнул Юра.

— Не видишь?! — сердито отозвался Тимиш, пробегая.

Стоявший возле них черкес хлестнул своего коня и поскакал.

— Куда они? — удивился Юра.

— Пасти негде, вот хлопцы и загнали селянских коней на ночь в лесочек… А тут черкесы, — сказал дядько Антон.

— А что будет?

— Штраф. Лютует старый Бродский. Зря он народ гневит…

Неожиданно из кустов выскочил сельский хлопец и побежал прямо к дядьку Антону. Юра узнал в нем приятеля Тимиша — Олексу. Он жил рядом с дядьком Антоном.

Юра схватил карпа под жабры и побежал к нему показать, но тот даже не посмотрел. Каким-то сиплым голосом он прокричал:

— Дядько Антон, меня батька послал, велел сказать, у вас в хате жандармы, вас шукают. Батька сказал: вам до хаты нельзя, вам тикать надо!

— Вот на том, хлопец, и тебе и батьке твоему спасибо. Надо сматывать удочки!

— Мы сейчас! — отозвался Юра. — Алеша, ты эти две сматывай, а я вот эти!

Дядько Антон глубоко вздохнул:

— Ну, хлопцы, забирайте всех карпов. Я пошел…

Юра хотел дать Олексе карпа, а тот не взял, махнул рукой и побежал.

Дядько Антон быстро зашагал через поле к конюшне. А мальчики тащили каждый по два карпа, схватив их под жабры, да еще удочки. Карпов дядька Антона пришлось бросить в пруд — тяжело нести.

Гордый своей добычей и обеспокоенный за дядька Антона, возвращался Юра домой. Алеша убежал к отцу.

Несмотря на ранний час, дома уже встали.

— Не ходи к папе, он занят! — предупредила мама, взволнованно ходившая по столовой.

— Отнеси эту мокрую гадость на кухню! — добавила тетя Галя, с отвращением глядя на рыб, которых Юра держал в каждой руке, а они доставали хвостами до пола.

Это такие-то карпы да мокрая гадость?! Ну уж!..

Возмущенный Юра пришел к Арише. Уж она-то поймет!

Ариша ахала и удивлялась. Неужели Юра их поймал? Да такие рыбины могли его и в пруд утащить! А потом рассказала, что ночью в училище приезжал жандарм, чтобы арестовать Антона Семеновича, а его нигде не оказалось. Сейчас жандарм у отца. И там сидит еще Леонид Иванович Кувшинский.

Юра тотчас ринулся к кабинету. Мама с тетей Галей его не заметили, и он успел услышать сказанные скрипучим голосом Шир-хана слова:

— Прошу передать господину жандармскому полковнику, что я и остальные преподаватели, кои считают себя верноподданными нашего государя императора, не сможем терпеть дальше у себя под боком беглого ссыльного, опасную личность которого несомненно надо установить, равно и выяснить, чем он занимается здесь, злоупотребляя кое-чьим покровительством…

5

Дверь распахнулась, и сутулый Леонид Иванович пропустил вперед себя… Юра даже попятился! Кого бы вы думали? Его давнего врага — того самого жандарма, который схватил его на станции и которого он ранил кинжалом! Эх, лучше бы он убил его тогда!

Следом за жандармом и Кувшинским вышел хмурый папа. Он сердито дергал себя за ус. Увидев Юру, позвал его в кабинет, а мама пошла проводить посетителей.

— Ты рассказал кому-нибудь о найденных револьверах? — спросил папа, поставив Юру между колен.

— Честное слово, никому! А что? Ведь это нам привиделось, наваждение было.

— А об этом наваждении ты рассказывал?

— Никому.

— Молодец! Если тебя об этом кто-нибудь спросит, даже жандарм, говори: «Я ничего не знаю, ничего не видел». Расскажи только о своем кладе на кургане: старый кинжал, обломок сабли.

— А я знаю, кто ябеда!

— Кто? — насторожился отец.

— Шакал Табаки, Борька. Он, наверное, выследил, что дядько Антон слепок сделал с каминьцев.

— Ах вот как… Может быть…

— Дядьку Антону будет плохо?

— Если его найдут, ему будет плохо. А. сейчас иди гуляй. Хоть на конюшню…

— Можно? — обрадовался Юра. — Я никому ничего не скажу.

— Ну, Ильку ты можешь рассказать о приезде жандарма — по секрету, конечно, а больше никому! Да он, наверное, и так знает. Заодно отнеси ему, пожалуйста, деньги за то, что он тебя учил ездить, верхом. — И отец протянул Юре бумажку в двадцать пять рублей. — И не болтай! Понял?

Юра нерешительно взял. Он знал, как бережно мама тратила деньги и требовала этого от других, так как они купили осенью в кредит небольшую дачу с виноградным участком в Крыму, возле Судака. Долго собирали деньги, даже у бабушки одолжили. А двадцать пять рублей — это очень много. Но для Илька, конечно, ничего не жалко.

— Скажи-ка, а твой Алеша не проболтался о револьверах?

— Так это же было наваждение.

— Я и говорю про наваждение. О привидевшихся револьверах. А этот шакал Табаки, то есть Боря, не знал?

— Нет. Мы не говорили.

— Ну ладно, беги!

И Юра побежал, сжимая в руке сложенную двадцатипятирублевку. Перед дверями конюшни, засунув руки в карманы, Илько беседовал с двумя молодыми кучерами. Когда Юра подбежал, они замолчали.

— Можно дать Рогнеде сахар? — спросил Юра.

— Не время, Юр! Ты бы гулял себе, — хмуро ответил Илько.

— Ну, пожалуйста! Я только дам и сейчас же убегу.

Илько недовольно крякнул, многозначительно поглядел на конюхов, будто желая их о чем-то предупредить, и пошел в конюшню.

Рогнеда стояла в первом же деннике направо. Юра любил эту красивую, спокойную с людьми и такую ровную на бег лошадь и верил, что Рогнеда его тоже любит. И сейчас, при виде Юры, она насторожила уши, призывно заржала и уткнулась носом в решетку двери.

Илько отодвинул задвижку и приоткрыл дверь. Юра сунул Ильку в руки бумажку и на вытянутой ладони протянул белый кусочек Рогнеде. Она щекотно коснулась своими мягкими губами его ладони и захрустела сахаром.

Илько свистнул от удивления, а Рогнеда мгновенно вскинула голову кверху. Юра оглянулся. Илько двумя руками держал двадцатипятирублевку за концы и недоуменно вертел ее и так и сяк.

— Твой отец, Юр, наверное, забыл, что он уже уплатил мне три рубля. Неси деньги обратно.

— А на Орлике можно посидеть? — Юра просительно заглянул в лицо Ильку и увидел, как досадливо сжались его губы.

— На! — Он протянул деньги. — Гуляй! Некогда!

— Сейчас что-то скажу и уйду! — обиделся Юра, пряча руки за спиной. — К нам приходил жандарм. Спрашивал про дядька Антона, куда он ушел. А сейчас жандарм поехал к Бродскому за черкесами, чтобы поискать его в Грачьей роще, а потом в селе… Это все Борька, шакал Табаки, наябедничал своему отцу.

— Ты где это слышал? — Илько даже присел и заглянул Юре в глаза.

Юра упрямо сжал губы и опустил голову.

Илько приподнял пальцами его подбородок. Юра не поднимал глаз, и губы его были крепко сжаты рубчиком. Илько поднялся и сильно потер ладонью лоб.

— Это я только вам говорю — больше никому!

— Тэк-с! Нам такое слушать ни к чему! За деньги, скажи отцу, большое спасибо. Ну, Юрко, и молодчага же ты, что… хорошо учишься. За это я тебе позволю посидеть на жеребце.

— На Орлике?

— Что Орлик! Я тебя посажу на самого Половца!

На это Юра никогда и не надеялся. Он боялся этого.

Рыжего, бешено горячего, всегда буйного племенного жеребца, Его боялись все конюхи, никто из них не соглашался убирать его денник. Юра помнил, как Илько говорил: «Половец терпит только меня, да и от меня требует вежливого обхождения».

Сначала в денник к Половцу, гремевшему цепью, вошел Илько с ведром овса. Юра видел, как Половец скосил на него огненные глаза, прижал уши и постарался боком прижать его к деревянной стенке, а затем укусить.

— Балуй! — властно крикнул Илько, высыпал овес в деревянное изгрызенное корыто и призывно махнул рукой.

Юра, очень боясь, вошел, прижимаясь к стенке. Илько подхватил его и посадил на гладкую широкую спину. Жеребец захрапел, вскинул голову, затанцевал на всех четырех.

— Балуй! — опять крикнул Илько и потрепал жеребца по шее.

Половец перебирал ногами, будто не знал, то ли прыгнуть вперед, то ли стать на дыбы, то ли лягнуть. Юра уцепился за длинные рыжие волосы на холке и с восхищением смотрел на колеблющуюся длинную гриву. Он испытывал и страх, и восторг, и гордость. Ведь он сидит на самом Половце!

Сильные руки подняли его и вынесли из денника.

— Теперь я сяду на Орлика! — уверенно объявил Юра, подходя к деннику напротив.

Но коня в деннике не оказалось.

— Где же Орлик?

Илько промолчал, крепко взял мальчика за руку и повел к выходу, восторженно расхваливая Половца. Послушать Илька, то на всем свете не было такого породистого, замечательного жеребца. Нет, он не говорил, он просто пел о Половце, о его огненных глазах, высоких мускулистых ногах, длинной гриве, атласной шерсти, о его неуемной силе и о том, как огромный Половец танцевал под Юрой.

Что ни говори, а кучера самые счастливые люди на свете!

Юра побежал рассказать Алеше о том, как он сидел верхом на Половце. Алеша не поверил. Пришлось вести его в конюшню Илько, чтобы тот подтвердил.

— Нет его, — сказал молодой конюх, когда мальчики спросили Илька. — Орлик сбежал, а Илько поехал его ловить. — И, чтобы отделаться от упрямых хлопцев, конюх добавил: — Уехал в экипаже, и, когда вернется, неизвестно.

— С папой уехал? — удивился Юра. — Побегу домой, спрошу, когда приедет.

— И не спрашивай! — испугался конюх. — Тут такое дело… Орлик убежал в степь. Илько поехал его ловить. Узнают — ему попадет.

Мальчики ушли.

Юра удивлялся. Странно, почему же Илько сразу не поскакал ловить Орлика — он же видел, что денник пустой. И почему в экипаже?

Глава VII. ВОЙНА.

1

В один из жарких июльских дней 1914 года Юра с Тимишом ловили в Саксаганке вьюнов.

В нагретой знойным солнцем мутной воде, усыпанной ряской, их было много. Обнаружить вьюна совсем нетрудно: запусти пальцы в мутную воду, щупай жидкий ил в густо растущих камышах, и ты обязательно коснешься вьюна. Схватить же скользкого, юркого, извивающегося, как змейка, вьюна не просто. Тут нужны быстрота и сноровка. Не каждого обнаруженного вьюна удается зажать в кулаке. Самое трудное — удержать стремительно выскальзывающее из пальцев живое веретено, вынуть из воды и сунуть в холщовую сумку «шанку», висевшую у Тимиша через плечо. Вьюну как будто деться некуда, он зажат десятью пальцами, а когда вынешь его из воды, кажется, что, чем сильнее сжимаешь, тем быстрее он из кулаков выскальзывает. Нельзя ослабить пальцы, чтобы удобнее перехватить, нельзя сильнее сжать — выпрыгнет. Если голова вьюна проскользнет между пальцами, считай — ушел. В этот момент особенно необходима помощь товарища. Только в четырех прижатых один к другому кулаках и удается опустить беглеца в сумку. А сколько волнений!

От азартных воплей ловцов и зрителей на берегу крик и стон стоял над рекой. Даже семинарист Сашка Евтюхов, вначале с берега подававший советы, не утерпел, разделся и стал показывать, как надо ловить. Но его способ никуда не годился — он упустил четырех вьюнов из пяти. И в самый интересный момент, когда в бочаге возле моста они обнаружили особенно большое скопление вьюнов, к речке прибежала запыхавшаяся Ариша и закричала так, что, наверное, за три версты в селе было слышно:

— Юра, домой! Мама зовут!

— Видишь, никак нельзя! — отмахнулся Юра.

— Та какие сейчас вьюны! — закричала Ариша. — Война! Там такое делается! Сейчас будут молебствие служить. Беги скорей! О боже ж мой!

— Молебствие? — недоверчиво спросил Саша. — С кем война?

Всем было известно, что Юрины домашние, чтобы заставить его вернуться домой, придумывали иногда самые удивительные приманки. Однажды, например, Юру звали кататься на слоне.

— Та с германцами! Старый Бродский очень сердитый. Кричит: «Мы кайзера Вильгельма, царя ихнего, как таракана, раздавим». Война!

— Не сотвори лжи, женщина! — дьяконским голосом изрек Саша. — Брешешь!

— Ей-бо! Ей-бо, не брешу! Чтоб я не сошла с этого места, чтоб я… — Ариша божилась и крестилась.

— Юрка! Война! — наконец поверив, крикнул Тимиш и ринулся на берег одеваться.

Когда же на мосту загромыхал экипаж с Ильком на козлах и Сашка увидел в нем священника, своего отца, он тоже заорал:

— Война!.. Ура! Ура!

В тот же момент над ухом оглушительно грянул духовой оркестр. В небе заметались перепуганные галки и голуби. Река мгновенно опустела.

Юра бежал изо всех сил, но все-таки его одолевали сомнения. После конфуза с походом на Наполеона Юра не очень верил рассказам «очевидцев», например столяра Кузьмы Фомича, участника русско-японской войны 1905 года.

В представлении Юры все войны уже давно отгремели: с Чингис-ханом, с Наполеоном, с турецким султаном… Когда-то геройствовали Петр Первый, Илья Муромец, Суворов, гетман Хмельницкий, Кутузов, кошевой атаман Наливайко, характерники… Но все же; если на самом деле война и сражение вот-вот начнется, как бы опять не опоздать!..

— Тимиш! — крикнул Юра, продолжая нестись по саду. — Вилы не будем брать! Ружей тоже не надо. Возьмем пистолеты, сабли, щиты! Поедем на автомобиле!

— Нам не дадут! — хмуро отрезал Тимиш. — За оружие знаешь что будет? Каторга! И чему ты радуешься? Тетки на селе в голос плачут, когда хлопцев и дядьков в солдаты берут…

Юра непонимающе уставился на Тимиша. Тот удивленно смотрел на Юру.

Вновь посланная с наказом «не возвращаться без Юры», Ариша перехватила его, когда он пробегал мимо дома, втащила на кухню. Через полчаса, в матросском костюме, чисто вымытый и причесанный, он вышел в столовую к гостям.

Первой Юра увидел Тату. Ошеломленный, он остановился на пороге. Бежать? Но Тата даже не заметила его. Она ничего не видела, она слушала незнакомого стройного офицера, сидевшего на кончике стула. Он что-то оживленно рассказывал. Все окружавшие офицера — и маленькие Бродские, и маленькие Ершевские, и маленькие Берги, и даже взрослые — смотрели на него с обожанием.

Офицер, затянутый в парадный мундир с золотыми погонами, в перчатке на одной руке, был поистине великолепен. Сабля с кисточками на золотом эфесе была небрежно прислонена к колену. Юре тотчас же захотелось стать таким же блестящим и гордым и тоже принимать как должное всеобщее восхищение и преклонение.

«Ну и дурак же я! — досадовал Юра. — Зачем я отказался от кадетского корпуса! Как только гости уйдут, пойду к папе и скажу, что передумал — хочу быть только офицером!».

2

На небольшую площадь между главным зданием и молодым парком собралось все население училищного городка.

На полукруглом крыльце главного входа стояла принесенная из училищной церкви высокая тумбочка с косым верхом — «налой», покрытая черным чехлом. На нем лежала огромная книга «Евангелие». Учитель закона божия отец Василий, Сашкин папа, был облачен в сверкающую на солнце золотую ризу. Он что-то сердито выговаривал тщедушному дьячку. А тот старательно раздувал угольки в кадиле, словно в самоваре. У двери несколько учащихся держали хоругви на палках и медные иконы.

На площади перед крыльцом впереди всех стоял попечитель училища, предводитель уездного дворянства Эраст Константинович Бродский в отороченном золотом мундире, в орденах. Бородатая голова его была наклонена к левому плечу, словно он прислушивался.

За ним выстроились местные помещики и преподаватели училища во главе с отцом, все в мундирах, с маленькими шпагами на боку и орденами на груди. Длинными неровными рядами вытянулись учащиеся, а за ними толпились служащие, рабочие, кое-кто из крестьян.

Юра был в стороне, среди учительских жен и детей. Подойти сейчас к отцу он не решался и только ревниво поглядывал на стоящего позади старика Бродского офицера, гордо державшего в левой согнутой руке фуражку с кокардой, и на Гогу, также державшего гимназическую фуражку.

Священник обернулся к собравшимся, и молебен начался. Гнусавил отец Василий, гудел хор. Каркали испуганные вороны в саду, крестились стоящие в рядах преподаватели и ученики.

По окончании молебна старый Бродский поднялся на крыльцо и начал громовым голосом читать манифест царя об объявлении войны Германии за то, что она напала на Сербию. Оркестр заиграл «Боже царя храни!» Все пели.

Потом Бродский начал кричать, словно кого-то ругал. Он выкрикивал, грозя кулаком:

Не дадим в обиду братьев славян!.. За веру, царя и отечество!.. Прославим доблестное русское оружие! Все на алтарь отечества… до последнего издыхания! Каждый должен…

Бродский громогласно пригласил всех присутствующих господ в ближайшее время выпить в покоренном Берлине шампанского за его счет в честь победы доблестного православного воинства и за здоровье государя императора. К концу речи он совсем охрип и едва смог крикнуть «ура». И все закричали «ура-аа!» во всю глотку.

Оркестр опять грянул «Боже царя храни!», запел хор, запели Бродские, и все запели.

Потом Кувшинский, выставив бороденку, крикнул:

— Ура его превосходительству Эрасту Константиновичу, нашему отцу и благодетелю!

И снова все кричали «ура».

— Ура русской армии! — крикнул красивенький офицер.

И опять кричали «ура!», а учащиеся бросали в воздух фуражки. Юра пожалел, что не взял своей матросской шапочки.

Духовой оркестр заиграл «Славься, славься, наш русский царь…».

Теперь Юра окончательно поверил в войну. Очень интересно! Радоваться надо! А вот скотница Марья почему-то обвила руками шею мужа и, уткнувшись лицом ему в грудь, ревет, не стесняясь. Даже Бродский недовольно прохрипел:

— Угомоните дуру!..

Юра подбежал к отцу. Петр Зиновьевич почему-то сердился на Кувшинского и еще нескольких преподавателей, нацепивших на грудь красно-бело-синие банты. Они собрались идти «пускать перья» из старичка Августа Генриховича, бухгалтера училища: «Он не явился на молебен, он немецкий шпион».

Отец запретил «недостойные эксцессы», ведь все знают, что бухгалтер болен.

Бродский попросил отца поехать вместе со всеми в церковь, где собрался народ, и обратиться к крестьянам с речью.

Петр Зиновьевич отказался.

Бродский сердито захрипел:

— Вы пользуетесь авторитетом среди них! Вы обязаны!..

Юра видел, что папе не хочется говорить речь, но он почему-то согласился… Бродские, Ершевские, Берги ехали в своих экипажах: Юре разрешили сесть на козлы с Ильком.

— Илько, вы поедете на войну? — спросил тихонько Юра.

— Подойдет мой срок, призовут, так придется, — ответил Илько. — Не мешай, Юр, разговорами!.. Ирря!

Народу набилась полная церковь, стояли даже за оградой.

Пока шло богослужение, Гога, взяв в руки палку, показывал мальчишкам ружейные приемы. Построил их всех по ранжиру. Учил рассчитываться на первый-второй, равнять ряды, брать палку «на плечо», «на кра-ул».

Бродский снова читал манифест. Только никто ничего не слышал. Опять пели «Боже царя храни!», кричали «ура!».

Потом заговорил Петр Зиновьевич, и стало тихо-тихо. Отец говорил по-украински. Еще раз кричали «ура!», играл оркестр.

Перед отъездом Бродский отозвал Петра Зиновьевича в сторону и не говорил уже, а шипел:

— Не понимаю, как вы осмелились после оглашения императорского манифеста говорить на малороссийском наречии? И кто дал вам право утверждать, что война будет длительной и тяжелой.

— Попрошу вас разговаривать со мной в другом тоне! — ответил Петр Зиновьевич.

— Не-ет-с! Не позволю!.. — повысил голос Бродский и сорвался на фистулу, как Сашка Евтюхов. — Вы слишком либеральничаете! Заигрываете с простолюдинами, распускаете их, они сидят в вашем присутствии… Па-прашу в мою коляску. Мы объяснимся по дороге…

Теперь в фаэтоне, которым правил Илько, ехали, кроме Юры, офицер, Гога и Тата.

— Я бы сек гозгами интеллигентов, говогящих на мужицком языке, — грассировал офицерик.

— Малороссийский язык певуч и очень мелодичен, — возразила Тата.

— Ненавижу хохлов! — отрезал офицер.

— Я бы сек таких сам! — отозвался Гога.

— Юра, тебе удобно на козлах? — громко спросила Тата.

— Удобно! — буркнул Юра.

Его отца оскорбляли, а он?

И вдруг сзади прозвучал насмешливый вопрос:

— Молодой чеговек, а какого мнения вы о хохлацком диалекте?

Юра промолчал.

— Оставьте мальчика в покое! — возмутилась Тата. — Это неблагородно.

— А это, судагыня, пгедоставьте нам самим судить, что офицегам благогодно, а что не благогодно…

— Илько, остановитесь! Я выйду, — приказала Тата.

— Пгостите великодушно. Такой день! Я пошутил. Однажды я ехал из Цагского Села и вдгуг…

Он не успел закончить, как коляска остановилась — приехали в училище. Тата взяла Юру за подбородок и с улыбкой взъерошила его волосы. Юра был счастлив и благодарен ей.

3

В тот же день «русская армия» под предводительством Юры разгромила «немецкую армию» во главе с силачкой Ниной и заняла «Берлин», то есть курятник, где спрятались девчонки…

О войне говорили и на второй день, и на третий, и целую неделю, а потом разговоры стихли. Но газеты читались как никогда. В них писалось о патриотических манифестациях, о погромах немецких магазинов, о немецких шпионах. Печатались смешные картинки про кайзера Вильгельма. Он был в каске вроде пожарной, но только с острой шишкой на макушке и с длиннющими острыми усами торчком.

Теперь мальчики играли не только в войну, но и в «шпионов». Они прерывали игру, лишь заслышав залихватские звуки гармоники и песни по дороге на станцию. Это провожали в армию призывников. Украшенные лентами, пьяные, они истошно орали песни, танцевали, поднимая дорожную пыль. Другие, понурые, шли молча. Провожающие их женщины плакали.

«Вот глупые, — думал Юра. — Если бы я попал в рекруты, я бы…».

Прошли первые месяцы войны. Взрослые за вечерним чаем говорили о предательстве: ведь многими русскими армиями командовали генералы-немцы. В Восточной Пруссии были поставлены под удар и разгромлены армии генерала Ренненкампфа… Невиданное число убитых… Перешептывались о каком-то «роковом» старце Распутине, дурно влиявшем на царицу, а через нее — на царя. И сама царица — немка. А русский царь — двоюродный брат кайзера Вильгельма… Восхищались подвигом донского казака Кузьмы Крючкова, проткнувшего пикой сразу нескольких немцев. У Юры даже была такая картинка — четыре немца корчатся на пике, как жуки на булавке.

Все мальчишки сделали себе острые деревянные пики, с которыми кидались в атаку на противника — стога соломы, гонялись за кошками, а затем стали колоть девчонок. Они, конечно, нажаловались. Пики отобрали и сожгли.

В осеннюю слякоть к Сагайдакам приехала в коляске Лидия Николаевна Бродская в форме сестры милосердия: на белой шелковой косынке, покрывавшей, как у монашек, лоб до бровей и часть лица, алел красный крест.

Лидия Николаевна сказала, что война требует жертв, поэтому она пожертвовала свой автомобиль Красному Кресту, и что Юлия Платоновна должна организовать в училище сбор пожертвований для солдат деньгами и подарками. Она уже послала «серым героям» тысячу иконок и теперь едет в Екатеринослав по благотворительным делам. Петр Зиновьевич поморщился после ее отъезда и сказал, что это «маскарад».

А по первому снегу в Эрастовку приехал дядя Яша, и без бабушки. С грязей, где уже год она лечилась, он должен был уехать, потому что его призывали в армию. Бабушку увезла к себе в Полтаву папина старшая сестра, тетя Даша.

Дядя Яша без своей студенческой тужурки был какой-то странный, немного печальный и растерянный. Он тихонько спросил Юру, нет ли писем из Парижа. Юра сказал, что давно не было: папа ему объяснил, что теперь письмам из Парижа трудно добраться, потому что Франция тоже воюет с немцами и Германия письма не пропускает. Их посылают как-то через северные страны. Да и то немецкие подводные лодки могут потопить корабль, на котором едет письмо от тети Оли.

Дядя Яша привез Юре много оловянных солдатиков в разной форме и еще военно-морскую игру с корабликами. На разделенном квадратами картонном море с островами и проливами могли сражаться две эскадры — броненосцы, крейсеры, миноносцы. Жаль, не было подводных лодок. При встрече нос к носу считалось, что выигрывал сражение более мощный корабль. Но можно было ухитриться подойти сбоку, к борту. Тогда миноносец мог потопить даже дредноут. Интересная игра!

Дядя Яша уходил на войну совсем не по-геройски. Юра слышал, как он говорил папе:

— Война нужна только буржуазии, капиталистам. Они богатеют на военных поставках, а народ расплачивается кровью. Вот и я пойду платить.

Папа сказал:

— Будь осторожен, Яша, с такими разговорами. Теперь действуют военно-полевые суды. Если ты ушел от полицейского суда, то военно-полевой миндальничать не станет…

— Ничего! Солдаты гибнут, народ страдает. Преступность этой войны откроет глаза многим! Увидишь, скоро проснется ярость народа! А пока кровь, кровь… — сказал дядя Яша, обнял отца и уехал.

На козлах вместо уже призванного Илька сидел теперь старик конюх. Отец стоял на крыльце мрачный, а мама из-за его спины, чтобы он не видел, крестила дядю Яшу.

Уже выезжая из ворот, дядя Яша обернулся и крикнул:

— Передайте привет Ольге Платоновне!

Юлия Платоновна заплакала.

Вскоре появились первые раненые — «серые герои», как их называла Бродская. О приезде раненых узнали заранее. На перроне собралась толпа. Подошел поезд. Духовой оркестр заиграл марш. Из вагона под руки свели двух раненых. Всего только двух! У одного левая забинтованная рука была подвешена на марлевой перевязи. Второй медленно, осторожно шел на костылях, а его толстая забинтованная правая нога, без сапога, была согнута в колене. Это был Василь, дядя Тимиша. Каждый старался вести раненых под руку, толкались, даже ссорились. Жены раненых громко плакали, причитали.

Конечно, Юра, Алеша и Тимиш протиснулись сквозь толпу, потрогали костыль дяди Василя, его серую шинель и не сводили глаз с белых георгиевских крестов, красовавшихся на груди героев. Юра сказал Тимишу, что нечего задаваться и его дядя Яша вернется с таким же крестом! Странно, что герои были какие-то невеселые, пахли махоркой и лекарствами, а не пороховым дымом. Но все же это были герои. В их честь говорили речи. Их задарили папиросами…

Дядю Василя с женой усадили в один экипаж, второго раненого — в другой. С ними уселись Лидия Николаевна, Юлия Платоновна и доктор, и все тронулись в путь. Раненых, хоть они и просились домой, повезли в больницу при училище, которую теперь стали называть госпиталем!

Вечером говорили о том, что жена дяди Василя живет очень бедно, почти голодает. Юлия Платоновна собрала среди учительских жен денег для нее.

Девочки теперь сразу стали сестрами милосердия. Воевали только мальчишки. Пришлось им разделиться на две армии. «Раненых» вначале назначали: «ты ранен», «ты убит». Но все чаще бои стали переходить в серьезные драки. И появились настоящие, хотя и легкие ранения.

Юра был очень горд, когда Ира как-то забинтовала ему порезанную до крови руку и подвесила ее на перевязь. Долго он ни за что не соглашался сменить загрязненный бинт, хотя было очень трудно надевать пальто.

Когда черная пантера перевязывала ему руку, Юра вначале очень смутился и покраснел. Вообще прежней веселой дружбы с Ирой из-за чего-то уже не было. Она вдруг застеснялась вместе с ним купаться и уходила раздеваться за кусты. На скотный двор и в конюшню она тоже перестала ходить. Жаль…

На войне храбрых награждают. Поэтому Юра, Тимиш и Алеша вырезали в мастерской из жести «георгиевские кресты». Заниматься в мастерской они перестали почти с первых дней войны. Изредка, урывками забегут к Кузьме Фомичу построгать, попросить доску для ружей и пистолетов. Новый слесарь-машинист, сухорукий, не годный к военной службе, заменивший дядька Антона, был очень злой и всегда их прогонял. Поэтому пользоваться слесарными инструментами приходилось потихоньку. В мастерской было холодно. Из дверей дуло, и мальчики отогревали пальцы под мышками. Но кресты сделали очень похожие.

4

В середине зимы дядя Василь на костылях вернулся в село. Он рассказывал о войне такое, что крестьяне забеспокоились, зашептались… Староста пригрозил урядником. Но дядя Василь был герой и ничего не боялся. Он подарил Тимишу два винтовочных патрона. Конечно, Тимиш принес их показать ребятам. Посмотреть патроны сбежались обе «армии».

Каждый брал патрон в руку, тряс возле уха и слушал, как таинственно шуршит порох. Не просто порох. Дядя Василь сказал — бездымный! А какой он, этот порох? Расшатали пулю и вытащили зубами из узкого медного горлышка. Потом высыпали на ладонь кучку маленьких, тоненьких пластинок. Насыпали немного на бумажку и подожгли. Не взрывается, горит ярко, как гребенка, и пахнет так же.

Прошло несколько дней. Тимиш выбил пистон из пустого патрона и привязал патрон к деревяшке. Вот и пистолет готов. С этого и началось увлечение военным изобретательством. Все было забыто! Пробовали стрелять из пистолета спичечными головками, поджигая их спичкой со стороны пистона. Был огонь, дым… Интересно! А что, если порохом и дробью зарядить, а вместо спички приладить бумажный пистон и заставить железку щелкать по нему?

Мальчики и раньше применяли самодельную пращу — узкую тонкую стальную полоску. Если один ее конец держать левой рукой, а другой оттянуть, придерживая на нем пальцами горошину, и отпустить, то она с силой посылает горошину в противника. Теперь они придумали превратить эту стальную пружину в курок, который разбивал бы пистон.

Куча навоза возле дверей конюшни была усыпана прыгающими воробьями. Зашли в конюшню. Пахнуло знакомым запахом. Но мальчикам было сейчас не до лошадей. Тимиш протянул дуло «пистолета» в дверную щель, прицелился. Юра оттянул курок и отпустил его. Выстрел, пороховой дым.

Ура! Два трофея, два воробья есть! После этого пошли охотиться на зайцев. Двух подняли. Стреляли. Но разве для зайца такой заряд требуется? Только и видели что заячьи хвосты.

И тут Юра надумал сделать дуло не из пустого патрона, а из трубы. Получилось почти настоящее ружье. Зарядили его черным порохом, вместо пули — камешком. Испытывая ружье, изобретатель Юра стрелял в стену сарая. Он прижал самодельный приклад к плечу, оттянул и отпустил курок. Грянул выстрел.

Побежали к двери. «Пуля» торчала в доске. Ее легко было выковырнуть. Правый глаз у Юры слезился, им было больно смотреть.

Потом стреляли Тимиш и Алеша. И у них правый глаз после выстрела тоже стал слезиться.

В одно из воскресений, в ясный день, было дано «генеральное» сражение. Воевали в степи, возле кургана и балки. Сабли были деревянные, зато ружья почти настоящие. Стреляли порохом, но холостыми зарядами. Таких ружей уже было три и, кроме того, пять самодельных пистолетов.

Противники, человек по пятнадцати с каждой стороны, до того разошлись, что игра перешла в драку. Начали стрелять камешками. Неизвестно, кто был виновником, но случилось несчастье: одному мальчику из компании Тимиша сильно рассекло бровь. Теперь «сестрам милосердия» пришлось бинтовать уже не шуточную рану. Все спорили, перессорились и домой возвращались врагами.

У Юры глаз снова стал слезиться, покраснел. Он повязал его черной повязкой, получилось, как у героя-офицера на картинке в журнале «Огонек». Но повязка не принесла Юре славы. Мама и тетя Галя ужасно переполошились. А когда того раненого мальчика привели к доктору в больницу и стало известно о сражении, обе «армии» были с позором разоружены и все самодельные ружья и пистолеты уничтожены.

На село стали приходить «похоронные». Бабы выли, а отец Василий все чаще служил панихиды по убитым. Бабы таскали ему кур и яйца.

Зима прошла быстро. Юру и Алешу засадили за учебники. Уроки, уроки, уроки… Диктанты, арифметика, чистописание, география. Занимались с ними обе мамы — Юрина и Алешина. Было решено, что мальчики пройдут дома программы младшего и старшего приготовительных классов и будут держать экзамены сразу в первый класс. Очень хотелось в степь, к мальчишкам, на Саксаганку, но «наука требует жертв», так сказала тетя Галя.

Весной между родителями начались разговоры, где Юра будет жить, когда поступит в гимназию. В Екатеринославе родственников не было. Бездетный Дмитро Иванович превратил свой дом в музей. Значит, надо определить в пансионат. Куда? Было решено, что Юра будет держать экзамен в Первую екатеринославскую классическую гимназию, при которой есть пансионат.

5

Пленные! Пленных ведут!..

К дороге на станцию устремились мальчишки, а за ними и взрослые. Мальчики просто перемахнули через высокий забор из деревянных жердей — не ходить же им через ворота — и уставились на невиданное зрелище.

Огромная толпа, поднимая густую пыль, двигалась по дороге и по полю вдоль нее. Это любопытные сопровождали маленькую группу пленных. Незнакомые серые мундиры, мешковатые шинели на плечах. Некоторые в серых касках с шишкой наверху, а другие в серо-голубых фуражках пирожком, с большими козырьками. Низкие широкие сапоги гулко стучат о мостовую — они подбиты здоровенными железяками.

Пленных было двенадцать человек. Юра таращил на них глаза, ничего не понимая. Он читал, что янычары привязывали руки невольников к хвостам своих коней или обвязывали всех одной длинной веревкой за шеи. На фотографии в журнале у немецкого шпиона руки были связаны за спиной. И вели его два солдата, приставив штыки к спине. А тут?..

Сзади едут три черкеса Бродского. Один знакомый, одноглазый… Единственный солдат-конвоир почему-то тоже идет позади и несет винтовку на ремне за спиной. Пленные не связаны, идут совершенно свободно.

Брели они нестройной гурьбой, изредка переговариваясь, а самый высокий, худощавый, в фуражке с козырьком, даже весело улыбался.

Из толпы слышалось:

— Дать бы ему, чтобы не скалил зубов! Еще насмехается над нами! Убивцы! Немчура проклятая!..

Ропот нарастал.

— Назад! — крикнул одноглазый черкес и угрожающе схватился за приклад, но винтовки не снял.

Толпа подалась назад и замолчала. Кто-то стал громко объяснять:

— Которые в касках — то германцы, а которые в фуражках — то австрияки.

— Странно! — шепнула Ира. — Я думала, их будут пытать.

Юре было очень интересно. Черкесы не пропустили толпу в ворота училища, а тех, кто пытался перелезть через забор, хлестали нагайками. Толпа негодовала на черкесов.

Здесь пленных уже ожидали. О том, что пленных пришлют на работу вместо мобилизованных рабочих, Юра слышал еще раньше. Ждали двадцать пять человек. Но сегодня Бродский написал записку: в училище он направляет только половину, а остальных оставляет для работы в своем имении.

5

Пленных повели в контору. Петр Зиновьевич выдал конвоиру расписку, и тот ушел. Черкесы тоже уехали.

— Они не убегут? — шепнул Юра отцу.

— А зачем, куда? — спросил Петр Зиновьевич. — Снова под пули? На войну? Они предпочтут работать.

И он спросил о том же самом пленных по-немецки. За всех ответил огромный, толстый белобрысый ефрейтор в каске, назвавшийся старшим в группе. Он говорил — почти кричал. Закончив, щелкнул каблуками и вытянулся.

— Ишь какой! — сказал Петр Зиновьевич, сердито посмотрев на него. — Он напоминает мне, что, согласно конвенции, пленных нельзя заставлять нарушать присягу своему кайзеру. Поскольку они находятся в плену, работать будут и не убегут. Но среди них есть не только немцы, есть несознательные русины, чехи и словаки. Плохие солдаты. Он просит не агитировать их против присяги. Стреляный воробей!.. Ну что же, Леонид Иванович, вы теперь исполняете должность заведующего хозяйством, расспросите их, кто чем занимался до войны, на что способен. Пусть работают по специальности.

Юра с Ирой уже уходили, когда Шир-хан, сутулясь, подошел к Петру Зиновьевичу и сказал, что староста группы заявляет, что не согласен с тем, чтобы их группу разделили. Дисциплины не будет…

— Это уже слишком! — рассердился Петр Зиновьевич. — Распорядитесь накормить пленных и пошлите всю группу привести в порядок навоз. А завтра направим на работу по специальности. Назначьте старостой другого.

— Я уже назначил их начальником немца Отто Пупхе. Толковый, знающий себе цену ефрейтор. Я полагаю, что его железного кулака все другие будут бояться, — сказал Леонид Иванович, потирая руки.

Отец укоризненно посмотрел на него, но промолчал.

Пленные работали на скотном дворе, а вокруг них опять собралась толпа. Юра с Ирой и Алешей стояли, конечно, в первом ряду.

— Мама говорит, пленные тоже люди, — шепнула Ира.

— Твоя мама сама немка, — тоже шепотом ответил Юра.

— Неправда. Она хорошая.

— Все равно не русская. Вильгельмина Карловна! Поэтому и защищает немцев.

— Как тебе не стыдно! Она моя мама! Ты не смеешь так говорить, если ты меня… уважаешь. Мама добрая!

— Конечно, добрая. Она хотя и немка, а совсем не такая, как эти, — охотно согласился Юра.

Мать Иры была одиннадцатой дочерью лютеранского пастора. Воспитанная в духе беспрекословного повиновения, она безропотно сносила даже побои мужа. В начале войны он «из патриотических чувств» заставил жену сменить имя на Валентину, но ее называли по-старому — Вильгельминой.

Эту добрейшую женщину Кувшинский заставлял даже пороть детей. Она плакала, но подчинялась. Сама она старалась воспитывать детей в духе пуританской скромности и строгости, а муж воспитывал их по-своему, добиваясь, чтобы дочь научилась «производить впечатление», поскольку достойна богатого жениха, а от сына Бориса требовал одного: угождать любому начальству и уважать богатых.

Юра раздумывал: пусть Вильгельмина Карловна хорошая, она Ирина мама, она — человек. А эти немцы? Они тоже люди? Почему же в газетах пишут иное?

— Тютюн не? — спросил высокий, улыбчивый пленный и пальцами показал, что он курит.

Его поняли. И пока в толпе спорили, следует ли дать пленным немцам и австриякам закурить, Юра сбегал домой, взял из оставшихся запасов дяди Яши пять папирос, на кухне схватил коробку спичек и прибежал.

Когда Юра отдал «австрияку» папиросы, тот заулыбался, сказал по-украински:

— Дякую…

Подскочил старший, тот самый немец Отто Пупхе, вырвал папиросы и спички, ударил пленного кулаком по лицу и что-то закричал. Затем он сунул одну папиросу себе в рот, а другие — в нагрудный карман мундира. Юра сначала удивился, а потом разозлился.

— Я не вам подарил! — закричал он и впервые пожалел, что не говорит по-немецки. — Нихт Отто Пуп. — Он показал пальцем на старшего, отобравшего папиросы. — Гиб! — Он показал на худощавого, уже не улыбавшегося.

«Ато Пуп», как его сразу же прозвали в толпе, даже не посмотрел на Юру, продолжая накалывать навоз на вилы.

— Отдай, Пуп! — крикнули из толпы.

Юра сбегал за Кувшинским. Шир-хан очень разозлился, что его оторвали от дела. Своей неслышной походкой он подкрался к пленным и велел ефрейтору тотчас возвратить папиросы. Ефрейтор сделал вид, что не понимает.

— Дозвольте, я его урезоню! — сказал огромный детина, конюх. Одна нога у него была короче другой, и в солдаты его не взяли, но кулак его был внушительный.

Ато Пуп мгновенно отдал оставшиеся четыре папиросы. Австриец взял их неохотно, роздал три, а четвертую закурил.

Когда Кувшинский, мягко ступая и горбясь, ушел, улыбчивый присел перед Юрой и Ирой, ткнул себя в грудь и сказал:

— Я не есть герман, нет! Я русин!

— Русский? — удивился Юра.

— То нет. Русин з Карпат. Я Вацлав Гиляк. А тебя як кличут?

— Юра!

— То добре. У мене е такой хлопче, схожий на тебе, по прозванию Гнат.

В толпе зашумели: Любопытные придвинулись ближе. Посыпались вопросы:

— Что ж ты, православный, служишь кайзеру?

— По мобилизации. Я не хотив войувать против русских… Я сам виддався до полону.

Вот и пойми, почему говорят «страшный пленный». Этот совсем не страшный и даже какой-то домашний. В форме врага, а говорит по-украински. Солдат, а не хочет воевать! Сам сдался в плен.

— Що ты за людына? — спросил здоровенный конюх, хотевший урезонить Отто Пупа.

Вацлав Гиляк рассказал о том, что у себя на родине он был столяром и еще плел из лозы корзины, кресла, кушетки и продавал. Враждебное настроение толпы сменилось любопытством.

6

За обедом Юра рассказал о случившемся отцу. Тот вызвал Вацлава к себе, расспросил о русинах, о Карпатах и поручил ему для пробы сплести из лозы какую-нибудь вещь.

— А лоза? — спросил пленный. — Не всякая лоза годна.

Юра вызвался показать все заросли лозы у реки. Мама не хотела пускать Юру одного с военнопленным и еле согласилась, когда третьим, прихрамывая, пошел конюх.

Юра показывал дорогу, временами оглядываясь на Вацлава. Силач конюх замыкал шествие. Вацлав иногда улыбался, порой испуганно оглядывался. Он часто клал руку на голову Юры, гладил его и шептал одно и то же имя:

— Гнатик! Хлопче мий!..

Юре не нравилось, когда его гладили по голове, ведь он не маленький! А сказать — обидишь человека.

Хорошую лозу нашли на берегу у каменоломни. Конюх не доверил садовый нож Вацлаву, а резал сам.

— То не так, — сказал Вацлав, взял у него нож, попробовал острие пальцем, поточил на камне и начал быстро срезать стебли. Конюх сначала недоверчиво наблюдал за ним, а потом лег под куст и заснул. Юра сбегал за подводой, и лозу перевезли в сарай. Вацлав быстро щипал лозу, сдирал зеленую кору с прутьев. Юра, Алеша, Ира и другие дети усердно помогали.

— То добре! Приглядайтесь до моего майструвания! Я зроблю вас майстерами. Сами будете плести з лозы шо забошнаете: корзинки та кушетки, кресла та столики, а усе то гроши.

Юра, тосковавший по дружбе с дядьком Антоном, объявил Вацлава «своим военнопленным». Мастер благодарил, хвалил их за «добрые сердца», благословлял их батькив та маток, воспитавших таких ангельских «диточек».

На ночь Вацлав ушел в приготовленный для военнопленных барак. Утром, когда он явился на работу в сарай, все лицо его было в кровоподтеках, глаз заплыл, он с трудом двигал левой рукой.

— Упал! — объяснил Вацлав.

Даже детям было понятно, отчего бывают такие синяки. Юра, Ира, Алеша, Нина побежали к Кувшинскому.

Шир-хан проводил расследование с особой строгостью и нескрываемым удовольствием. Вывод свой он объявил.

— Детям не надо вмешиваться не в свои дела. У военнопленных свои законы. Если Отто Пупхе не будет воздействовать своим железным кулаком на этих мужиков-изменников, не будет дисциплины.

— Почему изменников?

— Если солдат изменяет присяге, он изменник. Этот русин сам сдался в плен. Он оскорбительно говорил о своем государе императоре Франце-Иосифе. А кто не уважает своего императора, тот смутьян и опасный элемент. Таких надо держать в узде крепким кулаком. Отто Пупхе вполне благонадежный человек, и я вполне одобряю, что он держит свое быдло в страхе.

Отец Юры не согласился с таким мнением. Он послал конюха с запиской к Бродскому: можно ли назначить другого старосту группы военнопленных? Бродский ответил: «Кого угодно! Лишь бы работали. Среди них есть смутьяны. Морите голодом. Помогает».

Петр Зиновьевич начал вызывать к себе военнопленных поодиночке. Юра и Алеша подглядывали в замочную скважину. Военнопленные отвечали односложно: «Да», «Нет»…

Отто Пупхе говорил много и громко, кричал и колотил себя кулаком в грудь.

Вацлав Гиляк был вызван последним. Сначала он тоже отвечал: «Да», «Нет», а потом заплакал:

— Герман все равно убьет меня, пане! — услышал Юра и испугался.

И так ему стало жаль этого несчастного человека, что он забыл, что это пленный.

— Отто Пупхе я сегодня же отошлю к Бродскому. Говорите откровенно, не бойтесь, — сказал Петр Зиновьевич по-украински.

Вацлав обрадовался, что с ним говорят почти на родном языке, и начал рассказывать.

Как понял Юра, среди военнопленных были две группы. Одна во главе с Отто Пупхе. К ней примыкали еще два солдата германской армии и два австрийских немца из австро-венгерской армии. К другой принадлежали «миролюбивые», добровольно сдавшиеся в плен: три чеха, два словака, австрийский немец — рабочий из Вены и он сам — русин. Второе, что Юра понял: в Австро-Венгрии очень много украинцев, русинов, чехов, словаков. Их тоже преследуют за родной язык. Немцы «пануют» над ними и гонят на убой.

Петр Зиновьевич послал Бродскому еще одну записку с просьбой прислать конвоира за Пупхе, который-де «мешает другим военнопленным работать».

Пока конвоир не пришел, Гиляк сидел в канцелярии, закрыв лицо руками, а возле него вертелись Юра и Алеша, не знавшие, как его утешить.

Отто Пупхе увели. Он кому-то грозил кулаком и ворчал.

Петр Зиновьевич велел привести всех военнопленных и объявил, что отныне их старостой назначен Вацлав Гиляк, понимающий украинский язык. Все распоряжения будут передаваться через него, и другие военнопленные обязаны его слушаться. Его помощником назначается чех Младик.

Выдворение Пупхе сразу же изменило положение. Теперь у военнопленных тон задавали «добрые австрияки», как их называли на селе. Вацлав Гиляк опять заулыбался, и вся команда охотно работала под его начальством. Вацлав уже сплел четыре кресла, кушетку, стулья. Юра, Алеша и Ира с восторгом расхваливали их.

Одного только Юра не мог понять: почему патриот Шир-хан сердится на Вацлава за его непочтительность к своему Францу-Иосифу? Ведь австрийский император наш враг, воюет с Россией! Но Борька — Табаки объяснил: его отец считает, что каждый народ должен верноподданно чтить и бояться своего царя. И если на селе услышат, как пленные чехи, русины и словаки ругают своего императора Франца-Иосифа, то это будет очень плохой пример.

7

В августе за пять дней до экзаменов Юра с мамой приехали в Екатеринослав. Юлия Платоновна очень беспокоилась, удастся ли сыну выдержать экзамен. Наплыв желающих поступить в гимназию был очень велик.

Утром в день экзаменов мама заставила Юру старательно вымыть лицо и уши, надеть матросский костюм, чулки и сандалии, внимательно осмотрела его и сказала:

— Ты только не бойся!

— А я и не боюсь! — отвечал он сердито, хотя на него минутами накатывала такая робость, что даже дышать становилось трудно и сердце замирало, как на верхушке высокого дерева.

В гимназию ехали на извозчике, Мама боялась опоздать и торопила.

— Твоя гимназия! — Мама показала на длинное двухэтажное белое здание.

У Юры опять тревожно забилось сердце.

Дверь в гимназию им открыл бородатый старик огромного роста, в ливрее, обшитой золотым позументом. В вестибюле толпились мальчики, отцы, матери, дедушки, дяди, тети. Стоял разноголосый гул.

Господин в пенсне, в синем учительском сюртуке ниже колен, склонив голову набок, что-то терпеливо объяснял. Мама устремилась к нему. Юра, осмотревшись, увидел стоявшего неподалеку толстого белобрысого мальчика. Тот показал ему кулак. Это вернуло Юре боевое настроение, и он показал мальчику два кулака.

Огласили списки, кто в каком классе будет экзаменоваться. Воспитатели повели группы мальчиков в классы.

На экзамене по арифметике Юра неожиданно для себя получил пятерку. По закону божьему все сдали на пять. Вот по русскому языку, особенно за диктант, у многих оказались плохие отметки. Длинноносый учитель, диктуя, нарочно выговаривал слова не так, как они пишутся. Но этот диктант Юре был знаком. Потом писали сочинение «на вольную тему». Юра писал о нашествии Наполеона. Он сдал письменную работу последним. Уже все вышли из класса, и длинноносый учитель стоял над ним и ждал, очень недовольный. А потом он объявил, что сочинение Сагайдака самое лучшее.

На устном Юра с выражением прочел стихотворение «Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спаленная пожаром, французу отдана». А когда закончил, то добавил, что казаки могли бы взять Наполеона в плен, если бы не наткнулись на обоз.

— Вы думаете? — спросил несколько озадаченный экзаменатор.

И тут Юра увлекся и показал такое знание отечественной истории, что экзаменатор только твердил:

— Прекрасно, прекрасно!

— Вот не ожидала, — сказала мама, — что Наполеон поможет выиграть сражение за пятерки.

В списке принятых в первый класс гимназии значился Георгий Сагайдак. Мама торжествовала.

Когда они вышли из гимназии, Юра напомнил об обещании пойти в цирк, в зоологический сад, в театр и в музей к Дмитро Ивановичу.

— Юрочка, у нас очень мало денег, и мы должны спешить. Я уже взяла билеты на поезд домой. Бабушка очень больна. Может быть, мне скоро придется поехать к ней. Не огорчайся, ведь ты будешь здесь учиться и сможешь много раз побывать и в цирке, и в театре, и в музее.

Юра «бычком» наклонил голову и упрямо уставился в землю. Тогда Юлия Платоновна, зная характер сына, сказала:

— Но если тебе так хочется, я продам билеты и мы задержимся. Решай сам…

Когда его не заставляли, Юра всегда готов был поступиться своими интересами.

— Поедем домой! — сказал он.

— У нас еще есть время. Хочешь, погуляем в Потемкинском саду, покатаемся на лодке по Днепру?

— Лучше постоим здесь и посмотрим, как учат солдат…

Юра смотрел пять минут, десять, двадцать. Мать начала сердиться.

— А ты пойди погуляй в Потемкинский сад, — сказал он. — Я могу ждать тебя здесь до вечера.

И еще целый час они наблюдали, как новобранцы маршировали на площади, штыками кололи соломенные чучела, обучались ружейным приемам: «на краул!», «к ноге!», щелкали винтовочными затворами и с размаху падали на землю по команде «Ло-о-жись!» и снова щелкали затворы.

А мать стояла рядом и вздыхала. Опасное увлечение! Впрочем, все мальчишки одинаковы. Ее братья в детстве тоже увлекались солдатиками, войной, а выросли — все прошло.

8

Дома все торжественно поздравляли Юру. Больше других радовалась Ира.

— Вот хорошо! Ты рослый и сойдешь за третьеклассника, даже старше, — объявила она. — И мы вместе будем танцевать на балах: ты — в парадном мундире, а я — в парадном платье. Наши гимназии дружат и по очереди приглашают друг друга к себе на балы. Я уже была на вечере в вашей гимназии и танцевала в рекреационном зале. А ты был там?.. Нет? Он на втором этаже. На стене висит огромный портрет государя императора. Только ты должен стать кавалером, научиться танцевать и уметь по правилам приглашать даму на танец. Попроси маму, чтобы устроила для нас танцы.

Юра был поражен: он с удивлением, неловко улыбаясь и краснея, слушал ее. Куда девалась черная пантера, их Багира? Перед ним стояла совсем-совсем другая девочка, правда очень красивая…

Юлия Платоновна позвала на детский вечер всех «учащихся».

Юра танцевал только с Ирой. После первых двух танцев он разошелся вовсю, хотелось танцевать еще и еще. Кроме Иры, он сегодня никого не замечал, был счастлив и в душе решил: «Вырасту, женюсь на Ире». За чаем они сидели рядом. А когда разыгрывали фанты и Нина присудила одному фанту «поцеловаться с Юрой», фантик этот оказался Ирин. Девочки зашептали, что Нина так нарочно подстроила, и тотчас осудили Иру за то, что она «влипается в Юру». Мальчишки неодобрительно посматривали на него, а Алеша сердито надулся «за измену», не разговаривал с ним и даже не зашел на следующее утро.

Юра очень огорчился. Ведь Алеша тоже выдержал экзамен в Екатеринославское реальное училище, ему тоже придется ходить на танцы. Они и в Екатеринославе должны дружить. Так что им было о чем поговорить.

Но долго предаваться печальным размышлениям Юре было некогда. Он прошел на конюшню, попросил нового конюха оседлать смирную лошадку Ласточку — папа разрешил! — вывел ее за поводья на задний двор. Там он взобрался на седло и поскакал к балке.

Ира его ждала и рассердилась, когда он наконец появился верхом.

— А я уже решила уйти. Неужели ты до сих пор не знаешь, что кавалер должен приходить на свидание первым и ждать, а дама обязательно должна опоздать, иначе стыдно.

— Садись верхом — покатаю! — Юра спрыгнул, помог Ире сесть в седло, хотя она отталкивала его и кричала: «Я сама!».

Они катались по степи за садом часа два, взмокли сами, залоснилась от пота и тяжело дышала Ласточка. Конюх сердито ворчал, принимая поводья.

Дома Юре пришлось давать отчет папе — зачем он взял лошадь без спроса. Врать отцу он не мог, а сказать правду не хотел. Поэтому упрямо молчал, «бычком» опустив голову и уставившись глазами в землю. За упрямое молчание Петр Зиновьевич запретил ему ездить верхом, пока он не расскажет, что заставило его соврать конюху. Юра шумно вздыхал, но молчал, вспоминая сказанные как-то Татой слова: «Любовь требует тайны».

И все-таки Алеша заговорил первый:

— Только п-последний слюнтяй будет из-за девчонки дружбу ломать. Ты Андрей, а я Остап и даже сам Тарас Бульба, вот я кто.

— Я Андрей? — возмутился Юра.

— А кто п-предал запорожцев и ради красавицы п-перебежал к ляхам? Андрей! Я тебя п-породил, сказал ему Тарас Бульба, я тебя и убью… Становись!

— Но изменник Андрей с саблей в руке на своих пошел! А мы ведь давно в войну с девчонками не играем. Я не изменял!

— Все равно ты изменник!

— А ну повтори!

— И п-повторю — изменник!

— Ой, замолчи лучше, пожалеешь!

— П-подумаешь, испугал!

— Сам втюрился в Ирку, вот и ревнуешь!

— Я? Ревную? Д-да ты что? Я ненавижу д-девчонок и никогда в жизни не буду с ними ни д-дружить, ни играть. А Ирка форменная дура и вертихвостка. Так и передай ей!

В это время Алешу позвали.

Юра закричал ему вслед:

— Ага, удираешь! Трус!

Подслушавшая этот разговор Нина передала его Ире. Та рассердилась.

— Ты сейчас же должен вызвать негодяя, порочащего честь женщины, на дуэль, — объявила она Юре.

— Как — на дуэль? — спросил Юра.

— Так, как Ленский вызвал Онегина.

— Дуэль? Это интересно! — Но все же Юра засомневался, как же можно стреляться с лучшим другом.

— Ведь Ленский и Онегин тоже были друзья, — возразила Ира.

Скрепя сердце Юра решился. Он выбрал себе секундантом Тимиша, который сначала заартачился, но потом, сказав, что хлопцы должны и подраться, согласился пойти к Алеше и передать ему вызов.

9

Дуэль состоялась в каменоломне. Секундантом Юры, кроме Тимиша, был Гнат. Секундантами Алеши — семинарист Сашка и Борька-Табаки. Он, этот Борька, особенно радовался ссоре двух друзей.

Дрались на шпагах — выструганных сухих дубовых палках, заостренных на концах.

Конечно, Ира под огромным секретом сообщила каждой из подруг: «Только тебе, поклянись молчать!..» — о том, что Юра и Алеша будут драться из-за нее на дуэли.

Поэтому наверху по краям каменоломни уселись многочисленные зрители, кричавшие: «Скорее!».

Дуэлью командовал Сашка. Среди гранитных глыб выбрали ровную площадку. Саша выложил на ней камешками прямоугольник, отмерил по десяти шагов в каждую сторону и пробасил:

— Я надеюсь, никто из вас не трус и вы не будете извиняться. Сходитесь и деритесь, как Давид и Голиаф в священном писании, не на жизнь, а на смерть. Вперед!

— Начнем, пожалуй! — пропищал шакал Табаки.

Юра и Алеша устремились навстречу друг другу.

Обычные правила разрешали при поединке на шпагах лишь колоть и отбивать, запрещалось трогать лицо и шею. Нельзя было и рубить с плеча, как саблей. Но для этой дуэли Сашка объявил шпаги саблями и требовал, чтобы рубили.

Палки сухо стучали. Противники яростно отбивали удары друг друга. Высокому Юре было удобно — рубить Алешу по голове, но это запрещалось правилами, к тому же Алеша ловко подставлял палку и отскакивал, а затем наскакивал сам, стараясь ткнуть Юру в грудь.

Ярость обоих подогревалась криками зрителей. Наконец Юре удалось сильным ударом откинуть палку-саблю Алеши и ткнуть его острием в плечо. Капля крови на месте дырочки в рубашке отметила попадание. Алеша изловчился и после ложного выпада ткнул Юру в руку у пальцев, распорол кожу. После этого разозлившийся Юра ударил Алешу палкой по уху. Алеша бросил саблю, обхватил Юру руками за пояс и укусил в плечо.

Противники упали на землю.

Тимиш закричал:

— То негоже! Разнимем их!

Сашка срывающимся голосом заорал:

— Не трогай, пусть дерутся! — и, схватив Тимиша за руки, не пускал его разнять дерущихся.

Гнат вступился за Тимиша, Борис — за Сашку, секунданты тоже начали драться. Началась всеобщая баталия. Неизвестно, чем бы все окончилось, если бы не приехали подводы за камнями. Дерущихся разогнали.

Ира перевязала своим носовым платком рану Юры и сказала:

— Носи на память!

Она торжествовала. Девочки осудили ее поведение и перестали с ней разговаривать.

— Завидуют… — небрежно сказала Ира.

Это сражение было последним. И вовсе не потому, что взрослые запретили мальчикам играть в войну. Скоро надо было уезжать в Екатеринослав, появились другие заботы и интересы.

Юра теперь был всегда с Тимишом.

— Расходятся, Юрко, наши шляхи, — сказал Тимиш. — Моя гимназия — скот пасти, а твоя — книжки учить. Станешь ты агрономом, встретишь и не узнаешь. Вот моя думка.

— А ты, — смешался Юра, — учись дома. Экзамен приезжай сдавать.

— Нет, расходятся наши шляхи. Но ты не забывай. Пиши!

Чтобы показать, что он не забывает друга, Юра через день позвал Тимиша на лекцию для всех по физике. Шир-хан Кувшинский обещал показать «синематограф», которого здесь никто еще не видел и о котором ходило так много разговоров.

Тимиш, Юра с Алешей, Ира и все остальные впервые в своей жизни увидели в большом темном классе над головами сноп яркого света. По белой стене перед их глазами двигался поезд. Из паровозной трубы валил дым, колеса вращались, только почему-то в обратную сторону. Потом показали паровоз, мчавшийся прямо на них, все ближе, ближе, того и гляди — задавит. И хотя каждый понимал, что это только фотография паровоза, Борька-Табаки все же отбежал к стене, а Нина спрятала лицо в колени. Потом показывали охоту на оленей. Из леса выскочил большой олень, за ним мчались собаки, охотники стреляли из засады.

В заключение Кувшинский сказал, что в городах уже показывают большие картины — комедии и драмы, и объяснил, как устроен синематограф. Он что-то чертил на доске. Но никто из ребят ничего не понял, кроме слов «фокусное расстояние». Значит, синематограф — это интересный фокус.

Приближались дни отъезда. О ловких и тайных способах подсказки «засыпающимся», о тиранах-второгодниках и средствах борьбы с ними, об охоте воспитателей за «курцами», о трамвайных и театральных зайцах, о боях между классами и гимназиями, о бойкоте учителей, о карцере, о «волчьем билете» и прочем Юра мог слушать часами…

А потом бывшие вольные пташки с грустью распростились с любимыми лошадьми и собаками, с речкой Саксаганкой, со степными курганами. И в одно серое туманное утро в одном и том же поезде, в одном и том же вагоне оказались присмиревшие Юра (он же Маугли, Геракл, Тарас Бульба), Алеша (он же Каа, Геракл, Остап и атаман Наливайко), Ира — черная пантера, Борька-Табаки, Сашка — семинарист, Тая — епархиалка и другие ученики. Их сопровождали озабоченные, волновавшиеся мамы.

Удивительное дело! В вагоне Юрой овладевало то радостное возбуждение, ликование — он едет, едет, он гимназист! То вдруг начинало чуть-чуть щемить сердце и горло… Жаль было расставаться с родителями, с друзьями, с Тимишом. И, очень странно, жаль было расставаться с военнопленным Вацлавом Гиляком…

Зато Отто Пупхе Юра ненавидел. Он думал о том, что казак Кузьма Крючков отлично делал, когда накалывал на пику таких Пупхов. Он бы сам… И тут же он мысленно представил себе, как он будет прямо из окна гимназии наблюдать за солдатскими учениями.

Теперь он мог думать только о будущем…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МАЛЬЧИКИ И ВИНТОВКИ.

Глава I. ПЕРВАЯ КЛАССИЧЕСКАЯ.

1

Юра сидел на скамейке возле гимназии и смотрел на мощенную булыжником Соборную площадь. Солдаты маршировали, падали на землю, стреляли…

Юра подбежал бы к ним поближе, но он дал маме честное слово ждать ее здесь — она пошла внести деньги за его обучение и содержание в пансионате при гимназии.

Мимо него то и дело проходили гимназисты, большие и маленькие. Он внимательно приглядывался к ним и уже твердо решил про себя подражать старшеклассникам: форменные фуражки были надеты на них с шикарной небрежностью, они уверенно держались и разговаривали о своих делах так громко, будто на улице никого не было. Этот «стиль военного времени» гимназисты заимствовали у гвардейских офицеров, державшихся так, словно, кроме них, на свете не существует людей…

Мужчина, с очень аккуратными бородкой и усами, в щеголевато сшитой форме преподавателя, свернул с тротуара к Юре и внимательно посмотрел на него. Юра вскочил и поклонился. Учитель ответил на поклон и спросил, почему он сидит здесь один. Юра объяснил.

— Будем знакомы, — сказал подошедший. — Я ваш воспитатель Феодосий Терентьевич. Вежливость — признак правильного воспитания. Вы вежливый мальчик. Но издавна установились правила этикета: когда здороваешься, надо обязательно обнажать голову. Повторим!

Юра был приятно поражен. Это был первый взрослый человек, обратившийся к нему на «вы». Воспитатель вернулся на тротуар и снова пошел к Юре.

Юра вскочил, кивнул и снял кепку.

— Не так. Сядьте!.. Встаньте!.. Снимите фуражку и кланяйтесь. Повторим!

Юра опять вскочил, снял кепку и поклонился.

— Кланяться надо одной головой, а не вихляться всем туловищем. Повторим!

И снова Юра получил замечание. Он «боднул», а надо кланяться с тактом. И опять ему было предложено повторить.

В следующий раз Юра сделал почти так, как следовало, но…

— Вы не кланяетесь, а преклоняетесь, как иконе. Надо проявлять почтение, но сохраняя достоинство. Со взрослыми первым здоровается младший, в обществе первым приветствует входящий. Не следует первым подавать даме руку. Дама сама, если пожелает, подаст вам руку. Уважаемым дамам, бабушкам руку надо целовать. Девушкам руку не целуют. А кто из учеников вашего класса должен поздороваться при встрече на улице первым? Тот, кто вежливее!

Вокруг Юры и Феодосия Терентьевича собралась группа гимназистов и реалистов, любующихся «дрессировкой молокососа». Но Феодосий Терентьевич так посмотрел на них, что они с независимым видом тотчас же двинулись дальше. Демонстративно остались только два реалиста, для которых гимназический воспитатель не был начальством.

Юра застеснялся и после нового предложения повторить, нахмурясь, буркнул:

— Я уже знаю!

— Повторите! — спокойно, но твердо приказал воспитатель.

Юра упрямо наклонил голову и уставился глазами в землю.

— Вы, Юра Сагайдак, пока еще не зачислены в пансион и еще не в форме. А на будущее запомните: требование воспитателя — закон. Под взглядами посторонних вы вдруг начали стесняться, а ведь вы не делаете ничего постыдного. Вы боитесь показаться в глазах других смешным. Это верно, с общественным мнением надо считаться. Но прежде всего надо поступать так, как велит долг, и не подлаживаться под вкусы зевак. В том, что вы учитесь приветствовать своего наставника, повторяю, ничего зазорного нет. Посмотрите на плац. Видите там офицера? Мимо проходят солдаты, отдают ему честь, и снова заворачивают к нему, и снова козыряют, а ведь солдаты — взрослые люди. И так во всех армиях мира. Там, где собрано много людей для выполнения какой-то задачи, — в армиях, учебных заведениях, — должны быть определенные правила отношений между ними. Иначе это будет неорганизованная толпа. Вы еще поймете, насколько важна в жизни дисциплина.

Мимо прошли гимназисты и поздоровались «как должно». Воспитатель ответил им и выжидательно посмотрел на Юру.

— Я повторю! — сказал Юра и с пылающим лицом повторил и два, и три, и четыре раза.

— Довольно! Отлично! У вас есть характер и сила воли. Я бы с удовольствием потолковал с вами, да спешу на дежурство. Еще увидимся.

Воспитатель, пряча улыбку, церемонно приподнял фуражку. Юра повторил.

— Эй, дрессированная обезьяна! — задиристо окликнул Юру реалист.

— А ну, повтори, конфетку дам! — вторил, ухмыляясь, другой.

— Сами вы обезьяны из Бандерлога! — выкрикнул разозлившийся Юра.

— Только не удирай, я хочу у тебя пересчитать зубы!

— Сдачи получишь! Своих рук и ног не сосчитаешь!

Неизвестно, чем бы закончилась эта перебранка, но тут из калитки вышла Юлия Платоновна.

— Поздравляю! Отныне ты законный гимназист. Пойдем в пансион, будем венчать тебя на царство. — И она ласково улыбнулась.

В вестибюле гимназии их встретил Феодосий Терентьевич. Юра раскланялся с ним по всем правилам и тревожно ждал, что он скажет маме.

Но он кратко заметил:

— Мы уже познакомились, у калитки.

Здание гимназии, построенное буквой «П», было обращено длинными крыльями во двор. Пансион занимал весь нижний этаж. Слева, если стоять лицом к центру здания, помещался репетиционный зал пансионата. Там вечером готовили уроки, а освободившись, можно было читать, рисовать, играть.

Все правое крыло было занято спальнями. Узкие кровати с тумбочками у изголовья тянулись в четыре ряда. Тут же, у стены, стояли две кровати дежурных воспитателей.

Юра попросился в туалетную комнату. Там пахло табаком. На дверях кабин и на стенах виднелись надписи.

— Опять успели! Безобразие! — возмутился Феодосий Терентьевич. — Запомните, Сагайдак, пачкать стены надписями и курить гнусно! Виновники наказываются.

Когда они возвращались по коридору, Феодосий Терентьевич тронул Юру за плечо, остановился и сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы вы подумали над тем, что должно отличать человека от животного. У молодых людей есть стремление казаться старше — им представляется, будто грубость равняет их со взрослыми. Увы, только с шалопаями. Люди стремятся к опрятности, внутреннему и физическому здоровью. А эти пачкуны — взгляните на стены! — хуже иных животных.

Юра внимательно слушал. Вот так же «на равных», как со взрослым, разговаривал с ним отец. Юра пообещал не курить, не ругаться и не пачкать стен.

Они заглянули в столовую. Рядом находилась комната каптенармуса, где выдавали форму. Тут же была комната-кладовка, в которой хранились посылки, присланные гимназистам из дому.

— Вот здесь ты будешь получать от меня посылки, — сказала Юлия Платоновна.

2

На втором этаже Юра не без трепета вошел в помещение первого класса. Большая комната. Четыре широких двустворчатых окна. Черная классная доска. Три ряда парт, по пять в каждом ряду. Возле учительского стола — широкая полукруглая кафедра. В столбах солнечного света, тянувшихся из окон, суетились пылинки. Юра украдкой посмотрел на маму. Какая она хорошая и красивая! Только печальная. Это потому, что оставляет его здесь.

Проходя коридором, Юра вдруг увидел через застекленную дверь винтовки. Чтобы получше заглянуть в комнату, Юра даже прижался лицом к стеклу. Настоящие винтовки! Они стояли в деревянных стойках по десяти с каждой стороны. И таких стоек много.

— Наш спортивный зал, — пояснил Феодосий Терентьевич. — Показать не могу, ключа с собой нет. Винтовки для военных занятий.

— Разве учащихся призывают? — встревожилась Юлия Платоновна.

— Что вы! Но современные молодые люди так тянутся ко всему военному! К тому же указание министра просвещения… Впрочем, вашему сыну призыв не грозит! — Воспитатель тепло улыбнулся.

— Я боюсь другого. Он слишком любит оружие.

— Не только он. Все гимназисты бредят теперь войной, доблестными подвигами…

— А какие это винтовки? — заинтересовался Юра.

— Учебные, для строевых занятий. Они целиком деревянные, но выглядят как настоящие, правда?

Юра разочарованно отвернулся и протянул:

— А трехлинеек, значит, нет?

— Какие знания! Есть. Десять штук. Для старшеклассников. Вон на том краю стоят. Пойдем дальше!

Но Юра снова прильнул к стеклу. Сразу же незнакомая, чужая ему гимназия стала интересной.

— Пойдем! — потребовала мать и добавила: — Я уже говорила вам — опасное увлечение оружием. Очень прошу вас, не поощряйте этого… Пойдешь ли ты наконец!

Они вошли в огромный светлый актовый зал. Он служил для утренних молитв, здесь гимназисты прогуливались на больших переменах, здесь танцевали на вечерах и балах. Сейчас зал был пуст. Посреди дальней стены — большой, во весь рост, портрет царя. По боковым стенам — белые мраморные доски с фамилиями окончивших гимназию с золотой медалью.

Юра вспомнил Иру, ее рассказы об этом зале… «Винтовки для занятий в гимназии, военные занятия на площади, танцы с Ирой… Нет, скучно не будет», — решил он.

Настало время расставаться. Мама просила воспитателя «помочь ребенку освоиться», «обращаться с ним помягче», «защищать от драчунов», «ведь он маленький»… Юра был возмущен: какой же он маленький, если ему десять лет, а на вид дают двенадцать и даже тринадцать! Поэтому при прощании он резко вырвался из маминых объятий: пусть все видят, что он не «маменькин сынок», не «лизун».

Мать перекрестила воздух над ним. Феодосий Терентьевич взял из рук ожидавшего гардеробщика пальто Юлии Платоновны, помог надеть, поцеловал ручку, пожелал успехов, открыл двери.

Юра смотрел и думал: «Он умный и добрый».

В стеклах парадных дверей мелькнула мамина шляпа с огромными полями и букетами цветов, и дверь захлопнулась.

— Твоя мать — достойная женщина! — сказал повернувшись к Юре Феодосий Терентьевич. — Ты должен любить и уважать ее и не огорчать плохим поведением. А сейчас пойдем к каптенармусу. Пора гадкому утенку стать лебедем. — И он улыбнулся.

Когда Юра переоделся в форму, он посмотрел на себя в большое зеркало и замер. На него смотрел не по годам вытянувшийся, худенький незнакомый гимназист в длинных темно-серых брюках, такого же цвета гимнастерке с блестящими форменными пуговицами, подпоясанный широким поясом, на котором сверкала медная бляха с гербом. Правда, шея была слишком длинной и торчала из воротничка. Но выражение продолговатого лица с высоким лбом и выдающимся вперед подбородком было решительным. Небольшие синие-синие глаза смотрели пристально. Юре не нравился только рот — маленький, «красивенький», как у девчонки, и потом еще ямочка на подбородке. Но она была, как у папы, и поэтому Юра мирился с ней.

— Пойдем, познакомлю со сверстниками, — предложил Феодосий Терентьевич. — Почти все уже приехали и сейчас играют во дворе в мяч, городки и лапту.

3

Юре снился странный сон. Будто он — Маугли, но в гимназическом мундире и раскачивается на лиане в джунглях, а обезьяны из Бандерлога звонко хохочут среди ветвей, трещат, толкаются.

— Вставай, соня! Третий звонок! — раздался сердитый голос. Чья-то рука трясет Юру за плечо, дребезжит звонок.

Все умывальники заняты старшеклассниками. Юра сунулся было к кому-то, чтобы вымыться «за компанию», но его обрызгали водой. Сунулся ко второму — тоже. Он вытер брызги с лица и побежал обратно, «доодеваться».

— Уже?! — Молодой рыжеволосый воспитатель Петр Петрович провел рукой по его мокрым волосам.

В столовую шли строем, первоклассники впереди. На скамьи за широкий стол сели по команде, после молитвы, прочитанной дежурным.

— Запомните свои места! — приказал Петр Петрович, стоя во главе стола младших гимназистов.

Юра огляделся, поискал глазами Гогу Бродского, замешкался и получил замечание.

По звонку собрались в большом зале. Каждый класс стоял на отведенном ему месте, в два ряда, лицом к портрету царя. Впереди всех стоял инспектор. Небольшого роста, пузатый, с маленькой головой, он очень напоминал деревянную матрешку, только очень надувшуюся, большую. Внутрь него можно было сложить целый класс матрешек, одна в другую.

— Смирно! — скомандовал инспектор.

Классы замерли. От двери к портрету важно шагал директор — очень высокий, очень широкий, с огромной головой, сидевшей без шеи, прямо на квадратных плечах. Волосы у него были подстрижены ежиком. Скуластое мясистое лицо кончалось бородкой «лопатой». А глаза — чуть видные точки.

— «Бульдог», — мысленно назвал его Юра.

Священник пробасил молитву, гимназисты спели «Отче наш», «Царю небесный», а потом старшеклассники затянули «Боже царя храни!».

— Пойте, все пойте! — яростно шептал первоклассникам рыжий воспитатель.

И Юра испуганно запел.

В класс шли тоже строем. Юра старался разглядеть, где же Гога Бродский, ему очень хотелось встретить земляка.

Первый урок. Воспитатель, знакомясь с классом, вызывал учеников по алфавиту. Хлопали доски парт, один за другим вставали мальчики под любопытными взорами товарищей. И потянулись дни, наполненные трезвоном с раннего утра до позднего вечера: звонки-враги будили по утрам, требовали в класс, посылали готовить уроки или заставляли ложиться спать. Звонки-друзья освобождали днем от уроков, а вечером от занятий или наконец-то приглашали в столовую.

Хорошо своекоштным, жившим дома: кончил дело и гуляй! А пансионатные даже после уроков оставались в стенах гимназии, как арестанты. Только спускались со второго этажа на первый. И опять звонки!..

После обеда разрешалось погулять во дворе. Двор был большой. Кое-где на нем высились старые дубы и липы, вокруг которых виднелись островки измятой и пыльной травы. Сюда во время большой перемены сбегалась вся гимназия. Здесь же находились спортивные брусья, лестницы, канаты, на которых показывали свое гимнастическое умение старшеклассники.

Чтобы отправиться в город, даже выглянуть на улицу, надо было пройти через допрос воспитателя: «Зачем? Куда? С кем?..».

Юра мечтал выйти за ворота лишь с одной целью: пересечь тротуар, мостовую, трамвайную линию и поближе посмотреть, как занимаются на площади солдаты.

— Одному? Нельзя! Подыщите компаньонов…

Прежде всего он побежал к Пете Поленову. С Петей.

Он сидел за одной партой, в спальне их койки стояли рядом, в столовой он был его соседом. Потом Юра уговорил Колю Истомина — соседа по койке справа. И, наконец, Поля Загоруй-Полесского, второгодника, сидевшего в классе на задней парте.

За это короткое время Юра ближе узнал только этих мальчиков. Петя был охотником. Настоящим! Он не говорил «я убил», а «я взял», а это уже кое-что значит для того, кто смыслит в охоте. Петя уже «взял» трех зайцев и одиннадцать уток. Кроме того, он «взял» шесть диких голубей и двух вальдшнепов. Мог бы соврать: убил двадцать зайцев и двести уток — проверить нельзя. Но он не «заливал». В его рассказах об охоте, о ружьях, о стрельбе чувствовался охотник. И Юра поверил, когда Петя рассказал о собственной двустволке двенадцатого калибра фирмы Де Фурни, легонькой и прикладистой. Это подарок отца, доктора, страстного охотника и рыболова. Петина мама, оказывается, как и Юрина, тоже боялась, сердилась и была против охоты. Это еще больше убедило Юру, что Петя не врет. И когда Петя сказал, что он «взял» волка, Юра поверил.

Юра рассказал, как он ловил огромных карпов. Сколько? Много. Кроме того, он сам сделал из водопроводной трубы превосходное ружье, стреляющее настоящими пульками. А в степи у них появляются характерники и разбойники! И в курганах — клады. Ему, конечно, очень хотелось рассказать о найденном кладе и о том, как их «водило», но он удержался. Засмеют… И, кроме того, он ведь дал честное слово дядьку Антону не болтать об этом.

Коля Истомин, сын уездного земского начальника, был похож на девочку. У него была тонкая, хрупкая фигурка, мелкие черты лица, изящный носик и пухлые губки. Он был очень застенчив и истово религиозен. Другим лишь бы отбарабанить молитву, а он перед сном на коленях бил поклоны. Его дразнили — он молчал, задирали — он отворачивался, приставали — он уходил, оскорбляли — он терпел и всегда просил оставить его в покое. На второй же день занятий воспитатели ставили его в пример всем. Его прозвали святошей.

— Ошибся адресом, — говорили ему, — тебе надо было бы в духовную семинарию идти, стал бы архиепископом, в золоте ходил, руку давал целовать, в карете ездил.

— Нет, я решил обязательно стать, как дядя, изобретателем, — невозмутимо отвечал Коля.

Все мальчики удивлялись.

— Ты что же, новые молитвы будешь изобретать? — спрашивали его смеясь.

Коля сидел на самой задней парте, выбранной им из скромности, вместе с второгодником Ипполитом Загоруй-Полесским, сыном военного подрядчика. Еще в прошлом году он получил прозвище «Заворуй-Подлецкий» или коротко — «Заворуй». У Поля все было очень большим: и лунообразное лицо с преждевременными морщинами, и нос, разлапистый в ноздрях, и постоянно приоткрытые, очень толстые губы, и растянутые уши. Его дразнили: глазки — как салазки, нос — как барбос, губы — как трубы.

Заворуй курил, сквернословил и писал на стенах, бил маленьких и лебезил перед старшеклассниками. Услышав, что Петя убил волка, он пристал к нему:

— Дай пастилы, и я буду рассказывать, что ты убил пять волков.

— Зачем? Я никогда не вру, — ответил Петя.

— Не врешь? Ну ладно!..

Через несколько минут к Пете подошел гимназист и спросил, правда ли, что он убил двадцать волков.

— Одного! — отрезал Петя.

С тем же вопросом подошел второй, третий…

— Теперь дашь пастилы? — снова пристал Заворуй.

— Пошел к черту!

Но Петю уже прозвали бароном Мюнхгаузеном. Это было самое несправедливое прозвище, какое только можно было ему дать. Но оно надолго пристало к нему, правдивому, никогда не лгавшему. Заворуй не обижал и даже защищал только Колю, так как Святоша помогал ему решать задачи и давал списывать. Заворуй был болтлив, знал множество историй о похождениях воровских шаек, о купцах и мошенниках.

Феодосий Терентьевич отпустил эту четверку на площадь с условием, чтобы они не уходили далеко и были видны из окон гимназии.

4

На площади одновременно занималось много групп. Раздавались команды: «На пле-чо!», «К но-ги!», «На рру-ку!», «Крру-гом!», «Коли!», «Смирна-а-а-а!», «Р-р-р-р-а-а-зойдись!».

Присмотревшись к винтовкам, Юра очень удивился. У большинства солдат винтовки были ненастоящие, только штыки всамделишные.

Заворуй объяснил:

— На фронте винтовок не хватает, поэтому здесь обучают деревянными.

Солдаты становились перед офицерами за четыре шага во фронт, отдавали честь, отвечали на приветствие. А когда над площадью понеслись звуки марша и солдаты, четко отбивая шаг, пошли мимо них взвод за взводом, рота за ротой, у Юры сладко замерло сердце и на глаза навернулись слезы — так хотелось ему самому маршировать.

Вдруг раздалась команда Заворуя:

— Гимназисты, за мной!

И сам он побежал к солдатам, пристроился к задней шеренге и пошел в ногу. Юра, Петя и Коля сейчас же пристроились к нему.

Так они прошли всю площадь. Выполнили «Кру-гом!», а когда на середине площади раздалась команда «Налево!», они оказались перед строем идущих на них солдат. Юра замешкался. И рука солдата в крайнем ряду, которой тот размахивал вверх и вниз в такт шагу, больно ударила его и швырнула на землю. Юра так оторопел, что даже не сразу вскочил.

— Грубиян! Не мог отвести руку! — сказал он, поднимаясь.

— Посторониться? Солдат? Да ты что? — удивился Заворуй. — Прикажет сейчас офицер этим солдатам шагать в воду, в болото, в огонь — обязаны маршировать, пока не будет команды «Ро-ота, стой!». И по живому человеку пройдут, если он зазевается. Вот!

Юре стало очень страшно. В оловянном взгляде солдата, в его заученных движениях, которые даже не замедлились, когда на его пути оказался мальчик, было что-то такое неживое, слепое… Теперь он уже без умиления, с опаской смотрел на марширующих солдат.

Заворуй приказал Коле и Пете «отсвечивать» на месте перед окнами гимназии, чтобы обмануть воспитателя, а Юру позвал с собой:

— Сбегай за папиросами, будешь знать адрес.

Тут же он собрал со всех по копейке. Коля дал, но предупредил, что курить не будет.

В маленькую лавочку на углу площади Заворуй не зашел, послал Юру.

— Я Соне должен, — объяснил он, — а тебя она не знает. Дай три копейки и скажи — десяток папирос «Трезвон» и спички.

Юра вошел в лавочку с трепетом — ему еще не приходилось покупать в лавках.

За прилавком стояла толстая еврейка.

Юра подошел, положил три копейки на прилавок и, смущаясь, вежливо попросил:

— Продайте, пожалуйста, папиросы и спички.

— Какие вам папиросы?

Юра забыл название.

— Какие-нибудь…

— У меня коммерция, я продам. Но скажите, молодой человек, неужели ваши мама и папа не говорили вам, что курить вредно? В вашем возрасте это просто чахотка. Я лучше вам продам конфет на три копейки. Вот. Держите. А это конфетка от меня, кредит, чтобы заходили.

Юра, покраснев, взял конфеты, выбежал, разыскал за деревьями Заворуя и подал их ему.

— Вот здорово! — обрадовался тот, засовывая конфеты в карман. — А где папиросы?

— А она продала конфеты вместо папирос.

— И ты взял? Да какое ты имел право тратить без спроса чужие деньги на конфеты? Беги обменяй!

— Не пойду! — Юра упрямо наклонил голову и уставился в землю.

— Ты вор, ты украл наши деньги! — заорал Заворуй.

— На тебе твои деньги. — Юра полез в карман, вынул свой кошелек и начал рыться в нем.

Заворуй выхватил кошелек, выудил двугривенный, показал:

— Дам сдачи, — сунул кошелек в карман и побежал в лавку.

Он вернулся веселый, провел Юру за дерево, оглянулся, положил бумажную пачку на ладонь, щелчком выбил оттуда папиросу, вторую, дал прикурить и сам закурил.

До этого Юра пробовал как-то курить с Ирой, но ему не понравилось. Сейчас он втянул дым в рот и выпустил. Но Заворуй заставил его пускать дым через нос, затягиваться. Юру мутило.

— Отдай кошелек! — потребовал он.

Но Заворуй сунул Юре в карман только папиросы и спички.

— Потом, потом рассчитаемся, а теперь скорее идем.

Когда они вернулись в пансион, Петр Петрович шумно понюхал воздух и скомандовал Юре:

— Дыши!

Затем он обыскал его, нашел в кармане папиросы и тут же послал в карцер.

Заворуй так и не отдал кошелек. А там был почти рубль. Юра спросил его раз, второй.

— Да что ты пристал! Потерял, ей-богу, честное слово, — Заворуй перекрестился, — потерял. Деньги — ерунда! Мой папахен скоро пришлет мне много. Тебе отдам, всех вас угощу, покатаю на извозчике по всему городу. Знаешь, мой папахен — подрядчик. А во время войны подряды на армию — золотое дно! Он поставляет для армии кожу, шерсть, крупу, а скупает это у мужиков и помещиков трех губерний! Знаешь, сколько зарабатывает? Ого-го! Повезло нам, что война!

Однако на следующий день Петя видел, как Заворуй платил на улице за мороженое из Юриного кошелька. Юра перестал разговаривать с Заворуем, но тот только посмеивался.

5

Военные занятия гимназистов начинались с четвертого класса. Велись они во дворе. Юра, у которого к этому времени уже не было уроков, конечно, крутился здесь. Командовал прапорщик Седельников, слегка прихрамывавший на простреленную левую ногу. Он не позволял мальчикам младших классов притрагиваться к винтовкам. Да и сами старшеклассники очень ревниво относились к оружию и отгоняли «кильку». Только один раз, когда прапорщик и старшеклассники окружили директора и о чем-то его просили, Юра, Петя, Заворуй и другие схватили из пирамиды винтовки и начали выполнять ружейные приемы.

Директор заметил, остановил ринувшегося к ним прапорщика и с улыбкой сказал:

— Похвальное усердие! Молодцы!

С тех пор лучшим ученикам первых трех классов позволили заниматься в строю, для чего выделили две берданки и пять «деревяшек». Юра, старавшийся учиться как можно лучше, пять раз удостоился чести принимать участие в военных учениях гимназистов.

Юра дружил с Петей, с Колей, но ему очень хотелось иметь хоть одного приятеля из старшего класса. Ведь здесь учится Гога Бродский. Хотя воспоминания о Гоге были не очень приятными, но все же Гога — это земляк, это старший товарищ, это разговоры о доме. К тому же Гога мог заставить Заворуя вернуть кошелек, подарок мамы. Юра решил непременно найти Гогу. И они встретились в репетиционном зале, когда готовили уроки.

Гога удивленно, сверху вниз посмотрел и сердито спросил:

— Чего пристаешь, килька?

— Здравствуйте! — Юра тряс его руку, от радости он был готов расцеловать Гогу.

— А ты разве знаешь меня?

— Я Юра Сагайдак!

— А, это ты!.. — безразличным тоном произнес Гога. — Слушай, Сашка, новый анекдотец, — обратился он к долговязому и сказал что-то такое, от чего тот присел и закатился визгливым смехом.

Юра не понял.

Вошел Феодосий Терентьевич и крикнул:

— Сейчас же по местам! Заниматься!

Все разбежались.

Когда воспитатель вышел, Гога подошел к Юре и сильно щелкнул его по голове:

— Ты что, подслушиваешь наши разговоры? Ты знаешь, что ябедам бывает? Получи задаток!

Толчок всей пятерней в лицо отшвырнул Юру, и он больно ударился головой о стенку. Вскочив, Юра бросился на Гогу с кулаками. Но удар под челюсть — и Юра отлетел в угол.

Он очнулся на столе. Вокруг него, заслоняя его собой, стояли старшеклассники и нарочно громкими голосами спорили о каком-то Белинском. Юра уже открыл было рот, чтобы крикнуть, но спохватился, подумав: «А потом? Гогу — в карцер, и я — ябеда?», и постарался незаметно сползти со стола. Все стояли спиной к нему.

— Почему вы здесь, Сагайдак? — раздался голос Феодосия Терентьевича, заглянувшего через головы воспитанников.

— Слушаю… о Белинском…

— Сейчас же станьте, как положено. Оправьте рубаху. Пойдите на место! Ваше поведение разочаровало меня. Вы поддаетесь дурным влияниям.

Юра оправил гимнастерку.

— Разве вы можете интересоваться Белинским? Вам рано, ни к чему…

— Я хотел почитать…

— У нас полны шкафы книг. Идите выберите интересную для своего возраста и читайте, а потом мне расскажете о прочитанном. Уроки вы приготовили? Пойдем проверим.

Задачи были еще не решены. Снова выговор…

Они встретились с Гогой на следующий день в коридоре. Тот посмотрел на Юру, как на пустое место, и прошел мимо.

Лежа вечером в постели, Юра вспомнил, как мама говорила: «Держись к Гоге поближе. Это твой главный защитник». Вот так защитник! Сам здоровый, как бугай, а слабого бьет. И Юра стал придумывать месть Гоге, одну страшнее другой. Куда там Гоголю! И до этого Юра про себя часто придумывал разные приключения, а с этих пор он каждый вечер стал сочинять себе перед сном сказку. Он превращался в грозного Тараса Бульбу, в Геракла, в Маугли. И всегда грозная кара настигала гнусного Гогу! Постепенно из этих сказок Гога исчезал. И тогда Юра перевоплощался просто в черного волка, или в повелителя джиннов, или в мальчика-богатыря, путешествовал по Индии, открывал Северный полюс, спасал корабли и совершал другие подвиги.

6

Дни сменялись днями. Облетели желтые листья. Мокрую землю сковал заморозок. Выпал первый снег и стаял. И снова выпал снег и уже не растаял. А звонки звенели каждый день — утром, днем, вечером…

Первоклассники изучали не только русский язык, арифметику, закон божий, их учили хорошим манерам, рассказывали о славных русских героях, защищавших веру, царя и отечество, учили петь. Учитель пения, похожий на суслика, шевелил топорщившимися усами, грозил камертоном то одному, то другому, бил их этим камертоном по голове, требуя тянуть за ним: «До-о-о!».

Гимназисты, обладающие голосами, пели в церковном хоре. Им везло — их отпускали по вечерам на спевки в церковь при женской гимназии.

Юра не любил петь, но для развлечения и чтобы попасть в женскую гимназию (вдруг увидит Иру!) попросился в хор. Его дискант понравился регенту. Но пение оказалось очень скучным делом. Одно и то же надо было повторять и раз, и три, и семь раз подряд.

Гимназический церковный хор наконец был приглашен в женскую гимназию. Но девочек в церкви было так много, что, к Юриному огорчению, издалека узнать среди них Иру было невозможно.

Раньше в первом классе учили немецкий язык, теперь же учить немецкий считалось непатриотичным, и он был заменен французским. Впереди же была латынь — первоклассники уже теперь с трепетом прислушивались, как зубрили латынь третьеклассники. Все они ненавидели этот предмет, этот «мертвый» язык.

Воспитатели, Феодосий Терентьевич и Петр Петрович, объясняли гимназистам, что образованному человеку необходим латинский язык, что латынь — основа романских языков: французского, итальянского, испанского. А в ботанике, зоологии, медицине она просто необходима: все названия животных, растений, болезней и лекарств пишутся во всем мире по-латыни.

Гимназисты зубрили и проклинали латынь. Тем не менее щеголять латинскими изречениями и поговорками считалось модным, «шикарным», это возвышало учащихся классических гимназий над всякими там реалистами или учениками коммерческого училища. Даже первоклассник Юра заучил несколько таких латинских изречений, вроде фразы Цезаря: «Вени, види, вици — пришел, увидел, победил».

Юра больше всего любил уроки природоведения. Мир животных, птиц, рыб, растений! Хоть в учебниках обо всем этом говорилось скучновато, Юра всегда открывал для себя что-нибудь интересное. Конечно, он и все его товарищи мечтали о том, кем они будут. Юра объявил, что станет наездником или шофером или будет выводить новые породы животных, например одомашненных тигров, или станет знаменитым сыщиком.

— Будешь полицейской селедкой? — ехидно спросил Петя.

— Я буду сам открывать преступления и ловить преступников, возвращать награбленное, а убийц сам буду карать, — заявлял Юра.

Петя сказал, что станет самым великим путешественником. Только искать и открывать он будет не страны, не золото, а целебные травы и эликсиры. Выпьет его настойку из трав умирающий и сразу же встанет на ноги. Смажет его эликсиром оторванную ногу или руку, и сразу же она прирастет. Даже голова! И он ничего не будет брать с бедных, а с богатых будет получать сокровища и купит пятимачтовый корабль для океанских путешествий.

— Ого! Вот врет барон Мюнхгаузен, а еще от прозвища отказывается! — закричал Заворуй.

Тогда Петя заявил, что он еще будет великим йогом и сможет читать мысли и гипнотизировать на расстоянии. Скажет, например, «Заворуй, ходи на руках вверх ногами!» — и Поль немедленно послушается. «Кайзер Вильгельм, потопи свои германские войска в океане!» — и потопит.

— Вот врет-то! — хлопал себя по бокам Заворуй.

Петя краснел, но стоял на своем.

Афиши о выступлениях йогов в цирке расклеены на всех тумбах. На них были изображены человек во фраке, в белой чалме и с черной повязкой на глазах, висящая в воздухе женщина и отрубленная человеческая голова на блюде, с которого стекала кровь.

«Спешите видеть! Сверхтаинственный Великий Йог из Страны Чудес. Всемогущий магистр черной и белой магии. Вызывает души умерших. Читает мысли на расстоянии. Ест живых ядовитых змей. Слабонервных просим не приходить».

Конечно, в гимназии в те дни только и говорили, что об йогах.

Коля-святоша мечтал совершить величайшее научное открытие. От него Юра впервые услышал о чудесах алхимии, о философском камне, превращающем железо в золото, о перпетуум-мобиле — вечной, никогда не останавливающейся машине. Такой вечный двигатель Коля и собирался изобрести.

Заворуй тоже мечтал. Но всегда только о деньгах, о магазинах в десять этажей, о громадных брильянтах. Это было неинтересно.

7

Только тот, кто учился далеко от дома и жил в закрытом пансионе под наблюдением строгих воспитателей, сможет понять, какая радость ехать домой на каникулы, даже если тебя сопровождает Шир-хан — Кувшинский.

Ира и Юра стояли в коридоре вагона у окна и никак не могли наговориться. Алеша спал. Борька — Табаки спал. Тая читала. Сашка-семинарист и Гога Бродский слонялись по вагону.

За окном проплывали села с чистенькими белыми хатками. Круторогие серые волы, запряженные в ярмо, медленно вышагивали по дороге. На возу сидел дядько в белой холщовой рубашке и смотрел на поезд. Не спеша вращались широкие деревянные лопасти ветряной мельницы. Веселый ветер то врывался в окно вагона, то мчался по раздольной степи, поднимая волны в высокой траве. Такой же ветер, как в тот день, когда они с Алешей шли к горизонту. «Как тогда!» — подумал Юра. И ему захотелось пойти разбудить Алёшу, бывшего друга, дружба с которым так расклеилась после знаменитой дуэли вот из-за этой Иры.

Юра взглянул на замолчавшую Иру и удивился, как странно вдруг изменилась ее поза, даже выражение лица стало другим. У соседнего окна стоял незнакомый кадет и смотрел на нее.

— Чего ты перед ним выпендриваешься?! — сердито спросил Юра.

— Ах, ты еще ничего не понимаешь!

— Ирка, марш в купе! — скомандовал Юра.

— И не пойду! Мне и здесь хорошо. И я не желаю, чтобы мной командовали.

Юра молча схватил ее за руку и, как она ни отбивалась, втолкнул в купе.

— Юра, опять! — скрипуче произнес Леонид Иванович, отрываясь от газеты.

— Папочка, это я… шалила, — выручила Ира.

Юра благодарно улыбнулся, но она повернулась к нему спиной.

На станции их ждал экипаж, запряженный Рогнедой и Орликом. В него сели Шир-хан, Ира, Алеша, Борька — Табаки и Сашка с Таей. А Юра сел на козлы. Правил старик Прокоп Федорович, бывший раньше вторым конюхом. Прежде для Юры существовал только Илько, но сейчас он обрадовался и Прокопу Федоровичу. Юра засыпал его вопросами об Ильке, есть ли письма, спрашивал о Половце, о Стрелке, о других лошадях. Старик растрогался… Илько воюет где-то в Румынии, был легко ранен. Половца мобилизовали, но Бродский отбил его и оставил у себя… Стрелку, Лешего и еще двенадцать других коней мобилизовали. Конюхами сейчас работают только старики да подростки. Тимиш, например…

— Тимиш Нечуй?

— Ага! Старательный хлопец. Просился за тобой ехать, так кони серьезные, а вас много… Еще наговоритесь…

Дома Юру ждала восторженная встреча. Все его обнимали, целовали, удивлялись, как он вырос, хвалили за хорошие отметки. Поздравляли с переходом во второй класс.

Сначала говорил только он. И все слушали, спрашивали и толковали о нем и его Первой классической гимназии, его пансионе, отметках, товарищах. А уж потом, перед сном, начал расспрашивать он.

Тетя Галя помирилась с мужем и вместе с Ниной уехала в Полтаву. Тетя Оля учится в Париже, в Сорбонне. На каникулы она не может приехать, потому что немецкие подводные лодки топят пароходы. Дядя Яша воюет в армии Брусилова, пишет письма, в которых половина строчек вычеркнута военной цензурой. В папином училище многих мобилизовали, даже учеников старших курсов взяли в школы прапорщиков. Пленных уже не двенадцать, а тридцать человек. Вацлав Гиляк жив, здоров.

Встреча с четвероногими друзьями была бурной и радостной. Джоли и Бимба визжали, прыгали, а Гром положил передние лапы Юре на плечи и лизнул в нос.

Затем Юра, набрав полный карман сахара, побежал в конюшню. Пахнуло знакомым запахом сена, конского навоза, смазанной дегтем сбруи. Слышалось похрустывание — лошадиные зубы перемалывали овес, фырканье, стук кованых копыт о деревянный настил. Тимиша не было.

Юра свистнул Рогнеде и показал кусочек сахара. Рогнеда тихо заржала, подошла к решетчатой двери. Юра протянул на ладони сахар: бархатные губы осторожно взяли кусочек.

Он открыл дверь в денник Орлика. Привязанный жеребец захрапел, заплясал на месте.

— Эй, гимназист! — послышался сзади знакомый, радостный голос.

— Тимиш!

Юра обнял приятеля. Они даже поцеловались, чего раньше никогда не бывало. Оба смутились.

— Ты молодец, что приехал! Ох, и жду ж я тебя! Как там у вас в гимназии? Рассказывай. Зимой, когда ты приезжал на рождество, мы толком и не поговорили.

Юра заметил, что Тимиш говорил с ним теперь не как прежде, по-украински, а по-городскому. Может быть, он хотел подчеркнуть, что хоть он и конюх, но учится в сельской школе.

— Вени, види, вици! — решил удивить друга Юра.

— Як? Як?! — совсем по-старому воскликнул Тимиш.

— Это по-латыни: пришел, увидел, победил. Так сказал Кай Юлий Цезарь, римский император и великий полководец. Латынь — основа романских языков, да и в зоологии, ботанике, медицине животные, растения, болезни, лекарства — все называется по латыни.

— Ты гляди!

— А мать как?

— Мать? Опять чиплялись. — Тимиш нахмурился. — Много похоронных на село приходит, вот бабы и не знают, на ком горе выместить.

— От горя? А как твой дядя Василь? Все с костылями?

— Плохо с дядей.

— А что такое?

Тимиш осмотрелся и заговорил вполголоса:

— Пришли старухи скопом мать бить, а дядя как выхватит из печи горящее полено да как на них, да по потылицам! Ну, нажаловались старосте, что он здоровый бугай, на войну не идет, а про войну рассказывает, что она только богатеям, генералам да царям треба. Староста и отписал в волость, чтобы приезжали и арестовали дядю, как агитатора.

— А что такое агитатор?

— Не знаешь? Учили, а не доучили… Ну, те, что не хотят сами воевать и других отговаривают.

— Как так не хотят воевать? — поразился Юра.

— А так. Не хотят, и все тут! Говорят: чем больше нам ран, тем им больше в карман, подрядчикам всяким да фабрикантам…

— Не понимаю…

— Староста стращает за это военно-полевым судом. Расстрелом.

Юра вспомнил об отъезде дяди Яши, о словах отца, и ему стало страшно за дядю Василя. Но он тут же сказал:

— Значит, агитатор — это дезертир? Все патриоты проливают кровь за веру, царя и отечество, а твой дядя — «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, бежал он в страхе с поля брани, где кровь черкесская текла…». Значит, он трус и предатель!

— Ты шо, сбесился? То ж мой дядя! Он тебе патроны фронтовые подарил. Он кровь проливал! А я тебя ждал, думал: приедешь, поможешь через батька документы ему выправить, а ты!..

— Что я?

— А то, что ты сам боишься жандармов, сам трус.

— Врешь! Твой дядя предатель, Мазепа!

— Сам врешь! Сам Мазепа!

— От брехуна слышу! Кого хочешь спроси, хоть Сашку, хоть Ирку, раз дезертир — расстреляют, и правильно сделают!

— Не дезертир, а агитатор!.. А Сашка — поп, он тебе все подтвердит, как начальству надо. И Ирку не надо. Отец у нее подлюга, сразу на дядю моего донесет. Лучше позовем Хому и Алешку. Эх, зря ты тогда с ним дрался на этой панской дуэли!..

8

Решили собраться, чтобы все обсудить.

Юра, и стыдясь и радуясь, пошел звать Алешу. Тимиш привел Хому, умного сельского паренька, когда-то запускавшего с Юрой змея, а потом бывшего у него секундантом на дуэли с Алешей.

Тимиш, а потом Юра рассказали, из-за чего они поспорили.

— Дядя Тимиша, — закончил Юра, — против войны. Значит, против царя и дезертир.

— Мой дядя храбрый! Он пять немцев заколол, офицера с поля боя вынес. Потом его самого ранили. После госпиталя он приехал на побывку, на долечивание. Ну и остался…

— Все ясно, — сказал Юра, — твой дядя не хочет вернуться на славное поле брани!

— Он должен был опять уехать на фронт? — спросил Алеша.

— А почему должен, если он на костылях? И все хворал здесь. А срок ему вышел давно. Фельдшер говорит: «Дай четвертной, выдам отсрочку, справку, что по болезни не являлся. А не дашь — езжай к воинскому начальнику в губернию. Он тебя за неявку в армию — под военный суд, в арестантские роты закатит». А откуда у дяди такие гроши? Он и сховался у нас. Что ж, дяде на костылях против немца идти? Он говорит, если пойду, то накостыляю не немцу, а кому следует. А когда старухи пришли до нашей хаты, а дядя Василь на них с огнем, они и нажаловались старосте да еще сказали, что он против войны. Вот староста и грозится, что жандармам его сдаст…

— Жандармы? — живо переспросил Юра.

— И дядько Антон говорил, что проклятая война!.. — вставил Хома.

— Дядько Антон? — резко обернулся к нему Юра.

Тимиш гневно взглянул на своего приятеля. Тот смешался.

— А что говорит твой дядя про войну? — спросил Алеша.

Тимиш махнул рукой.

— Говорит, что даже винтовок на всех не было. Гнали на смерть безоружных. Одна была на пятерых. Ждали, пока убьют соседа с винтовкой, тогда и брали.

Юра слушал и вспоминал о деревянных винтовках, с которыми обучались солдаты на площади.

Тимиш продолжал:

— Сапоги разваливаются, шинели гнилые, мука тухлая. Господа поставщики вместе с генералами воруют, наживаются на войне. Господа офицеры пьянствуют и солдат по мордасам лупят. Подрались бы цари между собой, а народу зачем драться?

— Богатым выгода от того есть, — заметил Хома, очевидно повторяя чьи-то слова.

— А как же царь? — спросил Юра. — Кто его защищать будет?

— А што тебе царь? Брат или сват?

— Ну, знаешь! — Юра даже задохнулся от негодования. Впервые ему пришлось выслушать такое. «Как же будут воевать, — думал он, — если все так говорить станут?».

— И чего ты, Юрко, хочешь? Смерти моему дяде? Помочь жандармам?

— Я не хочу его смерти. Но он дезертир и трус!

— Он георгиевский кавалер!

— Я не понимаю… Ну, не знаю…

— А вы что скажете, судьи? Алеша и ты, Хома?

— Я никогда не видел дезертира, — признался Алеша. — Только дядя Тимиша не бежал с фронта, он еще хворый и поэтому еще не вернулся на фронт. И если фельдшер требует деньги за справку, то давайте соберем деньги и заплатим.

— Столько не соберете! — ответил Тимиш. — Я все ждал Юрко, думал: приедет, так поговорит со своим батькой, чтоб он заставил фельдшера дать справку. От так, хлопцы, решайте!

— И тогда твой дядя пойдет воевать? — спросил Юра.

— Тогда? Пойдет, я думаю… Там убьют или не убьют, а тут убьют.

Решили, что надо просить Петра Зиновьевича помочь чем-нибудь дяде Тимиша. В голове у Юры вертелась карусель из десятков противоречащих друг другу мыслей.

Разговор Юры с отцом был самым трудным, какой им когда-либо приходилось вести. Отец не хотел объяснить сыну, почему он не может открыто защищать «смутьяна», что это обернется против инвалида, могут пострадать и те, с кем он общался, кому говорил правду об этой войне.

Юра нервничал и требовал объяснений. Отец не мог ему ответить. Ведь сыну еще нет одиннадцати лет. Разве можно на него полагаться!

Отец отказался говорить с фельдшером:

— Ничем не могу помочь дяде Тимиша, будет только хуже…

На другой день огорченный, мрачный Юра отправился к Тимишу рассказать о неудаче. Но как только он сошел с крыльца, отец открыл форточку настежь и позвал его.

— Что, папа? — недовольно спросил Юра, входя в кабинет.

Отец стоял над разложенной на столе газетой и внимательно рассматривал ее.

— Вот видишь, Юра… — сказал он, поднимая голову. — Ты знаешь, что у нас есть несколько выигрышных билетов. На одном из них я написал твое имя. Поздравляю, этот билет выиграл двадцать пять рублей! Можешь присоединить их к тем, которые ты уже скопил для покупки верховой лошадки. — И отец протянул сыну новенькую двадцатипятирублевую бумажку.

Юра недоумевающе уставился на отца. Потом три раза подпрыгнул, радостно закричал:

— Ура! Ура! Верховая лошадь! — и, размахивая деньгами, помчался в детскую к своей копилке, где уже лежали два рубля девяносто две копейки — бабушкины подарки.

В коридоре он остановился. Постоял. Медленно направился в детскую. Потом круто повернулся, открыл дверь в кабинет.

— Папа, — сказал он, держа деньги в протянутой руке, — папа, а я могу их потратить на что хочу? Это мои деньги?

— Твои. Делай с ними что хочешь: просто я знал, что ты мечтаешь о лошади. Но можешь употребить на покупку слона, бенгальского тигра, монтекристо. Пожалуйста! Надеюсь, что на ерунду, на конфеты ты их не потратишь.

— Папа, а можно…

— Стоп! Я все сказал. Беги играй. Мне некогда.

Через десять минут Юра уже был у Тимиша, рассказал о выигрыше и отдал ему деньги.

— Брехня! Ни якого выигрыша не было. Это твой тато дал! — уверенно отрезал Тимиш.

— Да нет же! — И Юра повторил рассказ.

— Разумно. Шоб никто не знав. Та не узнают! Я отпрошусь сегодня же на село, до фельдшера, а потом пойдем рыбу ловить.

Через несколько дней дядя Василь получил все необходимые документы. Юра радостно сказал об этом отцу, но тот почему-то сделал вид, что задумался и ничего не слышит. В первый раз Юра не понимал отца. Он долго раздумывал об этом.

Неожиданно пришла телеграмма о болезни дедушки — маминого отца. На семейном совете было решено, что мама поедет с детьми, чтобы не оставлять их здесь без присмотра. Петр Зиновьевич работал весь день и даже ночью.

Через три дня они выехали в Полтаву, а оттуда к дедушке, на хутор. Ехали они в старом экипаже. Лошади были плохонькие, не чета училищным. Вещи везли в телеге. Юра попросил дать ему править лошадьми и правил почти всю дорогу, кроме спусков, езды по селу и через плотины.

В селах росли строгие высокие тополя. Беленькие хатки под соломенной крышей казались под ними почти игрушечными. Вишневые садики. Лески. Полянки. Снова лески и снова степь. Так много лесов Юра еще не видел. Потом кормили лошадей. Отдыхали. Опять ехали. Опять кормили лошадей.

К большому дому они проехали через старый парк с огромными деревьями. Высокое деревянное крыльцо было застеклено разноцветными стеклами. Пока мама ходила к деду, Юра, не входя в дом, подобрал несколько осколков стекла, зеленых, красных, желтых. Тут его позвали. Войдя в спальню к дедушке, он поднес зеленое стекло к глазу и увидел на зеленой кровати, под зеленым одеялом зеленого старика с зеленой бородой. И это было необычно. Вдруг кто-то вырвал из его рук осколок и толкнул к кровати. Юра узнал тетю Галю и понял, что здесь ему «будут не переливки», как любил говорить Илько.

И все же лето он провел интересно. С лодки ловил карпов. Не один, а с новым дядей — высоким и худым дядей Колей, маминым братом. Помогал купать лошадей. Подружился со всеми собаками и ходил к селу устраивать «собачьи бои». Подружился с ребятами из села — вместе ловили рыбу с берега удочкой, вместе совершали набеги на дедушкин сад и дедушкину бахчу. Ловили и варили раков. Юра был рослый, здесь никто не знал, что ему только что исполнится одиннадцать лет, и он чувствовал себя большим и сильным. Мама и тетя Галя были заняты дедушкой — им было не до него.

Здесь Юра узнал, что может быть в жизни так, что то, что кажется одному интересным, другому может быть совсем неинтересно. Поблизости от дома дедушки была Диканька. Та самая Диканька, гоголевская, где совершались такие удивительные приключения. Юра подговорил хлопцев из села, и они побежали туда ночью. Было таинственно и страшно. А нечистая сила их так и не «водила». Не довезло. Они попробовали проделать то же самое в ночь на Ивана Купала, но, кроме ведьмы в образе перебежавшей им дорогу кошки и черта в образе коня — ну с какой стати конь заберется в конопли! — они ничего не видели. Да и насчет кошки и коня они, конечно, преувеличили. Они понимали это сами, но иначе было бы совсем скучно.

Дедушка поправлялся — он уже сидел в кресле на веранде. Потом начал ходить, держась одной рукой за плечо дочери или внука. Он часто останавливался и долго смотрел на пухлые облака в голубом небе, на траву под ногами, будто видел все это впервые.

— Что там интересного? — удивлялся Юра.

— Проживешь с мое, тогда поймешь, что такое красота, красота в природе. Дерево! Камень! Ручей! Вода, вечно живая, бурлящая, изменчивая! Душа молодая, а тело немощное, дряхлое! В Древней Греции был сад у моря. Чудный сад. Туда приезжали старики, которым надоело быть в тягость другим, в тягость самим себе. Они могли там жить в уединении, сколько хотели, — плодов и воды было вдоволь. На краю сада был отвесный обрыв. Внизу бурлило море. Старики сами бросались вниз.

— Зачем?

— Жизнь надоела.

— Не понимаю, как это жизнь может надоесть. Ловили бы рыбу, охотились, выращивали деревья.

Дедушка вздохнул и ничего не ответил.

Потом поспели земляника, малина, черника, вишни, летние яблоки и груши. А затем наступила пора возвращаться домой, скоро надо было ехать в Екатеринослав, в гимназию.

9

И опять Юра с Ирой стояли в коридоре вагона у окна. Юра возвращался в Екатеринослав печальный — уж очень скоро промелькнуло лето. Он ничего не успел, даже с Вацлавом Гиляком как следует не поговорил. Слишком долго они пробыли у дедушки. Ира, напротив, радовалась возвращению, в городе ей было веселее. Еще бы! Она жила не в пансионе, а у тетки.

Прощаясь на вокзале, откуда Юра впервые самостоятельно поехал на трамвае в пансион, они условились увидеться в церкви. Однако встреча произошла гораздо быстрее.

Вторую женскую гимназию, где училась Ира, заняли под лазарет для раненых, а девочек перевели заниматься в помещение мужской гимназии. Гимназисты учились во вторую смену, а в утреннюю — девочки. На воскресную обедню девочки тоже пришли в церковь Первой классической гимназии. И когда они уходили, Юра протиснулся к ним и сунул записку в руку Иры. Это увидел воспитатель. Юру повели к инспектору. Матрешка — толстый в животе и узкий в плечах, сердитый и красный — быстро ходил по своему кабинету.

— В ваши годы! Позор! Недостойное поведение! Сообщу вашим родителям… Но если вы торжественно поклянетесь вести себя достойно…

Юра поклялся.

Вечером, когда он готовил уроки в репетиционном зале, к нему подошел Гога и сказал:

— А ты из молодых, да ранний! Надо было незаметнее. А девчонка пикантная. Ты меня познакомь с ней. Как ее зовут?

— Ира.

— Ага. В каком она классе, в пятом?

— В четвертом!

Гога презрительно свистнул и спросил:

— Она что — двоечница, второгодница?

— Нет! — ответил Юра и нахмурился.

— Не бойся, не отобью! — И Гога дважды хлопнул его по плечу и отошел.

И снова было воскресенье, но он не подошел к Ире. На четвертое воскресенье, поймав ее вопросительный взгляд, он отрицательно мотнул головой. А потом ему передали записку: «Чего ты испугался? Пиши! Нам сочувствуют и обязательно передадут. Отдай записку любой нашей девочке».

Вечером Юра долго обдумывал, что и как написать, но ничего не придумал. Он признался в этом Пете, тот позвал на помощь Колю. Увидев трех друзей вместе, подошел Заворуй, узнал, в чем дело, и посоветовал:

— Есть готовые тексты. Я видел у одного гимназиста. Дашь двадцать копеек — принесу.

— Дам. Принеси.

Заворуй принес потрепанную книжку. Это был «письмовник», набор любовных писем.

«Когда я увидел ваши чудные глаза, божественные губы, я понял, что я безумно влюбился в вас навсегда. Вы царица моей души. Это не низкая страсть…» Такой текст Юра с негодованием отверг.

— Не мучь себя, — услышал он сзади голос Гоги. — Я сам напишу за тебя и сам передам.

Юра не согласился. Но Гога посмотрел сквозь него, как сквозь стекло. И пока Юра собирался написать, Гога, оказывается, написал и изловчился передать записку, когда девочки расходились с утренней смены.

На следующей обедне Юра стоял почти вплотную к входящим в церковь гимназисткам, совал сложенное письмо в руки то одной, то другой, — никто не брал. Что это — заговор? Он сбежал вниз, в гардеробную, подошел к Ире и сунул ей письмо.

Но она закричала на весь вестибюль:

— Не смейте! Возьмите прочь ваше мерзкое письмо!

Юра снова очутился перед инспектором. Он, конечно, мог бы все рассказать, но не хотел быть ябедой.

— Не знаю, что и думать о вас, — бубнил Матрешка. — Вы так молоды и так порочны. Ведь вы же клялись. Я вынужден доложить директору.

Юру посадили в карцер. Выйдя из карцера, он обо всем рассказал своим друзьям. Заворуй подслушал и передал Гоге.

Тот вечером сказал:

— Пикни только — зубов не соберешь. Дурак! Кто не умеет писать любовные письма, пусть пеняет на себя. Не воображай, что эта девчонка может меня интересовать… Я…

И Гога стал хвастаться своими любовными похождениями.

— Так зачем же вы написали Ире и подписались моим именем? Я же хотел сам.

— Затем, что хотел тебя проучить. Я — мстительный. — Гога хохотнул, будто подавился кашлем. — Ох, и написал я! — И он прочитал пошлые стишки, которые противно было слушать, не то что писать.

Юра всматривался в лицо Гоги и словно видел его в первый раз. Раньше ему помнилось только узкое лицо с мешочками под глазами, узкий вытянутый нос, длинный подбородок… А сейчас он увидел недобрую складку тонких, как рубчик, губ, злорадство в глазах, спесиво-надменное выражение. Юра смотрел, и его злость перерастала в ненависть.

— Что скажешь, клоп? — издевался Гога.

Юра ничего не сказал. Если бы взгляд его синих глаз мог испепелить, то от Гоги осталась бы лишь щепотка золы. Гога сначала попятился, а потом, кривляясь и посвистывая, удалился.

История «любовных похождений второклассника», преследующего гимназисток даже в церкви, стала широко известна. Начальница женской гимназии решила раздуть этот случай, чтобы вернуть себе один этаж женской гимназии, и доложила об этом попечителю округа. Тот, не раздумывая долго, приказал:

— Забрить негодяя в солдаты!

Но, когда ему сообщили, что «негодяю» всего одиннадцать лет, он долго хохотал и назвал начальницу гимназии «ловкой особой».

Юра стал героем своего класса. Старшеклассники, наслушавшись небылиц, — а слух, пущенный начальницей, разросся, — приходили смотреть на него и приставали с такими вопросами, от которых Юра краснел. Поэтому он старался не выходить во время перемен из класса.

В одно из воскресений после обеда Коля Истомин передал ему письмо, сложенное во много раз.

Писала Ира. Она просила извинить ее, потому что «была введена в заблуждение». Она узнала от его друга, что это гадкое письмо написал Гога Бродский. Она по-прежнему готова «дружить с тобой, Юрочка, с тобой одним». Пусть обязательно ответит. Слово «обязательно» было два раза подчеркнуто.

Какой же друг открыл Ире правду? На вопрос, что он по этому поводу думает, Коля Истомин признался, что это он написал Ире, а гимназистки передали.

— Они все на твоей стороне!

— Напрасно сделал! — сказал Юра и разорвал записку Иры на мелкие кусочки.

— Не ответишь? — спросил Коля.

— Нет! Она и без твоей подсказки должна была бы понять, что я не способен на подлость и гадость. Зачем же она в одну секунду отреклась от меня? Зачем сразу поверила провокатору? — Это слово пришло ему на память из прошлых дней, когда он впервые услышал его и решил запомнить.

— Ты абсолютно прав! — объявил Петя. — Пенелопа ждала Одиссея много-много лет, и никакие письма не поколебали ее веру в Одиссея.

— Тогда не писали писем, — возразил Коля.

Начали спорить. В спор включились другие. Спорщики пошли спросить Феодосия Терентьевича, а о Юре забыли.

Вскоре Юра побывал в Археологическом музее, куда группу гимназистов привел Феодосий Терентьевич. Юра увидел здесь Дмитро Ивановича, но подойти к нему постеснялся. Тот не сразу заметил его, но позже, когда он рассказывал гимназистам о скифах и встретил взгляд очень синих глаз, он прервал рассказ и воскликнул:

— Серденько, так ты ж Юрко Сагайдак!

— Я! — ответил Юра, красный от гордости, и бросился к крестному.

Закончив интересный рассказ из истории Запорожской Сечи, Дмитро Иванович потребовал, чтобы Юра заходил к нему, и попросил Феодосия Терентьевича отпустить крестника в ближайшее же воскресенье под его, Дмитро Ивановича, ответственность. «Чего же ты раньше не показывался? Хотя и то правда, что я только с месяц, как приехал…» Феодосий Терентьевич обещал отпустить Юру, назвав его при этом серьезным мальчиком. Об истории с любовной перепиской Феодосий Терентьевич умолчал, и Юра был ему за это очень благодарен.

Наступило долгожданное воскресенье. Юра разыскал дом Дмитро Ивановича перед Потемкинским садом, раскинувшимся на высоком берегу Днепра, дернул за деревянную ручку, свисавшую на толстой проволоке, и вот он уже сидел в кабинете крестного и слушал тиканье многочисленных часов. Каких здесь только не было! И будильники, и стенные, и стоявшие на полу, огромные, выше Юры ростом. Время они отзванивали не сразу все, а по очереди. Сначала звонили часы с «серебряным» звоном, потом другие — с «малиновым» звоном, третьи — «с перезвоном». Из настенных часов выскочила игрушечная кукушка и прокуковала время. Наконец, в больших настольных фарфоровых часах в виде замка с башнями открылись ворота, в них показался рыцарь в латах на коне. Поднеся рог ко рту, он протрубил ровно одиннадцать раз. Потом рыцарь отъехал, ворота захлопнулись.

Юра был ошеломлен, не сводил глаз с чудесных часов. А Дмитро Иванович сидел на деревянном кресле перед столом, заваленным разными диковинами, и рассказывал интересные истории. Но теперь уже не о зайцах.

Везде была идеальная чистота.

— Порядок, — поучал Дмитро Иванович, — должен быть не только на столе или в комнате, но, главное, в голове. Система жизни, стиль, почерк — все это человек, во всем этом сказываются черты его характера…

Когда Юра возвращался в пансион, он думал о том, что Феодосий Терентьевич как-то назвал его почерк «куриным». Неужели и характер у него куриный? Кого бы об этом спросить? Пожалуй, лучше всего отца.

Глава II. МУШКЕТЕР СА’ГАЙДАК.

1

Лидия Николаевна Бродская нередко наезжала в Екатеринослав по благотворительным делам или просто «проветриться», или повидаться с сыном, в котором она души не чаяла. В этот раз она заказала по телеграфу ложу в театр на гастроли Малого театра и прямо с вокзала заехала за Гогой в гимназию, захватив с собой Тату.

Они обе вошли в вестибюль. И старик швейцар при виде важной дамы бросился вызывать дежурного воспитателя. К ним вышел Феодосий Терентьевич. Он учтиво раскланялся, подошел к ручке.

— Мы приехали за сыном. Я отберу его у вас на целых два дня. Сегодня театр, а завтра бал в Благородном собрании.

Феодосий Терентьевич развел руками.

— К сожалению, гимназист Бродский отпущен мной до понедельника.

— Как так отпущен? — изумилась Лидия Николаевна.

— Он отправился навестить своего дедушку. Я полагаю, что вы найдете его там.

— Мы только что оттуда…

— Значит, разошлись. Гимназист Бродский проявляет похвальное внимание к своему двоюродному дедушке, — продолжал Феодосий Терентьевич. — Он регулярно навещает его каждую субботу.

— До понедельника? — лукаво спросила Тата.

Феодосий Терентьевич утвердительно кивнул.

Мать и дочь обменялись многозначительными взглядами. Они-то знали, что Гога и носу не кажет к своему свирепому двоюродному деду, банкиру и промышленнику, брату эрастовского Бродского. Прежде, учась в младших классах, Гога, как и Тата, жил у него. А когда Гога стал куролесить и дважды приходил пьяным, старик отказал ему от дома. Родители поместили Гогу в пансион, под присмотр. Но и здесь Гога тоже «отличался».

Директор его терпел только потому, что он был Бродский… Мать обещала Гоге, что когда он перейдет в восьмой класс, то будет жить на частной квартире. Но он уже теперь тайно снимал комнату и иногда отпрашивался из пансиона в субботу до понедельника под благовидным предлогом «навестить дедушку». Иногда уходил и в будние дни. «Вам меньше беспокойства будет», — нагло говорил он воспитателям. И они, предупрежденные директором, отпускали его, лишь бы «юноша со сложным характером», второгодник, «не отравлял своими художествами атмосферу в пансионе».

Итак, Гоги в гимназии не было.

— Как же быть с ложей? — спросила Тата. — Не можем же мы поехать в театр одни, без кавалера!

— Право, не знаю как…

Феодосий Терентьевич почтительно отошел от дам, предоставив им возможность поговорить.

Из коридора выскочил Юра и налетел на Тату. Он с ходу остановился, не веря глазам.

— Юра! — воскликнула Лидия Николаевна. — Наш старый знакомый, сосед, — объяснила она Феодосию Терентьевичу.

Тот почтительно кивнул.

— Вот он, мой рыцарь! — воскликнула Тата. — Юрочка, дорогой, тебе придется сегодня сопровождать дам в театр!

— В театр? — изумился Юра.

— Да, московский Малый театр дает гастроли, ставят «Горе от ума»… Мама, проси господина учителя, чтобы Юру Сагайдака отпустили с нами.

Юра был в театре впервые. Его поражало здесь все: и нарядная толпа, и яркий свет больших электрических люстр, и зал с креслами в богатой обивке, ложами и балконами. В своем сером гимназическом мундирчике он чувствовал себя стесненно, но, к счастью, Тата тоже была в гимназическом платье, с белым кружевным воротничком.

А потом медленно раздвинулся занавес. На сцене стали двигаться, говорить, спорить ожившие старинные люди в старинных костюмах, сошедшие с книжных страниц герои…

Юра сидел в ложе рядом с Татой, у самого барьера. Он жадно слушал, смотрел, хотя вначале смущался. Ему было как-то неловко подсматривать исподтишка за чужими чувствами, подслушивать их разговоры. Если бы они знали, что за ними подсматривают из темного зала столько чужих людей, они вряд ли говорили бы так громко и так откровенно выражали свои чувства…

— На сцене артисты, — объясняла ему Тата, — они играют роль. Они изображают жизнь — радость, страдание, гнев, благородство, подлость. Они показывают хороших и плохих людей. Чтобы зрители презирали плохое, учились любить справедливое, возмущались. Вот Чацкий, например, даже не догадывался, как подло его невеста Софья обманывала его. И с кем? С подлизой Молчалиным!..

Юра сейчас же определил каждое действующее лицо по-своему. Молчалин — это шакал Табаки. А Фамусов — Шир-хан. А в пьесе вместо Фамусова надо было бы показать старика Эраста Константиновича Бродского, хитрого и жадного, скупого и тщеславного.

В антракте Тата спросила:

— Неужели это правда все то, что я слышала о тебе? Неужели ты мне изменил?

Юра искоса посмотрел на нее. Большие ресницы, как опахала, прикрывали глаза. Она была такая красивая, такая красивая и вся благоухала духами! Но… никак не узнаешь, когда она шутит, когда говорит правду. И совсем взрослая…

— Вы слишком старая! — не без огорчения объявил Юра.

Тата начала громко хохотать и при всех расцеловала Юру, чмокнула в обе щеки.

Лидия Николаевна несколько раз повторяла:

— Тише! Да перестань же! На нас смотрят! Восемнадцать лет, а не умеешь вести себя в театре!..

Смех Таты и ее поцелуи оскорбили Юру. Он покраснел и быстро пошел к выходу. Но тут же в душе возникло сожаление, что он не досмотрит пьесу до конца. «Интересно, чем все кончится?» Он никак не мог решить, что же делать? «Может, это тоже игра? А Тата вроде Софьи?» Поколебавшись, он все же решил остаться и вернулся к своим дамам.

— Проси прощения! — потребовала Тата.

— Я? Прощения?

— Да, ты меня смертельно оскорбил! Со мной случилась чуть ли не истерика.

— Я не хотел…

— Запомни, даме никогда не говорят о ее годах и никогда не спрашивают. Это неприлично. Целуй руку!

Он испытующе посмотрел Тате в глаза. Нет, они не издевались, а были добрые, чуть-чуть смеялись, ласково. И Юра поверил. Он нагнулся и поцеловал руку Таты. Это было приятно, только противно пахло духами.

Потух свет. Медленно открылся занавес. Пьеса продолжалась.

2

— «Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. Карету мне! Карету!» — громко продекламировал Юра, встав из-за стола в позу.

Это уже было в доме у Бродских, куда после спектакля привезли Юру ужинать. Лидия Николаевна позвонила в пансион, предупредила воспитателя, что Сагайдак останется у них на воскресенье.

— А еще что помнишь? — спросила она.

Юра довольно точно прочитал монолог Чацкого.

— Если бы Гога не дурил и так запоминал уроки! — сказала она, вздыхая.

Гога доставлял ей немало огорчений. И Юра был вдвойне горд.

В награду ему налили бокал легкого вина. Невкусно, кисло, но Юра выпил. Как много здесь на большом столе всяких тарелок, разных вилок, ножиков, блестящего стекла! После однообразных пансионных обедов и ужинов Юра налег на очень вкусную еду. Лидия Николаевна и Тата подкладывали и подкладывали еще.

— Голодающая бурса! — объявила, смеясь, Тата.

Юра покраснел и сказал, что сыт, спасибо… Хотя он с удовольствием бы съел еще один кусок аппетитной телятины с маринованными сливами и еще куропатки.

Потом Тата проводила его в комнату Джона, бойскаута, учившегося в английском училище под Москвой. Того самого Джона, с которым он стрелял в парке старика Бродского из монтекристо и убил ястреба.

Здесь уже было постелено.

— Юрочка, пусть я старая, но неужели у тебя не осталось ни капли рыцарской верности ко мне? Ведь ты клялся в любви и верности! Ты ненавидишь меня? Я знаю! — сказала Тата таким же тоном, как Чацкий в театре.

— Что вы! — воскликнул Юра. — Вы самая красивая!

— Будешь ли ты моим рыцарем, будешь ли ты служить мне?

В голове у Юры шумело. Если бы Тата приказала ему избить Гогу или жандарма со станции Эрастовка, десять таких жандармов, он бросился бы, как лев, потому что он смел и бесстрашен. И он смело ответил:

— Буду!

— Так не говорят. Стань передо мной на одно колено, скажи: «Вы моя прекрасная дама, я предан вам до гроба». Тогда я посвящу тебя в свои рыцари. Только подожди минутку, я принесу шпагу д’Артаньяна! — торжественно проговорила она.

— А кто такой д’Артаньян?

— Как, ты не читал Дюма?

Тата вышла и скоро вернулась, неся в руке настоящую шпагу — это была рапира для учебного фехтования — и толстую книгу.

— Я посвящаю тебя, — сказала Тата, — касаясь концом рапиры плеча Юры и в другой руке держа раскрытую книгу. — Отныне ты мой рыцарь. А в этой книге ты узнаешь, как должен поступать человек, владеющий шпагой. Я дарю ее тебе!

— Мне?! — чересчур громко воскликнул Юра, разглядывая настоящее холодное оружие. Плохо, конечно, что на конце шпаги тупая кнопка, но ее можно спилить, заточить острие как надо.

Юра встал с колен и засунул шпагу за гимназический ремень с бляхой.

Лидия Николаевна, стоявшая в дверях и наблюдавшая всю эту сцену, сердито сказала:

— Сейчас же перестань дурачить его, Тата! Тоже нашла себе живую игрушку! — И тут она заговорила по-французски.

Тата, обернувшись к Юре, сказала:

— Нас хотят разлучить навеки. Крепись! — и ушла, послав ему с порога воздушный поцелуй.

— Не забудь потушить свет! — донесся голос Лидии Николаевны.

Юра лег и вдруг увидел в углу ружье монтекристо. Он немедленно вскочил и осмотрел его. А где патроны? «Нехорошо лазить по столам, нехорошо!» — твердил он, открывая ящик письменного стола. В ящиках он обнаружил не только патроны, но и револьвер монтекристо и много книжечек о похождениях Ната Пинкертона. Он лег в постель и положил перед собой на столик «Трех мушкетеров» и книжонки Пинкертона. Шпагу прислонил к столику, а револьвер монтекристо положил под подушку. Что же читать, с чего начать? Поколебавшись, он взял в руки «Трех мушкетеров». Картинки в этой книге показались ему интереснее.

Он читал, не отрываясь, всю ночь, пропуская целые страницы «с описаниями». Новые герои обступили его. Кардинал Ришелье, Атос, Портос, Арамис, наконец д’Артаньян, замечательный д’Артаньян, беззаветно храбрый, ловкий и веселый! Ночью Юра встал, немножко пофехтовал с невидимым противником и снова принялся за книгу.

К утру Юра уже полностью представлял себе, кто он и кто его друзья. Конечно, Петя — это прямолинейный, честный Атос. Коля — склонный к религии Арамис. Но как же дать благородного Портоса Заворую? Заворуй такой противный, но, может быть, теперь, прочитав книгу, Заворуй станет другим и сможет достойно носить имя Портоса? А все они четверо будут мушкетерами, и у них будет девиз: «Один за всех и все за одного!».

Мужские имена героев были распределены. Королем Бурбоном стал директор Барбос. Кардиналом Ришелье Юра назначил Матрешку, инспектора. А как же с женскими ролями? Тата не королева же? Или, может быть, она Констанция? Ну, уж во всяком случае не хитрая, лукавая и безнравственная леди Винтер, миледи!..

Утром его разбудила Тата. В комнате горел свет.

— Неужели еще спишь? Признайся, я снилась тебе?

Юра смутился. Врать не хотелось.

— Ясно! Ты изменил мне с Натом Пинкертоном. Вставай же! — Она дернула подушку и увидела под нею револьвер монтекристо.

— Где ты взял?

Юра замялся было, но сказал:

— В ящике стола.

— Вот и оставляй тебя одного. Я надеюсь, ты не собираешься застрелить меня из ревности? Нет, ты будешь меня охранять. Скоро мы пойдем в скетинг-ринг. Примерь ботинки Джона, а не подойдут — возьмем напрокат в скетинг-ринге.

— А можно, я возьму с собой монтекристо?

— Обязательно возьми! А вдруг на нас нападут! Ты бы взял и черную маску. У Джона была. Поищи!

После завтрака Юра появился в гостиной с рапирой в руках и стал «в позицию», как на картинке д’Артаньян.

— Не так! — рассмеялась Тата. — Я умею фехтовать и научу тебя главным приемам. Сейчас мы сразимся!

Она выбежала и принесла две защитные кожаные маски с решеткой перед глазами, мягкие нагрудники и рапиру.

Юре пригодились его былые сражения на палках. Тата даже не ожидала, что он сможет так парировать ее удары, наносить удары сам. А Юра вспомнил дуэль с Алешей и пожалел, что они так вновь и не подружились по-прежнему. Войдя в раж, Юра загнал Тату к роялю и заставил «сложить оружие».

— Ты настоящий д’Артаньян, — сказала она, снимая шлем и поправляя растрепанные волосы. — Мой мушкетер! Знаешь что? Только не д’Артаньян, а са’Гайдак! Хорошо звучит — са’Гайдак!

3

В скетинг-ринге, обширном зале с кафельным полом, было людно. На коньках с четырьмя колесиками катались гимназисты и гимназистки старших классов. Юра очень боялся оконфузиться. Он никогда не катался на роликовых коньках. К счастью, Татин знакомый юнкер встретил их возле гардероба, как только они надели коньки, он укатил с ней. Но вскоре они возвратились к Юре, и юнкер обратился к нему с просьбой разрешить покататься с его дамой. Юра разрешил.

— А ты пока потренируешься, — сказала Тата.

Юнкер подъехал к господину в клетчатой куртке и попросил его помочь Юре. Этот господин подвел к Юре незнакомого гимназиста, объяснил, как надо отталкиваться от пола, и предложил им ездить вместе, взявшись за руки. Дело пошло.

Через полчаса Юра чувствовал себя довольно свободно и даже начал ездить один. Подкатила Тата, похвалила за успехи и сказала:

— Ты катайся, а мы навестим мою больную подругу и через час-два приедем. Мама сердится на меня за то, что я посещаю ее. Могу я надеяться на твою скромность? Если кто-нибудь спросит обо мне, скажи: «Пошла поесть мороженого».

Тата отъехала, но тотчас вернулась.

— Юрочка, я передумала. Я потом сразу пойду домой. Ты ведь большой и найдешь дорогу к нам. Помнишь, дом против сквера? С колоннами. Скажешь маме правду: «Тата пошла к подруге. Одна…» Так надо. Она в ссоре с Олегом. Он меня только проводит. А дома ты можешь сколько угодно играть с монтекристо, читать похождения Шерлока Холмса и Ната Пинкертона. По дороге будь осторожен, смотри, чтобы у тебя не стащили монтекристо.

— У меня? Никогда!

— Я в этом уверена. Можешь носить его.

— А в пансион можно с собой взять?

— Бери. И книжки про Холмса и Пинкертона тоже бери. Но это наша тайна, мушкетер са’Гайдак! Смотри не попадайся. У вас ведь строго… Правда, Олег, у него редкостные синие глаза?

— Тата, вы замечательная! — произнес Юра, переполненный счастьем.

Тата тихонько засмеялась, притянула его за плечи и поцеловала.

— Целовать публично очень, очень неприлично! — насмешливо произнесла какая-то гимназистка.

— Дура! — крикнул Юра.

— Ай, как нехорошо! — заметил господин в клетчатой куртке, учивший его кататься.

Юра сделал вид, будто не услышал, и поехал один.

Вернувшись к Бродским, Юра сразу бросился к своим сокровищам. Шпага и книги были на месте. Полюбовавшись маленьким револьвером, он стал перебирать груду «Нат-Пинкертонов», «Шерлок Холмсов» и «Ник-Картеров». Эти тонкие книжонки о похождениях сыщиков были строго-настрого запрещены в гимназии.

Вот станет завидовать Заворуй! Юра будет давать всем читать бесплатно, не так, как Заворуй, дерущий по копейке за каждую прочитанную книжку.

Юра прилег на диван с одной из книжек в руках, но не успел прочесть и пяти строк, как уснул мертвецким сном. Сказалась прошлая бессонная «мушкетерская» ночь, масса новых впечатлений: театр, скетинг-ринг… Он не слышал, как вернулась Тата, как приехала из гостей Лидия Николаевна, как наконец явился Гога и снова ушел после крупного разговора с матерью.

Юру с трудом подняли к ужину. Он сидел за столом, клюя носом, со слипающимися глазами.

Тата, смеясь, сказала горничной:

— Приготовьте моему мушкетеру постель. Ему надо выспаться и набраться сил для новых подвигов.

Сонный мушкетер даже не сообразил обидеться.

4

Утром Юра ушел, когда в доме еще спали. Ему надо было появиться в пансионе пораньше, чтобы спрятать контрабандные сокровища. Юра засунул за пояс шпагу, под рубаху большую охапку «сыщиков», напялил шинель и под нее сунул «Трех мушкетеров» Дюма. Нет, плохо получается: ни шагнуть, ни повернуться… Шинель не застегивается. Рапира оттопыривает полу и предательски вылезает из-под нее. Что делать? С сожалением он расстался с рапирой и отложил «Трех мушкетеров». Решил: «Потом возьму». Но и с «сыщиками», уложенными вокруг живота, он казался себе очень толстым, почти как инспектор Матрешка. Однако рискнул пойти. Заспанная, сердитая горничная открыла ему дверь на улицу.

Мимо швейцара в вестибюле гимназии Юра пробрался благополучно, но весь пансион уже встал и успел позавтракать. Плохо…

Если бы книжечек было пять-шесть, даже десять, никто бы не обратил внимания. А книжек, пусть тоненьких, было около тридцати, и на худеньком подростке столь неестественно выпиравший вперед живот был очень заметен.

Как назло, навстречу из-за поворота вышел воспитатель Петр Петрович, Рыжий.

— Явился! — сказал Юра, красный от волнения.

— Вижу! Почему не здороваетесь? Почему так поздно? Ведь вы не приготовили уроков в субботу?

— Я сейчас приготовлю.

— Заходите…

— Я сейчас… живот схватило! — И Юра, схватившись обеими руками за живот, побежал по коридору, завернул за угол. Подождал, юркнул в дверь направо, в спальню, и сунул книжки под матрас. Все сошло отлично. А монтекристо он будет всегда носить при себе. Убедившись, что за ним не следят, он взял из-под матраса пять книжечек, сунул под рубаху и сошел в репетиционный зал.

— Сагайдак! — позвал Рыжий, сидевший за своим столом.

Юра начал рассказывать о спектакле «Горе от ума». Он подражал актерам, произносил диалоги с выражением.

— В следующий раз, — прервал его Рыжий, — потрудитесь заранее спрашивать у воспитателя разрешение, а не беспокоить вечером, по телефону, его превосходительство господина директора. Можете идти заниматься.

— Извините! В следующий раз это не повторится! — скороговоркой выпалил Юра общепринятую формулу извинения.

Он сел за стол, вынул учебники. Сейчас же к нему подсели Петя и Коля, будто для проверки сделанных в дневнике записей уроков. Юра сунул одному Ната Пинкертона, а другому — Шерлока Холмса.

Конечно, друзья читали книжечки, держа их на коленях, делая вид, будто читают учебник, лежащий на столе.

Заворуй заметил это, выхватил у Коли книжку и грозно спросил:

— Почему взял без спроса?

— Это не твоя, это Юркина.

— Врешь!

Сначала тихая, ссора стала очень шумной. Конечно, Рыжий подошел и отобрал книжку.

— Чья книжка? — громко спросил он, поднимая ее над головой и грозно глядя на споривших.

Все находившиеся в зале смотрели на книжку в руке Петра Петровича. Кое-кто подошел поближе.

— Твоя, Истомин?

— Честное слово, не моя!

— Твоя, Загоруй-Полесский?

— Честное слово, не моя.

— А где ты ее взял?

— Я? У Истомина.

— А ты, Истомин?

Коля молчал.

— Значит, ни у кого не брал? Значит, она твоя! Как же ты смел давать мне честное слово, будто она не твоя? Отлично! Ты просил отпустить тебя в следующее воскресенье, так как приедет твой отец… За ложь ты не будешь отпущен. За чтение запрещенной литературы тебя накажет инспектор!

— Это я дал! — признался Юра, вскочив из-за стола.

— Ты? Ах, вот почему ты держался за живот!.. А где взял?

— Я не скажу!

— Ах, ты не скажешь? Ну что же, пеняй на себя! А где остальные книжки?

Юра вытащил из-под рубахи и положил на стол.

— Этого мало. Где остальные? Молчишь? Проверим! Пошли в спальню!

Происшествия — их было немного — разнообразили монотонную и скучную жизнь обитателей пансиона. И Петр Петрович допрашивал Юру не спеша, со вкусом. Вокруг сгрудились гимназисты.

Рыжий откатил матрас и обнаружил кипу книжек. Он брал каждую, громко читал название и откладывал в сторону.

— Покажите, покажите! — заволновался Заворуй. Такая же книжечка была в его тайной библиотечке. Он рассмотрел ее и вернул воспитателю. — Тут написано чья. Смотрите…

Петр Петрович громко прочел тусклую штемпельную надпись на обороте титульной странички: «Украдено из книг Григория Бродского». Теперь и на других книжках он разыскал такую же надпись.

— Украдено? — холодно спросил Рыжий.

Юра смотрел на пол и молчал.

— Кто вам дал их?

— Не скажу… — глухо отвечал Юра, судорожно глотнув воздух, и облизнул сухим языком совсем сухие губы.

— Где Бродский? — обратился Рыжий к притихшим гимназистам.

— Он еще не вернулся, — ответил кто-то.

— Тебе придется дать отчет господину инспектору, Сагайдак. За ложь понесешь наказание. Ты ночевал у Бродских?

— Да…

— Там тебе дали эти книги?

Юра молчал.

Наконец Гога явился. Предупрежденный в вестибюле друзьями, он вбежал разъяренный.

Петр Петрович протянул ему книжку, указывая на штемпель.

— Я их не приносил! — крикнул Гога. — Честное слово. Я виноват, что читал, но только дома, вне гимназии. — Он повернул свое ястребиное лицо к Юре и крикнул: — Признавайся! Ты украл мои книги, ворюга!

— Я не крал!

— Ты что же читать разучился, негодяй! — И Гога ткнул книжку со штемпелем под нос Юре. — Четко вполне, вор!

Юра промолчал.

— А где еще книжки?! — срывающимся голосом завопил Гога.

— Больше нет!

— Врешь! — И Гога задрал рубашку на Юре, обшарил руками пояс, засунул руки в карманы и вытащил револьвер монтекристо.

— И это, скажешь, твой? — И он стукнул Юру револьвером под челюсть.

Юра не ответил. Ведь тогда он подвел бы Тату. Их тайна…

— Вор! Это мой монтекристо! Его подарил мне мой дедушка Эраст Константинович. Вор!

Юра бурно вздохнул. Это было самое ужасное, самое страшное из всех обвинений. Воровство, а тем более у своих в гимназии, не прощалось, настолько это было позорно и омерзительно. В гимназии никто не крал.

Рассказывали о случае воровства, который был семь лет назад. Вора пансионеры почти насмерть забили ночью втемную. Из гимназии его исключили. Был известен и второй случай, не выясненный до конца. Обвиняемому объявили бойкот. С ним никто не дружил, никто не разговаривал, ему никто не помогал на уроках, и все отказывались принять его помощь. Его не замечали. Через две недели он повесился. Юра все это уже знал. Но выдать Тату? Ведь он поклялся. Никогда! Лучше смерть!

Бродский сбил его ударом по уху на пол.

Петр Петрович буднично сказал:

— Драться запрещено! — и обратился к Юре: — Неужели вы так закоренели в пороке, что не хотите облегчить свою душу чистосердечным признанием? Ваши друзья ждут!

Юра поднялся и исподлобья, зверьком, посмотрел на окружающих.

Холодные, презрительные, осуждающие взгляды. Даже Петя и Коля смотрели испуганно, с немым укором.

— Черт возьми! — воскликнул Гога. — Может быть, он еще что-нибудь украл. Надо обыскать… догола…

Юру раздели. Он мелко дрожал, даже челюсти клацали. Сдергивали рубашку нарочно грубо. Переворошили всю постель.

— Оденьтесь! — презрительно сказал Петр Петрович. — Сейчас отправитесь в карцер. Там вам будет безопаснее ждать решения. Ваши соученики могут не стерпеть…

Юра затягивал пояс, когда Петр Петрович сказал:

— Оба пояса оставьте здесь.

Петр Петрович отвел Юру в карцер и отправился к телефону, чтобы попросить кого-нибудь из Бродских прийти за украденными вещами.

5

В пансион уже в конце уроков приехала Тата. Распространив разрешение начальницы и на понедельник (гимназистки учились во второй смене), она явилась не в форме, а как взрослая, в шубке и в кокетливом платье. Она потребовала, чтобы ее провели к директору.

Директор церемонно принял ее, несколько удивившись, что по такому важному делу, как воровство, приехала столь молодая особа, а не ее мать. При разговоре присутствовали инспектор Матрешка и воспитатель Петр Петрович.

Тата непринужденно уселась против угрюмого директора, гладившего то свою прямоугольную бороду, то стриженную бобриком голову.

— Приведите гимназиста Сагайдака, уличенного в воровстве, а также принесите украденные им вещи! — распорядился директор.

— Боже сохрани, не надо! — воскликнула Тата.

— Как так не надо? — пробормотал директор.

— У нас ничто не украдено, а если речь идет о книжках и детском монтекристо, то это был мой опрометчивый подарок Юрочке Сагайдаку, нашему старому другу и соседу по имениям. — Она нарочно сказала «по имениям», хотя Сагайдаки и не были помещиками.

Директор и Матрешка удивленно уставились на Тату.

— Вы хотите, прошу извинить меня, выручить мальчика? Поверьте, дурные наклонности… — начал было директор, но Тата прервала его:

— Нет, нет! Вовсе нет! И мама полностью в курсе дела.

Петр Петрович ввел Юру. Без пояса, с опущенной головой, он исподлобья посмотрел на всех. Увидев Тату, вспыхнул, покраснел, одернул рубаху.

— Юрочка, тебя несправедливо обвинили, оклеветали!..

— Почему же вы, гимназист Сагайдак, не объяснили, что вещи были подарены вам? — строго спросил Барбос-директор.

— Он дал мне слово, что не назовет моего имени, — вмешалась Тата. — Считайте это женским капризом или романтикой, как хотите, но мы с мамой решили проверить рыцарские чувства мальчика. Разве вы не будете гордиться своим воспитанником, что он выдержал такое испытание! — обезоруживающе глядя в глаза директора, сказала Тата.

Матрешка развел коротенькими ручками. Петр Петрович ерошил свои рыжие волосы. Директор недовольно пыхтел.

— Во всяком случае, — сказал он, — все хорошо, что хорошо кончается. Сагайдак, приведите себя в порядок. Почему вы без пояса?

Петр Петрович протянул ему пояс с бляхой. Юра затянулся, исподлобья глядя на начальство, и, посмотрев наконец на Тату, улыбнулся.

Директор встал.

— Все же я полагаю, что проведенный вами эксперимент был жестоким, сударыня! — сказал он, наклонив голову в знак того, что аудиенция закончена.

Тата нимало не смутилась и, выходя вместе с Юрой в коридор, шепнула ему:

— Молодец, мой мушкетер! Теперь я смогу тебе довериться во всем. Мы друг за друга хоть на смерть!

— Сагайдак, вы пропустили занятия. Отправляйтесь готовить уроки. Товарищи объяснят вам, что задано.

Петр Петрович, сказав это, проводил Тату в вестибюль.

Когда Юра появился в зале пансиона, гимназисты толпились вокруг Гоги, обсуждая происшествие.

— Какого черта, — заорал он на Юру, — ты ввел нас в заблуждение?! А? Сказал бы сразу, что Татьяна, это моя сестра, — пояснил он окружающим, — разрешила тебе взять на время эти книжонки и монтекристо. Волнуйся тут за тебя! Дурак!

А дурак улыбался. Улыбался от радости, что Тата верна клятве, что «друг за друга хоть на смерть!». Да, он готов на это!

— Влюбленный осел! — горячился Гога. — Татьяна вскружила ему голову. Она кому угодно вскружит. Ну, он и готов в огонь и в воду. Тоже рыцарь кислых щей! А Татка жуткая авантюристка! — Это звучало у него как высшая похвала.

— Ты не смеешь так о ней говорить! Она замечательная! — закричал Юра.

— Господа, расходитесь!.. А вы, Сагайдак, готовьте уроки!

Так Юра стал на какое-то время героем гимназических разговоров.

На следующее воскресенье приехала Тата и попросила вызвать Юру Сагайдака. Но он застеснялся и убежал в столовую. Во-первых, он боялся, как бы при всех Тата не поцеловала его. Задразнят. Во-вторых, его лишили «воскресенья» за принос запрещенных книжек.

Тата, красивая и очень уверенная в себе, болтала со старшеклассниками. Она тут же, шутя, покорила полдюжины сердец и на ревнивые замечания: «Что вам мальчишка, пойдемте погуляем с нами» — отвечала: «Он мой рыцарь».

Но друзья не могли уговорить Юру выйти. И Тата согласилась погулять со старшеклассниками. Они прохаживались по тротуару перед гимназией, а Юра ревниво, тайком выглядывал из окна.

Даже Петр Петрович расчувствовался, глядя на нее, и сказал:

— Разрешаю. Иди!

А Юра ответил:

— Не пойду!

И не пошел. А потом весь класс обсуждал, правильно он сделал или нет.

Хотя во время войны допускались только благотворительные балы, как недавно в Благородном собрании, гимназисты и гимназистки все же упросили устроить и им танцевальный вечер. Для виду его назвали тоже благотворительным, «в пользу раненых». Решено было устроить киоски и в них продавать искусственные ромашки и маленькие флажки союзных держав — Англии, Франции, Бельгии.

Юра надел парадную форму: мундирчик со стоячим воротничком и светлыми пуговицами, и полчаса надраивал щеткой ботинки.

Играл духовой оркестр. Напомаженный, нафиксатуаренный господин с усами, поворачиваясь в обе стороны, выкрикивал танцующим: «А гош!», «А друа!».

Юра стоял у стены. Ира прошла перед ним — он не поздоровался. Ира стала с подругами рядом, он сделал вид, будто не видит. Ира зашла слева, потом справа, толкнула, извинилась и сказала:

— Это ты?

Юра смотрел мимо.

— Чего ты злишься? Я ведь тебе написала. Я знаю, что не ты сочинил то письмо, а Гога. Я написала, что не сержусь на тебя.

— Вот и танцуй со своим Гогой.

— Ах, так!

— Да, так!

— Хорошо!

Ира ушла. И она танцевала с Гогой и так кривлялась, что Юра презирал ее и жалел. Он уже знал, что собой представляет Гога.

И когда танец окончился и Гога отошел от Иры, Юра сказал ей:

— Ты еще неопытная. Берегись этого подлеца! — Слова он запомнил из какого-то романа.

— Не учи меня! Я сама знаю, что мне делать. Бегай за своей Таткой, старой ведьмой, которая смеется над тобой. Гога все, все мне рассказал. Уйди, я тебя ненавижу!

Так кончилась дружба с Багирой — черной пантерой. И даже во время летних каникул он не встретился с Ирой. Вместе с Борькой и Вильгельминой Карловной она уехала к тетке в Севастополь.

И снова звонки, и снова уроки, и снова вечерняя подготовка уроков. Юра привык к гимназии, к пансиону и уже гордился «своей» Первой классической екатеринославской гимназией, лучшей среди всех других. И хотя реалисты и «набили» гимназистам, но это чистая случайность — они дрались не по правилам.

В гости Юра ни к кому не ходил. Письма писать не любил, отвечать на письма из дому его заставлял Феодосий Терентьевич.

Питание в пансионе ухудшилось. В посылках из дома присылали главным образом уже не вкусненькое, а сало, сыр, домашнюю колбасу.

Шла третья военная зима. Одну за другой гимназии занимали под лазареты. Калеки стояли на улице и просили подаяния. Гимназистки собирали на Красный Крест, прикалывая на грудь искусственную ромашку. На плацу по-прежнему учили солдат. Но теперь это были пожилые, бородатые дядьки и юнцы.

В гимназии все чаще по углам шептались о неудачах на войне, о генералах-изменниках, о «продажных шкурах». Приходили слухи о Гришке Распутине, который хозяйничает в царском дворце и вместе с развратной царицей-немкой и «немецкой камарильей» продает армию и Россию. В разговорах старшеклассников зачастили слова: «Государственная дума», «кадеты», «ответственное правительство».

Эти слухи и разговоры еще не тревожили сознания Юры, хотя и заставляли его иногда вспоминать Тимиша и его дядю.

Весной зубрили, волновались, держали экзамены. У Юры были круглые пятерки, и он ехал домой победителем.

Дома он, как только вылез из экипажа, перецеловался со всеми, тут же убежал, прихватив Алешу и всех собак, в степь, потом купаться, хотя вода была еще «не купальная», и пришел, когда уже стемнело, усталый, загорелый, счастливый.

Обещанная еще в прошлом году поездка на дачу в Судаке снова не удалась. Пришла телеграмма о болезни бабушки. И Юлии Платоновне с Оксаной пришлось выехать в Полтаву. Петр Зиновьевич был загружен работой — его помощника мобилизовали, и Юра неожиданно получил полную свободу.

Лето, полное степного солнца, ветра, купанья, рыбной ловли с Тимишом, неизменных собак и лошадей, промелькнуло как один радостный, жаркий день.

Подошел день отъезда.

— Ты уже взрослый, — сказал отец. — Поедешь один.

И снова Юра, на этот раз без сопровождающих, отправился в Екатеринослав. Тимиш отвез его на станцию. И Юра с особой гордостью сам купил себе билет у того самого фатоватого кассира с воинственно подкрученными усиками — интересно, почему его не взяли на войну? — который когда-то предал его жандарму.

Жандармов теперь уже не так боялись, как раньше. И в вагоне Юра снова услышал разговоры о предательстве, о страшном старце Распутине, о том, что война всем надоела. Только говорили иначе, чем в гимназии: зло и громко.

С чувством каких-то перемен, назревавших в мире, вернулся Юра в гимназию, где все было по-прежнему, словно не существовало ничего, кроме пансиона и классов. Только кормить стали еще хуже, а звонки звенели все так же.

Глава III. РЕВОЛЮЦИЯ РЯДОМ.

1

В этот февральский день все началось, как обычно. По звонку поднялись с постелей. Младшие классы построились, чтобы идти в столовую, и тут почувствовали какое-то замешательство. Старшеклассники стояли толпой и о чем-то шептались.

— Господа, — услышал Юра голос Феодосия Терентьевича, — слухи еще не подтвердились. Я очень прошу вас, — он сделал ударение на «я», — идти в столовую, как положено… И очень прошу не вносить сумятицу в умы младших.

Старшеклассники, все еще тихо переговариваясь, стали в строй. После завтрака классы по издавна заведенному порядку выстраивались в рекреационном зале.

В этот день инспектор Матрешка был не так спокоен и уверен, как обычно. Он все ходил взад и вперед по ковровой дорожке от двери к царскому портрету, нервно потирая коротенькие ручки. Несколько раз он просил старшеклассников «вести себя достойно».

Обычно каждый класс очень быстро и без всяких пререканий становился в две шеренги. Сегодня же у старшеклассников даже такая простая вещь не клеилась. И Юра был очень горд за свой третий, который сделал все, что положено, быстро и четко.

— А они еще проходят военную подготовку! — осуждающе сказал он своему соседу.

Теперь это был уже не Петя, так как Юра его перерос. Юра стоял шестым в шеренге, а Петя — девятым.

Наконец и восьмиклассники стали в ряд. Воцарилась тишина. Обе половинки дверей открылись, и на ковровой дорожке появился директор. Он шагал степенно и грузно. Под белым стоячим воротничком на короткой шее у него висел орден. Но почему-то ордена красовались еще и на груди. Между тем сегодня не был праздник.

Насупив густые брови, директор смотрел только, прямо, на портрет царя. Он и раньше шел, так же важно подняв голову, но всегда грозно поглядывал то вправо, то влево. А сейчас даже не покосился ни на кого. Когда директор остановился, регент поднес камертон к уху, подал тон. Гимназисты дружно запели молитву. Затем вторую. Наступила минутная пауза перед «Боже царя храни!». Регент вытянул руки, затем взмахнул ими. Юра и его соседи, все младшие классы, запели. Из рядов же старшеклассников слышались только разрозненные голоса.

— Отставить! — рявкнул директор, багровея.

Замолчали. Регент снова взметнул руками, призывая.

Начинать. И снова запел хор тоненьких детских голосов, среди которых слышались лишь отдельные ломающиеся голоса «молодых петушков», как их называл регент. Старшеклассники молчали.

— От-ставить! — крикнул директор. — Крр-амолы в стенах вверенной мне гимназии не потерплю! Приказываю петь!

Юра услышал шепот позади: «Не петь!» — «Почему?» — «Старшие классы передали: «Не петь».

В третий раз регент словно в отчаянии поднял руки.

Запели первоклассники, второклассники, третьеклассники… Пел директор, пел священник, воспитатели.

— Перестать! — донесся шепот сзади.

Юра замолчал.

И тут из задних рядов громко раздалось писклявым, дурашливым голосом:

— Ку-ка-ре-ку! Царствуй, лежа на боку-у-у…

Все оцепенели.

Чей-то другой голос прокричал:

— Долой самодержавие!

— Кто? — рявкнул директор.

В зале стало тихо-тихо.

— Иду, чтобы позвонить его высокопревосходительству! Берегитесь! — грозно объявил он. И еще больше втянув голову в плечи — теперь уже не было никаких признаков шеи, — он быстро-быстро, как не ходил никогда, заспешил к выходу…

Из рядов старшеклассников кто-то озорно свистнул. Директор обернулся. Тишина. Он молча погрозил кулаком и исчез.

Ряды расстроились, смешались.

— Что такое? В чем дело? Что случилось?.. — зашумели в шеренгах.

— Господа, ре-во-люция! — прокричал кто-то.

— В классы, в классы! — требовали озабоченные воспитатели.

Они уже не пытались построить ряды. Они хотели одного: разделив учеников, запереть их по разным классам.

Третий класс шумел, как потревоженный улей. Пришел священник, но урока не начинал. Затем вошел инспектор.

— Встать! — Встали. — Садитесь, — сказал Матрешка и поспешно начал: — Я прошу вас быть дисциплинированными и сознательными.

«Сознательный», — мысленно повторил Юра новое слово.

— Темные элементы распускают злонамеренные слухи, чтобы возбудить чернь. Не верьте! Все ложь! В трудную годину войны мы верноподданно обязаны служить опорой веры, царя и отечества. Крамола будет искоренена! Нашему государю императору урра!

И все закричали «ура», и еще раз, и еще, и Юра тоже кричал «ура», хотя ничего не понял из краткой речи инспектора. Какие слухи? Какая крамола?

После урока Феодосий Терентьевич попросил всех не уходить из класса. Так надо! А на большой перемене после завтрака пансионеры-старшеклассники обступили его и просили объяснить: что же произошло? И Феодосий Терентьевич позвал их в репетиционный зал. Дверь закрыли.

— Господа! Директор запретил говорить с гимназистами на политические темы до особого на то разрешения. Поэтому я говорю с вами не как служебное лицо, надеясь на вашу скромность. Вы обещаете не выдавать меня?

— Обещаем!

— Просим!

— Скажите всю правду!..

— В Петрограде произошла революция. Царь Николай Второй низложен. Теперь страной правит не царь, а Временное революционное правительство, назначенное Государственной думой. Вопрос о том, останется ли Россия конституционной монархией или станет республикой, будет решен в скором времени народными избранниками.

Гимназисты переглядывались, не зная, как это принять.

— Господа, власть самодержавного царя привела Россию на грань военной катастрофы. Культурная и экономическая отсталость, нищета и бесправие народных масс, полицейский произвол, продажная администрации — вот результат варварского самодержавия царя. Престол окружали недобросовестные, тупые люди и гнусные, преступные личности, вроде недавно убитого Григория Распутина. Вместе с вами надеюсь, что с этим покончено навеки и родина наша твердо стала на путь гражданских свобод, прогресса и просвещения. Главное теперь, господа, не допускать крайностей и внутренней смуты. Помните, что благотворные реформы должны вводиться постепенно. Русские люди всех состояний и общественных классов должны подать друг другу руки и забыть взаимные распри во имя свободы и народовластия, по примеру культурных наций Запада!

Гимназисты зашумели. Феодосий Терентьевич поднял руку:

— Я прошу вас об одном — не быть опрометчивыми. Теперь многочисленные политические партии будут звать вас к себе. Но вы еще молоды. И истинные интеллигенты должны стоять выше партийной демагогии. Ваш лозунг — просвещение, культура!

Гимназисты жадно ловили слова любимого воспитателя.

— Умные реформы, — продолжал он, — затронут и оздоровят все области жизни. Реформы могут коснуться и образования — закона божия и даже русского языка. Зачем, например, писать твердый знак и ять?

— Зачем зубрить латынь? — крикнул кто-то.

— Разумно! Полезнее тратить время на изучение живых языков. Напоминаю, гимназистам запрещается устраивать сходки, участвовать в каких бы то ни было демонстрациях и собраниях. Все вы еще политические невежды и можете стать жертвами своей неопытности.

Гимназисты запротестовали. Феодосий Терентьевич снова превратился в доброжелательного, но строгого воспитателя. Одернув свой щеголеватый учительский мундир, он скомандовал:

— А теперь идите в классы, соблюдайте спокойствие и дисциплину!

— Вы против государя императора? — раздался звенящий от негодования голос.

Юра оглянулся и узнал старшеклассника — сына генерала Ведерского.

— А ты за распутинского царя? — крикнул Гога.

— Ты не смеешь! Кадет! Россия погибнет! — прокричал Ведерский.

— А ты монархист, черносотенец! Кончилось ваше время!

— Господа, господа, успокойтесь! Уже был звонок. Прошу в классы, — призывал Феодосий Терентьевич.

— Ты на кого намекаешь, Бродский? — громко спросил Гогу сын графа Берга, соседа Бродских.

— На врагов парламентаризма, — ответил тот и спросил: — Ты монархист или республиканец?

— Я за сильную власть, способную довести войну до победного конца, — ответил Берг.

— Царская камарилья продалась немцам. Спасет Россию только власть просвещенных людей — профессоров, адвокатов, энергичных промышленников! — провозгласил Гога.

После уроков гимназистов снова позвали в зал. Все охотно побежали и выстроились как положено.

Пришел директор.

— Господа! — Голос у него был зычный. — Государь император, — он посмотрел на портрет царя, — передал власть цесаревичу Алексею или брату своему — Михаилу. Слухи различные. Я призываю вас быть верноподданными и не верить злонамеренным элементам. Завтра в городе возможны демонстрации. Чернь пытается воспользоваться смутой. Все гимназисты обязаны быть в гимназии. Уличенный в участии в демонстрации или подстрекательстве к тому будет исключен из гимназии.

— Снять портрет царя со стены! — донесся голос из задних рядов.

Юра узнал — кричал Гога.

— Тише! Я сам знаю, что и когда надо делать, и не допущу беспорядков! Расходитесь по классам!

2

Вечером в своем зале собрались пансионеры. Их никто не созывал. «Царя скинули с престола!» Юра никак не мог примириться с мыслью, что это оказалось так просто. Солнце не упало на землю. Землетрясения не произошло. Люди едят, ходят, как обычно. Странно и непонятно! Как же теперь? Будет новый царь, мальчик, чуть старше Юры? И он будет с помощью других управлять государством и всей войной!

Гога влез на стол и говорил о свободе слова — пусть не запрещают ругать, кого хотят и как хотят. Он — за свободу печати. Каждый может писать где хочет и как хочет, хоть на стене. Он за свободу совести! Пусть не притесняют гимназистов, а особенно пансионеров. Отменить надзор: куда хотим, туда и пойдем. А если воспитатели против, свергнуть воспитателей! Если инспектор против, свергнуть Матрешку! Если директор будет против, свергнуть Барбоса! Долой царские порядки в гимназии!

Потом на стол вскочил рыхлый восьмиклассник Сверчков, сын владельца пивного завода. Он призывал совершить революцию в правописании. Долой ять! Долой твердый знак! Пусть уже завтра на уроках никто не пишет ни ятя, ни твердого знака.

— А завтра нам всем влепят по колу и вызовут к инспектору! — крикнул восьмиклассник Ведерский, которого за красоту называли Аполлоном Бельведерским.

— Кто не боится, поднимите руки! — призывал Сверчков.

Поднялся лес рук. Юра тоже поднял руку. Так он впервые проголосовав «за революции».

Вечером уроки в тетрадях писали без ятя и твердого знака.

Рыжий, сменивший Феодосия Терентьевича, увидев, возмутился, накричал, запретил и пригрозил исключением.

И все опять стали писать с ятем и твердым знаком, а про Петра Петровича сочинили: «Твердый Рыжий Ятный Знак — черносотенец, дурак».

Ссорились и спорили, даже когда улеглись в постели.

Рыжий выключил электричество, но разговоры не прекратились. И он снова зажег свет и пригрозил карцером. Замолчали. Но как только погас свет, послышался шепот.

Юра ворочался в темноте с боку на бок. Потом забылся, а очнулся оттого, что кто-то шевелился около его кровати. Посмотрел — темно, никого. Когда глаза привыкли к темноте, заметил на полу лежавшую фигуру.

— Что? — испуганно спросил он.

— Тихо! Спи! — Он узнал голос Гоги.

— А что ты?

— Крикни только! Голову оторву! — И Гога, прижимаясь к полу, двинулся к дверям, за ним змеей пополз кто-то еще.

«Почему они ползут? Почему не вышли прямо в коридор?» — удивился Юра. Он счел, что мушкетеру са’Гайдаку позорно остаться безучастным, тихо спустился с кровати и тоже пополз к двери.

В конце коридора белели три фигуры. Они неслышно поднялись по лестнице на второй этаж. И Юра туда! Они проникли в рекреационный зал, и Юра просунул голову в дверь.

Все трое стояли у дальней стены и дергали раму с портретом царя. Это было очень интересно. Царь не поддавался. Толстая золоченая рама высотой в два человеческих роста была крепко прибита к стене. Доносились тихие ругательства.

Юра решил помочь и подбежал. Сначала все трое испугались, а потом рассердились.

Гога больно ударил его по затылку и скомандовал:

— Марш в постель!

Юра упрямо ответил:

— Не пойду. Я тоже хочу свергать царя!

— Свергать царя?.. Господа, мы свергаем царя! — обрадованно объявил Гога.

Опять все тащили. Вчетвером. А рама не поддавалась.

— Сорвем холст! — предложил кто-то.

И тут все принялись бить кулаками по ногам царя. Но холст только пружинил. И тогда Юра сбегал в спальню, прополз к кровати и принес свой перочинный нож. Гога всадил его царю в ногу и рванул книзу. Холст, громко затрещав, распоролся. Затем Гога попросил, чтобы его подняли на руках повыше и ударил царя ножом в живот. И снова холст громко затрещал.

Кулак Гоги уткнулся в нос Юре:

— Если пикнешь!..

— Я не монархист-черносотенец! — обиженно сказал Юра, впервые определив так свою политическую платформу.

Когда утром классы выстроились на утреннюю молитву, перед взорами гимназистов вместо царя в золотой раме предстало красно-бело-синее полотнище. Кто-то из учителей, спасая положение, затянул пустую раму старым русским флагом.

А за окном на Соборной площади реяли красные знамена. Духовые оркестры играли «Марсельезу». И по улице во всю ее ширину шли и шли колонны демонстрантов, вливаясь на площадь.

— Отойти от окон! Не сметь смотреть в окна! Повернитесь единой к окнам!.. — командовали директор, Матрешка и воспитатели.

Тут только Юра заметил, что на директоре уже нет его орденов, а у Феодосия Терентьевича в петлице большой бант из алого шелка. Такие же красные банты были у кое-кого из старшеклассников и у двух учителей.

После молитвы директор повернулся к строю гимназистов и глухо произнес:

— Гимназия аполитична. Я попрошу, господа…

Его поправил кто-то из старшеклассников:

— Граждане!

— Господа! — подчеркнул директор. — Прошу не вносить в стены гимназии дух политики. Снимите красные банты! — Он выжидающе замолк.

Снял бант только один учитель.

— Ах, так!.. — вскрикнул директор и, весь багровый, поспешно вышел из зала.

— В классы! — приказал инспектор, махая ручками.

Старшеклассники закричали:

— Сегодня праздник!

— Революция!

— Граждане гимназисты, не идите в классы, сегодня занятия отменяются!..

Матрешка растерянно оглядывался.

— Ведите младших в классы, — обратился он к воспитателям: — Со старшими я еще потолкую.

Младшие направились в классы.

— Не будем заниматься! — крикнул Заворуй, как только все сели за парты. — Войдет учитель, а мы застучим ногами и крышками парт. Я начну — вы все за мной.

Вошел учитель французского языка мосье Клад а. Кое-кто вскочил, потом сел. Заворуй загромыхал крышкой парты, и все загремели. Шум поднялся невообразимый. Француз что-то говорил, но Юра лишь видел, как шевелились его губы. Потом он безнадежно махнул рукой и ушел. Пришел Феодосий Терентьевич. Все встали. Заворуй опять застучал партой. На этот раз никто его не поддержал.

— Революцию, — сказал Феодосий Терентьевич, — шумом не делают. Революционеры — это умные, самоотверженные, образованные люди. Такими были Герцен, Софья Перовская, Вера Засулич, декабристы… Это все твои штучки, Загоруй-Полесский. Выйди из класса!

Заворуй, волоча ноги, вышел.

— Сегодня будет только один урок, — продолжал Феодосий Терентьевич. — Если… будете вести себя хорошо. А потом пойдете сразу же домой. Пансионерам на улицу не выходить.

3

Через три дня с утра все пансионеры прильнули к окнам и жадно смотрели на забитые народом улицы и площадь, где развевались красные знамена, колыхались транспаранты, на которых были написаны разные призывы, успевай только читать!

«Да здравствует революция!»

«Долой самодержавие, вся власть народу!»

«Русский и украинский народ — братья в единой семье».

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

«За землю и волю!»

«Долой войну!»

«За войну до победного конца!»

«Служащие фирмы Шмуклер — за революцию».

Кое-где были подняты желто-голубые знамена украинских «самостийников» и черные — анархистов. А на их транспарантах было написано:

«Хай живе вильна Украина!» и «Да здравствует анархия — мать порядка!»

Гремели оркестры. Музыка врывалась сквозь закрытые окна. Песни, которые пели идущие под знаменами люди, были незнакомые, с не всегда понятными словами. Но они почему-то волновали Юру, так и звали сделать что-то необыкновенное, очень смелое.

Отречемся от старого мира! Отряхнем его прах с наших ног! Нам враждебны златые кумиры, Ненавистен нам царский чертог…

Такого гимназисты еще не слышали! И это про царя, о котором пели: «Боже царя храни!».

На площади и на перекрестках улиц появились трибуны из ящиков. На них то и дело поднимались люди и что-то кричали. Юра спросил, кто они. «Ораторы». Агитируют за программу своей партии. Слово «агитатор» ему было уже знакомо. Он вспомнил дядю Тимиша. Ему казалось, что он обязательно стоит где-то и говорит, размахивая костылем.

Юра попросил разрешения у Рыжего выйти купить леденцов.

— Вы же знаете, что гимназистам на улицу выходить запрещено. Да и магазины закрыты, так как боятся погромов. Читайте, занимайтесь, спите. Смотрите в окно, наконец.

И они смотрели. И увидели на улице гимназистов из других гимназий, реалистов и даже нескольких старшеклассников из их гимназии. Тогда все восьмиклассники подошли к Рыжему и предъявили ультиматум: или их выпустят на улицу, или они сломают замок в раздевалке и выпрыгнут в окна.

Рыжий испугался, побежал к инспектору. Инспектор «удовлетворил просьбу» и разрешил гимназистам восьмых, седьмых и шестых классов выйти на площадь, не дальше.

И старшеклассники ушли. А Юра и его друзья остались у окон. Вдруг они заметили в толпе Заворуя без шинели. И с ним еще одного. Они всё поняли и побежали к двери во двор, ринулись на кухню, бегом. Повар пытался задержать их. Слишком смирный Коля остался, а Юра и Петя прорвались, метнулись к воротам, выскользнули на улицу, благо бородатого дворника не было. Он оставил калитку приоткрытой и стоял неподалеку, слушая оратора.

Мимо проходила колонна заводских рабочих. Они несли транспаранты, на которых было написано:

«Да здравствует 8-часовой рабочий день!»

«Долой кровавую бойню, долой империалистическую войну!»

«Да здравствуют Советы рабочих депутатов!»

«Да здравствует братский союз рабочих и солдат!»

Эти люди шагали очень решительно и строго. В их рядах было много солдат. Колонна шла и шла, и конца ей, казалось, нет. Вот демонстранты запели новую песню:

Смело, товарищи, в ногу! Духом окрепнем в борьбе, В царство свободы дорогу Грудью проложим себе…

Юра и Петя пристроились и зашагали в ногу со всеми. Уж очень понравилась им песня и эти люди. Как будто в бой идут.

Вышли мы все из народа, Дети семьи трудовой. Братский союз и свобода — Вот наш девиз боевой!

Такого огромного стечения народа, притом самого разноликого, Юра никогда не видал. Одни люди кричали «ура», другие пели. Мушкетер са’Гайдак и Петя-Атос побежали обратно на площадь и внимательно слушали. Ораторы ругали царя и радовались свободе. Все они клялись, что «именно их партия стоит за настоящую свободу». Одни говорили — «За победу!», другие — «Долой войну!» Одни требовали «рабочего контроля» на фабриках и «землю — крестьянам». Другие убеждали, что нельзя «разбойничать» и надо трудиться «на оборону». И все призывали поддержать их партию, потому что только она борется за интересы народа и России.

Партий было много.

— Ты в какую запишешься? — спросил Юра.

— А ты? — ответил вопросом на вопрос Петя.

— Я от кадетского корпуса отказался еще дома, — важно сказал Юра. — Я в кадеты не пошел. Тебе кадетская нравится?

— Он красивее всех говорит.

— Он против ятя или за?

— Не знаю. Пойдем послушаем.

Увы! Об отмене ятя и твердого знака никто из ораторов не проронил ни слова. Вот и вступай после этого в какую-то партию! Ничего в них не поймешь.

— Если есть кадетская партия, — сказал Петя, — надо, чтобы была также и гимназическая партия — против ятя и твердого знака.

Юра охотно согласился. Но как отыскать ее? И все же они такую партию встретили. На бочке стоял длинноволосый студент, а около него группа людей держала черное знамя с надписью: «Анархия — мать порядка».

Студент кричал:

— Долой выдуманных богов, человек — сам бог! Анархисты за полную свободу личности. Не надо нам ни царей, ни президентов! Долой государство! Долой семью! Долой все законы — и царские, и революционные! Долой собственность — личную и государственную! Все можно, все ваше! Я отменяю все законы и все правила!

— А ять? — крикнул Юра и выступил впереди Пети.

— Что?

— Как с ятем и твердым знаком? — хором спросили мушкетеры.

— К черту ять, к черту твердый знак! Учащиеся, вы свободны! Свергайте директоров! Долой узурпаторов-учителей! Хотите сидеть на уроках — сидите, не хотите- гуляйте! Учащиеся, цветы земли, не подавляйте свою натуру зубрежкой. Долой экзамены и отметки!

— Это, наверное, и есть гимназическая партия, — сказал Петя. И Юра согласился с ним. Только почему он называется «анархист»? Они подошли к знаменосцу и спросили, как им записаться в гимназическую партию, которая анархисты?

Знаменосец переспросил, а потом сказал:

— Пшли вон!

На перекинутом через левое плечо ремне у него висел маузер в деревянной кобуре, а спереди на поясе болтались две гранаты-«лимонки». Поэтому, хотя знаменосец и прогнал их, мушкетеры все же смотрели на него с завистью и уважением.

— Ты почему болтаешься здесь, и раздетый? — услышал Юра голос Гоги.

Он был в шинели и фуражке, на груди — красный бант. Юра объяснил.

— Пойдем к старику, что-нибудь дам надеть, а то схватишь воспаление легких и не доживешь до социализма.

— Какого социализма?

— А того, о котором врут разные болтуны с трибуны. Обещают рай на земле, где будут все равны и счастливы и не будет господ. Молочные реки и кисельные берега.

— Неужели так будет? — обрадовался Юра.

— А ты, пентюх, уже и уши развесил? Вот таких дураков, как ты, и ловят на крючок обещаний. Запомни, балда, что испокон веков процветали самые сильные, хитрые и самые умные. Счастье добывают на костях слабых!

Юра не захотел воспользоваться услугами Гоги. Вспомнилось все сразу: выстрел в Тимиша, письмо к Ире, позорный обыск в спальне, когда он, Юра, стоял дрожащий и голый перед этим Гогой…

— Ну и дурак! — сказал Гога. — Ходи раздетый. Рыцарь! Твоя миледи где-то в Москве хвостом вертит!

Юра и Петя остались в толпе слушать ораторов. Один оратор говорил о социализме, но совсем не так, как объяснял Гога.

— Рабочий класс, русский пролетариат, не допустит, чтобы власть захватила буржуазия! — закончил он.

Другой кричал, что какой-то Маркс для России не подходит.

А потом вдруг все заговорили, что разгромили полицейское управление. Городовой стрелял оттуда из пулемета — пять человек убил. Троих переодетых жандармов поймали и забили до смерти. Тюрьму штурмуют, чтобы освободить политических. Идет бой.

Юра и Петя побежали смотреть. Куда? Они и сами толком не знали. Бежали «в город». На углу Соборной улицы и Екатеринославского проспекта шумела и колыхалась толпа. Друзьям с трудом удалось протиснуться вперед.

Прижавшись спиной к афишной будке, стоял толстый усатый полицейский. На нем была черная шинель, пояс с револьвером и черная шашка. Грязновато-бледный городовой трясся всем телом и только твердил:

— Помилуйте!.. Ни в чем не виноват!.. Служба. Порядок…

— Ах ты фараон! А когда избивал моего мужа, это тоже порядок? Царский холуй! — кричала женщина.

— Палач! — вторила ей другая.

— Кровопийца! Взяточник! Ирод!.. — раздавалось из толпы.

Одна из женщин плюнула на шинель полицейского. Тотчас же начали плевать и другие. Юра и Петя, исполняя свой гражданский долг в ниспровержении царского строя, тоже плюнули два раза. Но тут просунулись двое усатых мужчин в пальто и кепках.

— А, царский опричник, попался! Ты арестован революционным правительством! Руки вверх! — грозно выкрикивали они.

Полицейский охотно поднял руки вверх. И тогда эти двое взяли у него из кобуры револьвер и сняли шашку.

— Так его, так его, кровососа! — кричали женщины.

А та, которая говорила о муже, ударила городового кулаком.

— Без самосуда! Р-р-р-разойдись! — закричал один из сопровождающих полицейского.

Юра посмотрел и даже рот приоткрыл от удивления. Крикнувший «Р-р-разойдись!» был тот самый жандарм! «Его жандарм» со станции Эрастовка! Только он сейчас был не в форме, а в пальто.

Пока полицейского уводили, а толпа расходилась, Юра стоял, не в силах произнести ни слова, а потом крикнул Пете:

— Это же жандарм!

— Городовой, — возразил Петя.

— Нет, другой! Который в пальто и кричал «Р-р-разойдись!». Это же переодетый жандарм. Я его знаю.

— Где переодетый жандарм? — Проходивший мимо мужчина задержался.

Его спутник тоже остановился.

— Там! — Юра показал вслед ушедшим — В пальто и серой шляпе. Повел полицейского.

— Пойдем, Павел, нашел кого слушать! — презрительно бросил один из остановившихся.

И оба пошли дальше.

Юра и Петя пошли к площади. Они присоединились к демонстрантам, которые пели:

Вихри враждебные веют над нами, Темные силы нас злобно гнетут, В бой роковой мы вступили с врагами, Нас еще судьбы безвестные ждут!

. . . . . . . . . . .

«Судьбы безвестные ждут!» Хорошо! Юра и Петя шли, и у них сладко замирали сердца. Им казалось, что впереди их ожидает что-то героическое и прекрасное!

На второй день тоже ходили на манифестации. И в классе было много пустых мест. А через неделю занимались как обычно. Юру и Петю «за самовольную отлучку» на месяц лишили воскресений, а Заворуй выкрутился. Ему все сходило с рук.

И снова звонки, уроки, экзамены. Дохнуть некогда… «Боже царя храни!» теперь не пели, но и «Марсельезу» директор запретил петь.

На переменах делились новостями. Замелькали имена министров Временного правительства: Гучков, Милюков, князь Львов, Чернов. Склонялись названия партий… кадеты, трудовики, эсеры, эсдеки…

А через неделю, после утренней молитвы, в гимназию явился какой-то офицер и простуженным голосом объявил «по поручению ведомства просвещения», что выступления учащихся против существующих порядков отныне караются: виновные будут уволены и высланы домой. Министерство просвещения согласилось рассмотреть проект об исключении из русского алфавита буквы «ять» и твердого знака.

Первое было неприятно, а второе радовало. Значит, не зря шумели. Директор увеличил количество часов для военных занятий. Гимназисты, не подозревая, что их хотят отвлечь от «опасных мыслей», охотно занимались строевой подготовкой, маршировали, выполняли ружейные приемы. Юра, Петя и Коля, как и подобало мушкетерам, были в числе лучших из младших классов, им было даже разрешено чистить винтовки.

Так прошел март…

4

В апреле в одну из перемен в их класс вошло четверо старшеклассников: коренастый Зинченко с желтым бантом в петлице, тоненький Потоцкий с бело-красным бантом, сутулый Гольдшуллер с шестиконечной звездой, а у длинного немца Гафнера бант был красно-бело-черный.

Зинченко сказал:

— Сейчас мы быстро проведем самоопределение национальностей. На фронте, в армиях уже начали выделять украинцев в самостоятельные части. В гимназиях на Украине, если украинцев большинство, разрешено преподавать по-украински. Кто украинцы? Встаньте!

Поднялись трое. Юра сказал, что он потомок казенного крестьянина, который, в свою очередь, был потомком запорожского характерника.

— Малороссы — это тоже украинцы, — пояснил Зинченко. — Встаньте!

Встали еще четыре человека. Зинченко всех записал.

Потом Потоцкий записал четырех поляков и выкрикнул:

— Еще польска не сгинела! Поляки должны держаться до купы, и сидеть в классе вместе, а не с москалями.

«Москали» на это обиделись и отказались уступить свои места «ляхам».

Гольдшуллер записал троих евреев, хотя Владька Ройтман и уверял, что он не еврей, так как его папа принял православие, а он сам крещен Владиславом и проходит закон божий.

Гафнер записал в свой список двоих немцев и сказал, что хотя «дейтче юбер аллес — немцы превыше всех», но они русские немцы и всем сердцем за победу России в войне против кайзера и что собрание немецкого землячества состоится в воскресенье.

Эти ушли, а на следующей перемене явились другие старшеклассники и тоже начали проводить «национальное разграничение». Все закричали: «Уже было!» Но здоровенный старшеклассник Бугайчук объявил предыдущее самоопределение недействительным, так как Зинченко — предатель, а надо, «щоб была щира самостийна Украина», и записал к себе в книжку фамилии всех гимназистов, оканчивающиеся на «енко», «ук», «о» и даже на «ин». «Кацапы», сказал он, только те, у кого фамилии на «ов». Однако многие из записанных не хотели идти в «хохлы». Начался спор, взаимные оскорбления так и сыпались.

В этот момент в класс вбежал Гога:

— Господа гимназисты, не позволяйте обманывать себя! Вы истинно русские люди. Гоните из класса врагов единой и неделимой России!

Но тут вошел Феодосий Терентьевич, узнал, что происходит, и заявил:

— Я могу понять вас, но политические споры в стенах гимназии категорически запрещены. Гимназия аполитична. Станете совершеннолетними — пожалуйста! А о вас, господа старшеклассники, сеющих вражду и национальную рознь, я доложу директору! Идите в свои классы! Не смейте больше агитировать и ждите инспектора.

На следующей перемене поляки все же попытались выселить двоих русских с парт, чтобы всем полякам сесть «до купы». Русские воспротивились. Началась потасовка, перешедшая во всеобщую свалку. Виновных оставили без обеда. После этого гимназическое национальное самоопределение «ушло в подполье». В классах уже никто не смел агитировать, но по вечерам одна группа пела русские песни, а другая — украинские, и пели «на измор» — кто кого перепоет.

Директор запретил петь в рекреационном зале и вообще петь громко.

Немцы, до этого времени объяснявшиеся только по-русски, вдруг заговорили между собой по-немецки. Поляки тайно собирались где-то на городской квартире. Спорить теперь старались тихо, но все отчаянно переругались, оскорбляли друг друга кличками: «хохол», «лях», «москаль», «жид», «чингис-хан»… Дух взаимной нетерпимости овладел классом.

Поляки и особо «щирые» украинцы стали говорить об австрийском императоре почтительно. Ведь он обещал освободить поляков и украинцев из-под власти русского царя, провозгласить Польшу и Украину автономными государствами, правда в составе Австро-Венгрии.

Зинченко обругал таких «щирых» самостийников «мазепами» и произнес речь:

— Украинский вопрос будет правильно решен, когда Украина, оставаясь в составе Российской республики, вопреки желанию Временного правительства, получит автономию. А Франц-Иосиф — это волк в бабушкином чепце, и верить ему могут лишь глупые красные шапочки. Немцы просто хотят захватить богатую Украину. Их предки — рыцари Тевтонского ордена — пытались было захватить Русь, да были разгромлены Александром Невским. Истинные украинцы должны бороться за автономию как против немецких благодетелей, так и против русотяпов — сторонников «единой неделимой».

Вскоре после этого старшеклассники устроили в рекреационном зале какое-то тайное собрание. Конечно, младшие пансионеры сумели подслушать и поняли, что идет спор из-за винтовок. Украинцы и поляки требовали раздать имеющиеся в гимназии боевые винтовки по национальным группам: «Кого больше — тем и винтовок больше, а кого меньше — пусть тем хоть немножко. На фронте уже создаются части из украинцев и поляков». Гога и другие возражали: «Россия была и будет единой, поэтому винтовок мы делить не будем».

5

Недели за три-четыре до пасхальных каникул в один из вечеров к Юре подсел Гога, обнял его рукой за плечи и сказал:

— Заскучал я по дому. Что там у нас нового? Что твои пишут?

— Мама пишет, зайцев много появилось, в саду кору с яблонь обгрызают.

— А ты писал ей, как в Екатеринославе праздновали революцию?

— Не-ет. А зачем?

— Вот чудак! Это же интересно и ей, и твоему отцу. А ты часто пишешь домой?

— Редко. Обо мне пишет Феодосий Терентьевич.

— И это сын называется! А отцу пишешь?

— Нет. Маме…

— Слушай! Мой здешний дедушка хочет рекомендовать твоему отцу одного хорошего человека. По какому адресу писать твоему отцу?

Гога вынул из кармана конверт, взял со стола ручку и скомандовал:

— Диктуй!

Юра озадаченно стал диктовать хорошо известный Гоге адрес училища.

— Я спрашиваю тебя о новом адресе, — прервал Гога.

— Каком — новом?

— Это не ты меня, а я тебя должен спросить. Где сейчас живет твой отец?

— Как — где? Дома!

— Врешь!

— А зачем мне врать?

— Скрываешь!

— Я? Почему?

Удивление Юры было неподдельно. Гога поднялся и сказал:

— Ну, черт с тобой!

Юра долго ничего не мог понять. Улучив время, когда Гога сидел за столом один, он подошел к нему.

— Почему ты спрашивал меня об отце?

— Вот еще, буду я каждому молокососу давать отчет. Много будет чести для тебя, сына неблагородного человека…

— Мой отец благородный человек!

— Проваливай!

— А я не уйду, пока ты не скажешь правду!

— Не благородный человек твой отец, а подстрекатель, если он натравил на нас мужиков!

— Как — натравил? Крестьян?

— А так! Захватывайте, говорит, земли помещиков. Это не их земли. Это земли ваших вольных предков. Царица Екатерина все захватила их, раздала дворянам. Ну, а мужичье, конечно, радо стараться! У нас двух объездчиков-черкесов убили. Понимаешь? У деда еще худших дел наделали… Мериносов заграбастали… Сено сожгли… А по их примеру другие мужики своих помещиков грабить стали.

— Отец не мог участвовать в этом.

— А кто натравил? Кто подсказал? Сейчас наши в поместьях сидят, как на вулкане. Сумел твой отец заварить кашу, вот пусть и расхлебывает ее, пока не поздно.

— Не поздно?

— Конечно. Напиши домой, спроси, где сейчас отец. А потом мы ему напишем, как лучше уладить дело, чтобы он под суд не попал. Меня в письме не называй. Когда напишешь, письмо отдашь не воспитателю, а мне. Я брошу. И вообще тайна! Революционная тайна! Ведь мы с тобой царя свергали. А теперь твоего отца выручать надо.

Юра написал письмо и отдал Гоге.

Ответ пришел скоро. Мама просила «ради бога не бросаться очертя голову куда не следует», «не верить вранью». Об отце было всего несколько слов: «Уехал по делам».

Гога прочел, фыркнул и сказал:

— Повадился кувшин по воду ходить, там ему… Ты показывай мне все письма. Держись за меня. В одной партии будем.

Юра отмолчался. Слова Гоги встревожили его. Почему отец обязательно должен «голову сломить». Ведь именно так заканчивалась поговорка о кувшине.

И еще об отце спросил Юру Феодосий Терентьевич, спросил осторожно. Даже оглянулся, не слышит ли кто.

Юра забеспокоился. Воспитатель вздохнул и загадочно сказал:

— Время революции — бурное время…

6

Заканчивалась третья четверть. Все зубрили. Кому нужно было исправить двойку, а кому переправить тройку на четверку, четверку на пятерку. Ведь третья четверть решающая. А тут каждый день новости. Но самым удивительным было то, что любые сногсшибательные новости стали воспринимать как нечто совершенно обычное.

Если отменили самого бога, если на занятия по закону божию можно было не ходить, то стоило ли удивляться, что в Киеве появилось украинское «самостийное» правительство — Украинская Рада, а Временное правительство в Петрограде все же отказалось дать Украине автономию и провозгласило единую неделимую Россию.

Режим в гимназии и в пансионе слабел с каждым днем. Директор решил еще сильнее налечь на военные занятия. Хромой офицер из кожи лез от усердия. Он не только хрипло командовал, но и увлекательно рассказывал о подвигах. И еще показывал приемы штыкового боя, и все, вооружившись палками, которые им дали вместо винтовок, старались «уколоть» друг друга. Потом офицер придумал боевые турниры. Сражались пара против пары, победители против победителей. Сражались поклассно. Третий тоже участвовал. Заворуй и Юра отличались. Поэтому Юре удалось даже три раза получить настоящую трехлинейку, и он научился разбирать и собирать затвор.

На военных занятиях бросали в «противника» бомбы. Старшеклассникам «хромой черт», как прозвали злого прапорщика, даже показал, как обращаться с ручной гранатой — бомбой, как вставлять запал, выдергивать кольцо, бросать ее, зажимая кольцо в руке. Юра и это усвоил.

Всем этим гимназисты увлекались, но… только на военных уроках. В остальное же время «дух свободомыслия», как любили говорить старшеклассники, торжествовал. Младшие попросту разболтались, а старшие разбились на политические партии и с пеной у рта защищали то программу кадетов — конституционно-демократической партии, стоявшей за «порядок, как в Англии», за союзников, за войну (Юра решил, что он сразу верно понял кадетскую партию как военную), то хвалили партию социал-революционеров — эсеров, обещавшую крестьянам землю и волю. Юре нравился их лозунг: «В борьбе обретешь ты право свое», но в гимназии училось мало детей зажиточных крестьян, поэтому голоса эсеров звучали слабо. А вот эсдеков, каких-то меньшевиков и большевиков, никто не защищал. «Это забастовщики», — пренебрежительно говорили гимназисты.

Воспитатели оробели и даже не пытались запретить эти разговоры.

Третьеклассников теперь легко отпускали после обеда в город, но просили гулять поблизости. Во время этих прогулок Юра часто встречал гимназисток, собиравших пожертвования на Красный Крест, но ни разу не видел Иры. Девушки ходили парами. Одна с картонным щитом, на котором было приколото множество искусственных ромашек, другая с железной запечатанной кружкой со щелкой, куда опускали деньги. У всех гимназистов такие ромашки уже красовались на груди.

На тротуарах появилось множество инвалидов, просящих милостыню. По улицам с шиком проносились лихачи с колясками на толстых дутых шинах, с накинутыми на лошадь шелковыми сетками. Лихачи прокатывали взад и вперед по главной улице офицеров, приехавших в отпуск или выписавшихся из госпиталя.

Юра с Петей с завистью любовались фыркающими, с развевающимися хвостами и гривами великолепными рысаками. Вздыхая, Юра вспоминал Илько, Рогнеду, полумрак конюшни…

Много людей выходило смотреть на гонки лихачей, которые затевали офицеры. Лошадей уже знали, о них спорили, держали пари. И, конечно, Юра имел своего любимого рысака, серого в яблоках красавца с изогнутой шеей. Его рысак не всегда вырывался вперед, обдавая грязью отставших, но зато как он красиво бежал, как заносил передние ноги, как вытягивал задние, как храпел, ветром проносясь мимо толпы!

Стояли дворники, тетки в платочках и дамы в шляпах, приказчики возле лавок, стояли реалисты и гимназисты, даже гимназистки. И опять не было среди них Иры, хотя ее одноклассниц он видел. Спрашивать о ней он не стал. И Алеши что-то не видно. Вот поссорился с ним из-за нее. А теперь ни Алеши, ни Иры.

Глава IV. ОХОТНИКИ ЗА ОРУЖИЕМ.

1

Однажды на улице Юра и Петя увидели подростка нисколько не выше их ростом, в кепке, с красной повязкой на рукаве. И что самое удивительное — у него на плече висела винтовка, не какая-нибудь берданка, а самая настоящая трехлинейка, правда короче обычной.

Подросток был не один. Рядом стоял солдат и еще человек в шляпе и пальто, подпоясанном солдатским ремнем. У взрослых были трехлинейки со штыками. Они о чем-то поговорили и пошли влево, а паренек свернул на Екатеринославский проспект.

Притянутые его винтовкой, как магнитом, гимназисты пошли «впритирку» за ним. Он раза два оглянулся на них, потом остановился и неприязненно спросил:

— Вам чего? Что привязались?

— Интересно, — сказал Юра, — какая у вас винтовка? Короткая…

— Кавалерийская трехлинейка. Красота! Бьет на полторы тысячи шагов без промаха. Полегче и покороче пехотной, — уже приветливее отозвался польщенный обладатель винтовки.

— А вы солдат?

— Ты что? Гимназист, а читать не умеешь? — усмехнулся паренек и показал на красную повязку.

— «Рабочая гвардия», — громко прочел Юра.

— Понял? Пролетарская самооборона против буржуев! — с гордостью пояснил паренек и погладил приклад своей винтовки.

— И туда принимают таких молодых? — удивился Юра.

— Мне уже шестнадцать! Винтовок на всех желающих, конечно, не хватает. Я достал, меня взяли.

— Где достал?

— Секрет изобретателя. У одного казака, царского холуя…

— Нет, я серьезно, — заметил Юра.

— И я тебе серьезно отвечаю. Где было, уже нет… — И он запел: — «Сами набьем мы патро-оны, к ружьям привинтим штыки»…

— Давайте познакомимся. Я Юра Сагайдак, а это мой товарищ Петя Поленов.

— А я Семен Паливода, с города. Покурить есть? А вы, часом, не буржуи-кровопийцы?

— Нет. Мы не буржуи, не кровопийцы.

— Ладно, хлопцы, нет времени с вами болтать.

— Подождите. Я принесу покурить.

Юра сбегал в лавочку к тете Соне и взял в долг пачку папирос и спички.

Семен шикарно пустил дым через нос и сказал:

— Ты что, первый раз видишь рабочего гвардейца?

— Когда была манифестация, видел, а такого молодого — первый раз.

— Еще в революцию пятого года мой батька был рабочим-гвардейцем… Без самообороны рабочему классу нельзя. Буржуи и жандармы задушат революцию. А тебе сколько годов?

Юра посмотрел на Семена — он был почти одинакового с ним роста — и сказал:

— Пятнадцать.

— Доставай себе винтовку — обязательно возьмут!

— Трехлинейку?

— Трехлинейку — это красота!

— Мне тоже можно? — спросил Петя.

— Почему же нет, если с винтовкой!

— А где вы живете?

— Это в гости, что ли?

— Чтобы в рабочую оборону приняли.

— Приходи на Конную, семь, спроси меня. Вы что, в самом деле можете достать винтовки или так, трёп?

— Честное слово!

— А где?

— У нас в гимназии.

— Брось ты!.. В гимназии… Скажешь! Откуда там винтовкам быть?

— Ей-богу! У нас для военной подготовки недавно еще привезли, штук двести. И не учебные деревянные, а боевые.

— Да брось ты! — Парень явно заинтересовался.

— Чтоб мне провалиться, не вру!

— А где винтовки держат?

— В спортивном зале. В деревянных стойках. По десять штук на каждой.

— И до сих пор никто винтовок не отобрал?

— Никто.

— Это какая же гимназия?

— Первая классическая, что на Соборной площади.

— А как тебя зовут?

— Юра Сагайдак.

— Ну, спасибо тебе, хлопец. Я скажу главному командиру или командиру нашего десятка, уж как они… Но если соврал…

— Честное благородное слово! — И Юра перекрестился.

— Ну, смотри!

— А командир возьмет меня в рабочую гвардию?

— Думаю, возьмет. Я ему скажу про тебя и, ежели что, дам знать.

На обратном пути друзья решили так: никому ни слова об этом разговоре, кроме своих — Коли и Заворуя. Так и быть, пусть идут с ними в рабочую гвардию. У мушкетеров «один за всех, все за одного».

Рассказали. Заворуй просто загорелся.

— Если там есть десятки, — сказал он, — то вы будете моей тройкой. Мы возьмем не берданки, а трехлинейки. Только надо отобрать самые лучшие, а то там есть с затворами, на которых другие номера, чем на казенной части.

Они тотчас же пошли на второй, этаж, заглянули в спортивный зал через стеклянную дверь и… трехлинеек не увидели. Там, где они стояли, ближе к окну теперь стояли учебные деревянные и несколько берданок.

— Кто же забрал наши трехлинейки?! — рассердился Заворуй.

— А может, их украли? — высказал подозрение Коля.

Все побежали вниз, в рекреационный зал, и Заворуй крикнул:

— Все наши трехлинейки украли!

Их окружили.

Старшеклассники, как только узнали, что слово «украли» надо понимать, как «нет на месте», сразу успокоились.

Гога сказал:

— Тоже панику поднимаете… Чтобы я больше не слышал о трехлинейках. Носы поотрезаю, мошкара! А сейчас марш на место и занимайтесь! Вот я скажу Петру Петровичу, он вам всыплет по первое число. Шерлоки Холмсы паршивые! И ты тоже, Заворуй-Подлецкий, хорош!

— Наябедничать грозишься, кадет! — рассердился Заворуй.

— Ябеда, доносчик, собачий извозчик! — крикнул Петя.

Гога бросился к нему. Петя спрятался под стол. Но тут вошел воспитатель, и все уселись на свои места.

— Старшеклассники сами украли винтовки, — шепнул Коля.

Зачем? Ясно. Теперь у них есть оружие, и они сами вступят в рабочую гвардию. Но если воры еще здесь, то и винтовки здесь. Надо искать и искать…

На следующий день, на военных занятиях вдруг «объявилась» одна винтовка. А ведь не было. Откуда? И мушкетеры начали следить. И выследили. Винтовку унесли по коридору в конец здания, за поворот. Зачем? Там лестница ведет на чердак. Но на чердачной дверце висит большой замок. У кого же ключ?

Два дня они следили за старшеклассниками. Наверх ходили Гога и Берг. Заворуй и Петя попытались было красться за ними, но Берг спрятался за выступом на втором этаже и как крикнет: «Назад!» Они зайцами шарахнулись вниз. Узнал ли Берг их или не узнал?

Заворуй приказал Коле, когда все заснут, проползти к Гогиной одежде и проверить его карманы, нет ли там чердачного ключа.

— Я не хочу в рабочую гвардию, — заявил Коля. — Мама сказала: политика — это грязное дело.

Тогда Заворуй послал Петю. Тот приполз испуганный.

— У него в кармане нет, а под подушкой револьвер, большой, не монтекристо… Ну его к черту!

На следующий день мушкетеры собрались без Коли — Арамиса и решили сорвать замок. С большими предосторожностями, оставив Юру часовым на лестнице второго этажа, Заворуй и Петя полезли наверх. Они так громыхали замком, что Юра не выдержал, взобрался к ним и сказал, чтобы они сейчас же прекратили шум, иначе все прибегут.

Нет, замок не сорвать. У кого же ключ все-таки? Заворуй сказал: Юра начитался про сыщиков. Вот пусть Юра и узнает, где ключ, а он выкрадет его хоть из кармана у директора. Он у отца из жилета деньги таскал, когда тот играл в карты, а не спал. И отец ничего не замечал.

«Если винтовку, — рассуждал Юра, — приносят и уносят Гога и Берг, значит, ключ у них. А кому они отдают? И он установил — никому. Просто Петя плохо ощупал карманы. А может быть, есть второй ключ? У кого? У того, кто ведает пожарными делами, кто остается ночью в гимназии, — у дежурного швейцара».

— Беру на себя, — пообещал Заворуй.

2

Юра проснулся от холода: на нем не оказалось одеяла. Сонный, не раскрывая глаз, он пошарил рукой, но тут над самым ухом гаркнул чей-то голос:

— Встать!

«Встать! Встать! Встать!» — повторило эхо разными голосами.

Ну, какое эхо может быть в спальне? Снится… Но чья-то рука сильно потрясла его за плечо. Рядом стоял незнакомый человек в темном пальто и очках, с винтовкой за плечом.

— Встать!

Юра вскочил. Незнакомец заглянул под подушку, приподнял матрас. Петя уже стоял и ждал. И у него незнакомец осмотрел постель. Вдоль каждого ряда постелей шел человек с ружьем и делал то же самое.

Двое с винтовками стояли в дверях.

Рыжий о чем-то спорил с ними. Хотел выйти, а они не выпускали.

В соседней спальне старшеклассники шумели. Юра сел на постели, другие встали.

— Лежать! — крикнул один из часовых.

В спальню вошел матрос с винтовкой.

— Товарищи! — крикнул он. — Нашли! Пятнадцать! У директора на квартире. Пошли!

Стук сапог затих за дверью…

Кто приходил? Что им надо? Почему ночью? Все волновались, шептались.

— Никаких разговоров! Господа пролетарии ушли и больше не вернутся! Всем спать! — крикнул Рыжий. — Чертовы эсдеки! «Товарищи!..» — проворчал он, гримасничая. — Кто им дал право на обыск?

«Эсдеки»? Юра уже слышал о них. Меньшевики или большевики? Но долго он не раздумывал, накрыл голову подушкой и заснул так, будто его и не будили.

Утром Юра и его друзья узнали, что сейчас везде ищут оружие и отбирают для отрядов революционной самообороны. Даже в эшелонах у солдат, едущих с фронта, отбирают винтовки. А в гимназии рабочие-гвардейцы ночью забрали все берданки, патроны и искали трехлинейки.

В классах, каптерке и на складах оружия не нашли. У швейцара отняли револьвер «бульдог». А в спальне старшеклассников нашли девять браунингов с запасными обоймами. Рабочие-гвардейцы обыскивали и квартиру директора. У него в кладовке нашли пятнадцать чисто смазанных винтовок-трехлинеек, два ящика патронов, ящик гранат-«бутылок» и ящик гранат-«лимонок», десять маузеров в деревянных кобурах и к ним патроны. Вот так Барбос!

Обрадованные находкой, рабочие-гвардейцы прекратили дальнейший обыск и уехали на грузовике.

«Так вот где были спрятаны винтовки!» — думал Юра, яростно натирая мыльной пеной лицо, так как Рыжий частенько после умывания принюхивался к лицам младших гимназистов — пахнет ли от них мылом — и, если не пахло, посылал домываться. Сегодня он с утра зверствует, так что лучше не попадаться ему под тяжелую руку. Хоть запрещено, а дерется. Один пансионер пожаловался инспектору, но сам же оказался «виноват»…

Юра быстро смывал с лица мыльную пену. Под краном их умывалось трое. Позади, как обычно, уже нетерпеливо толпились и шумели ожидающие. Слышался голос Гоги:

— Найду! Донести мог только свой! Я не я буду, если не обнаружу того мерзавца, который навел большевиков на наше оружие. Ведь они ясно сказали: «Нам сообщили, что в гимназии много оружия…» Пусть предатель заранее роет себе могилу! Закопаю! А если честно признается, выгоню, и все. Кто проболтался рабочегвардейцам, а?

Юра замер. Вода, переполнив горсть, стекала вниз. Пальцы другой руки вцепились в край раковины. Плечом он прижался к стене.

— Ты что, изображаешь живую картину? — донесся голос как из тумана.

Кто-то оттолкнул его от крана. Юра машинально взялся за полотенце, повязанное вокруг талии, и начал вытираться.

— Эй, са’Гайдак, мыло осталось возле шеи и на щеке, — снова донесся голос из тумана.

После визита Таты этим прозвищем нередко дразнили Юру. Он в полной растерянности продолжал стирать мыло полотенцем.

Гога назвал их рабочими-гвардейцами, а Рыжий сказал: эсдеки. Если рабочие-гвардейцы — значит, Семен Паливода. Значит, это и есть большевики?!

И зачем только они с Петей сболтнули о винтовках? Вот Семен Паливода и прислал своих, а сам не явился. Теперь уплыли от них винтовки навсегда. Директор спрятал… Кто бы подумал!.. А что теперь будет, если Семен Паливода сказал, кто сообщил? Гога кричал: «В могилу закопаю!..» А если сознаться? Пусть бьет! Перетерпеть? Но Гога звереет, когда дерется. Удрать? А вдруг Семен Паливода не выдал? Больше Гоге не от кого узнать. За Петю он ручается. Вот Заворуй… Но он побоится, ни за что не скажет. Вот Коля-святоша… Что же делать? Что придумать?

3

Уже все ушли, а Юра все стоял и машинально тер и без того сухое пылавшее лицо. В столовую он прибежал последним.

Из-за стола старшеклассников доносился сердитый голос Гоги.

— Слышишь, как злится? На нас! — шепнул Петя.

Он даже есть перестал, а Коля, узнав, в чем дело, испуганно уставился на Юру. У него даже губы побелели. Он тут же прерывающимся голосом начал «ради бога» уговаривать Юру и Петю во всем покаяться. «Повинную голову меч не сечет». Если же у них не хватит на это мужества, тогда он, их друг, пойдет и расскажет. И тогда сразу камень спадет с их души и перестанет мучить совесть. А совесть — это бог… и…

Юра даже не слушал. Он никак не ожидал, что Коля, мушкетер, окажется такой «манной кашей». Это рассердило Юру, а злость вернула ему твердость духа.

— Не тяни сюда бога!.. Перед лицом врага мы «все за одного и один за всех»! — холодно сказал он.

— Гордыня — мать пороков! — ответил Коля-святоша. — Я же по-дружески, от чистого сердца.

— Если по-дружески, — тихо продолжал Юра, — то запомни! Я ничего тебе не говорил, а ты ничего не знаешь. И мы нигде ничего не искали, а просто играли в мушкетеров.

— Врать — грех! Если меня спросят, я врать не стану. Зачем мне брать грех на душу?

— Тебя еще никто не бьет, — вмешался благородный Атос — Петя, — а ты уже пускаешь пузыри от страха. Хочешь доносом спастись? Если наябедничаешь, я и са’Гайдак из тебя сделаем мешок с потрохами! Понял? Вот тебе крест! — И Петя перекрестился. — И другим скажу: вот кто друзей выдал. Тебя со свету сживут. А еще Арамис называется!

— Поленов, почему вы перестали есть? — сделал замечание Рыжий.

Петя встал и ответил:

— Заспорили с Истоминым, как правильнее складывать персты.

— Не верю. Истомин?

Коля — Арамис вскочил, с трудом проглотил слюну, так сжало его горло от волнения, и ответил:

— Правда!

Заворуй сейчас же захотел «узнать все до конца». Друзья не были уверены, надо ли все рассказывать Заворую. Но у Портоса, они это знали, «котелок варит». Может, он что-нибудь придумает, если старшеклассники или директор узнают, что именно Юра с Петей сообщили рабочим-гвардейцам о винтовках в гимназии.

По пути в класс четверка мушкетеров уединилась в закуточке между книжными шкафами. Юра рассказал все. Эх, лучше бы он этого не рассказывал!

— Ага! Доигрались голубчики! Я говорил! Я вам говорил!.. — грачьим голосом, будто ему сдавливали глотку, затараторил Заворуй.

— Не кричи так громко, Портос! — попросил Петя.

— А, не кричи! А от меня скрывали, что сами позвали рабочую гвардию! Да я, захочу, вас в порошок сотру, в патрон заложу и выстрелю! Не знаю, что мне с вами делать… И какой я тебе Портос? У меня есть имя Ипполит! Поль!

— Ты же друг, ты же нас не выдашь?!

— А-а-а! Друг! Сейчас друг, а у самого лежит колбаса, печенье в посылке — не даст другу! Но черт с вами! Не выдам. Только, чур, слушайтесь меня. Будут допрашивать, заставят в глаза глядеть, смотрите в переносицу и не моргайте. Это меня папахен научил. Он тебе вопрос, а ты ему вместо ответа тоже вопрос или о другом скажешь!

— Почему вы не в классе? — прикрикнул на них Феодосий Терентьевич, проходивший мимо. — Марш по местам!

Во время большой перемены Заворуй ел Юрину колбасу и заедал печеньем. Юра с интересом смотрел, как он ест. Заворуй подавал колбасу в рот так, как подают бревно под механическую пилу: вжик — нет куска, вжик — и нет. Ест, как будто век не ел, а ведь только что завтракал. Интересно, почему же отец, богач, не присылает ему посылок из дому?

Заворуй с хрустом давил зубами орехи из посылки Пети и поучал, а Юра с Петей стояли рука об руку перед ним, как напроказившие школьники, и угодливо поддакивали.

Впрочем, как же иначе вести себя рабам с новоявленным тираном, спасающим их от неминуемой беды?

После обеда старшеклассники позвали всех в рекреационный зал. Воспитатели отсутствовали.

— Будем всех допрашивать, — предупредил Гога. — Каждый допрашиваемый обязан смотреть в глаза и не моргать. У кого совесть нечиста — моргнет. И каждого будем держать за пульс. Кто даже смотрит в глаза и не моргнет, а пульс при вопросах забьется сильнее — ясно, врёт. Значит, виноват! Выстраивайтесь в три очереди. Одни ко мне, вторые к Бергу, третьи к Ведерскому. Кто до допроса сознается, простим, но набьем! Честно! Ну? Быстро!

Святоша умоляюще заглянул в глаза Юры и Пети и увидел в них нечто такое, что заставило его вобрать голову в плечи.

— Не дури! — шепнул стоявший позади него Заворуй.

Друзья пристроились к Ведерскому. Красавец блондин с тонкими девичьими чертами лица, он, хоть и был генеральским сыном, казался не таким страшным.

Трое допрашиваемых приблизились к троим инквизиторам.

— Стань ближе! Протяни левую руку! — крикнул Гога. Подтащив за протянутую руку четырехклассника, он взялся пальцами за запястье, нащупал пульс, скомандовал: — Смотри мне в глаза!.. Ага, глаза дрожат! Пульс бьется! Сознавайся, негодяй!

— В чем сознаваться?

— Он еще спрашивает, в чем сознаваться!

— Дай ему по зубам, — вмешался Ведерский, — сразу заговорит!

Друзья перешли в очередь к Бергу. Он хоть задается, но все-таки… сосед…

— Кому разболтал об оружии? — продолжал Гога.

— Ах, об оружии?

— А ты думал об апельсинах, сволочь!

Гога ударил, и гимназист вскрикнул. Святоша ринулся вперед. Петя и Заворуй его удержали.

— Я не знал, что нельзя говорить, — лепетал гимназист. — Никто не предупреждал. Я рассказал только папе о военных занятиях. А винтовки все могли видеть. Ведь занимались во дворе…

— Во-первых, прапорщик предупреждал! — Гога цедил слова сквозь зубы и с негодованием смотрел на гимназистика. — Во-вторых, двор закрыт и, что происходит внутри, не видно. В-третьих, речь идет прежде всего о наших браунингах. Кому ты о них сказал?

— Не говорил. Ей-богу, честное слово! Даже не знал!

— А отцу?

— Только о винтовках.

— Виновен! Стань налево!

— Пусть идет направо, — возразил Берг, — его отец полицмейстер.

— А если этого полицмейстера поймали и он разболтал?

После этого сразу призналось семь пансионеров. Да, они рассказывали дома, что у них проводятся военные занятия и есть свои винтовки, настоящие. Да, «хромой черт», прапорщик, приказал не болтать, так ведь разговор был дома, не на улице.

4

— Проголодался что-то, пойдем колбасу лопать, — тоном, не терпящим возражений, предложил Заворуй, когда инквизиторы кончили допрос.

На другой день он послал Юру к Соне купить папирос, а денег не дал. Заворуй курил в уборной, заставил курить Юру и Петю, учил плевать в цель, написал на двери ругань по адресу директора, инспектора, воспитателей. Перепуганные вчерашним допросом мушкетеры только поддакивали ему.

— Захочу — и вас нет! Пустая бочка! А в бочку вбиты гвозди острием внутрь. Посадят тебя, благородный Атос, в бочку и начнут катать. Кровь во все стороны! Или например…

— Ты нас не пугай! — рассердился Юра. — А вот я слышал, одному ябеде надели на голову мешок… У меня крепкий мешок есть.

— Бунт? А если я пойду и расскажу, от кого рабочие-гвардейцы о винтовках узнали? Из-за кого у директора обыск был? Он сейчас злой, как черт. Нет, лучше расскажу Гришке Бродскому. А?

— Ну и гадина же ты! — прошептал Юра.

— Но-но! Осторожнее на поворотах! — произнес Заворуй.

Вечером в репетиционном зале Заворуй подошел к воспитателю, начал о чем-то говорить и при этом бросал ехидные взгляды на Юру и Петю.

— Пугает! — От волнения голос у Пети стал вдруг хриплым. — Что будем делать?

— Ага, струсили? — сказал Заворуй, подходя к ним. — Вы вот у меня где! — Он показал ладонь и сжал пальцы в кулак. — Хочу — казню, хочу — милую.

Юра и Петя нервничали, плохо ели, даже во сне стонали и вскрикивали.

Однажды вечером Юра отвел Петю в сторону и сказал:

— Давай сбегаем к Семену — адрес его есть — и скажем, пусть нас возьмут в рабочую гвардию. Из тех винтовок, что они взяли, две нашими должны считаться. Иначе — нечестно.

— Не возьмут, — уныло отозвался Петя. — Прогонят…

Что же делать? Юра лег поскорее в постель, чтобы не думать. Но, хотя он и накрыл ухо подушкой, в голову лезли мысли одна другой страшнее.

Вдруг Гога задумает содрать с него, живого, кожу, как турецкий султан с запорожца Байды? Гога — он, когда разозлится, не разбирает, что можно, чего нельзя. Тогда на катке ведь он чуть было не застрелил Тимиша.

Новую казнь Юра придумать не успел. Высунув голову из-под подушки, так как стало трудно дышать, он услышал молитвенный шепот Святоши. Коля стоял на коленях на полу около кровати и, устремив взор на иконку, висевшую на железной спинке кровати, над подушкой, бил поклон за поклоном и шептал:

— Отче, прости мне слабость мою, отпусти прегрешения против ближних!..

Когда Юра утром рассказал об этом Пете, тот согласился, что Святоша, видимо, хочет наябедничать. Надо следить! И они весь день сторожили: Петя — Колю, а Юра — Гогу, потому что ябедничать Коля, конечно, пойдет к Бродскому.

Вечером Гога странно подмигнул Бергу и вышел из зала. Зачем он подмигивает? Юра насторожился и выскользнул за ним в коридор. Вдали слышались шаги. Куда же он идет? Странно… Юра на цыпочках пробежал за ним, притаился между шкафами, высунул голову. Темная фигура исчезла в дверях черного хода. Вот так дело! Шаги говорят, что Гога идет не вниз, во двор, а наверх. Зачем?

Юра осторожно выглянул на лестницу. Вверху звякнуло, железо. Он неслышно взбежал по лестнице на самый верх к чердаку. Люк чердака был открыт…

Прислушиваясь, Юра осторожно поднялся к люку. Тихо. Он заглянул через люк на чердак. Никого не видно и не слышно. Гога исчез. И вдруг снизу донеслись голоса и шаги. Голоса были знакомы. Сюда поднимались Берг, Сверчков и Ведерский. Что делать? Сбежать вниз — не успеть, заметят. Перемахнуть через железные перила и повиснуть на руках над лестничным пролетом, уцепившись за край ступеньки? Страшно, и заметят, снизу. Единственный путь — на чердак. Пол чердака чуть не на пол-аршина усыпан песком. Темно, только и свету, что из окошек на крыше. Правда, они большие и их много. Но ведь не день… Юра переполз порог и спрятался за лежащей поперек пола толстой балкой. Он прижался к ее гладкой, стесанной поверхности и замер.

Все трое вошли на чердак.

— Ты где? — крикнул Берг.

— Здесь! — донесся издали голос Гоги. — Не кричите! Давайте скорее почистим — и вниз!

«Скорее почистим…» — мелькнуло у Юры в голове. Значит, у старшеклассников не все браунинги отобрали, если они пришли сюда их чистить. Вот бы добыть хоть один! Надо посмотреть, где они их прячут. Все Юрины страхи прошли. Он пополз на четвереньках вдоль низкого края крыши, где была густая тень. Голоса становились слышнее. Юра выглянул из-за балки.

В сером четырехугольнике, очерченном сумрачным светом чердачного окна, маячили четыре фигуры. Сидя на бревне, они спокойно болтали и чистили винтовки (смазывали затворы, драили шомполами стволы: вверх — вниз, вверх — вниз…). Юра едва не вскрикнул от удивления. Винтовки были с магазинами, с деревянными накладками поверх дула. Боевые трехлинейки, пятизарядные! Те самые винтовки, за которыми охотились мушкетеры. Видно, у директора отобрали другие. Ведь рабочегвардейцы до чердака не дошли. Вот зд орово! Вот это открытие! Гога говорил о том, что «хохлам» и «ляхам» натянули нос и что «товарищам пролетариям» не видать этих винтовок: они будут стрелять только за «единую неделимую». Но политические разговоры Юру не интересовали.

Юра ликовал. Сокровище найдено! Теперь держись Заворуй! Юра подойдет к нему и скажет: «Иди к черту, плевали мы на твои угрозы. Трехлинейки целы и невредимы. Доноси кому хочешь, дураком останешься!».

Как настоящий пластун, Юра ползком выбрался на лестницу.

Петя сначала даже не поверил, когда выслушал, друга. Может, это новые винтовки?

— Какая разница! — возразил Юра. — Главное, что винтовки есть. Пойдем на чердак и стащим две.

Но как достать ключ от чердачного замка? И опять не удержались, вспомнили, что мушкетеров четверо. Конечно, Заворую надо было сказать, чтобы стряхнуть с себя страх, покончить с его тиранией. А вот Колю зря позвали.

Этот Святоша начал бубнить:

— Мальчики, давайте навсегда забудем об этих винтовках! Ради бога! С меня хватит! Столько мучений! Вспомните заповедь — не укради! На исповеди я ничего не скрою…

— Иди к богу или к черту! Мы без тебя! — отрезал Петя.

— Я уйду, но если вы тронете винтовки — я расскажу. Ей-богу! Поостерегитесь!

— Ну вот что, христовый отрок! — вмешался Заворуй. — Трехлинеек мы трогать не будем. Спи спокойно!

— Нет? Ей-богу? — обрадовался Святоша.

— Ей-богу! — заверил Заворуй и перекрестился. — А сейчас брысь отсюда! Мы курить будем. А тебе нюхать дым — грех… Теперь, — начал Заворуй, — скажи, храбрый са’Гайдак, где именно гвардейцы кардинала прячут свои мушкеты?

— А вот этого я тебе не скажу! Выкуси! Достаточно тебе знать, что винтовки есть и никто нас не может обвинить, что рабочие-гвардейцы пришли по нашей подсказке.

— Зд орово! Задумал меня обдурить?! — злобно крикнул Заворуй. — Нет никаких винтовок — все ложь! Не мушкетер ты, а барон Мюнхгаузен, враль! Вот и все!

— Да ты что?!

— А то, что слышал. Поверю, если покажешь!

Юра заколебался. Нужно ведь как-то заполучить две винтовки. А Заворуй — ловкач, без его помощи не обойтись.

— На чердаке они. Все равно без ключа не достать, — нехотя проговорил он.

— Для такого дела достанем. И… про-ве-рим! — угрожающе сказал Заворуй.

5

Поздно вечером, когда швейцар с чайником пошел на кухню, Заворуй стащил у него всю связку ключей со стены. Все-таки без Заворуя ничего не вышло бы. Втроем взлетели они к чердачной двери. Ключей в связке было много — штук двадцать. Юра держал замок. Заворуй вставлял ключи в замочную скважину.

— Скорее! — торопил Петя.

Наконец ключ подобрали, сняли его со связки. Заворуй сбежал вниз и умудрился незаметно повесить связку на место, хотя швейцар уже вернулся и пил в своей каморке чай.

В этот вечер Гога и его друзья ушли в город. Перед сном Юра, Петя и Заворуй проскользнули на чердак. Но где же винтовки? Они обыскали всё: и старые шкафы, и за поломанными столами, и в конопляной полове на полу, под бревнами, под досками, даже под пазами крыши…

Заворуй торжествовал, хихикал, ругал Юру бароном Мюнхгаузеном. Нашел винтовки Петя. В трубе вентилятора! Они были подвешены на железных крюках внутри трубы. Там же висели и патронташи с патронами. Дыру прикрывали кирпичи.

— Убедился? Нечего теперь нас запугивать, — сказал Петя.

— Теперь все перед нами на лапках попрыгают! — заговорщическим тоном прошептал Заворуй. — Вы меня слушайте, у меня котелок на плечах кипит… Выгодное дельце!

Внизу, задыхаясь от радости, мушкетеры порешили: на чердак не лазить и трехлинеек ни в коем случае не трогать. Сперва надо разыскать Семена Паливоду и условиться с ним.

Мушкетерам и в голову не приходило, что похищение винтовок могут посчитать воровством. Воровство Юра с Петей презирали. Но ведь здесь дело шло об оружии! Оружие реквизируют, отвоевывают, добывают хитростью, но никак не воруют! И пусть Семен Паливода записывает всех троих в рабочегвардейцы. Надо только, чтобы командир приказал инспектору отпускать их с уроков на дежурство.

Юра сейчас же хотел ехать к Семену Паливоде, но Заворуй велел ждать:

— Поспешишь — людей насмешишь. На нас и так косо поглядывают. Поедешь дня через два-три. Пусть успокоятся.

Прошел один день, второй. Юра на уроках написал Заворую записочку: «Пора!» Тот ответил: «Не приставай! Иди к черту! Успеется».

После звонка Заворуй таинственно исчез. Юра с Петей побежали на розыски. Нигде нет… Наконец Юра наткнулся на него в уборной первого этажа. Он шептался с Бугайчуком. При виде Юры Бугайчук сжал кулаки и закричал:

— Пошел вон отсюда, Мазепа!

Юра не побежал с поля брани, а просто поспешно ушел, чтобы не связываться с хулиганом.

Класс уже ждал учителя, а Пети и Заворуя не было. Потом прибежал Заворуй и вскоре Петя. Учитель уже входил.

— Как ты думаешь, почему Заворуй секретничает с Потоцким? — растерянно шепнул Петя, усаживаясь за парту.

— С Бугайчуком, — поправил Юра.

— А я видел — с Потоцким.

— Что-то крутит он, ловчит…

— То-то и оно.

— Не хочет ли Заворуй сплавить винтовки по секрету от нас? Почему он сказал «выгодное дельце» и похлопал по карману? И кто его выбирал командиром нашей тройки? Надо устроить революцию и сбросить этого самодержца.

«Революцию» устроили вечером, в раздевалке. Мушкетеры прижали Заворуя в угол, объявили низложенным и потребовали объяснений.

— Скаженные! Чего навалились? Пустите! Я же для вас старался. Помните, как старшеклассники ссорились из-за винтовок. Бугайчук — для хохлов…

— Украинцев, — поправил Юра.

— Бугайчук для украинцев, а Потоцкий для поляков. Бродский же с компанией не дают. Когда я сказал Бугайчуку, что знаю, где трехлинейки, он на коленях передо мной ползал. И Потоцкий тоже. А я говорю: «Примете нас к себе в командирский десяток, дадите по трехлинейке, покажем, где они спрятаны. А за остальные заплатите».

— Так они же друг другу враги, — удивился Петя.

— Я им порознь говорил. А в какой нам отряд идти, в польский или в украинский, какая разница!

— Ну, знаешь! Ты сам слышал, как ораторы говорили про таких: «Презренные наемники!».

— А мой отец говорит: плевать на все, если деньги дают. А всякие там идеи пьяные студенты выдумали, чтобы мутить народ. Главное — не зевать!

Лежа в постели, Юра и Петя долго шептались, о том, как обезвредить Заворуя. Как бы он не выкинул чего-нибудь без них.

А Заворуй лежал, закрывшись одеялом с головой, что было запрещено, и жадно вперемежку пожирал конфеты и колбасу. Конфеты он выклянчил у Потоцкого, а колбасу у Бугайчука как аванс за запроданные обоим трехлинейки. А сам придумывал план, как бы свести поляка и украинца на чердаке, пусть дерутся. А на них в это время натравить Бродского, которому он откроет заговор похищения винтовок, содрав за это приличный «куш». Ну, а на этих мушкетеров наплевать. Дураков надо учить. Им он заклеит рот марками или отдаст им пять номеров журнала «Вокруг света» и настоящий морской кортик. Отец всегда «подмазывал», чтобы дело хорошо шло. И Заворуй смачно чавкал, утирая кулаками сладкую слюну.

Глава V. РАБОЧАЯ ГВАРДИЯ.

1

В этот день после обеда, когда начало смеркаться, вся Гогина компания ушла. Это было подозрительно. Заворуя тоже не было видно. Поэтому оба будущих рабочегвардейца решили пробраться на чердак и посмотреть — на месте ли трехлинейки.

Они открыли чердачный замок, быстренько отнесли ключ в условленное с Заворуем место и снова вернулись на чердак. Там было пусто, пыльно и тихо. Чердак огромный. Справа от двери — старые шкафы, поломанные парты… Вдруг из пыльной пустоты глухо донесся разноголосый говор. Ребята съежились в упругие комочки. Бежать? Нет! Кто же успел пробраться сюда, пока они относили ключ?

Крадучись они пошли на голоса и очутились около деревянной четырехугольной трубы вытяжного вентилятора. Заглянув в нее, они увидели парты, головы и плечи реалистов. Черные гимнастерки! До чего же здорово! Ты их видишь, а они тебя нет. От сердца сразу отлегло — винтовки в безопасности.

Реалисты из Первого реального занимались у них в гимназии в вечернюю смену, так как их училище было занято под лазарет. Вместо женской гимназии. На партах перед ними лежали географические атласы Петри.

Реалисты — исконные враги гимназистов. Была бы рогатка, так сверху бы им влепить по макушкам. Эх, камешков не найдешь! Но можно снежками — под чердачными окнами в пазах еще лежит снег. Окна здесь смотрят на север. Можно сделать небольшие снежки, величиной с грецкий орех, твердые, и влепить как следует. Реалисты побегут, как австро-венгерская армия.

Бросали по очереди. Петя бросал первым. Мимо. Снежок упал на пол у парты. Бросил Юра. Снежок упал за спиной одного из сидящих. Потом Юра бросил еще раз и попал одному врагу в затылок. Тот схватился за голову, оглянулся и щелкнул сидящего сзади по носу. Тот ему в спину кулаком. Вот здорово! Театр!

Петя бросил еще раз и попал в большой лист атласа, в Африку. Реалист запрокинул голову вверх. И другие стали смотреть вверх. Друзья побежали к другому вентилятору. И снова бомбили. Двоим реалистам попали прямо в физиономии. Одна «бомба» угодила подошедшему учителю в бороду. Внизу, в классе, поднялся невообразимый шум. Реалисты указывали пальцами вверх. Учитель погрозил кулаком и исчез.

Затем мушкетеры бросили «бомбы» на неприятельские позиции еще в одном классе. Веселые и довольные своим подвигом, они отправились смотреть винтовки. На чердаке стало совсем темно.

Винтовки оказались на месте. И тут они придумали новый план: взяли две винтовки с патронами и спрятали. Если даже другие винтовки уберут или Заворуй сподличает, у них две останутся. Но тут Петя предостерегающе поднял руку: по лестнице кто-то поднимался. Друзья замерли в ожидании.

Послышался голос инспектора:

— Да… удивительно… Вы правы. Чердак не заперт.

Дверь открылась, и Матрешка грозно крикнул в темноту:

— Кто здесь?!

Ответа, конечно, не последовало.

Инспектор крикнул снова:

— Я спрашиваю, есть здесь кто-нибудь?

Тишина.

— Я третий раз требую — отзовитесь! Иначе я запру чердак на ночь, вы станете узниками и замерзнете!

Снова молчание.

— Они нашалили и, конечно, убежали, — сказал инспектор. — Прошу извинить. Я позабочусь, чтобы больше это баловство не повторялось.

— Буду премного благодарен, — отвечал чей-то глухой голос.

Дверь захлопнулась. Оба узника выползли из-за балок и прислушались. Из-за двери доносился оправдывающийся голос швейцара и гневный крик инспектора:

— Где же ключ? Безобразие!

— Найду, ваше высокородие, — отвечал швейцар. — А не найду — новый замок поставим.

Выждав немного во мраке и тишине, будущие рабочегвардейцы уже хотели удрать, но опять раздались шаги на лестнице, и они сейчас же юркнули под старые парты.

Из люка вылез Заворуй. За ним — Бугайчук.

— Винтовки в том конце, в трубе, — тихо сказал Заворуй, опуская дверцу люка.

Заворуй и Бугайчук исчезли за балками и толстыми трубами. Юра с Петей, забыв о том, что надо немедленно бежать с чердака, осторожно двинулись за ними, держась густой темноты. Они увидели, как Заворуй вынул несколько кирпичей и стал вытаскивать винтовки из кирпичного колодца. Бугайчук светил ему электрическим фонариком. Совсем как у Ната Пинкертона!

— Считайте! — прошептал Заворуй. — Вот весь товар!

— Ты говорил — двадцать, а здесь восемнадцать! — сердито сказал Бугайчук.

— Не может быть… Да? Ну платите за восемнадцать.

Громко хлопнула откинутая крышка люка. Гулко раздался голос Гоги Бродского:

— Мы их сейчас поймаем. Развернемся цепочкой по фронту во всю ширину. Не улизнут изменники!

На чердаке скрестились лучи нескольких фонариков.

Юра и Петя кинулись было вперед, потом опомнились и растянулись под пазами толстенной балки, как в окоп забрались, даже подгребли к себе песок и опилки.

— Попались, немецкие шпионы! — кричал Гога. — Бей их!

Послышались глухие удары. Крики, возня…

— Признавайся, хохол, Мазепа, кто тебя привел сюда!

— Если ударите меня, кацапы, еще раз, пожалеете! Приведу из города своих. Они вам все ребра поломают. Лучше давайте по-хорошему. Поделимся. Иначе рабочегвардейцы отберут. Они и вам и нам хуже редьки…

— Сколько же ты, хохол, просишь?

— Я требую девять штук.

— Почему девять, а не одну?

— Пятьдесят процентов гимназистов — украинцы. Я и требую половину.

— Пятьдесят процентов? Да ты насильно записал в хохлы всех. Пушкин тоже украинец?.. Да ты и считать не умеешь: половина от двадцати — десять, а не девять.

— У вас восемнадцать винтовок.

— Нет, двадцать!

— Я считал — восемнадцать!

— Врешь!.. Следите за ним, чтобы он не удрал, я пересчитаю.

После паузы снова послышался взбешенный голос Гоги:

— Украл две, вор!

— Я не вор! Может быть, Заворуй их взял.

— Ах, вот кто тебе показал! Значит, и нашим и вашим служит?.. А где он, предатель?

— Не знаю. Привел сюда и сбежал.

— Ищите Заворуя!

Его привели очень скоро. Сбегая с чердачной лестницы, он нарвался на Берга. Тот на всякий случай стукнул его хорошенько и притащил на чердак. У Заворуя из носа текла кровь. Он во всем признался. Где был спрятан чердачный ключ, знали и Сагайдак и Поленов. Они собирались убежать к рабочегвардейцам и привести их сюда за оружием. А он, Поль, только хотел спасти оружие от большевиков. И вот теперь его за это бьют…

— А где же эти два предателя?

— Не знаю. Инспектор по лестнице шел с чужим учителем, наверное из реального. И они говорили, что кто-то бросал снежки через вентиляционные отдушины в реалистов. Наверняка это мушкетеры. Может, они где-нибудь здесь затаились.

— Ну вот что, Бугайчук, даем пять штук. Хочешь — бери. И мир! А не хочешь — война! — послышался голос Бродского.

— Черт с вами, согласен! — ответил Бугайчук.

— Тогда помоги нам найти большевиков. Эй, большевистские шпионы, выходите! Найдем — хуже будет!

Эти слова друзья услышали над собой, когда Гога перетаскивал через них какую-то тяжесть. Перепуганные, они лежали, прижавшись грудью к чердачным доскам. Найдут — убьют, а если и не убьют, то изобьют. Нет, они не выйдут.

— Заворуй-Подлецкий, а ты где?! — кричал Гога.

Другие тоже стали звать, бегали, искали, но тот уже удрал с чердака. И тогда Гога решил, что Заворуй все выдумал, наврал. Просто сам стянул винтовки, спрятал, а сейчас скрылся. На то он и Заворуй-Подлецкий! Надо немедленно найти его и отвести к директору. Ведь по приказу директора винтовки были спрятаны.

Все ушли, загремев замком под люком.

Юра и Петя полежали, не веря обманчивой тишине. Потом Юра тихонько вылез и осмотрелся. Как будто никого. Он тронул Петю за ногу. Тот тоже тихо поднялся.

Крадучись вдоль самой крыши, они прошли до окна. Никого.

Что делать? Если сам директор приказал спрятать винтовки, им несдобровать. И они решили сейчас же взять две винтовки и бежать к Семену Паливоде. Он их в обиду не даст. Только как выбраться отсюда? Дорога одна: на крышу и с крыши спуститься по пожарной лестнице во двор.

Чтобы вылезть в окошко, пришлось подтащить тяжелую парту. Юра вылез первым. Сначала он осмотрел двор. Безлюдно. Светятся окна. Петя очень боялся упасть, особенно когда пришлось идти по заснеженной крыше. Но Юра еще с Ирой — черной пантерой наловчился лазать по крышам. Он прошел первым по крутому скату и на животе опустился, стал на верхние ступеньки пожарной лестницы. Потом поставил на нее трясущиеся ноги Пети. Мешали винтовки, висевшие на ремнях за плечами. Лестница не доставала до земли. Пришлось с последней ступеньки прыгать в сугроб. Теперь они стояли у стены, невдалеке от кухонных дверей. Обоих била лихорадка. Холодно. Как бы взять шинели… Что, если засунуть винтовки в снег и проскользнуть через кухню и столовую в раздевалку? Так и сделали.

Повар увидел их и крикнул:

— Для вас другой ход есть!

В столовой уже были накрыты столы к ужину. А в коридоре почти у самой раздевалки их встретил Рыжий. Он посмотрел на них и спросил:

— Почему у вас ботинки в снегу? Приведите себя в порядок и явитесь с объяснениями.

2

Юра и Петя вбежали в раздевалку, нахлобучили фуражки, схватили в охапку свои шинели и побежали на кухню. Повара уже не было, а повариха даже рот раскрыла от удивления, так стремительно они проскочили.

За дверью они надели шинели, вытащили из снега винтовки и побежали за ворота. На трамвайной остановке они сели в подошедший трамвай и остались стоять на задней площадке, поставив винтовки к стенке, чтобы заслонить их собой.

Скоро набилось много народу, и им стало спокойнее. Только когда они сходили с трамвая, какая-то женщина сказала:

— Боже мой, даже у ребятишек винтовки! Скоро грудные дети начнут стрелять из пушек!

— И не говорите! Ни совести, ни бога нет в душе! — поддержала ее другая.

Потные, запыхавшиеся, Юра и Петя постучали в двери одноэтажного домика.

— Кто там? — раздался женский голос.

— Нам Сеню! — крикнул Петя.

— Нет Сени! Уже ушел! — Было слышно, как женщина пошла прочь от двери.

Юра постучал кулаком:

— А куда ушел? Откройте, пожалуйста!

Дверь открылась. На пороге стояла очень худая женщина с живыми, насмешливыми глазами. Она вытирала о передник руки.

— Нам обязательно надо Сеню или его командира, — сказал Петя.

— А вы кто такие? — сощурилась она.

— Мы рабочегвардейцы! — отрекомендовался Петя.

— От горшка три вершка, а тоже с винтовками! Гвардейцы, как мой Сеня? Да нешто винтовки — это игрушки! Бить вас некому… Нет Сени!

— А где он?

— На вокзал подался. На Лозовую его десятка едет.

— А командир?

— Знаете что, хлопчики, шли бы вы до своего батьки…

— Тетя, — обратился к ней Петя, — дайте нам, пожалуйста, два куска красной материи на руку повязать.

— Тоже мне гвардия, даже повязок нет! — усмехнулась женщина.

— Ну пожалуйста! Мы очень вас просим. Надо явиться…

Лицо насмешливой женщины стало горестным. Она начала сморкаться в передник и глухо сказала:

— Ох, сыночки! Что же это будет?.. Весь народ поднялся, малые и старые…

Она принесла две повязки с готовой наклейкой «Рабочая гвардия» и сама повязала им на левые рукава. Потом сунула им узелок с едой, хотя они и отказывались, и объяснила, как ехать на трамвае и где на товарной станции искать Сеню.

— Передайте моему сорванцу, чтобы берег себя. Эх, кнута на вас нет! Ироды вы! Материнское мученье!.. — Последние слова она произнесла с дрожью в голосе.

С красными повязками они ехали смело, и когда какой-то мужчина с бородкой клинышком стал приставать к ним с расспросами, Петя ответил:

— Не приставайте, а то арестуем.

Тот захохотал.

— Не понимает, что играет со смертью! — сурово сказал Юра.

Человек умолк, словно подавился, и пробормотал:

— И для вас фонарь найдется, будущие висельники! А еще в форме Первой классической гимназии! Постыдились бы!

И тут же выскочил, не ожидая, пока трамвай остановится.

Пройдя гулкие, людные залы вокзала, друзья вышли на перрон. Ну где отыскать Сеню в этой станционной толчее? Паровозы пыхтят, посвистывают «кукушки». Пути забиты составами. Снуют кондукторы, размахивая фонарями; маршируют люди с винтовками.

Юра остановил одного с красной повязкой.

— А вы кто такие? — спросил тот.

— Мы из десятка Семена Паливоды.

— Сеньки? Так он же не командир десятка! Ну и брехун! Видите вон там паровозное депо? Шпарьте туда бегом. А то как бы не уехал.

И они побежали. Винтовки становились все тяжелее и тяжелее, били по ногам.

На черном тендере паровоза, будто задыхающегося от избытка пара и то и дело выпускающего его из многочисленных трубок в разные стороны, сидело человек двадцать говорливых, хохочущих людей с винтовками. Когда Юра закричал: «Сеня! Семен! Семен Паливода!» — его услышали не сразу.

Потом Семен наклонил голову с тендера и спросил:

— Меня, что ли?

— Это мы! — крикнул Юра.

— Гимназисты-рабочегвардейцы! — уточнил Петя.

— Не знаю… Чего надо?

— А помните… — И Юра скороговоркой выпалил все.

Наконец Семен их вспомнил и крикнул:

— Эге, так про вас сам командир дружины сказал: «Молодцы гимназисты!» Но сейчас некогда с вашими винтовками, катитесь! Едем разоружать эшелоны. Там не восемнадцать, там тыщу винтовок возьмем.

— Возьмите нас с собой! — взмолился Петя. — Дяденьки!

— Нам нельзя в гимназию, убьют! — отчаянно вторил ему Юра.

— Ну как, товарищи, может, возьмем гимназеров? — обратился Сеня к старшим.

— Ну, куда таких брать? Что у нас — детский приют или боевой десяток?

— Еще убьют, а ты за них отвечай!

— Не надо отвечать! — крикнул Юра.

Все засмеялись.

— А вы, хлопцы, знаете, откуда из винтовки пуля вылетает? — спросил один.

— Знаю, — рассердясь, ответил Юра и снял с плеча винтовку. Он передернул затвор и, прицелившись в насмешника, крикнул: — Смотри, откуда в тебя пуля вылетит!

— Опусти винтовку! Сей момент! Сдурел!

— А ну давайте отберем у этих пацанов винтовки, пока беды не наделали.

— Так я вам и дам! — ответил Юра, отступая назад и держа винтовку наизготовку.

— А ты боевой! — сказал Сеня. — Товарищи, возьмем их! Они ж утекли из гимназии к нам. Эти самые хлопцы сказали мне про винтовки и маузеры в гимназии на Соборной площади. Зачем же, товарищи, их обижать?

— А кто будет с ними нянькаться?

— Что за крик, а драки нет? — подходя, весело спросил широкоплечий крепыш с винтовкой, револьвером и бомбой на поясе. Он подмигнул Юре.

— Слушай, Анархист! Это те хлопцы, что навели нас на оружие в гимназии, — быстро объяснял Семен. — Они сбежали из пансиона к нам, а наши их не принимают. Они свои, не буржуйские, я спрашивал. Теперь им податься некуда.

— Ладно, принимаем! Садись, братва!

Тот, кого называли Анархистом, подхватил Юру за пояс и поднял на тендер, потом поднял Петю, по-разбойничьи свистнул, засунув в рот четыре пальца, и соскочил на подножку паровоза:

— Погоняй, кучер! Семафор открыли! На водку дам!

Паровоз взревел, сильно дернул и покатил тендером вперед.

— Ложись, хлопцы, оружие вперед! — крикнул Анархист и захохотал.

Все растянулись на кусках угля, выставив винтовки за борта тендера. Юра лег рядом с тем, кто его дразнил и в кого он целился.

— Чего это тебе, хлопец, захотелось с нами? — спросил он.

— Воевать хочу! «Сами набьем мы патроны, к ружьям привинтим штыки…» — во все горло запел Юра, ликуя от восторга, быстрой езды, от сознания, что мчится «на паровозе».

И опять все засмеялись. Юра обиделся. Что смешного? Сеня почти такого же роста.

Город остался позади. Из-за того что паровоз шел задним ходом, тендером вперед, ветер был особенно резким, морозным. Разговоры замолкли. Впереди — темная степь. Скорость казалась сумасшедшей. «Опасность ожидает нас на каждом шагу, — думал Юра. — Засада. Крушение… Хорошо!».

Паровоз дымит, искрит, и от ветра глаза слезятся, смотреть вперед трудно. Ну и что? Все равно хорошо!

Стучат колеса на стыках рельсов. Паровоз мчится к горизонту. И кажется, нет этому пути конца. Ехал бы и ехал. Хорошо!..

3

Юру с Петей разбудили, когда паровоз стоял уже на незнакомой станции.

— Скорее, скорее, сейчас подойдет! — кричал кто-то из темноты.

Дружинники поспешно спускались с тендера.

Юра и Петя, надев винтовки за спину, тоже полезли было вниз, но в темноте никак не могли понять, как отсюда, с такой высоты, слезть. Им показали железные ступенечки.

— Ста-а-новись!

Мушкетеры пристроились на правом фланге того десятка, где стоял Сеня, но им приказали стать слева, как самым маленьким, а винтовки велели приставить к ноге.

Рабочегвардейцев разбили на группы по пять человек и объяснили задачу: как только подойдет эшелон, они должны заходить в вагоны и отбирать винтовки у солдат, едущих с фронта. Вооруженным ехать с фронта запрещено. Им же надо, пользуясь этим приказом, заполучить побольше оружия. Револьверы тоже отбирать. Если не отдают добром, посылать связного за командиром. Все отобранное оружие связные должны сносить в одну кучу — туда, где будет командир. Самые молодые будут связными и ни в какие стычки соваться не должны. Обойдутся без них.

Юру разъединили с Петей и Семеном — он попал в пятерку к Анархисту.

— Тебя как? — весело спросил тот.

— Юра.

— Фамилия?

— Сагайдак.

— А меня Палей Валентин Петрович. Анархистом меня дразнят. Будешь при мне связным, — И он подмигнул. — Без моего приказа ничего не делай! Самовольно не отлучайся.

Рассветало, когда подошел длинный состав. В нем были три пассажирских вагона, остальные — товарные. Палей прыгнул на подножку еще не остановившегося пассажирского вагона, пропустил двух солдат с котелками, спрашивавшими: «Где кипяток?», соскочил вместе с третьим, ловко сдернул у него винтовку с плеча и, когда тот схватился за нее, крикнул:

— Реквизируем согласно приказу!

Солдат хотел было что-то сказать, но махнул рукой и побежал за кипятком.

— Неси! — приказал Палей, подавая винтовку Юре.

Вошли в вагон. Душно. Накурено. Храпят. Стонут во сне.

Палей осветил электрическим фонариком полки. Молча вытащил он винтовку из-под бока солдата, лежавшего на верхней полке, и подал Юре. Потом потянул винтовку из-под шинели солдата, лежавшего внизу. Тот открыл мутные глаза.

— Реквизируем оружие! — строго сказал Палей.

— Не отдам!

— Приказа не знаешь?

— А мне плевать!

Палей молча вынул из кобуры маузер, показал солдату и потянул винтовку. Тот выпустил ее и выругался. Так без труда отобрали три винтовки, но на четвертой вышла задержка.

Солдат, державшийся за свою винтовку обеими руками, закричал:

— Ребята, вставай! Полиция солдатов разоружает!

С полок спрыгивали сонные, хмурые солдаты. Прибежали и «пострадавшие». Они теснились возле Юры и хватались за свое оружие. Юра не выпускал ремней. На каждом его плече тяжело висели по две винтовки.

— Спокойно, граждане! Не хвататься! Мы люди нервные, насилия не терпим, — сказал Палей, поднимая дулом маузера козырек своей кепки.

— Не пужай!

— Пуганые!..

— Да ты кто, рабочий или крестьянин? — спросил Палей упиравшегося солдата и дружелюбно подмигнул ему.

— Из крестьян мы, — смущенно ответил тот.

— Что же ты, слепая душа, спать солдатам не даешь, вагон будишь? Разве не видишь, что перед тобой не полиция, не попы, не офицеры, а гвардия рабочего класса, защитники угнетенных? У тебя еще до Екатеринослава офицерье золотопогонное винтовку отберет да еще всыплет за сопротивление. А мы честью просим: отдай винтовку, будем воевать против царских холуев и буржуев, чтобы фабрики — рабочим, земля — крестьянам! Правильно я говорю?

— Правильно!

— Отдай! — посоветовал кто-то. — На фронте помучились с ними!

— На кой тебе железо к бабе везти!

— Так бы и пояснил честь честью, а то схватил и тащишь, да еще револьвер в зубы суешь. Ребята, у кого на закрутку есть?

Палей вынул пачку папирос. К ней сразу потянулись сначала две руки, а потом сразу просунулся десяток мозолистых рук.

— Черти, мне хоть одну оставьте! — Палей засмеялся.

Засмеялись и солдаты. Еще две винтовки они принесли сами.

— Держи, а то с ними одна морока. Таскали их два года, хватит!

Когда вышли из вагона, все винтовки повесили на плечи Юре.

И Палей приказал:

— Живо отнеси винтовки к дежурному и бегом назад. Мы в этом вагоне будем, — сказал он, поднимаясь по ступенькам.

Легко сказать «живо», а каково нести три винтовки на одном плече, три на другом и одну в руках. Тут не то, что «живо», а лишь бы не споткнуться, потому что ноги цепляются за все неровности.

Ничего… К дежурному в конце перрона он дойдет, не споткнется!.. Вот и станционное здание. Он прошел уже половину перрона. В этот момент из дверей вокзала выбежали несколько парубков в деревенской одежде, каждый с мешком за плечами. Передний крикнул:

— Хлопцы! Каждому по вагону. Тут у солдат выменяешь не меньше как по две винтовки.

Пробегая мимо Юры, один из них крикнул:

— Глянь, Михайло! Зброя сама до нас в руки иде. Ты куда, хлопче, несешь винтовки?

— Как — куда? Командиру!

— А ты з яких?

— Я? Мы рабочая гвардия!

— И уси таки, як ты? Михайло! Не пийдем по вагонам, ось рабочая гвардия нашего сала та ковбасы визьмет. Сменяй нам винтовки на сало, хлопчик!

— А вы из каких?

— Мы? Мы просто соби…

— Не могу. Не имею права. Это не мои.

— Що ты з ним, Грыць, балакаешь? Не хоче добром, визьмем так. А ну давай!

— Не дам!

Каждый парубок одной рукой держал закинутый за спину мешок, заполненный почти до половины хлебом, колбасами и салом. Поэтому он мог действовать только одной рукой. Схватившись за «свою» винтовку, каждый тянул ее к себе. Винтовки висели у Юры за спиной, одна на другой. Он прижал ремни локтями к груди, сжал пальцы мертвой хваткой и молча рванулся вперед.

Парубки с обоих боков перебросили облюбованные винтовки через его голову и стали молча дергать, чтобы разжать пальцы. Винтовочные ремни били Юру по рукам, но он все-таки не разнимал их. Парубки дергали — Юра валился то вправо, то влево.

— Давай разом, Грыць!

Парубки рванули сразу в обе стороны и так сильно, что Юрины пальцы разомкнулись и согнутые локти раздались.

— Сюда! На помощь! — заорал Юра и, рванувшись вперед всем телом, упал с загремевшими винтовками на асфальт и снова сцепил пальцы под грудью.

— Сюда, гвардейцы! — кричал Юра и подумал, что вот он мушкетер, а зовет гвардейцев.

Его сильно дергали, били сапогами в бока. Потом подняли над асфальтом и опрокинули на спину, но все-таки он не выпустил ремней, запутавшись в них не только руками, но и ногами. Юра собрал все свое упрямство. Его судорожно сцепившиеся руки было легче сломать, чем разнять.

— Чертова зимска щеня! — услышал он голос Грыця. Его назвали «зимское щеня», как тех подземных зверьков величиной с крысу, которые, если их раздразнить, высоко подпрыгивали в воздух и нападали даже на людей.

Чеботы больно ударили в ребра, ремни рванули руки в стороны — и парубки наконец заполучили винтовки.

Но тут почти рядом раздался окрик:

— Бросай оружие!

Грянул выстрел.

Брошенная винтовка больно ударила прикладом Юру по пальцам и грохнулась на асфальт. Цокот подкованных сапог быстро удалялся. Наклонившись над Юрой, солдат сказал:

— Вставай! Свои!

Он помог ему подняться и, видя, что парнишка совсем обессилел, сам понес винтовки к конторе дежурного по станции. Возле дверей дежурки рабочегвардеец принял их и стал расставлять вдоль стены.

— Неси в помещение, товарищ, — сказал Юрин спутник, — а то появились селюки, охотятся за оружием.

В дежурке под потолком ярко горела большая керосиновая лампа, но было туманно от табачного дыма. Солдат, помогавший Юре донести винтовки, свалил их на деревянный диван. На полу уже лежало много оружия, даже куча бомб-«лимонок» и два пулемета. Юра поправил сваленные винтовки, чтобы они не упали, а свою, для надежности, снова повесил за спину.

— От кого? — спросил стоявший у окна командир, поворачиваясь к Юре.

— От П… Палея! — с трудом вспомнив фамилию Анархиста, ответил Юра.

Командир нагнулся, чтобы лучше рассмотреть лицо юного гвардейца.

— Дядько Антон! — крикнул Юра и, обхватив своего друга обеими руками за шею, крепко чмокнул его куда-то возле носа и почувствовал жесткие усы. — Дядько Антон! Дядько Антон!.. — кричал он.

— Юр! Хлопчик мой ридный! Та как же ты очутился здесь? Давай сядем, и ты расскажешь!

Высокий, крепкий, в блестящей кожаной тужурке и кожаном картузе, он сильно прижал Юру к себе. От него приятно пахло кожей, табаком и еще чем-то знакомым-знакомым, родным.

Юра присел на диван. Ноги его почему-то дрожали. Держась обеими руками за правую руку дядька Антона и не сводя с него взгляда, полного обожания и восторга, Юра мог только повторять:

— Дядько Антон! Дядько Антон!..

Но дядьку Антону сейчас было не до разговоров. В дежурке, куда рабочегвардейцы сносили винтовки, из угла в угол ходил пожилой, толстый, сердитый железнодорожник в красной фуражке и другой молодой, тоже в шинели железнодорожника. У двери стоял часовой с винтовкой, а еще двое рабочегвардейцев сидели возле пулемета «максим», привалившись спинами к стене.

«Красная фуражка» подошел к дядьку Антону и, расправив длинные седые усы, сказал:

— Гражданин командующий! Я требую, чтобы мне не мешали очистить путь. Воинский состав, который следует на фронт, уже пять минут ждет у семафора.

— Я вам сказал: когда отправим этот эшелон на Екатеринослав, принимайте встречный. И вообще — путь двухколейный…

— Это я понимаю, но станционные пути забиты. Я готов отправить эшелон, но вы же сами его задерживаете.

— Разоружим и отправим.

— Но поймите…

— Опять повторяю: если вы примете тот эшелон сейчас, пока мы не отправили отсюда отобранное оружие, у нас с комиссаром Временного правительства произойдет конфликт. На вашей станции будет вооруженное столкновение, бой. Вы можете лично пострадать.

«Красная фуражка» запыхтел, потом почтительно спросил:

— А нельзя ли ускорить разоружение?

— Постараюсь. Распорядитесь подать и поставить против дежурки паровоз, с которым прибыл из Екатеринослава наш отряд. Он направится обратно, транзитом через все станции…

Дверь хлопала, рабочегвардейцы вносили винтовки. Теперь они сваливали их просто на пол и убегали.

— Не понимаю, как тебя, Юр, угораздило попасть в эту кашу?

— Я рабочий-гвардеец. Из Екатеринослава. Мы на паровозе с Палеем приехали…

И вдруг Юра оборвал свой рассказ. Где же Петя? Что с ним? Как можно было забыть о нем? Юре стало так стыдно, так тревожно. Краснея, он уставился в пол и сказал:

— Дядько Антон, я не один, я с товарищем из нашего класса, с Петей… Где он? Пожалуйста, найдите его, пожалуйста!.. Он в другом десятке.

— Ладно, найдем. Но как же вас приняли? Кто из наших сдурел?

Юра не успел ответить. Донесся выстрел, затем второй, третий. Дядько Антон выбежал из дежурки. И тут Юра вспомнил приказ Палея: «Отнесешь винтовки и бегом ко мне».

Он выбежал из дежурки с винтовкой за плечами. По перрону, виляя в разные стороны, пригнувшись, бежал здоровенный парубок с винтовкой в руке, а позади, шагах в пятидесяти, бежали два рабочегвардейца и стреляли в него. Один из них был Палей. Увидев Юру, он крикнул, показывая на мчавшегося верзилу:

— Стреляй бандюгу!

Юра передернул затвор, поднял винтовку, зажав приклад под мышкой, прицелился. Бандит бежал на него, был уже шагах в семи. Оскаленная верхняя губа обнажила желтоватые крупные зубы. Скосив темные глаза на Юру, он круто повернул вправо, к станционному палисаднику. Теперь бандит бежал уже спиной к Юре. Палей и его товарищ не стреляли, так как могли попасть в своего.

Юра всегда был готов стрелять по «врагам». За свою жизнь он поразил множество «врагов». Он отсекал головы «ягуарам». Он попадал в глаз «султану» и «Вильгельму», сражался с «индейцами» и расстреливал «шпионов». Но одно дело отсекать деревянной саблей головки бурьяна, стрелять из лука в нарисованную на бумаге углем голову или даже из монтекристо подстрелить ястреба, воображая его Черномором, и совсем другое дело — выстрелить из настоящей винтовки в настоящего, живого, как ты сам, человека. А что это живой человек, Юра почувствовал, увидев так близко от себя его темный навыкате, влажный, блестящий глаз, услышав его хриплое дыхание.

Разница между игрушечным, выдуманным врагом и врагом настоящим, который дышит и смотрит испуганным глазом, была настолько велика, что у Юры вдруг ослабели, почти подкосились ноги. Молниеносная мысль, что он может ранить, даже убить живого человека, парализовала его. Он даже застонал.

— Да стреляй же! — кричали ему.

Винтовка смотрела в спину врага. Юра невольно опустил дуло вниз и выстрелил в землю под ноги убегающему.

Услышав визг пролетавшей пули, бандит прыгнул вперед, как заяц, перемахнул через железную ограду палисадника и запетлял между деревьями.

Юра стоял, сжимая опущенную винтовку, и смотрел вслед, пока убегавшего не скрыл угол здания.

— Пожалел! — закричал Палей и, подбежав, ударил Юру по затылку. — Почему стрелял вниз?

Юра был так потрясен пережитым, что не промолвил ни слова.

— Чего дуришь? — вступился рабочегвардеец, проносивший винтовки. — Не видишь, парень сердце сорвал, когда поднимал ружье. И не с таким бывает…

— Пожалел! Эх, ты! — сказал Палей. — А бандит нашего Омельченка не пожалел. Пойдем!

Он схватил Юру за рукав и потащил за собой.

На грязном асфальте перрона на спине лежал тот самый рабочий-гвардеец Омельченко, с которым Юра ссорился при посадке. Юра целился в него, а потом они вместе реквизировали винтовки.

Омельченко смотрел в небо невидящими глазами, и из его полуоткрытого окровавленного рта вырывались хрипы. Он задыхался. Пальцы силились сорвать с шеи темный набухший бинт.

Слезы хлынули из глаз Юры. Всхлипывая, он упал на колени, уткнулся лбом в грудь умирающему, обхватил его руками и зарыдал громко, визгливо.

— Брат? — спросил стоявший рядом солдат.

— Брат… Братишка… — глухо ответил Палей, поправляя на груди перекрещенные, откуда-то появившиеся у него пулеметные ленты.

А Юра рыдал от жалости к Омельченко, рыдал, потрясенный видом смерти человека, страданиями так тяжело и мучительно умиравшего товарища, вдруг ставшего ему необыкновенно близким.

Юру поднял проходивший мимо дядько Антон, увел в дежурку и дал напиться воды. Юра всхлипывал, кружка колотилась о зубы, вода стекала по подбородку.

Входили рабочегвардейцы, брали винтовки и уносили.

— Юр, у нас очень мало времени! Расскажи в двух словах, как ты попал сюда… Ты мне веришь? — спросил дядько Антон, выслушав всю историю с винтовками.

— Дядько Антон!.. — воскликнул Юра. Он даже не допускал мысли, что такой вопрос можно задавать.

— И сделаешь так, как я скажу?

— А что? — насторожился Юра.

— Нет, ты мне ответь!

— Сделаю…

— Слушай внимательно. Сейчас этот же паровоз пойдет обратно в город. И ты и твой Петя отправляйтесь на этом паровозе обратно.

— В гимназию?! — с ужасом воскликнул Юра.

— Да, в гимназию. Да слушай ты! Ведь ты уже серьезный человек. Должен быть таким. Скажи мне, только честно. Испугался стрелять?

— Испугался.

— Ты мужественный парень, потому что не побоялся сказать это. Настоящая война не ребячье дело! Стреляют не потому, что хочется или нравится, а потому, что идет борьба не на жизнь, а на смерть! За народное счастье. Борьба рабочих и крестьян с фабрикантами, банкирами, помещиками. Добровольно они с народной шеи не слезут. А ты должен учиться. Народу нужны, ой как нужны грамотные, ученые люди! Когда повзрослеешь, должен сделать правильный выбор.

— А я уже выбрал. Я рабочегвардеец!

— Юр, скажи честно. Ведь если бы тебе кадеты или анархисты дали револьвер и винтовку, ты пошел бы с ними?

Юра смутился.

— Вижу, пошел бы. Из-за оружия пошел бы. И стрелял бы. Может быть, в меня бы стрелял… Помогать бедным и обездоленным — это ты, правильно, еще давно мечтал! Казнить поработителей, царей, тиранов и их сатрапов — тоже верно! И бороться за свободу — тоже верно. Но с кем и как? Это тебе еще надо понять. Теперь о свободе кому не лень тараторят. Слова, приманки… Вот бы Ленина тебе послушать или почитать… Да нет, рано. Одно скажу: ты уже не маленький, прислушивайся на митингах к большевикам, постарайся найти правду…

— Товарищ командир, погрузили и прицепили к паровозу! Второй гимназист уже сидит на тендере! — доложил вошедший рабочегвардеец.

— Можно принимать воинский эшелон? — спросил «красная фуражка».

— Можно! Принимайте! — ответил дядько Антон. И снова обратился к Юре: — Так вот, Юр, этот разговор мы еще продолжим, когда я приеду в Екатеринослав. Я пришлю за тобой в гимназию. Сейчас поедете с Палеем. Он отведет вас в пансион. Если тебя там будут обижать, скажешь Палею. Защитники тебе найдутся… Винтовку оставь нам — она тут нужна. А ты не тужи. Твой первый выстрел еще впереди!

— Значит, тот выстрел не в счет? — оживился Юра.

— Не в счет. Приедешь в гимназию, спросят, где был, отвечай — в городе заблудился… Ладно, ладно, не обижайся. Веди себя хорошо.

— А те винтовки? На чердаке?

— Я уже сказал Палею. Он возьмет их без вас. И ты и твой дружок поедете на тендере, как ехали. Оружия не даю, потому что на соседней станции кадеты отбирают оружие в эшелонах, как мы здесь. Поэтому мы и спешили их опередить. О нашем деле никому ни по дороге, ни в гимназии ни полслова. Згода?

— Згода… Дяденька Антон, — взмолился Юра, — может, все-таки винтовку можно взять? Пожалуйста!

— Ни в коем случае! Вот далось тебе оружие! Тогда револьверы «на горизонте» нашел, потом винтовки разыскал…

— Револьверы, вы же сами говорили, «привиделись». Но винтовки настоящие.

— Револьверы тоже были настоящие, — улыбнулся дядько Антон.

— Но вы же сами сказали «наваждение», и папа так говорил.

— Говорили так, чтобы вы не проболтались. А нашли вы тайник революционеров-нижнеднепровцев, подпольщиков. Там не только револьверы были, но и листовки, прокламации. Ну, мы и решили вас немного обдурить, чтобы опасной болтовни не было. Ведь многие могли головы потерять, если бы жандармы дознались про тайник. Даже клад для вас Илько организовал.

— Значит, его колдовское «слово»…

— Выдумка! Дай сюда твою винтовку. Не тужи! Твой первый выстрел еще впереди!

Вошел железнодорожник, молодой, тот, который ходил следом за начальником станции, и сказал:

— Воинский эшелон подходит. Вам, пока он не уйдет, надо податься с хлопцами куда-нибудь в укромное место.

— Сейчас уйдем…

Дядько Антон повернулся к дежурному:

— Помните, я ухожу только на несколько минут. Мой помощник останется при вас.

— Не беспокойтесь, — ответил дежурный.

Дядько Антон и Юра подошли к поезду. Теперь у него было два паровоза.

— Хороший у вас друг! — сказал Юра о железнодорожнике.

— Это не просто дружба. Это рабочая солидарность, — объяснил дядько Антон. — Ну, счастливого пути, Юр! Успех в ученье! Сейчас для тебя главный фронт — учебный. Помни это и не убегай из гимназии. Обещаешь? Выучишься — тогда будешь помогать народу.

— Обещаю!

— Прощай, командир! Исполню все, как обещал! — Палей крепко пожал руку дядьку Антону и, вскочив на подножку тронувшегося паровоза, засунул пальцы в рот и свистнул.

4

Ехать днем было куда веселее. Юра и Петя, увидев друг друга, так обрадовались, что чуть было не обнялись, но вовремя остановились: что еще за телячьи нежности!.. Их усадили на кусок брезента и дали шинель, чтобы укрываться от угольной пыли. Да разве усидишь? Ни один мальчишка не ехал вот так, на паровозе. А они ехали. И хотя их грудь не перекрещивали пулеметные ленты с патронами, как у Палея, и на поясе не висели гранаты, а за спиной теперь не было винтовок, все равно они оба боевые герои.

Было о чем рассказать! И пусть им бешено завидуют! Эх, жаль, что они обещали никому ничего не говорить…

После того как они, перебивая друг друга, поговорили о своих боевых делах, Петя многозначительно похлопал по брезенту.

— Знаешь, что здесь?

— Уголь?

— Винтовки! Уголь только сверху.

— Врешь!

— Чтоб я не сошел с этого места! Целый тендер винтовок. Пока ждал тебя — разведал.

— Так ведь на следующей станции оружие отбирают кадеты! Найдут и отберут…

— Не успеют. То вже моя справа! — успокоил их кочегар, слышавший этот разговор.

— А как?

— Побачишь!

И Юра увидел. Вместо того чтобы как стрела промчаться мимо станции, на платформе которой суетились офицеры, толпились солдаты с винтовками и сине-красно-белыми повязками на руке, только и ждавшие поезд, чтобы отобрать оружие, паровоз замедлил ход.

— Скорее! Вперед! — закричали Юра и Петя кочегару.

Но он молча прошел мимо них и спрятался на задней железной лесенке. Теперь они видели лишь его кепку.

— Надо скорее! — закричал Юра машинисту.

— А ну цыц! — сердито отозвался тот. И добавил: — Легайте, пацаны, чтобы пули не зацепили!

Мальчики оглянулись. С перрона никто не стрелял. А поезд медленно, но все же двигался и двигался. Вот уже и конец перрона.

«Сейчас рванется вперед!» — обрадовался Юра. Но поезд остановился. Ужас, да и только!

Кепки кочегара не стало видно. К паровозу бежали офицер с наганом в руке и два солдата с винтовками наперевес. На тендер поспешно влезал кочегар.

— Готово! — крикнул он и упал на уголь.

Паровоз дернулся и двинулся вперед. А задний паровоз и вагоны остались на месте.

— Стой! — донесся крик, и над тендером свистнула пуля.

Юра поднял голову посмотреть, но рука кочегара пригнула ее к углю.

— Лежи, дурья голова! Убьют!

Пули свистели, барабанили по тендеру, как дождь по крыше. Юра впервые слышал свист пуль. От этого визга мурашки поползли по спине. Он прижался щекой к углю и лежал бы так долго, но Палей сказал:

— Пронесло! — и засмеялся так, как только он один умел смеяться.

И все засмеялись и заговорили. А паровоз мчался, и на каждой станции ему открывали семафор.

— Когда есть рабочая солидарность, революции — зеленая улица! — сказал Палей.

Глава VI. ИЗГНАНИЕ.

1

В гимназию друзья ехали на трамвае. Молчали.

— Винтовок не брали, — напомнил Юра на остановке. — Пошли гулять за город и заблудились. Ночевали на угольном складе, дядечка пустил.

Идти через кухню или парадным ходом? Храбро пошли парадным. Пансионеры строились на обед. Они сбежали в раздевалку, разделись. И когда мимо проходил их класс, подстроились и заняли свои места за Заворуем.

— Где были? — прошипел тот. — Почему грязные?

Они ответили, как условились.

После обеда Рыжий повел их к инспектору. Матрешка сидел за столом. Увидев их, он встал, всплеснув ручками:

— Что за вид, что за брюки, обувь? Где валялись, где ночевали?..

— Пусть они ответят, почему их шинели вымазаны углем! Как у кочегаров. В пролетарии записались? Это теперь модно… — вмешался Рыжий и добавил: — Надо бы их допрашивать поодиночке.

Юру выслали в коридор, и, пока он ждал, в комнату прошел директор. Через полчаса вышел Петя, красный и заплаканный. Вызвали Юру. Он стал у двери.

— Я не потерплю анархии в моей гимназии! — закричал директор, остановившись перед ним. Руки он держал за спиной и часто приподнимался на носках, его голова вросла в квадратные плечи.

— Я… — начал Юра.

— Молчать! Как стоишь, негодяй! Большевик! Против правопорядка? Распустились! — У директора на боку позванивала шпага. Он почему-то был в парадном мундире.

Юра стоял ни жив ни мертв.

— Никаких оправданий не принимаю! Можешь идти!

— Я больше не буду! Никогда! — громко произнес Юра.

— A-а! Не будешь? Да как ты смел?! Кто подговорил? Назови фамилии! Чистосердечное раскаяние уменьшает вину. Говори! — требовал директор. Лицо его побагровело.

Юра молча стоял, наклонив голову и уставившись глазами в пол.

— Что-о! Заговор молчания! Да ты понимаешь… Нам известны ваши выходки в трамвае! Повязки «Рабочая гвардия». Значит, это были вы?! Бандитизм! Большевики! — Директор, потрясая в воздухе сжатыми кулаками, двинулся на Юру. — Вон из гимназии, вон!

Матрешка забежал вперед и что-то почтительно сказал по-немецки.

— Да-да. Весьма разумно… Пошел вон из комнаты! Одумайся! — вдруг сказал директор. — Даю тебе срок — два часа.

Юра ушел в репетиционный зал. Все его спрашивали. Он отвечал односложно.

Феодосий Терентьевич подозвал его жестом и тихо сказал:

— Вот вам книга. Почитайте! Успокойтесь. Книгу не давайте никому!

Юра развернул перед собой учебник, выдвинул ящик стола, положил в него книгу, чтобы можно было читать, а когда надо — захлопнуть ящик.

«Овод», — прочитал он заголовок. — Почему я должен читать о мухах?» Но все же раскрыл книгу. А потом так увлекся, что совсем забыл, что через два часа его должен вызвать директор. В этот день его не вызвали. Не вызвали и на другой и на третий. За эти дни он «проглотил» всю книгу и даже не раз перечитал наиболее полюбившиеся места. «Три мушкетера», конечно, очень интересно, но неясно, за что они боролись. А вот Овод! Это другое дело!

Возвращая книгу Феодосию Терентьевичу, он не из вежливости, а по-настоящему благодарил.

Тот взял книгу и сказал:

— Не хочу вас огорчать, но нет ли у вас в городе влиятельного знакомого, с мнением которого директор бы посчитался?

Юра назвал было Бродских, но тут же осекся. Потом вспомнил Дмитро Ивановича, но теперь уже Феодосий Терентьевич возразил:

— Директор — член черносотенного Союза Михаила-архангела. Даже партия кадетов для него слишком революционная. Вряд ли его убедит человек столь левых взглядов, как Дмитро Иванович.

Юра вспомнил о Палее, о дядьке Антоне. Ну, это большевики! Их лучше не поминать. Оставался один только папа.

На следующий день во время второго урока Рыжий вызвал Юру из класса и повел к инспектору.

— Здравствуйте, Сагайдак! Садитесь! — Матрешка улыбался и потирал ручки.

Юра осторожно сел на краешек стула и обрадовался — кажется, пронесло.

— Я всегда рад встретиться с отличным учеником, пятерочником. За ваше поведение вам надобно поставить четыре, а я поставил пять! — Матрешка протянул с улыбкой табель за третью четверть.

Юра ничего не понимал: ведь четверть еще не закончилась и им никогда табели не выдавал инспектор. Расточая похвалы, инспектор объяснил ему, что так как родители Сагайдака просрочили взнос платы за право обучения, то Юрию Сагайдаку придется поехать домой.

— Я напишу!

— Нет! Мы уже приняли решение…

— И можно остаться дома до конца пасхи?

— До осени… Вы не понимаете? Объясню. Вы исключены из гимназии за невзнос платы. Пропущенные дни создадут в ваших знаниях непоправимый пробел. Поэтому поезжайте домой, отдыхайте, веселитесь, а уже осенью, когда ваши родители уплатят соответствующий взнос, вернетесь в гимназию.

— Ведь скоро отпустят на лето. Кроме того, я вернусь с деньгами еще до каникул, — продолжал настаивать Юра.

— Пересматривать решение об исключении мы не будем. Мотив единственный — за неуплату. Вот вам железнодорожный билет. Поезжайте сегодня же. Поезд в четыре часа дня… Надеюсь, вы обойдетесь без трамвайных эксцессов и не будете «грабить буржуев», — уже без всякой «сладости» добавил инспектор.

Когда Юра спустился в раздевалку, там появился Рыжий. Он приблизился к Юре, молча снял с его головы фуражку и, поджав в странной улыбке губы, вырвал «с мясом» гимназический герб с околыша. Так же молча он вновь напялил фуражку по самые уши на Юрину голову. На голубом сукне околыша темнела некрасивая, взлохмаченная дырка.

2

Юра приехал на вокзал за два часа до отхода поезда. Он ходил по перрону, смотрел на проходившие поезда, спешащую толпу и думал.

Директор, инспектор, Гога и его компания, Заворуй… Ну их всех к черту! Но Петя (у которого, к счастью, нашелся влиятельный заступник), Феодосий Терентьевич, дядько Антон, Дмитро Иванович, Семен, Палей. Как же теперь без них? Жалко и грустно.

«Тебя, бандюгу, выперли под благовидным предлогом! — вспомнил Юра сказанные сквозь зубы прощальные слова Гоги. — В трамвае ты неучтиво обошелся с управляющим банком. Он написал о двух гимназистах-бандитах. Гимназическую шинель осквернил красной повязкой. Оружие воруешь? Большевикам служишь, гадина!..».

Юра ничего не ответил, повернулся к нему спиной.

На улице Юра, тащась с неуклюжей корзинкой, видел много калек солдат. Они просили милостыню, а мимо на лихачах катили спекулянты с раскрашенными женщинами. И он подумал: «Вот таких Гога защищает от рабочей гвардии». На тендере дружинники много говорили о спекулянтах и богачах, нажившихся на войне.

Потом Юра ходил по перрону, невесело поглядывая по сторонам. Вдруг он остановился. Навстречу шла девушка под руку с двумя прапорщиками. Их было двое — молоденьких, безусых. Один прижимал к себе левую руку девушки, другой — правую. Прапорщики были явно навеселе. Юра смотрел, не веря глазам. Девушка тоже посмотрела на него. На мгновение она смутилась, инстинктивно кивнула ему.

Испуганный, он не ответил и прошел дальше. Повернул назад. Опять она со своими спутниками шла навстречу. Сейчас она еще громче смеялась и кокетничала еще более вызывающе.

Это была Ирка. Ира — черная пантера!.. Как выросла! Куда она едет с пьяными? Как ей не стыдно в ее пятнадцать лет? Она ведь только на три года старше Юры… О, как он осуждал ее в душе! А прапорщики, проходя мимо, насмешливо поглядывали на него. Наверное, Ирка наболтала. Ну и пусть. Он презирает их… «Развратница!» — решительно осудил Юра.

Чтобы больше с ними не встречаться, Юра вошел в зал. Он был забит солдатами с винтовками, солдатами-ранеными, бабами с мешками. Здесь Юра услышал новое слово — «мешочники». У касс толпился народ. Но ему что, билет есть.

И тут Юра встретил Сашку Евтюхова и его сестру Таю, уже отпущенных на пасху. Все они обрадовались друг другу. Сашка говорил теперь настоящим дьяконским басом и уже знал теперешние вокзальные «порядки». Он повел на перрон, потом под вагонами на второй путь, на третий, на четвертый и здесь нашел поезд, в который лезли солдаты и мешочники. Ехать приходилось уже не во втором классе, а в товарном вагоне — в теплушке. Да и в этот вагон попали с трудом.

До Эрастовки еле доехали. Поезд едва тащился, подолгу стоял на каждой станции. Перед отъездом Юра, по совету Феодосия Терентьевича, послал домой телеграмму, но приехали они на вторые сутки. Поэтому со станции пришлось идти пешком. Впрочем, нести на плече полупустую корзинку было не так уж тяжело.

Он вбежал на знакомое крыльцо, рванул дверь — заперта. Позвонил — открыла незнакомая женщина и спросила:

— Вам кого?

— Я — домой!

— А вы кто?

— Юра!

— Какой Юра?

— Как — какой? Юра Сагайдак!

— Ваша мама теперь живет не здесь, а там, где бухгалтер.

— Почему?

— А это вы их спросите. — Женщина закрыла дверь.

«Вот так номер!» — припомнил Юра слова, услышанные в вагоне. А если и там их нет?

Но «там» его встретили и мама, и Оксана.

— А папа где? — спросил Юра, расцеловавшись с обеими.

Но мама почему-то не ответила. Закрыв дверь, она, обняв Юру за плечи, повела его в комнаты.

Мама, Оксана, Юра сидели в столовой. В их новой квартире было всего две комнаты — эта и другая, в которой спали мама и Оксана. Кровать Юры стояла здесь же, по ту сторону обеденного стола, у буфета. Кухарки Ариши теперь не было.

Мама сидела рядом и тихо гладила Юрину голову. Он этого не любил, и мама уже давно так не ласкала его. Но сейчас она, наверное, забыла об этом. И Юра не отвел мамину легкую, теплую руку. Теперь ее прикосновение было так приятно, необходимо… Какой-то комок сжимал Юрино горло, никак не удавалось его проглотить. И ресницы стали влажными…

— Когда здесь узнали о революции в Петрограде, я просила его быть осторожнее, — рассказывала мать об отце, — просила не выступать с политическими речами перед народом. Не его это дело. И еще неизвестно, чем эта революция кончится… Но ты знаешь, если он что-нибудь задумал, его не переубедишь. От него и в тебе такое же упорство сидит… — И она нежно взъерошила волосы сына.

— А за какую партию папа выступал? — спросил Юра, считая себя теперь докой в политических тонкостях. Еще бы! Он столько наслышался и навидался за эти месяцы.

Мать удивленно взглянула на сына.

— Видишь ли… Он всегда держался левых взглядов: презирал черносотенцев, возмущался бесправием народа, тупостью и произволом царских властей. Он сочувствовал передовым идеям, помогал революционерам, даже прятал их. Но сам он человек умеренного склада, весь ушел в свою агрономию. Не в его натуре политическая борьба. В нашей семье хватит двух горячих голов — дяди Яши и тети Оли… А наш папа старается, как агроном, просвещать народ и так бороться с отсталостью деревни и народной нищетой. Но в феврале я не узнала папу. По три раза в день выступал он на селянских сходах перед церковью.

— Он как, на бочке стоял или с брички выступал? — поинтересовался Юра и про себя подумал: «Эх, вот бы мне рядом с ним стоять, с винтовкой и «лимонкой» на поясе!».

— Он с церковной паперти говорил, — продолжала мама, улыбнувшись. — Поздравлял селян с долгожданной революцией, свергнувшей гнилой царский режим. Теперь, когда народ свободной России сам будет управлять, говорил отец, надо прежде всего подумать о справедливом и разумном распределении земли — главного народного богатства. Его из толпы каждый раз спрашивали о земле. И он отвечал, что к земле присосались тунеядцы, что должна она принадлежать только тем, кто работает на ней. Бывший раб царей и помещиков должен стать хозяином земли и работать на ней умно, грамотно. Ну, его слишком прямо поняли… Через несколько дней селяне поехали делить землю Бродских, Бергов, Лавровых и других помещиков. Черкесы и офицеры, гостившие у помещиков, набросились на крестьян, началось кровопролитие. Два черкеса и трое крестьян были убиты. Тебе эти подробности ни к чему. Бродские и другие помещики стали угрожать отцу, пожаловались комиссару Временного правительства, будто бы агроном Сагайдак подстрекает народ к разбою. Отец, чтобы избежать неприятностей, уехал.

— Куда?

— В Полтаву. Ты ведь знаешь, бабушка умерла… А потом еще куда-то…

— Он приедет?

— Сюда навряд ли. Здесь уже вместо него другой директор училища. Папа пишет, что временно работает, очень занят… Возможно, он приедет летом к нам в Судак отдохнуть.

— Значит, мы едем в Крым?

— Он так решил. Ждем только конца твоего учебного года. Это май.

— Я могу ехать хоть сейчас! — выпалил Юра.

— Что значит «хоть сейчас»? — удивилась мать.

Юре очень не хотелось огорчать ее, но все равно придется, этого ведь не избежишь. И он обо всем рассказал.

— Это ужасно! Тебя исключили из гимназии?! Юрочка, такое страшно даже вслух произнести… Что же ты наделал? Как я об этом отцу напишу? И так — беда за бедой… — Она горестно замолчала.

Юра не шевелился и уставился глазами на кончики ботинок.

— Это ужасно! — повторила мать. — Но, может быть, к лучшему! От меня требуют освободить квартиру. В Судак без тебя ехать невозможно. Тебе одному туда не добраться в эти времена.

— Так сейчас поедем! — снова встрепенулся Юра.

Мама притянула к себе его голову, прижала к груди и тихо заплакала. Юра будто одеревенел и даже не пытался отстраниться.

Через полчаса он уже вовсю уплетал вареную картошку и расспрашивал о друзьях. Тимиш работает на конюшне. Шир-хан-Кувшинский теперь директор училища. «Ах вот почему маму так притесняют!» От дяди Яши давно не было писем. Тетя Галя с Ниной в Полтаве. А тетя Оля прислала восторженную телеграмму, поздравляет с революцией, хочет приехать, но как это сделать? Немецкие подводные лодки топят все пароходы, даже пассажирские. Ужас какой-то!

3

Юра и Тимиш долго тискали друг другу руки, чтобы «пережать». Никто не уступил. Признали ничью. Пошли в конюшню. В пустом стойле уселись на тюки прессованного сена. Тимиш рассказывал:

— Илько все еще на войне. Не пишет. Чи жив, чи убит — неизвестно… В конюшне командует старик Прокоп Федорович. Я езжу иногда вместо него на козлах фаэтона, помогаю ходить за конями. Село гудит. В особенности с тех пор, как Петр Зиновьевич сказал: «Земля — богатство народное — должна принадлежать тем, кто на ней работает». Селяне всей громадой забрали землю и скот у помещиков. Поделили. Посеяли. Теперь спорят с Бродским. Старый пан кричит: «Вы землю мою украли, воры, грабители! Хоть заплатите!» А наши не хотят платить. И правильно: тут матрос с Севастополя приезжал, говорил: «Не вы у помещиков, а помещики и цари у вас украли землю дедов и прадедов. Бродские и Берги с вашей земли миллионы нажили. А селяне работали на ней за голодную копейку». Батька твой, Петр Зиновьевич, тоже говорил: «По-хозяйски, граждане, владейте землей. Помещиков, говорил, палить не надо. И скотину ихнюю базарить не надо! А треба по-умному. У вас плохой скот, беспородный, а треба, чтобы на селе были кони как кони, тяжеловозы, помесь с арденами и першеронами. И чтобы у селян был не серый скот, а у каждого — симменталы, овцы-мериносы, куры породистые и чтобы кормили скот по рациону. А у Бродских жеребцов и быков на племя нужно забрать, не убивать. И на полях чтоб был севооборот с пустым паром, без него в засушливом степу нельзя». Разумно, сердечно говорил, только потом пришлось ему уехать. А громада уже без него решила, кому и сколько давать помещичьей земли. Тут учинилось такое, что не рассказать! Куркули-богатеи кричат: «Землю давать только настоящим хозяевам, а беспорточным лодырям, незаможным селянам не надо. У них и коней нема, и чем засеять нема, и людей нема — на фронте уси. А мы, в крайнем разе, батраков подрядим». А незаможники кричат: «Мы коней, и плуги, и бороны на пожив у Бродского отберем!» — «А що вы за паны, — кричат куркули, — що себе все возьмете? А нам?» — «Вам дулю под нос. У вас и так есть!» — кричат солдаты, що приехали на побывку, и дезики.

— Кто-кто?

— Дезики. Ну, дезертиры. Сейчас и не поймешь, кто — кто. А тут один как крикнет: «На всех хватит! Добра много! Бери, грабь, кто сколько ухватит! Не жалко!» Ну и побежали навыпередки! А там черкесы. Только у солдат с фронта тоже винтовки. Началась стрельба. Так наших же сила! Ни старого Бродского, ни молодых не тронули, а машины, коней, скот, зерно взяли. Ну, попалили немного, для страха. А землю поделили. Теперь у нас с мамкой три десятины! И конь есть. Приехала з городу милиция, Бродский позвал. «Никаких штоб беспорядков! — говорят. — Вертайте все!» А как мы спасали твоего батька, ты уже знаешь?

— Спасали? — удивился Юра. — Мама говорила, что он просто уехал.

— Так ты ничего не знаешь?

— Он же сам уехал, на другую работу…

Тимиш свистнул и сказал:

— Ну, слухай! Наши Бродских не трогали, но и не выпускали. А старый пан, хитрый бес, послал своего управителя в Екатеринослав. И приехали всякие на халабудах скупать у него старые вещи. Он, Бродский, подстриг бороду, чтобы была клином, как у Янкеля, надел лапсердак, залез в халабуду и уехал. От хитрюга, иродова душа! А потом ночью — милиция. Селян не пороли, а так, по-хорошему отобрали панский скот и плуги… Но у тех, кто очень кричал, были такие из фронтовиков, у того не взяли. «Пользуйся, говорят, и помни доброту Бродского». Вот и у меня земля осталась. И конь остался. Это потому, что дядька Василь на них с костылем и бомбой. «Всех разнесу!» — кричит. Вот к нам и не сунулись. Землей, сказали, пользуйтесь, ладно, засевайте, а только кто урожай на ней собирать будет, то неизвестно… Так вот ночью прибегает один наш, Петро, служит конюхом у Бродского, и говорит: «Ганна почула — ты знаешь Ганну, она у Бродских служила? — так от Ганна подслухала, что паны посылают этой ночью милиционеров заарестовать Петра Зиновьевича, а по дороге на станцию убьют.

— Как — убьют?

— С винтовки. При перестрелке. Переодетые черкесы подкараулят и, будто хотят отбить Петра Зиновьевича, нападут на милиционеров и застрелят его.

— Ты это серьезно говоришь?

— Та ты шо? Ну, рассказал мне Петро про это. Шо делать? Не поверит мне Петр Зиновьевич. Побежал до наших на село. Пошли до него — так и так. Так вин даже им не поверил. Говорит: «Хоть они и паны и помещики, а на такую подлость не способны. Не верю!» — «А вы, Петр Зиновьевич, — говорят ему, — из дома на ночь уходите и заховайтесь. Посмотрим, чи то правда, чи неправда». Только наши не пустили его идти к учителям и на село, а чтоб шел на конюшню. Там я Орлика заседлал на всякий случай, чтобы, как и дядько Антон, Петр Зиновьевич ускакал.

— А разве дядько Антон ускакал на Орлике?

— А як же! Тогда Петр Зиновьевич велел Ильку дать ему Орлика, и дядько Антон оставил его в Верховце у знакомого. Потом Илько поехал и привел.

Юре припомнилась загадочная история исчезновения дядька Антона.

— Ну и как?

— Прискакали милиционеры ночью. Пятеро. Верховые. И с коляской. А Петра Зиновьевича нет. Они туда, они сюда! Нигде нет. Ищут всюду. Где он? А Юлия Платоновна объясняет: «Он мне не сказал, сел в экипаж и куда-то уехал». А я сей минуту на конюшню и говорю: «Петр Зиновьевич, спасайтесь, пока не поздно. Придут на конюшню вас шукать». Петр Зиновьевич поскакал на Орлике, а рядом я, на Весталке. Доехали до Верховцева, а там он сел на поезд. Спасибо мне сказал, поцеловал и говорит: «Увидишь Юлию Платоновну, передай, что все будет хорошо!».

— Да, мама говорит, что в Полтаве он был и уехал… А знаешь? Антон в Екатеринославе. Я его сам видел.

— Да что ты?

— Честное слово! Мы с ним винтовки в эшелонах реквизировали.

— Брешешь!

— Чтоб мне провалиться! Он командир всей рабочей гвардии. И железной дорогой командует, паровозы куда хочешь отправляет, ей-богу! Я сам на паровозе ехал, с собственной трехлинейкой. Ух, и оружия мы взяли — целый тендер! Я тебе потом все расскажу…

Тимиш слушал в оба уха. Изумленный, он и верил и не верил приятелю.

— Юр, значит, ты большевик? С дядьком Антоном?

— Ага, рабочегвардеец из десятка Палея. Только еще не совсем. Дядько Антон нас с Петей потом назад в гимназию отправил. Учиться велел, чтобы все понять насчет партий.

— Ну, вот это брехня! — возразил Тимиш. — А что тут понимать? Чтобы большевиком быть, в гимназиях учиться не треба.

Юра замолчал. Потом попытался объяснить:

— Насчет партий я раньше не понимал. Слушал, слушал ораторов на площади… Ну, как тут поймешь, когда все кричат, что они за свободу и народ: и кадеты, и эсеры, и анархисты, и меньшевики, какие-то там трудовики, самостийные украинцы… Я раньше думал, что кадеты — это партия кадетского корпуса, а анархисты — гимназическая партия, против буквы «ять», латинского языка и всяких строгостей. Ну, подумал я, буду анархистом-запорожцем. Анархистом — потому что гимназист, а запорожцем — потому что они все время воюют. Интересно!

— Ну и дурак! Ох, и дурень!

— А ты не ругайся, умник! — рассердился Юра. — Я сам теперь поумнел. Мне дядя Палей, когда на паровозе обратно ехали, объяснял, кто такие кадеты, кто анархисты… А вот большевики — они за правду! И газета их так называется — «Правда»! Поэтому и дядько Антон командует рабочей гвардией… А ты, Тимиш, какой партии?

— Я? Селянской партии. Земля для нас — самое главное. За землю и волю! Чтоб землю помещиков — крестьянам. И чтобы она куркулям не досталась. Дядя Василь и тот матрос говорили: «Смотрите, громада, шоб заместо панов вам на шею куркули не сели». Знаешь, Юр, какие они жадные змеюки? Ради копейки мать родную продадут, на убийство пойдут. У нас куркуль Пятипайло, что скотом торговал, брата родного под тюрьму подвел, шоб землю его заграбастать. А прошлый месяц стал скупать у людей быков и коней, что у Бродского взяли. Шестьдесят коней себе привел. А потом поставил три ведра водки селянам и кричит: «Я, люди добрые, теперь большим хозяином буду! Свобода! Вы землю Бродского, что поделили, мне продавайте, не обижу, пейте мою горилку!» От так… Ну, а насчет партий и я кое-чего разумею. И до нас ораторы приезжали, говорили: кадеты — то партия буржуев, анархисты — против всякого порядка и чтоб законов не было. Вот эсеры — то крестьянская партия — даст землю крестьянам. Эсдеки, большевики и меньшевики — то городская, рабочая партия — даст фабрики рабочим. Только чего-то я не пойму — все наши в эсеры подались: и Пятипайло, и незаможний Яшенко, что у него батрачил… Вот матрос и смеялся: «Дурни, и вовк и овца у вас в одном стойле!..».

Тимиш вздохнул, вопросительно посмотрел на Юру и добавил, усмехнувшись:

— Ну, раз земля для нас главное, то и оборонять силой треба. А от кого, то еще поглядим, так сказал дядя Василь. А раз силой, значит, и оружие треба. Ты вот в эшелонах оружие для рабочих собирал. Я тоже не зевал.

— Как? — насторожился Юра.

— Тебе покажу. Помогай!

В стойле, где они сидели на сене, возвышалась прислоненная к стене тяжелая высокая лестница. Они отвалили ее от стены и приставили верхним концом к раме чердачного люка. Потом влезли по лестнице. Тимиш откинул крышку люка, и оба очутились на сеновале над конюшней. Тимиш скользнул вдоль стены куда-то под сено и сейчас же вынырнул обратно. В руке у него был револьвер… То есть винтовка… Нет, это была не винтовка!..

— Что это? — спросил Юра.

— Обрез! — гордо ответил Тимиш, подавая оружие.

— Первый раз вижу такое.

— Была солдатская винтовка, отпилили кусок ствола, половину приклада — и стал короткий обрез. Куда мне с винтовкой? Заметят. Не у меня одного есть обрез…

Юра взял обрез, увидел ржавчину на стволе, на затворе и возмутился.

— Разве можно так безобразно обращаться с боевым оружием! У нас бы за такое голову оторвали.

— А разве в гимназии есть винтовки?

— Ага, для военного обучения. У нас из-за них такое было! Потом расскажу…

Юра вынул затвор, заглянул в ствол.

— Слушай, да ты же ни разу не чистил ствол!

— А надо чистить?

— Обязательно! И смазывать. Я тебе покажу. Где шомпол?

— Шомпола нет… Нет, есть. Сейчас принесу.

Тимиш полез по лестнице вниз.

— И еще керосина и масла для смазки принеси! Возьми машинного. И пакли или тряпок.

Тимиш вернулся с бутылкой керосина, кучей тряпок и машинным маслом.

— Смотри!

Юра обеими руками растянул затвор, свернул набок и отделил боевую личинку.

— Сломал? — испугался Тимиш.

— Учись разбирать затвор, тетя! — весело сказал Юра, чувствуя свое превосходство.

Они керосином отчистили затвор от ржавчины, тщательно вытерли, смазали маслом, собрали и принялись за ствол.

Сквозь затянутое паутиной небольшое окошко пробивались лучи солнца. Юра чистил шомполом дуло обреза и думал о предстоящей поездке в Крым.

— Слушай, Тимиш! А зачем тебе этот… обрез. — Юра еще не мог привыкнуть к новому названию. — Отдай мне.

— Ишь, захотел! А если паны начнут отбирать у нас землю, худобу, овечек!

— Будете стрелять?

— А шо? Чи подставлять спину под нагайки стражников или милиции Бродского? У нас тут гарная компания. Боевые хлопцы. — Помолчав, Тимиш добавил: — У меня еще кое-что есть. — Он снова нырнул за сено и вернулся с ручной гранатой-«бутылкой». — Только я не знаю, как с ней… — предупредил он Юру.

— А я знаю.

— А ты не бре?

— Нет! Старшеклассников учили, и я научился. Вот эта штучка — запал. А это — предохранитель. Смотри! — Юра отодвинул заслонку и вынул запал. — А теперь смотри!

Он отвернул предохранитель и бросил бомбу на пол. Что-то щелкнуло. Тимиш схватился за голову.

— Все! — победно сказал Юра.

Подняв гранату, он объяснил, как вставлять запал, как действовать предохранителем.

— Все-таки в гимназии тебя кое-чему научили! — восхищенно сказал Тимиш. — А теперь спустимся вниз, и ты мне расскажешь про дядька Антона, как он там.

Но рассказать не удалось.

4

Прибежала взлохмаченная дивчина и запричитала:

— Запрягай, Христа ради, коня, поедешь до колодца! Там пленного Гиляка утопили!

— Скорее выкатывай «беду»! — крикнул Тимиш и побежал к коням.

Юра поспешил в сарай. Почти все, как прежде. Вот большой фаэтон. Маленький фаэтон. Вот и двухколесная «беда». Он открыл ворота сарая и выкатил «беду».

Тимиш уже вел Стрелку с хомутом на шее. Подвели, быстро запрягли. Стрелку гнали галопом.

— Наши дивчата увидели, — рассказывала девушка. — Ссорятся четыре пленных коло криницы. Ну и нехай себе ссорятся. Их дело. А потом смотрят — их уже трое. Двое бегут в училище, а третий — в сад. Прямо на нас. А как увидел нас, так в сторону. Мы до колодца. Глянули. А там чоловик. Голова с воды торчит, а руки за стенки чепляются. Я побежала до конторы, а новый директор говорит: «Он уж наверно утоп. Нехай перевезут в конюшню и положат на солому в свободный денник. Я сообщу кому надо. Если помер — сделают вскрытие, а до тех пор не трогайте».

— Эх, — с досадой в голосе сказал Тимиш, — говорил мне Вацлав Гиляк: «Побачишь, где-нибудь этот шваб Отто Пупхе — помнишь, был здесь такой толстый немец — обязательно меня убьет».

— Помню, помню Отто Пупхе, — сказал Юра. — Он еще в самом начале ссорился с Вацлавом.

— Э, то ще за ссоры! Сейчас одни пленные за кайзера, другие за ихнюю революцию. С ножами друг на друга лезут. А тот Пупхе самая вредная сволочь. Он помогал милиции отбирать у селян скотину Бродского.

Юра вдруг вспомнил убитого на перроне Омельченко, над которым он плакал. А вот теперь Гиляк…

На дороге, ссутулясь, стоял Кувшинский. Он поднял руку. И Тимиш остановил лошадь. Шир-хан молча сел в «беду», вытолкал на дорогу дивчину и крикнул:

— Погоняй!

На Юру не обратил внимания, будто и не видел его.

«Беда» подкатила к колодцу, вокруг которого толпились мальчишки и девушки.

Кувшинский надел пенсне и заглянул в колодец.

— Готов! — сказал он. Потом нетерпеливо посмотрел на дорогу. — Я съезжу, еще раз протелефонирую, чтобы выслали людей вытащить тело.

Он сел в повозку, взял в руки вожжи и уехал, так и не сказав Юре ни слова.

— Я полезу! — сказал Тимиш. — А ты, Юра, командуй спуском.

Дивчата наперебой закричали:

— Утопнешь! Не лезь! Ой, лышенько!..

Но Тимиш сел на сруб, подтянул трехведерную бадью к краю, осторожно спустил в нее ноги и взялся за толстую веревку.

— Опускайте потихоньку! — сказал он. — А ты, Юр, смотри за мной и слушай. Спускайте тихо. Колодец глубокий.

Три дивчины медленно вращали железную ручку, веревка неслышно сматывалась с деревянного барабана.

— Стой! — крикнул Тимиш.

— Стой! — повторил Юра.

Бадья остановилась над самым телом Вацлава и заслонила его.

— Он еще живой!.. — гулко донесся голос Тимиша из глубины. — Спустите ниже… Еще!.. Кидайте веревку, там на земле лежит! Вацлав еще живой! Я привяжу его к бадье, и вы тяните, когда команду дам. А потом спустите бадью за мной.

— Ой, лышенько! Та ты же утопнешь!

— Тащите!

Это было нелегко, но они вытащили бадью, в которой лежало почти вдвое перегнутое тело Вацлава. Самым трудным было извлечь его из бадьи: чуть-чуть не уронили снова в колодец, чуть-чуть не упустили бадью на голову Тимиша… Наконец Вацлава перетащили через край сруба, уложили на землю. Глаза у него были закрыты. Лицо белое-белое, губы синие.

— Помер! — сказал кто-то.

Страшась, Юра прикоснулся к худой руке, как это делала тетя Галя. Пульс бился еле-еле.

Снизу донесся призывный крик. Спустили бадью и вытащили Тимиша.

Вдвоем они стали растирать Вацлава. У него была ножевая рана в грудь, возле плеча. Кровь выступала слабо, будто вся вытекла.

— Надо перевязать, — сказал Тимиш и разорвал рубашку.

Они перевязали рану.

Когда приехал Кувшинский с двумя рабочими, Вацлав уже открыл глаза, только говорить не мог. Шир-хан поморщился, услышав о том, как вытаскивали Вацлава.

— Не было печали!.. — проворчал он. — По мне, так пусть они хоть все перережут друг друга. А Пупхе. — человек порядка… Сначала отвези меня в контору, а потом… — И он снова поморщился.

Вацлава отвезли в больничную комнату при училище. Когда фельдшерица дала ему чего-то выпить, перебинтовала грудь и согрела грелкой ноги, Вацлав прошептал:

— Юр, ты?.. Приихав? А… я… погано… Меня шваб Пупхе… Добрая у вас революция! От у нас бы так…

— Я тоже за революцию! — сказал Юра, держа раненого за худую, желтую руку.

Вскоре все окрестные помещики покинули свои имения. Украинская деревня бурлила, крестьяне захватывали помещичьи земли, скот, усадьбы. Народный гнев был грозен. Кое-где происходили вооруженные столкновения крестьян с отрядами милиции Временного правительства, набранной из юнкеров, буржуазных студентов и гимназистов-старшеклассников. Но говорливые комиссары Временного правительства и их отряды, к помощи которых взывали помещики, были бессильны «восстановить правопорядок».

Бродские уехали в Алушту. Берги и семья графа Берниста — в Судак. В Крыму у них были тысячи десятин земли, богатые виноградники.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ПОД СЕНЬЮ БАШЕН ГЕНУЭЗСКИХ.

Глава I. «ЛУЧШАЯ ЖЕМЧУЖИНА КОРОНЫ РОССИЙСКОЙ».

1

Уехать в Крым сейчас же, как того хотел Юра, не удалось. Только в конце мая отец прислал письмо и денежный перевод. И Юлия Платоновна сразу же заторопилась. Тете Гале послали в Полтаву телеграмму, чтобы она с Ниной тоже приехала на лето в Судак.

Знакомые селяне удивлялись:

— И чого вы, Юлия Платоновна, с малыми детьми едете в такое неспокойное время. Паны тикают — так то понятно. А вы, слава богу, имений не маете. От нас Петру Зиновьевичу всегда будет уважение и почетно Юлия Платоновна не могла каждому объяснить, что жизнь здесь после увольнения Петра Зиновьевича стала невыносимой. Кувшинский на каждом шагу мелочно притесняет их, требует освободить даже эту маленькую квартирку. В своем уголке, на дачке под Судаком, они будут избавлены от всех неприятностей. А осенью переедут в какое-либо новое место, где устроится на постоянную работу Петр Зиновьевич.

Начались сборы в дорогу.

— У папы затруднения, — объяснила мать. — Денег и на поездку и на жизнь не хватит. Будем продавать мебель, все равно в училище мы больше не вернемся.

Она отобрала вещи, которые хотела увезти с собой, но когда Иван Иванович — Балу увидел эти сундуки, чемоданы, баулы, он покачал головой и сказал:

— Возьмите столько вещей, сколько за один раз вы сможете поднять на руках, иначе все равно лишнее придется бросить на станции. И наймите в помощь себе сопровождающего человека до самого Судака.

Так появилась красивая Ганна.

— Охота посмотреть, что оно за Черное море, про которое все так много говорят.

— Насмерть поссорилась с женихом и удирает… — болтали о ней соседки.

— Тю на вас! — огрызалась Ганна. — Я еще не собиралась замуж, а захочу, сразу рота женихов явится!

До Синельникова, чтобы посадить там в вагон, подрядили еще двоих мужчин.

Перед отъездом разные люди приходили осматривать мебель и вещи, выставленные для продажи. Двери были открыты. Приехали торговцы из Саксаганки.

— Ай-ай, — говорили они, — не такое теперь время, чтобы покупать. Да разве это товар? Так… дешевка, печки подтоплять…

Юра очень обижался и удивлялся, почему же, если им не нравится, они не уходят.

— Сбивают цену! — объяснила Ганна.

Мать продавала вещи за бесценок, дарила, оставляла на хранение или просто бросала. Юра волновался. Мама отказалась взять в Судак его коллекции минералов, старинных черепков и монет, птичьих яиц и чучел. Юра совал их в корзины, а мама выбрасывала. Он умолял маму не оставлять здесь Джоли, Бимбу и Грома. Она рассердилась.

— Не глупи! Ведь ты уже большой, должен понимать!..

Прощанье с собаками, которых он оставлял на попечение Тимиша, было наполнено поцелуями, объятиями и слезами. Самое ужасное, что все трое увязались за ними на станцию. Тимиш и Хома взяли собак на поводки и привязали к деревьям. Собаки рвались и скулили. Юра вытирал глаза кулаком.

В Эрастовке благодаря любезности давнишнего знакомого- начальника станции — кое-как удалось погрузиться в переполненный вагон. Зато в Синельникове они не смогли даже близко подойти к поезду. Сотни людей с мешками, ругаясь и напирая друг на друга, ринулись к подходившему составу. Толпа штурмовала двери вагонов, люди лезли в окна, карабкались на крыши.

Выручила Ганна. Она встретила на станции своего знакомого, пошепталась с ним, познакомила с Юлией Платоновной. И ночью он повел их по станционным путям. Двое провожавших и носильщики несли вещи. Шли долго, пролезали под товарными вагонами. Наконец пришли к пассажирскому вагону, одиноко стоявшему на дальнем пути. В нем уже были люди. Все же удалось отвоевать две полки.

Юра заснул, а когда проснулся, заслонил глаза от яркого солнца. Вагон все еще стоял. А народу! Сидели не только на скамейках, но и в проходах, на мешках, чемоданах, корзинах.

Перед мамой стоял со шляпой в руках пожилой человек и строго говорил:

— Сударыня, мы не просим жертвовать. Мы требуем вашего равноценного участия в складчине. Надо «подмазать», иначе наш вагон не прицепят к поезду. А чтобы у вас не возникало сомнения, что все деньги будут переданы по назначению, вот еще один представитель от пассажиров нашего вагона. Мы взаимно контролируем друг друга.

В «представителе от вагона» все было длинным: и рост, и узкое лицо, и длинные, до плеч, волосы, и нос, и свисающая чуть не до колен черная бархатная рубаха, и даже ногти на руках, особенно на мизинцах. «Длинный», как про себя его прозвал Юра, тоже просил «гражданку» не задерживать вагон, потому что «не подмажешь, не поедешь».

Мать разволновалась, отвернулась и откуда-то достала черный шелковый мешочек.

— Вы шутите, сударыня! — гремел сборщик. — Вас четверо!

Мать смутилась, повторяла: «Я не при деньгах». Юра знал, что это так. И все же пришлось добавить.

Длинный схватил деньги, но сборщик отобрал их, опустил в свою шляпу. И они двинулись дальше.

Юра слез с верхней полки и пошел с ними. Интересно!

Бородатый дородный купец в поддевке, когда его попросили сделать взнос, заулыбался, зачастил:

— Это можно, конешно, с нашим удовольствием…

Он начал хлопать себя по карманам, потом прикрикнул на одутловатого сына-подростка:

— Санька, нечего мух ловить, давай кошелек с дорожными деньгами! Живва!

Взяв кошелек, он порылся в нем и протянул пятерку.

— Да вы что? Вон женщина с детьми сорок дала. А у вас небось тысячи! Видно пана по халяве…

— А ты считал? Ты наживи их, деньги-то, тогда и считай свои, а не чужие!

Купец вытащил из-за пазухи толстый бумажник, долго шуршал в нем пухлыми пальцами и сунул сборщику еще десятку:

— На! Давитесь…

— Просим повежливее! — крикнул Длинный.

— Жмот! — возмущенно бросила Ганна, взглянув на группу курящих солдат.

— Эй ты, шкура! — спокойно и лениво сказал бородатый солдат. — Не дашь сотни — вытряхнем!

— Это как же понимать? Грабеж?

— Ребята, а ну сюда!

— Да нате, нате! И пошутить нельзя!

Давали все по-разному. Деньги собирали несколько раз. Наконец вагон прицепили к поезду.

Юра томился. Эх, доехать бы поскорее до моря! Высунувшись по грудь из окна вагона, он часами вглядывался в горизонт — не блеснет ли Черное море? Но за окном плыла все та же степь. Степь с отарами овец или бескрайние поля пшеницы, кукурузы. А моря все нет… Когда же? А колеса стук-стук, стук-стук…

Юра заснул стоя.

Его разбудил мамин голос:

— Зову, зову… Иди поешь.

— Не хочется.

Длинный стал рядом и сказал:

— Вон там, в степи, бегают страусы, бизоны, зебры, дикие лошади… Ездят верхом на верблюдах. А в садах фазаны и павлины.

— Где? — обрадовался Юра и высунулся из окна почти по пояс.

— В имении Фальц-Фейна «Аскания-Нова», за горизонтом. — Там собраны животные из Африки, Австралии…

— За горизонтом!.. — с огорчением протянул Юра.

Длинный стал расспрашивать, куда они едут. Где отец? Какой партии мама сочувствует?

— Мама пока беспартийная. Но папа и я за революцию. А вы какой партии?

— Я? Кавэдэ. Не понимаешь? «Куда ветер дует». Это, брат, самая хитрая партия. Смотрю на жалкий род людской, усмехаюсь и не смешиваюсь с суетной толпой. Лишь бы мою свободную личность не трогали. А ты, видно, юноша толковый.

Длинный прикурил у солдата и ушел. Юра был очень доволен, что его назвали «юношей».

Поезд остановился на маленькой станции среди плоской степи. Юра вышел погулять. Здесь море напомнило о себе ракушками. Их было много. Небольшие, желтые, белые, розовые, они устилали все пути возле станции.

Юра набрал их полные карманы, даже ссорился из-за них с другими мальчишками, выскочившими из вагонов. А здешний паренек насмешливо сказал:

— Тю на вас, дурни! Откуда вы такие? У нас из ракушек дома строят!

Юра потрогал пальцем стену станционного домика: и правда, он был сложен из огромных желтовато-белых ракушечных кирпичей.

Степь вокруг станции была не такая, как у них, в Саксаганке, не ковыльная. И трава росла на ней другая. Раскидистые серо-зеленые кусты полыни сильно пахли. И земля была не черная, а серая, а местами даже белая. Об этих пятнах Длинный, когда возвратился от паровоза, куда ходил «выяснять отношения с машинистом», сказал:

— Выпоты соли на солончаках.

Снова поехали.

И туг Юра вспомнил все, что знал о почвах. Ведь он тоже ходил с папиными учениками «брать монолиты». Они рыли узкие глубокие ямы, окапывали в них узкий высокий столб земли. Аршин чернозема — почва, а ниже — рыжий мел и подпочва. Знал он о суглинках и супесках, о кислых почвах, об удобрениях. О солонцах и солончаках тоже говорили. Но ведь соленые почвы не плодородные, почему же на них растут полынь и другие растения?

Юра забросал вопросами Длинного. Тот, чтобы отвязаться, дал ему почитать книгу рассказов Максима Горького.

«Море смеялось!» Вот зд орово сказано. А степь может смеяться? Он вспомнил весну, тысячи журчащих ручейков в степи, тысячи солнечных зайчиков прыгали в ручеек… Степь журчала, звенела, блестела, смеялась.

Но читать эту книгу было не очень интересно. Какая-то Мальва, рыбаки — сын и отец… Он быстро просматривал страницу за страницей. Хотелось найти что-нибудь о кораблях, морских бурях и смерчах, о пиратах и таинственных островах… Ничего об этом в книге не было. Он закрыл ее и тоскливо посмотрел в окно.

— Мам, ну когда будет море?

— Ты просто замучил меня. Читай!

Она протянула Юре книгу, но, взглянув на обложку, положила ее на столик.

— Нет, Юрочка, я сама с удовольствием перечитаю ее. Тебе еще рано, не поймешь…

У Длинного оказалось несколько выпусков Ната Пинкертона. Он отозвал Юру в сторону и дал ему одну книжку.

— Почитай, а потом выменяй у ребят на папиросы.

— А они не курят.

— Так их отцы курят. Учи тебя!

Купеческий сын, пухлый и бледный четырехклассник, согласился дать за книжку пачку папирос и украл ее у отца.

— Куда вы едете? — спросил Юра.

— Покупать леса в Крыму, — ответил мальчик. — Папаня говорит, что теперь из-за беспорядков можно задешево сторговать у графов и князей леса в крымских горах…

Когда Юра отдал Длинному пачку папирос, тот недовольно сказал:

— Мало взял! Надо было торговаться и взять пять пачек. Учись, брат, в жизни брать побольше и давать поменьше.

2

Вокруг вокзала в Мелитополе толпилось множество баб и дядьков с салом, паляницами, мукой, яйцами, пшеницей в мешках, курами и индейками — живыми и жареными. Все это предлагалось в обмен на материю, посуду, обувь, одежду, белье. За деньги продавали неохотно. А возле вагонов ходили рослые неулыбающиеся парни в куртках и спрашивали, нет ли продажного или на обмен оружия, патронов.

— И на що им оружие? — удивилась чернобровая Г анна.

— Немцы-колонисты вооружаются, — объяснил всезнающий Длинный. — Серьезный народ…

Когда вернулись в вагон и поезд тронулся, Длинный уселся против Юлии Платоновны, озабоченно выводящей столбцы цифр на листке, и сказал:

— Извините, мадам! Если не ошибаюсь, вы едете в Судак. И я туда же. Разрешите страннику представиться — Макс Молдышев, художник, поэт, певец античного духа… Я бы просил одолжения помочь вам.

— Спасибо. Рада познакомиться, Юлия Платоновна Сагайдак.

— Судак! Императрица Екатерина Вторая назвала Судак «лучшей жемчужиной в короне Российской». Но не будем ссылаться на упраздненных ныне монархов… Грибоедов сказал о Судаке: «Спустились под вечер в роскошную Судакскую долину. Я не видел подобной». Сударыня! Это действительно феерия! Огромная старинная Генуэзская крепость с подземным ходом к морю. (Юра сразу насторожился.) А шампанское из подвалов поместья «Новый Свет» князя Голицына! А затухший вулкан Перчем!

В этот момент Длинный увидел, что Юлия Платоновна достает из корзинки разную снедь, готовя завтрак. Он быстро прервал поэтическое описание красот Судака и обратил свое внимание на появившееся съестное.

— Какой изумительный натюрморт, эта чудесная жареная индейка в сухариках, которую вы положили на столик, пухлый пшеничный хлеб… желтое масло… белоснежное сало!..

— Пожалуйста, прошу! Извините, что раньше не предложила, — сказала Юлия Платоновна.

— Надо бы хоть из вежливости отказаться… Но быть или не быть, есть или не есть, это решаю не я, а моя бренная, глубоко презираемая мной утроба. Ну не оскорбительно ли это для идеалиста, каким являюсь я? Разрешите руками?.. Даже при царском дворе дичь едят руками… А где соль?

— Мама, смотри! — крикнул Юра.

К окошку подошла Ганна, обняла его за плечи и тоже высунулась.

Что это? Река? Озеро? Но почему оно разгорожено заборчиками на небольшие дворики? Для ловли рыбы? Так рыболовы перегораживали весной Саксаганку, оставляя для рыбы один узкий проход, против которого ставили сеть.

Странно. Такая жара, а вода покрыта льдом. И кучи грязного снега высятся по берегам и не тают.

Подошел Длинный с ножкой индейки в одной руке и ломтем хлеба с салом — в другой. С трудом, так как рот у него был набит до отказа, он пробормотал:

— Море! Сиваш!

— Как? Это — Черное море?! — с огорчением воскликнул Юра.

— Не Черное, а мелкий залив Азовского. Здесь добывают соль. Из воды. Древнейший промысел. Отсюда еще чумаки возили соль в глубину России. Отсюда шел великий чумацкий шлях.

— Это чумацкие загородки? — спросил Юра.

— Какой любопытный мальчик! — пробормотал Макс, беря со столика крыло индейки.

— Не задавай вопросов, ты же видишь, что господин Молдышев ест и ему не до тебя.

Юра с интересом поглядывал, как ест этот господин: так молотилка пожирает снопы.

— Пустое! Пусть спрашивает. Сам был таким же. Как-то ранней весной я появился на берегах Сиваша. Море тюльпанов! Земли не видно! Какой колорит! Феерия! Божественная гамма красок. Поверите — раскрыл я этюдник и три дня писал, писал, писал. В кармане ни копейки, еда — две таранки в день и ковшик воды. Но что значит для художника презренная утроба! Он жив вдохновением. Да-с, молодой человек! Это Сиваш. Еще крымские ханы отсиживались на своем полуострове за этой водной преградой, как в неприступной крепости. Узкий перешеек, мостик между Крымом и материком, они перекопали рвом. Поэтому перешеек и называется Перекоп. На крымском берегу Сиваша превосходная позиция для артиллерии. Располагая даже небольшими силами, можно сделать Крым недоступным. Ведь через Сиваш в Крым ведут лишь две узкие ниточки: Перекоп и Чонгарский мост…

— Вот чешет офицерик! — донесся голос.

Длинный сразу умолк. А потом пояснил:

— Я встретил там офицера… С его слов. Уф, кажется, немного заморил червячка. Весьма признателен, мадам!

И он вытер с глаз слезы, а с лица пот.

— Я человек великой, но несчастной судьбы… — снова начал он. И пока ехали до следующей станции, успел рассказать даже о том, как стрелялся из-за несчастной любви к петербургской знаменитой балерине. — Мадам, мой идеал — сверхчеловек. Для меня нет ничего невозможного, запретного. Я выше жалких законов людей и их рабской морали. Но когда мною овладевают страсти, я становлюсь ребенком.

На станции «ребенок» попросил у вконец растрогавшейся Юлии Платоновны немного взаймы. Керенок не оказалось. И тогда он предложил разменять сотню. Это была последняя сторублевка, да еще «николаевская».

Когда «сверхчеловек», как он называл себя, вернулся, глаза его блестели и походка была излишне твердой. Он рухнул перед Юлией Платоновной на колени и начал целовать ее руки.

— Убейте меня, подлеца! Воры вытащили ваши деньги вот из этого самого кармана. — Он выворачивал карманы и твердил: — Вот, пуст, пуст…

— Встаньте! Боже мой, какой ужас! Ведь это были последние мои деньги. На что мы доедем в Судак?

— До сих пор не могу опомниться, сударыня! Рыдаю у ваших ног… Ганна, Офелия! Помогите дойти до места!.. Горе меня подкосило!

Юлия Платоновна брезгливо вытерла руки носовым платком и отвернулась.

Из соседнего купе, куда Ганна увела «сверхчеловека», послышался громкий шлепок, и Ганна с пылающим лицом стала к окошку рядом с Юрой.

— Он ударил тебя? — спросил Юра.

— Это я дала ему леща! Пачкун…

На станцию Джанкой прибыли поздно вечером. Здесь им предстояло пересесть на другой поезд, до Феодосии. Они долго сидели на перроне, на вещах. Мама привалилась к сундуку и заснула. Ганна прикорнула с Оксаной на руках. Юра долго таращил глаза, стараясь не заснуть, — ведь он единственный мужчина, охраняющий покой и безопасность этих женщин! Эх, жаль, что Тимиш не дал ему обреза в дорогу…

На рассвете мама с трудом растолкала его. Подходил поезд. Без приключений, с помощью двух солдат, которых завербовала бойкая Ганна, погрузились в вагон. И Юра молниеносно снова заснул. Он проснулся от игры веселых солнечных зайчиков на его лице. В вагоне было необычно светло, из окон лился синий-синий свет, даже глазам больно.

Юра лениво подошел к окну и застыл, изумленный, непонимающий. Передним, широко раскинувшись, поднималась высоко в небо огромная сине-голубая гора. Смотреть на нее можно было только чуть зажмурившись, так она излучалась.

— Что это?

— Море, хлопчик, Черное море! — сказал кто-то сзади.

Море! Самое настоящее — совсем рядом! И кажется синей горой. Поезд шел вдоль берега. Только теперь Юра заметил узенькую белую полоску береговой пены. А чуть подальше в волнах прыгали веселые солнечные блики. Море смеялось.

Юра засмотрелся. Море уже не казалось ему горой, вздымающейся к небу. Вон на больших камнях, недалеко от берега, сидят мальчишки с удочками. Лежат вытащенные на пляж лодки. И далеко-далеко, у самого горизонта, чернеет что-то маленькое, как спичечная коробка, и за ним тянется длиннющая полоска дыма. Пароход?

3

В Феодосии перрон быстро опустел. Пассажиры с вещами будто растаяли в знойном воздухе. Глядя в другую сторону, прошмыгнул Длинный, стараясь не замечать Юлии Платоновны. Только Юра с Ганной и Оксаной остались возле груды багажа. Юлия Платоновна ушла в город продать золотые часики. Никому не нужный поезд стоял на пустой станции. Здесь не было ни галдящей, беснующейся толпы мешочников, ни солдат с котелками, ни штатских с винтовками. Тишина. Какой-то совсем иной мир. Под пыльной акацией сидел старый носильщик, лениво курил и ждал, когда его позовут. Ему надоело ждать, и он подошел, предложил перенести вещи в вокзал. Но Ганна боялась тронуться с места, да и денег на оплату носильщику пока не было. Время шло. Оксана жаловалась на жару, капризничала.

Стуча каблуками, прошагал толстоногий усатый городовой в мундире без погон, с огромным револьвером и шашкой на боку. Увидев Ганну, он подкрутил усы, а затем посмотрел на Юру.

«Почему он на меня так посмотрел? Может, это тот самый, в которого я плевал возле пузатой тумбы на углу Екатерининского проспекта и Соборной? Они так похожи друг на друга…» Юре стало не по себе. И хотя на рукаве городового была красная повязка со словом «милиция», Юра сказал:

— Пойду пройдусь, — и, не слушая возражений Ганны, вышел через калиточку в стене на привокзальную площадь.

И здесь тихо, спокойно, сонно. Прохожих не видно. А солнце! Солнце просто печет, поджаривает. И синее небо, ни одной тучки! А вокруг все белое или беловатое. Света столько, что смотреть больно, слепит.

По ту сторону мостовой, у каменной ограды, стоят два странных экипажа с парусиновой крышей. На головах лошадей островерхие соломенные шляпы, а уши торчат из них в прорезанные отверстия. Потеха! Расскажи Тимишу, не поверит. Лошади худые. В училище на таких воду возили. Неужели здесь такие извозчики?

Мимо проехала такая же длинная коляска. Седоки разместились на ней не лицом к лошади, а боком. Трое уселись с одной стороны и трое с другой, сидят под балдахином, укрепленным на железных палках.

Юра пересек пышущую зноем площадь и подошел к лошадям. Они лениво шевелили ушами, лениво мотали головами, нехотя дергали ногами, отгоняя мух и оводов. Под тенью балдахина в коляске лежал человек в безрукавной куртке и с красной феской на голове. Он объяснил, что экипаж этот называется «линейка». А шляпы на лошадях — от солнца, чтобы предохранить их от солнечного удара.

Возница расспросил Юру — кто он, откуда.

— Я повезу вас в Судак! — объявил он, вставая. — Айда, мальчик, зови твой папка-мамка! Ходи, только шапка надевай! Без шапка солнечный удар будет.

Да, жарко. Даже на акациях поникли листья. Все живое укрывается в тени пыльных деревьев, заборов. Над витринами магазинов натянуты холщовые навесы. И тут Юра увидел маму — она шла к вокзалу — и окликнул ее.

Мать сговорилась с извозчиком. На перроне извозчик поднимал вещи, цокал языком и качал головой, а потом сказал, что одна линейка не заберет, можару надо. Когда сторговались, он отправился на базар за арбой — можарой. Обещал быть через час.

Мама с Оксаной пошла на вокзал. Носильщик, Ганна и Юра перетащили туда вещи.

Долго тянется время. Душно. Мухи. Скучно. Хорошо бы пойти к морю. Это близко, надо только перейти станционные пути. Но мама не разрешает.

Раздался цокот копыт, стук колес.

— Приехал! — крикнул Юра и распахнул дверь.

Нет, это не извозчик. Из щегольского пароконного экипажа сошел высокий, худощавый человек с небольшими «английскими» усиками под носом. Юре понравился его пробковый шлем с козырьком спереди и сзади. Шлемы эти назывались «здравствуй-прощай». На картинках в «Мире приключений» такие шлемы носят африканские охотники на львов.

Войдя в вокзал, он окинул взглядом помещение и, всмотревшись в мать Юры, снял шлем и поклонился.

— Юлия Платоновна?! Какая неожиданная встреча!

— Граф?..

— Всеволод Ростиславович… Рад встретиться!

— Я помню! Простите, не узнала сразу. Я в дорожном виде, только что с поезда…

— Мой экипаж к вашим услугам.

— Что вы! Мерси! Такая уйма вещей! Я уже наняла можару и линейку. Но, если вы так любезны, у меня будет к вам просьба.

— Все что угодно. Прошу вас в буфет.

Чуть прихрамывая, он поспешил открыть дверь, пропуская Юлию Платоновну и Юру вперед. Сели за столик.

— Ты меня не узнаешь? — Граф протянул Юре руку. — Ты Васю и Лизу помнишь?

Юра не помнил, но постеснялся признаться и промолчал.

— Как же ты не помнишь? — вмешалась мать. — Тогда тебя рак укусил.

— Помню! — громко крикнул Юра и смутился.

Он вспомнил уголок дубовой рощи, большой пруд, груды рыбы и раков, вываленных из бредня на берег, и того огромного рака, который ухватил его клешнями за палец. Это было очень-очень давно. И фамилию графа вспомнил: Бернист.

— Чем вас ранило в ногу? — поинтересовался Юра.

— Юра! — осуждающе воскликнула мать.

— Автомобиль перевернулся… — ответил граф. — Ты мороженое любишь?

— Очень! — выпалил Юра и снова получил замечание от матери.

Граф заказал подбежавшему официанту чебуреки, вино и мороженое. Он сидел на стуле ровно, как учили Юру, и, сомкнув перед собой кончики обеих рук, говорил. Юра старался сидеть так же ровно и тоже сомкнул перед собой кончики пальцев.

— Простите за бесцеремонность… А когда приедет Петр Зиновьевич? — спросил граф Юлию Платоновну.

— Обещал осенью. Я так волнуюсь за него.

— Политика — вещь опасная! — сухо заметил граф.

— Феодосия меня поразила. Ну совсем другой мир!..

Граф Бернист усмехнулся:

— В Феодосии пятого марта, уже после отречения императора, в суде слушалось дело «об оскорблении величества»…

— Поразительно! Граф, не выручите ли вы меня деньгами? Я попала в затруднительное положение из-за излишней доверчивости. Представьте себе… — И она рассказала о Длинном.

— Пятьсот достаточно?

— Что вы, что вы! Пятидесяти хватит. Я сторговалась за сорок пять!

Граф положил на стол две сторублевки и сказал:

— В Крыму все вздорожало…

— И очень? — Мать взяла одну сторублевку и поблагодарила.

— Судите сами, в три-четыре раза! Только в нынешнем семнадцатом году на нужды армии ушло сто тысяч голов крупного рогатого скота и сто пятьдесят тысяч свиней. А ведь вы знаете, что скотоводство в Крыму небольшое. Виноделие, сады — вот здешнее богатство. Уже в прошлом году здесь не хватало продовольствия. Таврический губернатор вынужден был воззвать к гражданской совести торгового класса и разрешил обществу купцов избрать комитет по борьбе с дороговизной… А получилось, что господа коммерсанты занялись, попросту говоря, узаконенным мародерством. Конечно, похвальна мысль сотрудничества общественных сил и власти, но Россия к этому еще не готова…

— А какая сейчас в Крыму власть?

— В начале марта вице-губернатор князь Горчаков передал бразды председателю губернского земства… Сейчас власть распределилась между почтенными городскими думами, какими-то Советами депутатов и комиссарами разных толков.

— Как же они делят власть?

— И это еще не все! Возникли «общественные комитеты». Появились союзы домовладельцев, «активных деятелей Февральской революции», «союз имени Минина»… Многовластие…

— В Крыму была бурная революция?

— Мирная. В Севастополе, например, Советы были созданы приказом командующего флотом адмирала Колчака.

— Как же так?

— Главное, чтобы в Советах были свои люди: в крымских Советах большевиков совсем мало. Нас тревожит другое — сепаратистское движение татар, требующих отделения от России и присоединения Крыма к Турции. Но хлыст и узда еще в наших руках! Мы уже зачислили в татарские конные эскадроны около двух тысяч преданных русских офицеров. И еще добавим. Главное — держать власть в этих эскадронах в своих руках. А форма? Название? Чепуха! Пусть называются хоть африканским войском. Декорация… Назревают великие события! Сумасбродству и революционной болтовне будет положен конец. И татарские эскадроны пустим здесь против взбунтовавшегося солдатского быдла. Даст бог, Россия покончит со смутой. А пока политическое состояние сложное… Вы слышали, что Ленин, глава большевиков, вернулся из-за границы?

— Нет. А кто это такой?

— Ленин? — Граф саркастически усмехнулся. — Самое глупое — недооценивать противника. Ленин — крайний социалист, умеющий влиять на толпы недовольных, голодных людей обещаниями даровой земли, хлеба и мира. Нам можно не бояться революционных фраз Временного правительства, декламации о «свободной России» и красных бантов. Лишь бы поддерживался исторический порядок: армия подчинялась приказам офицеров, крестьяне не покушались на дворянское землевладение, а рабочие не бунтовали против промышленников. Но солдаты, подстрекаемые большевиками, убивают офицеров-патриотов, отказываются воевать и с оружием в руках примыкают к бунтующим низам в деревне и городе. Большевизм — страшная опасность! К счастью, прозрение началось. Соединенные Штаты Америки протянули руку помощи, предоставили заем Временному правительству. Мы здесь тоже не сидим сложа руки. Я имею сведения, что генерал Корнилов и некоторые петроградские высшие офицеры накапливают силы для разгрома большевиков. Я уверен в победе над разгулявшейся стихией. Я, кажется, утомил вас?

— Что вы, я слушаю с огромным интересом. Ведь я ничего не знаю о Крыме, а нам здесь жить.

— В марте состоялся всекрымский мусульманский съезд. Нынешний муфтий Челембиев Челибжан является главой татарского национального движения. Но среди татар есть деятели всяких направлений. Одни требуют присоединения к Турции, другие — автономии, третьи — раздела императорских и великокняжеских земель, которых в Крыму очень много. Созданы, как я уже говорил, татарские конные эскадроны. В Севастополе появились группы большевиков. Это куда опаснее татарских сепаратистов…

Официант принес прикрытое салфеткой блюдо и расставил тарелки. Граф Бернист настоял, чтобы позвали Оксану. Юра побежал за ней и отнес два чебурека Ганне.

Плоские большие поджаренные пирожки с сочной бараниной очень понравились Юре. Еще больше ему понравилось мороженое, и он съел бы третью порцию, но мама запретила.

— Вы здесь по общественным делам? — спросила Юлия Платоновна.

— По личным. После решения царского правительства о ликвидации немецкого землевладения в России я несколько расширил свои поместья в Таврии. А сейчас из-за этого неприятности. Мужики и немецкие колонисты захватили мои земли за Перекопом. Да и в Крыму были попытки… Пришлось принять меры… Сейчас жду офицера, он должен прибыть на дрезине.

— В Крыму тоже беспорядки?

— Я, кажется, встревожил вас? Не беспокойтесь! Власть в надежных руках. А в Судаке нет ни фабрик, ни верфей, ни флота. Там нет и не было никаких революционных событий. Мир и тишина… Благословенный уголок.

4

Вначале дорога в Судак показалась Юре скучной. В окрестностях Феодосии — лысые холмы с бедной, колючей растительностью, между ними поля. Только растут на них ровные ряды кустов, каждый куст привязан к колу. И моря не видно…

— Что смотришь? Винограда не видел? — спросил извозчик.

— Значит, эти кусты виноградные? — удивился Юра. — А я думал, что виноград растет в садах, а не в поле.

Вдоль дороги валялось много красивых камней. Лошади больше шли шагом, чем бежали. Юра соскакивал, подбирал какой-нибудь камень и снова садился. Вскоре у него набралось десятка три. У них, в степи, такую коллекцию надо было бы год собирать, а тут он за полчаса нашел песчаник, конгломерат, кварцы… Разноцветные, гладкие.

— Вай, вай! Зачем так много камней грузишь? Лошадям тяжело. В Судаке какой угодно камень есть. На берегу моря еще красивее есть. Аметист там есть. Приедем Коктебель, Отуз, там купишь большой стакан сердолик. Знаешь сердолик?

— Нет!

Мама рассказала о розовых полупрозрачных сердоликах, их находят на берегу моря, в прибое, об узорчатых окаменелостях и прозрачном горном хрустале.

Когда проезжали Коктебель, их на дороге встретили мальчишки со стаканами, полными сердоликов. Юра на свои сбережения купил стакан, но красивые камешки пришлось отдать Оксане, так они ей понравились.

Вот здесь Юра увидел настоящие горы, высоченные, скалистые, островерхие.

— Карадаг, потухший вулкан, половина его обрушилась в море, — сказала мама, указав на безлесный горный хребет, мрачно вырисованный на фоне синего неба.

В Отузах, на половине пути, остановились на два часа, кормили лошадей, перед тем как подняться на перевал через горный хребет. Юра купил здесь еще стакан больших сердоликов. Розоватые, опаловые, эти камни, если посмотреть через них на солнце, светились кровавым дрожащим светом.

Юра был в восторге, предвкушая тот эффект, какой они произведут в гимназии. Их можно будет обменять на что угодно. Он совсем забыл, что его исключили из гимназии.

Потные лошади, опустив головы и обмахиваясь хвостами, карабкаются по зигзагообразной дороге в гору. Извозчик идет рядом пешком. Юра и Ганна, чтобы облегчить линейку, тоже сошли и карабкаются наверх по тропинкам, срезая повороты дороги.

Лес по сторонам низкорослый: дубняк, карагач, орешник, заросли кизила. Трава жесткая, колючая.

— От дурни, эти крымчаки, и охота же принимать такую муку в горах! — ворчит Ганна, вытирая пот с лица. — Переехали бы в вольные степи на помещичьи земли.

На перевале остановились.

Вокруг вздыбленные в небо громады, то зелено-курчавые, лесистые, то каменные, голые. За одной вершиной виднеется вторая, третья. Одна скала напоминает затаившегося медведя, другая — ящера с зубчатой спиной, третья — голову в шлеме. А склоны? То ровные, пологие, то крутые, морщинистые, стеной! Горные кряжи рассечены ущельями, на дне ущелий — каменистые русла горных рек.

Местами поросший лесом склон вдруг обрывается вниз отвесной скалистой стеной. Солнце печет нестерпимо. Цикады трещат так, будто сотни ножиков царапают по тарелочкам. Воздух звенит. Юра выследил цикаду. Это оказалась преогромная муха, только крылья у нее не торчат, а облегают бока. Хотел поймать — улетела. Пошел на треск другой и увидел за камнем притаившуюся змею. Тоненькая, серая. Вытянулась, только головой поводит и язык то и дело высовывает. Схватил было камень, чтобы убить, но присмотрелся: вокруг шеи змеи оранжевый воротничок и на спине нет черной полосы. Уж. А ужи полезные, об этом еще Балу сказал. Юра отшвырнул камень. И он покатился по склону, запрыгал, подскакивая все выше и выше. Юра начал сталкивать большие камни. Один попал в куст, а из-под него выпрыгнул заяц и понесся по склону вверх. Наконец подъехала линейка. Извозчик сказал:

— Садись. Лошади мал-мало постоят. И поедем вниз.

Под заднее колесо он подложил привязанный цепью к линейке железный полозок, чтобы он притормаживал. Спуск был очень крутой, и лошади на поворотах почти садились на кремнистую дорогу. Спустились в прохладное ущелье. Переехали мелкую, но очень быструю речку, вода пенилась и журчала в камнях.

И снова перевал, снова подъем и спуск.

Наконец горы расступились широким полукругом.

— Судакская долина, — сказал извозчик, чуть придержав лошадей. И потом, как заправский проводник, он показывал и называл своим седокам горные вершины, хребты, ущелья, дальние постройки.

Справа, словно скелет исполинского ящера, возвышался ребристый гребень длинной узкой скалы. Под ним краснеют черепичные кровли. Это поселки Большой и Малый Таракташ. Дальше высится огромная зеленая гора Перчем. Очень смешное название!

— Перчем-шерчем-посолим! Перчем-шерчем-посолим!.. — нараспев начинает выкрикивать Юра.

За ним вторит Оксана, и они уже хором распевают эти слова, в такт им подпрыгивая на сиденье.

— Сейчас же прекратите чепуху молоть! — рассердилась мама. — Замолчите!

За горой Перчем на голой белой скале виднеются серые башни и стены древней Генуэзской крепости. Настоящие башни, настоящие крепостные стены опоясывают каменистую гору, взбегают на ее острую вершину. Как на картинках в книгах о рыцарях и битвах! Юра поражен. Он присмирел и смотрит, смотрит… Ему уже мерещатся на башнях воины. Вдоль стен на закованных в железо конях мчатся закованные в латы всадники в шлемах; в их руках щиты, пики и широкие мечи…

Поворот дороги — и слева вытянулась обнаженная белая гора Алчак. Между Генуэзской крепостью и Алчаком синеет море, подковой вдаваясь в долину.

Долина? Не долина, а зеленое море! Лес высоких тополей, фруктовых деревьев, ковры виноградников. Посреди долины, поближе к морю, белеет верхушка колокольни.

Извозчик показал на нее кнутом:

— Судак!

Лошади не спеша трусят по дороге. Линейку сильно встряхивает на камнях.

— Рук нема поскидать камни с дороги, что ли? — негодует Ганна.

— Сейчас здесь дорога, а пойдет большой дождь — река будет, много камней с гор принесет, — отозвался извозчик.

В Судак не поехали, а свернули влево, вдоль высоких холмов. По обе стороны дороги тянулись каменные и глинобитные ограды, за которыми виднелись виноградники, сады, и в их тенистой глубине — белые дома под красной черепицей. Возле домов стройными свечками высились кипарисы, алели красными цветами какие-то кусты.

— Долго еще? — в который уже раз спрашивал Юра.

— Скоро! Скоро! — монотонно отвечал извозчик, почмокивая на уставших лошадей.

Но линейка все катилась и катилась, поднимая за собой белую пыль.

Вдоль дороги потянулись резные столбы из ракушечника, соединенные витой чугунной оградой. За нею, как на пьедестале, вздымался двухэтажный красивый дом с белыми колоннами. К нему вела аллея высоких кипарисов.

— Вот! — многозначительно произнес извозчик.

— Это наш дом? — обрадовался Юра.

— Нет, — усмехнулся возница. — Это его сиятельства графа Берниста вилла… Ба-альшой начальник, богатое имение…

Потом началась длинная ограда из красного кирпича. На каменных столбах чугунных ворот вырезаны щиты, а на щитах — стоящие львы с мечами в лапах и еще какие-то знаки.

— Черный двор графа… Много коней, машин, много вина…

Линейка катилась все дальше и наконец, свернув направо, остановилась у закрытых деревянных ворот. Извозчик распахнул ворота и повел лошадей под уздцы к невысокому белому дому, вдоль которого тянулась деревянная веранда, сплошь увитая стелющимися кустами роз.

— Вот мы и приехали! — не слишком уверенно сказала Юлия Платоновна и. пошла навстречу полному господину в чесучовом костюме.

За ним стоял средних лет татарин в черной тюбетейке и жилете поверх шелковой белой рубахи.

— Я Михаил Леопольдович, управляющий графа Всеволода Ростиславовича, — представился господин, сняв шляпу и пожимая руку Юлии Платоновне. — Его сиятельство мне звонил из Феодосии… А это ваш Юсуф. Георгиевский кавалер! Будет прислуживать вам, ухаживать за садом. Прошу любить и жаловать… Юсуф, неси вещи в дом!.. А теперь разрешите откланяться.

И управляющий ушел, подмигнув Ганне.

— С приездом тебя, барина! — Юсуф поправил рыжеватые, торчащие в стороны усы, улыбнулся, показывая желтоватые зубы, и протянул руку. Юлия Платоновна пожала ее.

Юре понравился внимательный взгляд его небольших, глубоко сидящих глаз, тонкий точеный нос на худощавом, в оспинах, узком лице.

Во двор въехала можара с вещами. Юра тоже начал перетаскивать вещи.

— Али! — крикнул Юсуф.

Из-за деревьев, где белел второй домик, выбежал мальчик лет четырнадцати. У него был такой же нос, как у Юсуфа, и такое же узкое лицо.

— Гуляй с Али! Тебя как зовут?

— Юра!

— Гуляй с Али, Юра! Али хорошо говорит по-русски. Я научил.

— Мама, можно? — спросил Юра у Юлии Платоновны.

— Иди-иди, не вертись под ногами!

— Селям алейкум! — сказал Али.

— Селям алейкум! — повторил Юра.

— Не так. Надо отвечать: «Алейкум селям». Якши? Якши — это хорошо. Куда пойдем? — спросил Али, с интересом рассматривая русского мальчика.

Прежде всего они обежали вокруг дома. Он был Г-образным, почти весь фасад закрывала широкая веранда. Сбоку прилепилась пристройка с большими двустворчатыми дверьми. Как ворота — воз проедет.

— Что там? — спросил Юра.

— Тарапан! — Встретив недоуменный взгляд, Али пояснил: — Там виноград давят. Пошли в сад!

Узкий каменистый двор отделен от сада рядом кипарисов и канавой с водой. Юра перепрыгнул канаву. Сорвал яблоко. Кислое-прекислое…

— Слушай, Али, а где лошадь? — торопливо спросил Юра, далеко отшвырнув яблоко и потеряв интерес к саду.

Он еще дома знал, что на даче в Судаке у них будет лошадь. Прежде всего надо с ней познакомиться!

— Есть лошадь. Карай ему имя. Пойдем покажу.

Они подошли к низкому длинному дому в глубине двора. В меньшей его части, в двух комнатках с кухней, жил Али с отцом, матерью и сестрами. Другую часть занимала конюшня, имевшая сквозной проезд: двери с одной и с другой стороны дома. Карай стоял за второй дверью, на заднем дворе, у корыта. Нет, это не был скакун, не годился он и в фаэтон. Такого у них в училище взяли бы только в водовозы. Темно-гнедой, рослый, костлявый… Юра был очень разочарован. А он-то мечтал!

— Вишня уже есть, абрикос есть, — утешал его Али и повел в глубь сада.

Наелись вишен и абрикосов так, что животы округлились.

— Айда к морю! — предложил Юра.

— Айда! — охотно согласился Али.

Глава II. БЛИСТАЮЩИЙ МИР.

1

По каменистой дороге, вырубленной в каменном подножии Алчака, мальчики выбежали к морю. Сразу за их спиной вздымается могучая скальная стена горы Алчак.

— С камней будем купаться или с песка? — спросил Али.

Юра не ответил. Перед ним расстилалось море. Шелковое, сказочное синее море! Оно раскинулось до самого горизонта. А там тянулась полоска дыма, но парохода не видно… Юра почувствовал себя совсем крошечным-крошечным.

По морской ряби прыгали синие, голубые, лазоревые, зеленоватые зайчики. Море дышало, чуть шумело, ласкалось у самых ног. С моря веял ветерок, приносивший какой-то необычный волнующий запах.

Юра не шевелился. Он стоял восхищенный, широко раскрыв глаза, раздув ноздри.

Вправо за узкой речкой, обрамленной кустарником, огромным голубым овалом вдалось в сушу море. Морской берег тянется до далекого белого утеса, отвесным мысом шагнувшего в море. На нем темнеют сказочные старинные башни и крепостные стены… За этим утесом вздыбилась к небу и ступила в море вторая, такая же скалистая, островерхая, но куда более высокая гора. Будто Геракл рассек ее мечом от вершины до основания: половина исчезла в море, а половина вздымается над ним.

Далекий полукруг синих гор казался фиолетово-дымчатым. Лишь вдали, за горой Перчем, белел каменный гребень, напоминавший хребет дракона. Юра узнал его.

А если посмотреть еще правее, то увидишь гору Сокол и сбегающие с ее причудливо рассеянных склонов виноградники Нового Света.

Внизу перед мальчиками, на берегу и в море, лежат каменные обломки плиты, отколовшиеся от громады Алчака. Когда волна перекатывается через камни и они появляются из воды черные, с шевелящимися водорослями, кажется, будто из морской пучины лезут на берег чудовища.

Дальше других в море стоит самый большой камень, похожий на дом с плоской крышей.

— Так где будем купаться? — снова спросил Али.

— Давай с песка! — предложил Юра и снял сандалии.

Они выбежали на пляж. Раскаленный песок обжигал голые ступни. И до воды они мчались вихрем.

Волны с шумом накатывали на пологий песчаный берег, выхлестывались на песок и, оставив на темном песке кружевца пены, убегали назад.

— «И жемчужная пена колена его серебрит», — продекламировал Юра.

— Нэ? Что? — спросил Али.

— Так. Очень большие волны!

— Это волны? Пхе! Совсем спокойное море. Вот будет шторм, тогда увидишь. Шторм выбросит на берег много морской травы. Будем в ней запутавшуюся рыбу брать.

— Чем это пахнет?

— Морской травой, водорослями. Из них йод добывают… Плавать умеешь?

— Немного! — слукавил Юра и, вбежав в воду, поплыл саженками, изо всех сил стараясь «показать класс».

Али легко догнал его. Плыл он иначе. Юра старался подальше вытягивать руки. Али плыл на полусогнутых. Юра старался держать голову повыше. Али плыл, наполовину погрузив голову в воду. Вдыхал и выдыхал почти в воде, когда поворачивал голову.

— Ты не так плывешь! — крикнул Юра.

Они долго и упорно плыли наперегонки. И Юра не мог догнать Али. Берег быстро отдалялся. Юра уже запыхался. Пришлось глотнуть горьковато-солоноватой воды. Они оба устали, но никто не хотел первым поворачивать.

— У тебя иголка есть? — вдруг спросил Али, перевернувшись на спину.

— Какая иголка? Зачем?

— Если схватит судорога, надо уколоть мускул.

Теперь они плыли рядом.

— Первый раз слышу! Неудобно держать иголку в кулаке и плыть.

— Зачем в кулаке? Загоняем ее под кожицу ладони возле большого пальца. Не мешает. Я не взял иголку. Айда на берег.

— Якши! — как можно снисходительнее ответил Юра.

Они поплыли к берегу не спеша, подолгу отдыхали.

— Видишь два дерева на горе? — спросил Али, указывая на две сосны, прилепившиеся высоко на склоне Алчака. — Там вход в пещеру, большую… А внизу, под каменным обрывом, грот есть. С моря можно в него заплыть. Очень красиво…

Вдруг он начал громко хлопать ладонью по воде.

— Ты чего?

— Хлопай сильней! Разве не видишь? Дельфин играет. Подплывет к тебе поиграть, ка-ак ударит хвостом! Дельфины песню любят. Если выйдем на лодке в море и красиво запоем, дельфины часто подплывают, слушают, балуются, играют.

Юра увидел дельфинов невдалеке. Их выгнутые черные лоснящиеся тела выскакивали из волн и, описав дугу, исчезали под водой. Он тоже стал хлопать ладонью по воде. Дельфины удалялись.

— Рыбу гонят! — крикнул Али. — Видишь, у грота из воды столбы торчат. Видишь, на одном столбе, на помосте, сидит человек.

— Ну, вижу!

— Между столбами в море опущена большая сеть. Рыба зайдет — сеть ей выход закроет.

На берегу мальчики бросали друг в друга медузами, потом, лежа на животе, искали в песке сердолики.

И Юра легко нашел три. Стоило покупать!

— Это правда, что твой отец георгиевский кавалер? — спросил Юра.

— Правда. У него четыре георгиевских креста. Он полный георгиевский кавалер.

Али рассказал о том, как его отец взял в плен германского офицера с военными картами, как вынес из боя раненого русского полковника, как ходил в разведку…

— Если твой отец такой герой, почему же он не на фронте?

— Он приехал домой из госпиталя.

— А когда поедет воевать до победного конца?

— Он пойдет в татарский эскадрон — будет офицером.

— Али, а почему вы живете у нас? Разве у вас нет здесь своего дома?

— Наш дом в Таракташе. Только отец поссорился… И нанялся сторожить вашу дачу… Айда купаться с большого камня!

Отдохнув, они поплыли на большой камень. Влезть на него можно было и со стороны, обращенной к Алчаку, но Али сказал, что с моря удобнее.

2

На верху камня, в узкой промоине, тесно скучившись, сидели четверо черных, как негритята, мальчишек. Они не сдвинулись с места, но с любопытством воззрились на подплывавших Али и Юру.

— Селям! — приветствовал их Али.

— Что же это вы так классно рванули почти до Нового Света, а потом назад? Слабо? — спросил голенастый мускулистый парнишка лет тринадцати, насмешливо кривя полные, слегка вывернутые губы. У него был приплюснутый нос с открытыми ноздрями, курчавые волосы. Совсем как у негра.

— Это Юра Сагайдак. Гимназист. Сегодня приехал, — представил своего нового друга Али. — А этот, — он показал на курчавого, — Колька Малаханов. — И добавил: — Он отсюда в Новый Свет плавал. Утопающего спас. И стреляет перепелов влет без промаха. И еще помогает своему папе — парикмахеру. Учился брить и отрезал пол-уха извозчику Жоре.

— Не заливай! — кратко бросил Коля.

— А что?! Неправда?

— Ты охотник? — поинтересовался Юра.

— В Судаке не охотником может быть только чокнутый! — небрежно ответил Коля.

— Этот, — рука Али протянулась к стройному пареньку, на матовом лице которого блестели огромные глаза, — Манас. Его отец винодел.

Глядя на красивое, словно точеное лицо Манаса, Юра вспомнил голову греческого бога Аполлона в рисовальной комнате гимназии.

— А вот Степка! — Али ткнул в плечо самого долговязого рыжеватого паренька с плутовскими голубыми глазами. — Первый рыбак! Его папа тоже рыбак… А этот — самый умный в Крыму человек, Сережа. Первый ученик в нашем классе. Прочитал сто книг!

— Да ну тебя!.. — откликнулся маленький, худенький ушастый мальчик. — Посмотри лучше на своего товарища, на что он похож…

Юра окинул взглядом свои руки, тело, ноги. Все в порядке, даже царапин нет.

— Ты ведь уже красный, как помидор! — воскликнул Сережа.

— Давай играй домой, пока вся кожа пузырем не вздулась! — приказал охотник Коля.

— А я еще не докупался! — храбро ответил Юра, не терпевший, когда им командовали.

— Тогда не будь психом, — прикрикнул Коля, — скорее прыгай в воду! Слабо прыгнуть ласточкой с самого верха!

Коля быстро взбежал на самый высокий край камня и, соединив над головой ладони рук, полетел головой вниз. Он описал дугу в воздухе и почти без всплеска вонзился в воду. Почти тотчас его курчавая голова показалась над водой. Отфыркиваясь, он отплыл в сторону, уступая место.

Юра встал на тот же гребень. Так же поднял руки над головой. До воды было больше сажени, а когда волны расступились — и того больше. Прыгать с такой высоты, да еще головой вниз, ему не приходилось. Сознаваться нельзя. Он зажмурил глаза, оттолкнулся… и ляпнулся раскорякой, животом на воду, подняв тучу брызг. Боль в животе была ужасная. «Купили дурака!» Рот сам открылся для крика. Юра сжал зубы и нырнул вглубь. Еще ниже. Даже ушам стало больно. Он открыл глаза. По песчаному дну пробегали блики волн, рядом шевелилось что-то черное и огромное… водоросли… «Лучше бы не выныривать, — пронеслось в голове. — Засмеет, обезьянья рожа». Вдруг чья-то рука схватила его за волосы и потянула кверху. Когда вынырнули, Юра узнал Колю Малаханова. «Обезьянья рожа» не смеялась. Живот очень болел. Не влезть… Юра ухватился одной рукой за выступ, а другой начал усиленно тереть волосы; пусть думают, что моет.

Ребята пытливо, но без снисходительного сожаления смотрели на него. Коля Малаханов сказал:

— Это хитрый камень. Мы сначала всегда прыгаем с небольшой высоты, чтобы освоиться.

Будь на месте этих ребят гимназисты, засмеяли бы! А эти совсем другие… Очень они ему понравились!

Потом все прыгали с нижнего уступа вниз ногами. Юра, пересиливая боль, все же влез и прыгал вместе с ними. Но даже с метровой высоты он не мог заставить себя прижимать руки плотно к телу и оттопыривал их в прыжке. Потом прыгали с карниза повыше.

— Айда, кто дольше продержится под водой! — скомандовал Коля.

По счету «три» все шестеро опустили головы в воду. Каждому было видно всех. Не обманешь! Юра чуть не задохнулся, но выскочил из воды вторым, после Манаса.

А потом драли мидии — большие ракушки, приросшие к подводным камням.

3

За два часа Юра много рассказал о себе и узнал немало интересного от своих новых приятелей. Оказывается, есть подземный ход из Девичьей башни Генуэзской крепости. Ребята похвалились своим уловом. На веревке, опущенной в воду, были нанизаны бычки, зеленухи и горбыли. Удивительно красивой расцветки морские рыбы! Переливаются, играют красками. Мальчики рассказали, как «топчут» камбалу и как опасно наступить на морского петуха: у него на хвосте преострые шипы, если ударит, рана долго не заживает.

Юра, конечно, рассказал (пошире разводя руки), каких карпов он ловил в пруду Бродских. А ему сейчас же показали, как собирать рачков под камнями — самую лучшую наживку! А ловят здесь без удочек, удерживая леску на пальце. Хорошо видно в зеленоватой воде, как подплывает к наживке рыбка, как клюет. Интересно!

Условились завтра утром поплыть на лодке к «Святому Георгию» драть мидии. Степа возьмет лодку у отца. «Святой Георгий» — это английский фрегат, затонувший в Судакской бухте шестьдесят лет назад, еще в Крымскую войну. Борта его аршина на два торчат над дном и обросли очень большими ракушками мидий.

Приподнявшись на колено, Юра осматривал окрестности. Среди кипарисов, тополей и каштанов виднелись дачи. Виноградники и сады начинаются от пляжа.

— Вон там белеет дача Жевержеевых, очень богатых купцов, торгующих вином в Москве. Они задешево скупают молодое вино у дачников, имеющих небольшие участки, у татар. И это вино, — объяснял Сережа, — Жевержеевы выдерживают в своих подвалах по два-три года. И продают задорого. В кулаке держат небогатых виноградарей!

— До чего же скаредная эта Жевержеиха! — возмущался Сережа. — Джимболосить и то не разрешает!

— Джимболосить? — переспросил Юра.

— После уборки винограда каждый имеет право попользоваться остатками на кустах, — пояснил Сережа. — А Жевержеиха ягодку жалеет. Ведь все равно пропадет…

— Что такое штормяга на море, ты знаешь? — спросил Степа. — Вот наши рыбаки пошли за белугой в море, а крючки они бросают за пятнадцать верст от берега, против Синей горы. Это где маяк. Видел его?

— Не видел, — признался Юра.

— Ничего, и на маяк смотаемся! Там мой дядя служит. Так вот, про рыбаков я. Шторм начался — страсть! В море баркас с рыбаками мотало-мотало. Вода кончилась на второй день, а они добились до берега только на пятый, как раз вот здесь, где речушка к морю выбегает. Пошли к Жевержеихе передохнуть маленько, за подмогой от нее послать, чтобы баркасы перегнали, ну воды напиться… Ведь пять суток не спали, с ног валились… Так она прогнала их, ничего не дала! — закончил Степа.

— Воды не дала напиться? — удивился Юра.

— Ага, не дала. Наши из речки напились. А в ней знаешь вода какая? Когда ливень, дохлых собак несет, даже арбы с волами.

— Скажешь! — Юра недоверчиво прищурил глаза. — Да она меньше Саксаганки!

— Гад буду, не вру! Художник Айвазовский нарисовал картину «Наводнение в Судаке», как эта река несет повозку с волами.

— Такое большое наводнение?

— Ха, большое! Было такое наводнение, что почти на полверсты залило все виноградники вдоль реки, а Жевержеиха на крыше своего дома спасалась. Батька на лодке приплыл по виноградникам к ней. «Помнишь, говорит, ты воды нам, рыбакам, пожалела? Теперь пей сколько хочешь!».

— И она утонула?

— Не, батька — спасатель. Медаль за спасение утопающих имеет. Перевез Жевержеиху. Ну, хоть у нее сторожа с ружьями, а мы к ней в сад тоже наведываемся…

Мальчики многозначительно переглянулись.

— И правильно! — одобрил Юра. Потом вдруг добавил услышанное в Екатеринославе: — Буржуев надо экспроприировать!

— Как так? — переспросил Манас.

— А так! «Дубровского» Пушкина читали?

— Читали! — оживился Сережа. Его внимательные глаза изучали Юру, и тому от этих пытливых взглядов было не по себе.

— Помните, как Дубровский собрал отряд храбрых крестьян и на помещиков нападал. Троекурову мстил.

— Ай, хорошо Дубровский медведя-людоеда у Троекурова застрелил… — вдруг мечтательно сказал Манас. Он лежал на спине, лениво закрывал веки и также медленно открывал их. И казалось, что его черные ресницы гонят ветер.

— Это что! Есть такой Котовский, мне рассказывал в поезде солдат, так он еще храбрее Дубровского, — продолжал Юра. — Его, как огня, боятся помещики и полиция. Он отбирает деньги у богатых и отдает бедным. Он, как запорожец-характерник, оборачивается кем хочет! Купцом, помещиком, князем. Раз его жандармы поймали. Руки связаны, привезли в дом. А он со второго этажа со связанными руками как прыгнет на лошадь! И ускакал!

— Поймали? — восхищенно спросил Коля.

— Ищи ветра в поле!

— Вот это да!

— И мне отец рассказывал про Котовского, — сказал Сережа.

— А кто твой отец?

— Его батьку в тюрьму засадили, а революция выпустила…

— Он революционер? — спросил Юра.

— Революционер, — ответил Сережа. — Только его сейчас нет, уехал.

— И мой где-то ездит, — вздохнув, сказал Юра.

Все помолчали. Потом Юра рассказывал о запорожцах-характерниках, о Маугли и курганах в степи, о революции в Екатеринославе. Начал было о дуэли с Алешей, но вовремя остановился. «Из-за девчонки, тьфу! Засмеют меня…».

Разговор пошел о здешних горах и лесах. С горы Георгий в ясный день даже турецкий берег виден.

Коля Малаханов тут же объявил, что видел с Георгия германские дредноуты «Гебен» и «Бреслау», когда они шли на Севастополь. Потом матросы рассказывали, что один из них в тумане чуть не напоролся на береговую батарею, повернулся к ней бортом. Тут бы «бах» — и готово! Так нет! Запретил какой-то там начальник, изменник, стрелять. Дредноуты ушли.

— Это что! — заявил Сережа. — Я видел немецкую подводную лодку.

— Брешешь! — воскликнул Коля, не терпевший ничьего превосходства.

— Видел. Чтоб мне провалиться! В голубой бухте, в Новом Свете. Бухта глубокая, вот лодка и приплыла туда.

— Зачем? — спросил Юра. — И откуда ты знаешь, что лодка немецкая?

— Ха! Ведь германцы и турки — союзники, против России воюют. Германцы туркам оружие дают, корабли, подводные лодки. И подговаривают турок Крым заграбастать…

— Верно! — подтвердил Степа. — Рыбаки точно знают, что Турция засылает морем шпионов, чтобы поднять восстание татар и вырезать всех русских, армян, греков, болгар, евреев. Чтобы здесь остались только татары и немецкие колонисты.

— Али, скажи правду! Неужели татары хотят подчиняться турецкому султану и чтобы здесь сидел крымский хан, как двести лет назад? — яростно выкрикнул Коля, раздувая ноздри.

Али угрюмо ответил:

— Крым всегда был татарский. Только потом русские завоевали его…

— Ну что ты говоришь, Али! Разве ты забыл, что учительница нам рассказывала? До монголов и татар в Крыму были оланы, они и основали Судак.

— Не оланы, а аланы, — поправил Сережа и продолжал: — Монголо-татары вторглись только в конце тринадцатого века, потом на побережье утвердились генуэзцы, крепость и город построили. Потом древний Сурож — Судак, о котором написано даже в «Слове о полку Игореве», захватили запорожцы.

— Запорожцы? — удивился Юра.

— Ага. Они по Днепру выходили в море на своих боевых чайках. Генуэзскую крепость видишь?

— Вижу.

— Там в Девичьей башне в плену татарском жила Маруся Богуславка, — лениво вставил Сережа.

— Маруся Богуславка?! — Юра даже вскочил и, прислонив ладонь ко лбу, стал пристально всматриваться в темные силуэты крепостных башен. — Так про нее же поется украинская «думка», как она освободила из плена семьсот казаков! Мне мой крестный Дмитро Иванович читал.

Що на Черному мори, На камени биленькому, Там стояла темниця камьяна, Що у тий-то темници Пробувают симсот козакив, Видных невильников, То вже тридцать рокив У неволи пробувают, Божого свиту, сонця праведного В вичи соби не видають…

— Эта крепость только называется Генуэзской, а на самом деле она татарская. Там даже древняя мечеть стоит, — вдруг заявил Али.

Коля смахнул рукой пирамидку из морских камешков, которую он сосредоточенно сооружал, и зло выкрикнул:

— Слушай, Али! Ты в последнее время только и бубнишь: татарское, татарское!.. Все, что татарское, для тебя хорошо, а что не татарское — плохо. Противно слушать! И врешь ты, брешешь! Сам знаешь, что там была при генуэзцах церковь, а потом турки ее переделали на мечеть. Вот я слышал, как Серегин батя говорил: в Крыму живут татары, русские, украинцы, болгары, греки, евреи, немцы… для всех земли хватает. Надо только отобрать для народа громадные имения царской фамилии и всякие там княжеские, графские, монастырские поместья. А ты, как попка, долбишь: татарское, татарское!..

Коля с силой размахнулся и запустил далеко в море плоский камень.

— Все равно там мечеть, — повторил Али.

Степан засмеялся:

— Правда, как попка! Придуриваешься. Хочешь, чтобы в Крыму опять был татарский хан, которым будет командовать турецкий султан? Турецким холуем хочешь стать? Дурак!

— Вот таких дураков и набирают в татарские эскадроны. Крым для турецкого султана завоевывать…

— В эскадронах этих не только одни татары. Там и русские офицеры есть, — сказал Юра, желая показать, что и он уже в курсе местных дел. — В эскадронах около двух тысяч русских офицеров, а будет еще больше.

— Ой, не бре! — предупредил Коля.

— Я никогда не брешу! — окрысился Юра.

Все удивленно посмотрели на него.

— Об этом сам граф говорил моей маме в Феодосии. «Татарские эскадроны в наших руках, — сказал он, — там уже есть две тысячи наших офицеров и еще добавим…».

— Вот так татарские эскадроны! — Коля обидно засмеялся. — Выкусил, Али?

— Все равно Степан неправ, — не сдавался Али. — На подводной лодке приехал не шпион, а большой мулла.

— Ха! А ты откуда знаешь? — удивился Коля.

— Знаю, и все!

— А разве мулла не может быть шпионом?

— Мулла — шпион?! — Али со злостью сжал кулаки.

— Эскадроны… Шпионы… — лениво растягивая слова, заговорил Манас. — Нам-то какое до всего этого дело? Давайте лучше купаться.

— Чур, не ссориться! — крикнул Сережа.

— Чур, не ссориться! — повторили другие.

4

Юра пришел домой, неся рубашку в поднятой руке, так как даже прикосновение легкой материи к коже вызывало жгучую боль.

Мать, увидев его, испуганно закричала:

— Ты сжег себя!

Всю ночь Юра не мог уснуть. Его знобило. Прилечь на постель — все равно что на горячую плиту. Когда тело смазывали кислым молоком — катыком, боль чуть утихала. Но катык очень скоро высыхал на раскаленной коже, трескался, и становилось еще хуже. Юра будил Ганну, и она, сонная, злая, поливала его холодной водой и снова смазывала катыком. Он забылся, сидя на стуле, только перед рассветом. Ему снилась подводная лодка, куда он проник и где было жарко, как в печке; снился горячий подземный ход, где на него сыпался раскаленный песок.

Али прибежал утром звать к морю, где их ждала лодка Степы, но Юру, конечно, не отпустили. А за деревьями сада так соблазнительно синело море — всего семьсот тридцать шесть шагов! Он вчера сам точно отсчитал это расстояние.

Что же делать? Юра решил хорошенько обследовать дом. В его длинной фасадной части были две большие комнаты и тарапан — винодельческий сарай. На его широких двустворчатых дверях, чтобы можно было въехать на телеге, висел тяжелый замок. Двери открывались очень редко — нельзя выпускать прохладу. Когда мама ушла, Юра взял ключ и проскользнул в ароматную полутьму тарапана. Вдоль стен, на бревнах, стояли бочки. В углу высился большущий каменный ящик. В нем, как сказал вчера Али, ногами давили виноград, и тогда сусло стекало через дыру в здоровенный дубовый чан, вроде перерезанной надвое бочки.

Широкий балкон перед домом был окаймлен невысоким деревянным бортом с калиточкой-входом. Черепичную крышу балкона поддерживали деревянные столбы. Между ними до самой крыши будто натянута густая сетка из вьющихся маленьких розочек: со двора и не видно, что делается на балконе. В углу наискось висит гамак. Здесь же, на балконе, круглый обеденный стол, стулья, скамейки. Одна комната, выходящая на балкон, была мамина, а вторая разделена шкафом надвое: в одной части стояли кровати Юры и Оксаны, за шкафом спала Ганна.

Низенькая дверца за углом тарапана вела в кладовку, а оттуда, Юра это знал, в подвал под домом. Очень хотелось туда проникнуть, но ключ лежал в переднике Ганны. Нечего и просить — не даст… Вообще, когда мама уходила, Ганна напускала на себя строгость, покрикивала, командовала им, как маленьким. Сзади дома соблазнительно темнело чердачное окно, но нигде не видно лестницы — по стене не влезешь.

Днем острая боль исчезла. Ганна помогла Юре смыть с тела остатки катыка. А под вечер Али привел всю морскую компанию. Парнишки поставили на стол корзину с большими двустворчатыми раковинами, обросшими водорослями:

— Мидии с фрегата! Тебе!

Подошла Юлия Платоновна, посмотрела и брезгливо спросила:

— Ну куда эту гадость?

— А вы пробовали? — поинтересовался Сережа.

— У вас рис есть? — подал свой голос Коля. — Дайте глубокую тарелку риса, не пожалеете. Это я вам говорю!

Когда Юлия Платоновна узнала, что рис собираются сварить с мидиями, она твердо заявила, что такую гадость есть не будет. Все же Юра выпросил немного риса.

Али и Степа ушли на кухню стряпать. Любопытная Ганна вызвалась им помочь.

Юлия Платоновна усадила Сережу, Колю и Манаса за стол, поставила блюдо с черешней, абрикосами и завела разговор о школе. Она хотела поближе познакомиться с мальчиками, ведь Юре придется учиться с ними в одной школе. Все мальчики окончили третий класс четырехклассного училища и перешли в четвертый. Но теперь это будет уже не училище, а гимназия. Приехало много учителей из Петрограда, Москвы, Харькова. И решено их училище преобразовать в гимназию.

Юлия Платоновна расспрашивала об учителях, о директоре. Мальчики отвечали спокойно и уверенно, нисколько не смущаясь. Юлии Платоновне больше всех понравился серьезный Сережа, сидевший на стуле прямо и очень толково, «интеллигентно» отвечавший на все вопросы. Порывистый и резкий Коля, азартно жестикулирующий, с его южным жаргоном и словечками вроде «а раньше!», очень насторожил ее.

Солнце опустилось, а морщинистые вершины скал все еще сияли. Жара спала. Было удивительно тихо, и в застывшем воздухе все сильнее чувствовался аромат цветов. Только с моря еле доносился шелест засыпающих волн.

Уличная калитка распахнулась, и во двор вошла дама с мальчиком и девочкой лет одиннадцати-двенадцати, одетыми в матросские костюмы.

— Соседи, встречайте визитеров! — громко объявила она на полпути к дому, остановилась у клумбы, сорвала розу и сунула ее в вырез матроски на груди девочки.

— Графиня с Васей и Лизой! — негромко сказала Юлия Платоновна и поспешила навстречу.

Мальчики переглянулись. На лице Коли появилась гримаса недовольства, он вскочил и кивком головы позвал друзей к выходу:

— Тикаем… Графиня со своим выводком…

Сережа молча показал ему на стул, и Коля сел.

— Какая красивая! — сказал Юра, глядя на высокую, стройную даму в огромной белой шляпе и белоснежном кружевном платье.

В руке она держала сложенный красный зонтик. Большие темные глаза будто мерцали из-под шляпы.

— Послюнявь палец! — шепнула Ганна, появившись из кухни.

— Зачем?

— Попробуй проведи рукой по щеке графини, с нее штукатурка посыплется. Не видишь? И щеки накрашены, и губы, и глаза подведены. Я вот! — Ганна обхватила с двух сторон свою талию растопыренными пальцами, и они сошлись. — А она вчетверо толще! Да одень меня так, я знаешь какая красивая буду!

— Княгиня! — серьезно сказал Сережа, и глаза его смеялись.

— Ну тебя, молокосос, что ты понимаешь в женской красоте!.. Юр, Юр, смотри, как барышня похожа на Иру Кувшинскую. Правда? — шептала Ганна.

Гости подходили к крыльцу.

— Представьте нам вашего героя! — донесся картавый голос графини.

— Юра! — позвала мать.

Он встал, сказал мальчикам:

— Сидите, она скоро уйдет, — и пошел гостям навстречу.

Девочка действительно была так похожа на Иру, что Юра, глядя на нее, невнимательно взял руку, протянутую графиней, и небрежно тряхнул ее.

— Как? Такой кавалер и еще не умеет целовать дамам руку? Непростительно… Вася!

Вася сделал шаг вперед, бережно взял руку Юлии Платоновны за кончики пальцев, поклонился, поцеловал, отпустил руку и, красиво отступив, шаркнул ногой.

— А теперь ты! — приказала графиня Варвара Дмитриевна.

Покраснев, Юра повторил не слишком удачно: чмокнул в пальцы.

— Ничего, не смущайся… А как тебе нравится моя красавица Лиза?

— Ну, мама! — просительно, но с раздражением воскликнула девочка.

— Не хмурься, Лизи, это портит тебя, и ты не научишься кружить головы молодым людям.

Тонкие лиловатые губы Васи изобразили улыбку. В Васе было что-то неприятное, отталкивающее. Зато Лиза… Ира, да и только!

— Это Коля и Манас, — представил Юра своих друзей, когда гости вошли на веранду.

Коля пробормотал:

— Нам пора, мы пошли…

Но Ганна, Степа и Али уже торжественно вышли с мидиями на балкон. Степан нес казан за дужки и поставил его на стол. Он вынул из него чуть приоткрытую раковину, оторвал крышку и подал вторую половинку с дымящимся рисом Юре.

Тот попробовал, похвалил:

— Ух и вкусно!

— Юра! — укоризненно воскликнула мать.

Мальчики неловко переминались. Долговязый Степан улизнул снова на кухню. Али будто растворился в воздухе: вот он стоял — и вот нет его. Коля умоляюще смотрел на Сергея.

— До свиданья, нас ждут, мы опаздываем, — спокойно и солидно сказал Сережа и тут же весьма несолидно сорвался с места. За ним — Коля. Лишь один невозмутимый Манас лениво поклонился, сверкнул белозубой улыбкой на матовом лице и не спеша удалился.

— Молодой бог! — объявила Варвара Дмитриевна, провожая его восхищенным взглядом. — Знаете, у них бывают такие… А это мидии? Восхитительно! — продолжала она, заглядывая в казан прищуренными близорукими глазами. — Когда император посетил Новый Свет, то князь Голицын угостил высочайшего гостя пловом из мидий, и это блюдо имело огромный успех!

— Что вы говорите? — удивилась Юлия Платоновна.

— О да! Но мидии без белого вина не идут. У нас, в Крыму, вино пьют, как воду. И дамы тоже… Уверяю, вам понравится. В Париже меня угощали лягушачьими лапками. Куриное мясо, да и только. А мясо удава — тот же поросенок.

На столе появилась бутылка с вином, бокалы, тарелки. Графиня раскрыла раковину:

— Полюбуйтесь! На перламутровой ложечке лежит горстка риса и кусочек восхитительного, душистого мяса. Вы проглатываете, — она ловко отправила горсточку в рот, — выбрасываете перламутровую ложечку и берете новую порцию.

Юлия Платоновна не без брезгливости попробовала и согласилась, что действительно вкусно. Прибежавшая из сада Оксана потребовала, чтобы и ей дали рису с перламутровой ложечкой. Лиза с любопытством посматривала на Юру, который не прочь был попробовать не только мидий, но даже лягушечьи лапки и удава.

Варвара Дмитриевна лакомилась, запивала мидии вином и говорила, говорила без конца.

— Шампанское вино князя Голицына пили во время коронации Николая Второго…

«Она говорит о царе так, как будто не было революции и царь не свергнут с престола!» — удивлялся Юра.

— Вы, милочка, не тревожьтесь: беспорядки были и в пятом году, однако всё привели в норму. Князь Голицын изучал производство шампанского во Франции. Его шампанское превосходно. Но князь обанкротился. Однако за два дня до того, как его виноградники и подвалы с вином — а там тысячи бочек и коллекционные вина, — должны были описать за долги, он, не будь дурак, подарил их государю императору. И виноградники остались в собственности князя!.. Вы, конечно, знаете, что Соединенные Штаты Америки предоставили заем Временному правительству? Очень благородно! В немецкой колонии у Генуэзской крепости только и ждут прихода германских войск… Немецкие колонии — серьезная ошибка Екатерины Второй. Не надо было переселять немцев в Россию. Я, конечно, говорю о простых колонистах… И правильно сделало правительство, реквизировав у них дареные земли. Граф был вынужден взять себе часть земель, чтобы они не пустовали. А эти крестьяне такие грубые… Теперь Крым оживился: музыканты, художники, поэты… Но писать гимн в честь Первого мая и дирижировать хором, исполняющим этот гимн, просто вульгарно.

— А кто же это сделал?

— Композитор Спендиаров! Все просто с ума посходили. Ре-во-лю-ция! Впрочем, сейчас тон в Судаке задают аристократы: Хорварды, Мордвиновы, Трубецкие, Гагарины. А здешняя слободка — исчадие ада. Там сплошь потомки преступников. Не разрешайте своему сыну дружить с их детьми!

Далее, между глотками вина, следовал новый поток слов:

— Слободка только и смотрит, как бы присвоить чужую собственность… Забыли бога! Княгиня Аннет приняла в Риме католичество. Что за изумительное зрелище! Кардинал в пурпурной мантии. Дамы без ума!.. Мне рассказывали пикантную историю… Дети, идите погуляйте… Юра, поухаживай за Лизой!

— Пойдемте в сад! — пригласил Юра.

По пути Вася что-то сказал Лизе по-французски и неприятно засмеялся. Был он какой-то жеманный, дергал то одним, то другим плечом, гримасничал. Ниточка его синеватых губ постоянно кривилась.

Юра шел злой и придумывал, как бы его осадить.

— Давай бороться! — предложил он и, не ожидая ответа, дал подножку, опрокинул Васю на землю и навалился на него.

— Ему нельзя! — испуганно закричала Лиза.

— Почему нельзя?

— Он больной…

Юра вскочил. Вася, бледный, дрожащий, поднялся и сказал:

— Болван!

Юра сжал кулаки. Лиза шепнула:

— Он болен падучей!

Юра почувствовал неловкость. Он быстро перешел на роль радушного хозяина:

— Хотите абрикосов?

Он старался не смотреть на Лизу и все же смотрел.

— Почему вы на меня так смотрите? — спросила она.

— Так…

— Похожа на его любовь! — крикнул Вася.

Юра покраснел.

— Это правда? — спросила Лиза.

— На одну знакомую…

Лиза держалась просто. Она рассказывала о винных подвалах Нового Света, о летучих мышах и черном хрустале на Алчаке и вызвалась провести Юру на вершину. Они пойдут вдвоем. Вася — плакса и боится лазать по горам. Неделю назад они пошли с мамой гулять за Алчак и вдруг видят — немецкая подводная лодка. Они спрятались за камень и ждали почти час, выйдут ли из нее люди или нет. А это оказался подводный камень, который то накрывала волна, то открывала.

— Я пойду домой, — вдруг заявил Вася и, состроив рожу, убежал.

— Почему мы на «вы»? — вдруг спросила Лиза, глядя на Юру жгучими глазами. — Ведь мы же соседи! Давай говорить друг другу «ты»!

— Давай!

— Только, чур, если хочешь дружить со мной, то, как с мальчишками, на равных!

5

На третий день Юра объявил:

— Все прошло, можно идти купаться.

Мама осмотрела его спину и в ужасе сказала:

— Ну как ты мог так!

— Як змеюка! — съехидничала Ганна.

Омертвевшая, шелушащаяся кожа покрывала серой чешуей все тело, а на месте больших волдырей остались кроваво-красные пятна. Казалось, дотронься до них — и брызнет кровь. Конечно, мама категорически запретила идти на море.

— Как у Змея Горыныча на картинке, — сказала Оксана.

Огорченный Юра приуныл. Что делать? Оксана убежала играть с сестрами Али в сад. До чего же скучно в домашнем плену!

Все же и этот день был для Юры днем открытий. Ну что, казалось бы, может быть нового в мире садов? И в Эрастовке были фруктовые сады.

Вода!

Он и раньше знал, как много значили для посевов вовремя выпадавшие дожди, когда не ливень льет, а сыплет мелкий дождичек, например четырнадцать миллиметров осадков за десять часов.

«Вода, — говорил отец, — кровь земли, кровь растений». Но чтобы слово «вода» было почти равнозначно слову «жизнь»?!

Лучше всего он понял это, увидев сегодня эвкалипты.

Австралийский эвкалипт! Быстрорастущий гигант! За один год становится выше на пять аршин! Юра читал о них, видел фотографии в журнале «Природа и люди». Когда он узнал от мамы о трех эвкалиптах на их участке, он сразу же решил, что устроит в ветвях одного из них «сховище». Перед домом росли кипарисы — огромные зеленые свечи. А где же эвкалипты?

Юра перебежал узкий двор перед домом, сбежал по деревянному мостику над арыком в сад, расположенный аршина на два ниже арыка. Оставив за спиной четыре ряда старых фруктовых деревьев, он выбежал на дворик перед домом Юсуфа. Юра спросил его об эвкалиптах. Тот показал на три небольших, ничем, кроме широких листьев, не примечательных деревца, росших перед домом.

Даже абрикосовые деревья по соседству были выше. Конечно, вначале Юра не поверил, что это и есть те самые знаменитые, быстрорастущие эвкалипты. Однако Юсуф не станет же говорить неправду! Оказывается, эвкалипты любят воду, а здесь, где они растут, сухо. И вообще в Крыму сухо. Вода течет через их сад лишь один раз в три недели и всего лишь четыре часа, когда поливают огород. На родине эвкалиптов выпадает тысячу пятьсот-две тысячи миллиметров осадков в год, а здесь только триста миллиметров. Поэтому эвкалипты задержались в росте, остались лилипутиками. Знакомясь с садом, Юра осмотрел участок за огородом, где росли карликовые, почти игрушечные яблони, груши, но плоды на них были в два раза крупнее, чем на полуштамбовых и высоких штамбовых деревьях. Тогда же Юра сделал еще несколько открытий. Оказывается, здесь, в Крыму, одним дождиком не обойдешься, здесь без искусственного полива не будет урожая фруктов, виноград вырастет совсем мелкий, засохнут огороды. Но карликовыми деревья выросли не только из-за отсутствия воды, как эвкалипты, но и потому, что их нарочно вывели такими. Значит, здесь полив — это жизнь.

После обеда Юра уныло побрел домой, на веранду, и осторожно опустился в гамак. Скучно. А крымское солнце ослепительно сверкает, море призывно шумит, неизвестные горы манят… Он взял несколько номеров журнала «Вокруг света», привезенных еще из Эрастовки. Он уже их читал, но все же…

— Хозяин! — донеслось из сада.

Юлия Платоновна не отозвалась.

— Эй, хозяин! — вторично послышался знакомый голос.

Юре было больно вставать искать маму.

— Хозяин! — Юсуф стоял на веранде с ружьем на левом плече и сапкой на правом и требовательно смотрел на Юру своими желтыми ястребиными глазами.

— Мама куда-то ушла, — сказал Юра.

— Зачем — мама? Хозяин в доме — мужчина. Сегодня наша очередь поливать, а кто-то отрезал.

— Что отрезал?

— Воду отрезал. Теперь тебе, как хозяину, все понимать надо. Пойдем!

— А ружье зачем?

— Водяной вор пугать. Стрелять вверх. Воду сторожить. А не хочешь идти по арыку — иди поливай огород вместо Али, тогда он со мной пойдет сторожить.

Юра вскочил, бросил журналы, подбежал к Юсуфу и протянул руку к ружью:

— Дай посмотреть.

— Заряжено. Баловаться не будешь?

— Да я из трехлинейки стрелял.

— Ты? Из трехлинейки? — Юсуф покачал головой, улыбнулся, и оспины на его щеках задвигались.

— Честное слово, не вру! Когда с рабочегвардейцами разоружал эшелон на станции Синельниково.

— Ты, с рабочегвардейцами?! — Юсуф засмеялся и снисходительно похлопал мальчика по плечу.

Юра покраснел. Ведь он обещал маме никому и никогда не рассказывать о тех событиях.

Юсуф прищурил ястребиные глаза и серьезно спросил:

— Если стреляешь на сто пятьдесят шагов, на какую ступеньку надо поднимать прицельную рамку?

— При стрельбе до двухсот шагов совсем не надо поднимать.

— Пра-виль-но! Молодец!

— У нас в гимназии было военное обучение.

Юсуф молча снял ружье и подал.

Юра взял. Затвор такой же, как у винтовки, но магазина нет.

— Похоже на берданку, — сказал он.

— Охотничья берданка шестнадцатого калибра, — пояснил Юсуф.

— Хорошо бьет?

— Зайцев и перепелов можно много пострелять… если умеешь стрелять по движущейся цели.

— А мне дашь поохотиться?

— Берданка не моя, ваша. Ты — хозяин!

— Я буду нести берданку, можно?

— Как хочешь!

Юра с гордостью повесил берданку за плечо и поспешил за Юсуфом, прикидывая, как уговорить маму взять берданку в дом. Все женщины — трусихи…

6

Арык выходил от соседа справа, из-под глиняной, по-здешнему — калыбной, стены. Пришлось через проем в стене выйти на участок соседа. Здесь они пошли по высокому истоптанному краю канавы.

— Видишь? — сказал Юсуф и показал сапогом на плохо замаскированное отверстие в высоком крае арыка. — Через этот проем сосед поливал свой огород в нашу очередь, воровал нашу воду.

Зачерпнув сапкой грязь со дна арыка, Юсуф замазал отверстие, придавил. И вода перестала просачиваться. Дальше они опять обнаружили утечку на участок этого же соседа: на изгибе арыка сквозь его стенку протекала вода. Земли здесь наворочено как будто и много, а вода через нее струилась.

— Почему туда течет? — спросил Юсуф и хитро прищурил глаз.

Чтобы не терять времени, он тут же показал сапкой на полые куски тростника, торчащие из глины. Пришлось заменить тростниковую пробку сплошной глиняной.

Когда Юсуф заделывал отверстие, из виноградника появился толстый усатый молодой мужчина в барашковой шапке и сердито крикнул:

— Эй, что надо в чужом саду?

— Воду надо! — резко ответил Юсуф, оборачиваясь.

— А-а-а-а! Это ты, Юсуф? Вода прорвалась?

— Скажи воде, пусть больше не прорывается, когда ей очередь к нам течь. Я за такие шутки голову отрываю!

— Не пугай!

— А кто мне говорил, что я самый храбрый воин из всех крымских татар?

— Кто это с тобой?

— Молодой хозяин, Юра. Показываю ему, как и где крадут у нас воду.

— Не сердись! Я присмотрю.

Юсуф молча закинул сапку на плечо и зашагал дальше.

Когда отошли, он сказал:

— У графа много виноградников. Здесь есть, дальше есть, на берегу есть. И рабочих много, но такая сволочь, как Осман, одна!..

— Плохой человек?

— Язык соловья, сердце волка. Другие люди для него как навоз для виноградника.

— Юсуф, а за что ты награжден четырьмя георгиевскими крестами?

— Кто сказал?

— Али.

— Расскажу. Только и ты мне расскажи, не соври.

— О рабочих-гвардейцах?

— Нет. Ты сказал Али, будто в татарских эскадронах две тысячи русских офицеров. Это правда?

— Правда!

— От кого ты об этом услышал?

— Зачем тебе знать?

— Надо…

Юра молчал и мысленно ругал себя.

— Ты спросил, зачем мне знать? Слушай! Тебе верю. Люди говорили — в твоего отца стреляли помещики. Он за то, чтобы землю крестьянам отдать. Слушай! Меня в татарскую конницу зовут служить. «Ты, говорят, унтер-офицером был, полный георгиевский кавалер. Нам нужны командиры-татары. Мы тебя сразу в поручики произведем». Обещали дать большой немецкий виноградник, отару овец, трех лошадей, жалованье хорошее… Сначала я согласился, а потом подумал и отказался. Хватит, навоевался. Разговоры плохие: всех русских резать будем, все нации из Крыма гнать будем… Зачем так? Зачем мне хорошего соседа резать? На фронте мой лучший друг остался, русский солдат Якимов, от смерти меня спас. И еще большой друг есть — солдат-латыш Янис. И поляк Стефан. И еврей Гриша. Всех нас одинаково по морде бил его пьяное сиятельство капитан граф Ростовцев. Мне нации не враги. Мне Ростовцев — враг! А мулла кричит: «В татарский эскадрон иди, татарский рай делать будем!» Но если правда то, что ты говоришь, если в татарской кавалерии русских офицеров больше, чем татар-рядовых, то это кругом обман. Это сговорились русский князь и татарский князь.

— Что?

— Ты еще молодой. Не поймешь… Мне друг Якимов объяснял.

— Я пойму! — настаивал Юра. — Я слушал в Екатеринославе всяких ораторов всяких партий…

— Почему я тебе все это говорю? — Юсуф остановился. — Я тебе верю. Теперь — ты! Только говори точно, будто докладываешь, вернувшись из разведки!

Юра рассказал все, что услышал от графа Берниста.

— «И татарские эскадроны пустим здесь против взбунтовавшегося солдатского быдла…» — закончил он словами графа.

— Так! — сказал Юсуф, с шумом втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, и желваки на его худых щеках заиграли, ноздри раздулись и побелели, глаза зло прищурились. — Так!.. — повторил он и быстро зашагал дальше по арыку.

Они вышли на речку, к плотине. Сейчас река была мелкая, и прозрачная вода весело журчала в камнях, устилавших дно. Плотина поперек реки, направлявшая воду в их арык, была высотой около метра. Два ряда кольев. Каждый ряд — плетеный забор. Между плетнями насыпаны камни, щебень, глина. Вода сочилась сквозь плотину во многих местах и переливалась через верх в двух местах, где в плотине были промыты выемки. Юсуф выругался и стал заваливать выемки камнями и глиной.

— Плохая плотина! — заметил Юра.

— Плохая! — согласился Юсуф. — Каждый раз после большого дождя смывает. Это, — он указал сапогом на выемки, — тоже Османова работа. Они нарочно плотину ломают — спускают воду для графских виноградников на берегу… Ниже по реке тоже есть плотина. Теперь ты здесь сиди сторожи. А я буду по арыку туда-сюда ходить. Кончим поливать, я за тобой приду.

Юсуф ушел.

Сидеть на краю арыка у края плотины скучно. Юра вынул патрон из берданки, целился, щелкал, а когда и это надоело, влез на росшую рядом шелковицу.

Из ворот дачи по ту сторону реки вышел парень с сапкой, быстро оглянулся и взбежал на плотину. Юра только тогда понял, что это водяной вор, когда тот начал поспешно растаскивать запруду, сделанную Юсуфом. Увидев это, Юра чуть не подавился ягодой, которую только что положил в рот. Бежать к вору — не успеешь. Юра быстро снял берданку и выстрелил в воздух. Вор выпустил сапку, прыгнул с плотины, как заяц, упал в реку, вскочил и убежал за ворота дачи.

Соскочив с дерева, Юра побежал на плотину, схватил сапку и вернулся под шелковицу.

Вскоре он услышал голос:

— Эй, мальчик, отдай сапку! — В воротах дачи стоял уже другой человек, пожилой.

— Это не ваша сапка, это сапка вора! — ответил Юра. — Пусть придет к нам на дачу и возьмет.

— А ты кто?

— Сагайдак!

— А-а-а! Сагайдак! Юсуф у вас служит?

— У нас. Вот у Юсуфа пусть и возьмет.

— Он в ссоре с Юсуфом. Ты сам отдай сапку. Не будем трогать вашу воду.

— Ну смотрите! — сказал Юра и, размахнувшись, перебросил сапку на тот берег.

Юра закинул берданку за плечо и постарался уйти спокойно, не спеша. Очень скоро его нагнал Юсуф.

Юра рассказал. Юсуф выругался по-татарски, по-русски, по-немецки, похвалил его.

— Правильно ты стрелял вверх! Пусть слышат!

Возвращались домой, довольные друг другом. Юсуф рассказывал об охоте, когда перелетных перепелов бывает очень много… как винограда на лозе.

— Прилетят перепелки, позову тебя, вместе пойдем в горы. Только припасу мало — дроби, пороха, пистонов…

Напоследок Юсуф сказал:

— Если увидишь эскадронцев близко от дачи, быстро беги, скажи мне.

— Хорошо.

— Про эту мою просьбу тоже никому не говори. Знай, один раз обманешь меня, никогда больше тебе не поверю.

«Дядько Антон говорил почти так же», — подумал Юра.

7

Вечерело. Юра снова пошел по арыку и опять обнаружил вора. Это был небольшого роста, худенький старик с огромной чалмой на голове. На том же месте, где Юсуф утром залепил проем в стенке арыка, снова зияло отверстие, и через него струилась вода. Юра стал замазывать, а подбежавший старик отталкивал его сапку своей и кричал:

— Зачем портишь арык?!

Подошел Али с зажженным фонарем, и старик сердито замолчал.

— Слушайте, если вы опять расковыряете, придет Юсуф, и будет нехорошо!.. — вежливо пригрозил Юра.

Старик выругался по-татарски и ушел.

— Ты зачем пугал Эмреле моим отцом? — прошептал Али.

— А зачем он воду ворует?

— Не надо ссориться с Эмреле. Он в Мекке был. Его все татары боятся. Он очень сердит на моего отца за его грехи.

— Какие грехи?

— Отец ел на фронте свиное сало…

— А разве это грех — есть свиное сало?

— Ты не мусульманин, — уклончиво ответил Али и с горькими вздохами, много раз останавливаясь, чтобы подыскать нужное слово, рассказал, что его отец Юсуф объявлен неправоверным, так как он не соблюдает мусульманских заповедей, не совершает пяти ежедневных молитв на коленях лицом к Мекке, а лишь одну-две и то по настроению. Он плохо соблюдает пост в месяц Рамадан, ел свинину, а это запрещено, пил вино, а это тоже запрещено, позволял себе насмехаться над приходившими укреплять его в вере. За эти прегрешения все родственники отказались от него и изгнали из дома в Таракташе. Вот почему гордый Юсуф поступил в услужение и дядя Эмреле, ходивший в Мекку, стал его злейшим врагом. Эмреле и мулла обещали простить Юсуфу все грехи, если он вступит в татарский эскадрон. Если Юсуф умрет в борьбе за веру — ему уготовано место в раю. А отец смеется. Он не верит в седьмое небо аллаха и говорит, что желает радоваться на земле, а не после смерти. Эмреле коня и седло ему приготовил, саблю достал и винтовку, а ты, Юра, не знаешь всего этого и ругаешь Эмреле за воду, пугаешь его именем моего отца. Нехорошо!

Юра очень удивился, что Али осуждает собственного отца, такого хорошего и храброго человека. Непонятно!..

На балконе тихо-тихо, только сплюшки вдали кричат «сплю-сплю». Лампа бросает мягкий кружок света на стол. Встревоженная мама слушает Юрин рассказ о водяных ворах и выстреле на плотине.

— Как же Юсуф посмел дать тебе берданку?! — ужаснулась мама.

— Я потребовал… как хозяин!

Тут же был вызван Юсуф. И обнаружилось нечто еще более страшное: Юра не вернул ему берданку, а спрятал ее под постелью. Берданка была немедленно отобрана, а Юсуфу строго приказано «ни в коем случае не давать мальчику огнестрельное оружие».

На юго-восточном берегу Крыма лето сухое. Редко-редко черные тучи осядут на горы, прошумит ливень. И со склонов гор по ущельям и дорогам помчатся стремительные потоки мутной воды.

Бурная, мутная и опасная в это время, река тащит коряги, деревья, трупы животных. Отшумит ливень, сольется вода с гор, еще полдня несется мутная вода в реке, убывая с каждым часом. И снова голубое небо, жаркое солнце, земля, затянувшаяся сухой коркой нанесенного ила.

Один день похож на другой.

Утром ветерок начинает дуть с моря. Оно шевелится, сверкает тысячами солнечных ямочек, вздыхает. Поднимается солнце. Накаляются скалы, камни, земля. Кусты и деревья у дороги стоят вялые, серые от пыли. Все живое старается укрыться в тень. Яростно стрекочут цикады. В винограднике горячо и душно, не продохнешь. Поэтому траву для коня Юра только однажды резал днем, а потом только утром или вечером.

Днем море почти всегда сонное, ленивое. Вода теплая, как парное молоко. Свежеть начинает после того, как солнце спрячется за горы. А когда оно совсем зайдет, то после небольшого раздумья остывающие горы начинают дышать на теплое, затихшее море.

Вечером, как говорят взрослые, «начинается жизнь»!

А для Юры жизнь начинается утром, бурлит весь день и заканчивается поздно вечером. Впрочем, по-всякому бывает. Иной раз едва лишь после завтрака «смотаешься туда-сюда», а уж мама гонит в постель, будто и дня не было. А бывает, что столько всего случится за день, будто сто лет прожил. И такой день тянется, и тянется, и тянется… А почему? В Эрастовке все хлопцы рядом. А здесь? До города две версты, до крепости, где под скалой пристань и стоит лодка Степы, три версты. Придешь, нет дома. Будь здоров! Загорай один. А одному скучно, очень скучно!

Ганна возмущается:

— Вот набрехали! Говорили, все паны сюда веселиться едут. Вино пьют вместо воды, гуляют всю ночь до утра, а где оно, то веселье? Только и свету, что по субботам на базар съездишь!

Юре очень нравилось ездить на базар. Разве есть удовольствие большее, чем править лошадью. Юсуф запрягал Карая в линейку. Под дугой колокольчик. От сбруи вкусно пахнет дегтем, свисают кожаные помпоны. На линейке ковер. Юра берет по вожже в каждую руку, легонько стегает Карая кнутом и выезжает на дорогу. Здесь не разгонишь — камни и рытвины после ливня. Зато когда переедешь речку через плотину, потом по дороге меж садов выедешь на шоссе, сбегающее к Судаку, можно «показать класс»!

Базарная площадь перед церковью гудит и шумит, горы перца, синих баклажанов, помидоров, брынзы, катыка, кур, всякой рыбы, фруктов… Всякая всячина для продажи выставлена вокруг всей площади. А посреди нее толпы покупателей. Покупают на «око» — три фунта. Покупают на целую неделю. Сначала ходят, прицениваются, торгуются. Глаза Ганны так и зыркают, так и сверкают направо и налево. Всегда ее сопровождает взрослые парни. А мама почему-то сердится…

В будний день, когда вечером Ганна скучает, мама предлагает:

— Пойди в город погуляй.

— Сама? Та вы шо? Тут всякие пристают. Тот длинный, шо у вас сотнягу выцыганил, проходу мне не дает.

— Ты его видела?

— А как же! Обещался до вас зайти, долг принести. Шо здесь за жизнь? У нас там вечерници, хлопцы и дивчата собираются, поют, а тут? Сидит каждый на своем хуторе, как на цепи.

«На хуторе», — повторил Юра. Он слышал о хуторах и хуторянах, только до сих пор не знал, что он тоже сидит на хуторе. А ведь верно! Оттого и скучно бывает. «Спокойная жизнь!» — радовалась мама. А чего радоваться? Скучно.

Здесь все так, будто и революции не было. Однако такие скучные настроения находили на Юру все реже и реже.

Жизнь в Эрастовке и в гимназии уже казалась ему такой далекой, словно в древности. Для него, выросшего в степи, все здесь было неожиданным, интересным. Открытие блистающего, синего мира! Все здесь было внове: и мир моря, и мир гор, и мир виноградников, и даже мир судакских жителей.

И каждый мир делился для Юры еще на четыре мира: дружественный ему, враждебный, нейтральный и мир непонятных существ, вещей, явлений.

В море, например, съедобные рыбы были миром, дружественным ему, а морской кот, электрические скаты, о которых наговорили много страшного, медузы-крапивницы, так же как сколопендры, скорпионы и гадюки на суше, — были миром враждебным. Черноморские акулы непонятны: людей не едят, а все же акулы! Самым загадочным оставался мир людей.

Немцы в немецкой колонии возле Генуэзской крепости жили особняком, очень замкнуто, строго соблюдая свои обычаи, вывезенные из Германии еще при Екатерине Второй. Однако их обычаи, навыки и даже приемы садоводства не переняли ни русские, ни украинцы, ни татары, ни греки, ни болгары, жившие в Судаке.

Долгая жизнь в России не сделала немецких колонистов своими в новом отечестве, а война обострила разногласия. Но были немцы, ругавшие кайзера, объявлявшие себя русскими патриотами. Татары тоже были разные.

Больше всего привлекали и удивляли Юру его новые друзья.

Если владельцы дачных участков и поместий жили как хуторяне, то обитатели слободки словно одна большая семья. У них было принято называть друг друга только по имени, без отчества. Юрой, Костей, Жорой называли мальчика. Юрой, Костей, Жорой называли и седовласого мужчину. Удивительно! Но так же обращались ко взрослым мальчишки и девчонки. Взрослые не обижались. Здесь держались с малолетками, как с равными, уважительно. Это нравилось Юре.

В слободке много шутили, много смеялись, но никто никогда не ругался грубо, даже редко повышали голос. Драки случались. В Судаке пили много вина, как пьют на юге, но обычно дрались и ругались не судачане, а пришлый народ. С каждым днем наехавших с севера беженцев от революционных бурь становилось все больше.

Новым для Юры было и другое: серьезное отношение подростков к порученному им делу. Может быть, именно это и было причиной уважительного отношения взрослых к малолеткам.

Степа помогал отцу управляться с сетями, ходил с ним на баркасе в море. Сережа трудился с отцом, лучшим бондарем от Феодосии до Алушты. Коля помогал отцу в парикмахерской, а еще охотнее — дяде-рыбаку. Миша Чепурной, с которым Юра только вчера познакомился на рыбалке, помогал отцу, обжигавшему известь в печах возле Алчака. В печь закладывали топливо и обломки мраморовидного известняка, из которого был сложен Алчак. И после обжига получался белый порошок. Приятели рассказали Юре, что там для взрывов применяют артиллерийский порох — крупные черные горошины. Если этот порох растереть в порошок, им можно стрелять из охотничьих ружей.

Как-то новые друзья спросили Юру, какую работу он делает дома. Юра удивился и ответил: «Никакой». Тут уж удивились они. А Юра задумался. И когда на следующий день Юсуф поехал за песком для сада на побережье Капселя, где купались мальчики, он отобрал у Юсуфа лопату и сам стал насыпать песок в повозку. Его сменил Коля, Колю — Сережа.

— А ты, Юсуф, купайся! — сказали мальчики.

Друзья вели счет времени по знаменательным событиям: «когда поднялся на море смерч и пошел прямо на нас, а мы спрятались в пещеру»; «когда расчищали подземный ход в Девичьей башне Генуэзской крепости и Колю укусила гадюка»; «когда поднимались на вершину Георгия и увидели турецкий берег и дредноуты»; «когда в Новом Свете искали горный хрусталь».

Последнее событие произошло с участием Юры. Кусок горного хрусталя величиной с кувшин он увидел в графской гостиной, когда мама с Оксаной и с ним «отдавала визит» графине. Прозрачный, холодный, таинственный кристалл, как магнит, тянул к себе Юру. Лиза сказала, что это подарок княгини Трубецкой, жившей в Новом Свете. У Трубецких много горного хрусталя, целое месторождение.

Вот тогда-то мальчики и отправились в Новый Свет искать это месторождение. Полдня они ползали по склонам, измучились и наконец наткнулись на дыру, возле которой валялись блестящие осколки. Бросали туда камни — неглубоко.

— Нашли! — диким голосом заорал Коля.

Опустили в дыру Степу — самого худого и долговязого, а вытащили его назад с… двумя бутылками шампанского! Оказалось, что дыра эта — отдушина из винного подвала, где выдерживалось шампанское.

«Хм… — усмехнулся про себя Юра, вспомнив свои «клады» в курганах Екатеринославщины. — Хрусталь, наверное, заговоренный, «обернулся» шампанским…».

Но вскоре секрет хрустальных «месторождений» случайно открыл Коля. Как-то они всей компанией спускались с горы Сокол и стали скатывать по крутому склону голыши, круглые, величиной с голову камни вроде простого известняка. Вдруг один голыш, налетев на валуны, раскололся, и внутри оказались красивые кристаллы горного хрусталя.

8

Ох, этот горный хрусталь! Юра рассказал Лизе о смешном приключении в Новом Свете и взял с нее слово никому не раскрывать тайну «шампанской дыры». Лиза обещала сводить его за хрусталем, но не в Новый Свет, а за Алчак, к Синей горе.

Им разрешили идти в сопровождении бонны, а та позвала Васю. Вообще это была не прогулка, а мучение. Отбежишь в сторону собирать окаменелости — замечание. Идешь быстро — замечание. И как это Лизе не надоест! Поднялись по круговой дороге, ведущей на Алчак — на Капсель, взошли на невысокий перевал, и стоп! Бонна устала! Она расстелила на гладком камне носовой платок и уселась, предложив детям любоваться «райским видом».

Судакская долина, зеленая, в садах и виноградниках, казалась отсюда лесом тополей, так их много росло вдоль арыков, по границам участков. Самые высокие росли вдоль извилин реки, и казалось, будто в долине извивается огромный зеленый змей.

Отсюда была видна Генуэзская крепость, немецкая колония, а за ней — долина под Перчемом.

— Там, дальше, — показывала Лиза направо, — будет Алушта, а дальше Гурзуф, Ялта…

Вдруг далеко внизу, на дороге из Феодосии, показалась группа всадников. Юра мгновенно вспомнил обещание, данное Юсуфу.

— Я домой! — крикнул он, сорвался с места и побежал вниз по склону.

— Стой! Не беги! — кричала Лиза.

Но Юра не слушал. А с горы бежать нельзя: разгонишься и остановиться невозможно. Юра со всего размаха упал перед обрывом и покатился по склону вниз. Однако сейчас же вскочил, вскарабкался на дорогу. Ободранное колено кровоточило. Запыхавшись, он вбежал во двор, перескочил арык, ударом обеих рук распахнул с размаху дверь домика, где жил Юсуф, и крикнул:

— Едут!

Юсуф сидел, поджав ноги, на ковре и ел жареный перец. Рядом сидели его жена Айше, Али и дочка. Юсуф поднялся, вытер руки концом своего матерчатого пояса.

— Ты меня не видел! — крикнул он Юре и быстро вышел из дому.

За ним побежала плачущая Айше. Юсуф обернулся, прикрикнул на нее, и она вернулась.

Юра, прихрамывая, поплелся домой.

— Боже мой, в каком ты виде?! Что случилось? Кровь!.. — запричитала Юлия Платоновна.

Юра не только разбил колено, но сбил до крови локти и сорвал кожу на лбу. Только сейчас он почувствовал боль.

Мама промыла рану на коленке, обрезала ножницами сморщенную кожицу, смазала йодом и перевязала другие ранки, а Юра ждал, когда же появятся эскадронцы.

Время шло. Юре приказали лежать, но он не утерпел, вылез в окно и пошел к домику в саду. Но он миновал дверь Юсуфа и открыл скрипучие ворота сарая, где стоял Карай, похрустывающий сеном.

Увидев Карая первый раз, Юра огорчился. Но потом, присмотревшись к другим лошадям, понял: в Крыму лошади, как и горцы, поджарые. Но все же он решил сделать Карая конем «что надо». Он принялся, правда по настроению, резать для него траву в винограднике, подсыпал овса, чистил и даже купал, когда они всей семьей ездили к морю. Вот и сейчас Юра стал чистить его скребком и щеткой. Старый конь, не приученный к такому уходу, прижимал уши, пытался укусить, дергал ногой. Юра не отступал. Вдруг Карай застыл на месте, обернув голову назад. Юра тоже обернулся и увидел в проеме дверей конскую морду, а над ней голову всадника. Кавалерист был в форме, при шашке и нагане, с карабином за спиной. За ним маячил второй.

— Где Юсуф? — спросил первый.

— Не видел! — ответил Юра.

Всадник спешился, бросил поводья товарищу и, звеня шпорами, прошел за угол. Послышался скрип двери в комнаты Юсуфа, плач Айше. Скоро эскадронец вернулся еще с одним из своих.

— Сбежал, сволочь! — сказал он, вскочив в седло, и, ударив плетью коня, поскакал в сад, на ходу снимая винтовку.

Юра пошел домой.

— Вернись, мальчик! — крикнул всадник, оставшийся во дворе.

— Зачем?

— А затем, чтобы не получить шомполами по заду за невыполнение приказа.

Из дверей конюшни вышел другой эскадронец и сказал, обращаясь к всаднику:

— Час назад Юсуф был здесь и никуда не собирался уходить. Эмреле говорил с ним. Значит, Юсуфа кто-то предупредил.

Пришел еще один эскадронец.

— Хозяйка кричит, — сказал он, — что Юсуф ушел по своим делам, а когда вернется, не знает.

Из четверых эскадронцев трое были русские и один татарин.

— Смотри, вещица от благодарного населения! — сказал тот, что пришел последним, и вынул из кармана что-то блестящее. — Дутое золото! У нее еще есть…

— Зачем? Не надо! — негромко сказал эскадронец-татарин.

— Тебя не спросили!.. Пошли, Жорж! Надо еще обыскать.

Они снова направились в домик Юсуфа. Послышался плач Айше. Кавалерист во дворе ругался по-татарски. Вскоре возвратились два эскадронца. На плече Жоржа Юра увидел свою берданку.

— Это наша берданка! — закричал он.

— Большевиков вооружаете, сволочи?! — сказал Жорж и поднял нагайку. — Впрочем, можешь выкупить, — добавил он, усмехаясь. — Тащи ведро вина.

— Вы будете пить из ведра? — удивился Юра.

— Ведерный бочонок, балда! А нет, давай хоть ведро! Возьмем с собой.

Юра побежал домой. Ганна сказала, что Юлия Платоновна пошла к графу жаловаться, потому что прибежал Али с криком:

— Эскадронцы грабят!

Юра поспешно отпер тарапан, взял резиновый шланг и опустил в бочку. Он уже видел, как наливают вино, высасывая воздух из шланга, опущенного одним концом в бочку с вином. Он втянул воздух раз, другой, третий, в рот ударила тугая струя. Пришлось сделать глоток, чтобы не задохнуться. Потом он направил струю в шайку. Нацедив вина, он побежал с ним к эскадронцам, но те уже уехали. Пришла Юлия Платоновна. Объяснение было бурным.

Как он смел без спроса обещать вино. Наливая его, он, конечно, выпил.

— Бандюги эти эскадронцы, а еще господа офицеры! Один Жорж, чертов морж, чего стоит!

— Как ты смеешь ругаться! Не смей вмешиваться в политику! Я запрещаю!

— При чем здесь политика, если они украли нашу берданку?

— И хорошо сделали!

— А если бы я нашел берданку?

— Я бы ее сейчас же выбросила! Не желаю несчастных случаев… Или отдала бы Юсуфу. Что за ненормальное влечение к оружию! Иди спать!

9

Юсуф не вернулся ночью, не было его и утром. В саду Юра увидел грустного Али. Тот сидел, задумавшись, опустив босые ноги в арык.

— Вчерашние эскадронцы очень ругали отца, — начал Али. — Зачем он говорит, что в эскадронах много русских офицеров и что резать за национальность не надо. Теперь некоторые татары тоже отказываются идти в эскадрон. Отца хотят искать в деревне Тук-Лук. Его хотят арестовать, бить…

— Эх, оружия нет! — воскликнул Юра. — Вот бы Юсуф им задал перцу!

Али хитро посмотрел на Юру.

— Почему оружия нет? А ваша берданка?

— Украли ее бандюги. Как услышали от Ганны, что мама пошла жаловаться графу, так и дали тягу.

— А ты думаешь, я спал? — спросил Али. — Пока они около Ганны крутились, я стащил нашу берданку и скорей на конюшне спрятал, за доску под крышей. Только ты молчи!

— Вот молодец! Боевой хлопец!.. — воскликнул Юра, вспомнив высшую степень похвалы у рабочегвардейцев Палея. — Давай траву резать для Карая.

Они взяли серповидные ножи, мешок и пошли в виноградник.

— Смотри в конец сада, только потихоньку. Там на груше сидит один эскадронец, — шепотом сказал Али. — Наверное, подстерегает отца.

Юра, наклоняясь, хватал левой рукой траву, правой подрезал. Выпрямляясь, чтобы положить пучок травы в мешок, он смотрел вперед. Действительно, кто-то сидел в листве груши.

— Сад наш! — заявил Юра. — Кто прячется в нем — вор! Пойдем и прогоним.

Али боязливо отказался. Тогда Юра смело пошел по винограднику и крикнул:

— Эй, ты чего груши воруешь?!

Человек молчал. Юра осмелел, подошел ближе и закричал:

— Ты зачем груши воруешь?

— Иди ты к черту! — послышался ответ, и с дерева спрыгнул эскадронец. — Чего слоняешься?

— Сад наш, а вы чего здесь шляетесь!

— Вот поймаю тебя, высеку, узнаешь!

— Еще чего!

Эскадронец поправил френч, карабин за плечами и нехотя направился к реке.

Юра с мешком травы за спиной побежал к Али.

— Он пошел к реке. Давай последим за ним. Только ползком, как разведчики.

Мальчики осторожно пробрались к речке и, скрываясь за виноградными кустами, стали наблюдать. В узком русле стояли три лошади, и, судя по количеству навоза, стояли всю ночь. Возле них на сухом камне сидел эскадронец и курил. Али дернул Юру за руку, и они побежали обратно.

Конечно же, Юра и после завтрака продолжал слежку.

Эскадронцы уехали в полдень.

Юсуф появился только на третий день к вечеру.

— Почему ты удрал? — спросила Юлия Платоновна. — Я была у графа. И он обещал, что тебя не тронут.

Юсуф спокойно улыбнулся и ответил:

— Я уже знаю… Меня объявили дезертиром, хотели поймать и судить.

— А почему ты в самом деле уклоняешься? Ведь ты храбрый солдат, а Временное правительство призывает воевать до победного конца, — напомнила Юлия Платоновна.

— Эй-э-э, хозяйка! За кого воевать буду в татарском эскадроне? За муллу и турок или за царских офицеров? Теперь везде правительство, каждый кричит: «За меня воюй!» Мулла хочет обмануть офицеров, офицеры — муллу. А вместе они хотят обмануть солдата. Нет, хозяйка, я не такой глупый ишак.

10

Юсуф усмехнулся и продолжал:

— Интересно, почему ты меня в татарский эскадрон зовешь? Может, хочешь принять мусульманство? Первым человеком станешь!

— Какую чепуху ты говоришь!

— Не я говорю, это мулла говорит, татарские князья говорят. Кто не мусульманин — того выселять из Крыма!

— А если я не захочу выселяться?

— Тогда резать будут!

— Так что же делать?

— А ничего. Граф большой человек, богатый. Его не тронут. Ты — рядом. Тебя не тронут. Только теперь одной берданки мало. Разный народ кругом шалтай-болтай…

— Но ведь берданку увезли эскадронцы!

— Нет, она у меня. — Юсуф чуть заметно подмигнул Юре.

— Ты гляди! Длинный топает! — крикнула Ганна с другого конца веранды.

От ворот шел Макс в той же черной бархатной блузе, берете. Войдя на веранду, он рухнул на колени перед Юлией Платоновной и крикнул:

— Даже блудному сыну прощали! Вот!

Он протянул ничего не стоящую сейчас сторублевку.

— Сейчас же встаньте! — резко сказала Юлия Платоновна.

— Не встану, пока не простите!

— Прощаю! Только сию же минуту встаньте!

Через несколько минут, развалившись в плетеном кресле у стола перед бутылкой с вином, он разглагольствовал, завывая декламировал стихи, хвастался своим выигрышем в карты, брался нарисовать за пять ведер вина их дачу… за три ведра, за ведро… «Только из уважения» он предлагал Юлии Платоновне свои услуги «очень выгодно» продать вино. У него огромные связи, кредит! Такое вино надо продавать за границу. Он зафрахтует судно, повезет вино в Гамбург! Но для этого надо уговорить мелких владельцев дать свое вино ему на комиссию…

— Но почему в Гамбург? Ведь идет война с немцами!

— О, у меня там… знакомые, да… — Он запнулся и продолжал: — После войны, после войны, конечно! А сейчас, если это не затруднит вас, я так проголодался…

Юлия Платоновна велела Ганне нарезать брынзы, помидоров, хлеба.

Макс вскочил, обхватил Ганну длинными руками, прижал к груди, воскликнул:

— Богиня!

Она оттолкнула его, побежала на кухню, крикнув:

— Скажите этому, пусть не хватается, а то я ему качалкой руки поотбиваю!

Подкрепившись, Макс обратился к Юлии Платоновне:

— Мадам, у меня к вам покорнейшая просьба. Вы в дружеских отношениях с домом графа Берниста. Познакомьте меня с очаровательной графиней. Душа изнемогает, тоскую по изысканному, тонкому обществу. Задыхаюсь! Вокруг полно беглой солдатни, мещан, беженцев, какой-то черни… А душа жаждет иного общения, иных эмоций! У графини собираются светские люди. Пикники, поэзия…

— Но, насколько я поняла, вы здесь почти старожил, все и всех знаете. Неужели у вас нет своего круга друзей? — удивилась Юлия Платоновна.

Макс с минуту молчал, рассматривал на свет стакан с вином. Потом залпом опрокинул его в рот и сказал:

— Мадам, буду откровенен. Теперь смутное время. Неизвестно, куда подует ветер. Надо иметь связи и покровительство во всех кругах, быть своим для всех… Душа протестует, но разум повелевает! Скажете — цинизм? Да! Так я возвышаюсь над человеческим муравейником. Моя религия — цинизм, а партия — кавэде… Простите, мадам, но я уверил здешнюю мусульманскую знать, что готов принять магометанство. На всякий случай!

Макс деланно хохотал, искоса поглядывая на хозяйку.

Юлия Платоновна не знала, как отделаться, от гостя. Она поднялась, сказала, что спешит, у нее визит… Однако Макс и не думал уходить.

— Разрешите, мадам, допить это чудесное вино, отдохнуть под благодатной сенью вашего дома.

После ухода Юлии Платоновны Макс допил вино, пополоскал им рот и сказал Юре:

— Я ухожу. Передай мою благодарность. Слушай… Тебе нужны карманные деньги? Принеси мне бутылку этого божественного вина.

— Я спрошу маму.

— Ни-ни! Вот чудак!

Юра заколебался. Он вспомнил, что скоро перепела прилетят. Али говорил. Соблазн был велик.

— Вот бы пороху и дроби!

— Зачем?

— Охота, перепела…

— Ха! Принесу завтра. Хоть тридцать зарядов! На вино. Идет? Только вот что: когда графиня будет у вас в гостях, дай мне знать. Хочу взять заказ на ее портрет. Получишь еще коробку пороха.

— Где же я вас найду?

— Скажи Францу, сыну Гута, немецкого колониста. Его дом каждый знает. Только это между нами…

Юру недолго мучили угрызения совести. В конце концов он дал одну бутыль, четвертную. А вина у них много, несколько бочек. Зато вот будет сюрприз, когда он принесет добытых им перепелов и зайцев! Тут уж мама разрешит ему охотиться.

Прошло несколько дней. Юра вставал и ложился с мечтой об охоте. Макс каждый день проходил мимо, но пороху и дроби не нес. Что делать? Юра посоветовался с ребятами. Степан принес немного черного артиллерийского пороха. А Коля подарил бутылочку дроби, выпросил у клиента их парикмахерской. Что касается Макса, то обманщика решили проучить.

Поздно вечером они подкрались к дому на берегу, где у Гута жил Макс, чтобы бросить через окно в его комнату дохлую кошку. Света в окнах видно не было. И вдруг они услышали доносившиеся из комнаты тихие голоса. Говорили по-немецки. Мальчики умели говорить и по-татарски, и по-немецки, и по-гречески, даже по-армянски: в Судаке жили люди многих национальностей. Они перевели Юре разговор. Речь шла о том, что истинные немцы Черноморского района должны будут возможно достойнее встретить своих соотечественников. Каких соотечественников? Неинтересный разговор! Они швырнули кошку через форточку и убежали.

На следующий день Юра побежал к Юсуфу и показал боеприпасы. Теперь немного пороху есть. Они могут пойти на гору, и пусть Юсуф научит его стрелять влет.

— Где достал? — спросил Юсуф. — Ты обещал мне говорить правду.

Юра рассказал все, даже об обманщике Максе, о четверти вина, дохлой кошке и неинтересном разговоре на немецком языке.

Юсуф курил, не сводя с Юры глаз.

— Интересно! — сказал он.

Потом они отправились в предгорье. И там Юра учился стрелять в камни, которые подбрасывал Юсуф.

Прискакал на лошади Осман, племянник старика Эмреле. Увидев берданку в руках Юры, он спросил, глядя на Юсуфа:

— Где взял берданку?

— Что пристал? Разве это не их собственная берданка? — сказал Юсуф, и глаза его смеялись.

Потом появились два охотника с собакой.

— Много уже набили? — взволнованно спросили они.

— Молодого хозяина учу стрелять влет.

Охотники выругались и повернули обратно. Осман тоже уехал.

Юсуф объяснил. Перелета перепелов ожидают со дня на день. Одиночки уже появились. Перепела тысячами летят из северных губерний через Крым и Кавказ, через Черное море — в Турцию. Обычно они летят большими стаями, ночью, когда хищные птицы им не страшны. Иногда они летят через море, не опускаясь на берег, а иногда остаются отдохнуть или переждать непогоду. Будут над морем тучи — не полетят.

Высыпки перепелов можно встретить везде — на склонах гор, в кустарниках, у берега, в винограднике. Чем выше солнце, тем крепче сидит перепел. Нарвется охотник на высыпку и давай стрелять. На его выстрелы, как на призывный крик муэдзина спешат другие охотники.

Все эти дни охотники ходили на Капсель проверять. Перепелов нет. Один-два… А тут канонада. Вот и примчались.

Глава III. ЛИРИЧЕСКАЯ ОСЕНЬ.

1

Лето подходило к концу. Татары приносили продавать ранний виноград, а под виноградом лежал контрабандный табак. Тонко нарезанные желтые пахучие волокна. Разговор начинался издалека: о здоровье, о погоде, о видах на урожай, ценах, новостях, и только потом доставались фунтовые пачки табака. Юлия Платоновна сворачивала папиросу и курила. Затем смотрела в середину — нет ли там «корешков», так учили ее соседи. Купленный табак сейчас же прятался — акцизный чиновник жил неподалеку и следил строго.

Иногда заходили рыбаки-турки. Двое в красных фесках вносили на веранду за ручки глубокую корзину и молча откидывали лежащие сверху мокрые, пахнущие морем водоросли. В корзине шевелилась синеватая скумбрия, серебристая кефаль, камбала. Рыба продавалась на десятки.

Но чаще Юра бегал к Степе и приносил рыбу, пойманную его отцом, — вкуснейшую иглу-рыбу, ставриду, барабульку, реже кефаль и скумбрию. Но рыба скоро надоедала. А вот винограда Юра мог съесть сколько угодно. Он уже разбирался, как настоящий крымчак, в сортах винограда: «чауш», «шашла». Больше всего ему нравился «мускатный кокур». Винограда и яблок полно — при каждом доме был садик.

В эту осень в Судаке появилось много пришлых людей, и в садах началось воровство. Когда темнело, в долине хлопали выстрелы — знайте, сторожим!

Юсуф исчезал все чаще и чаще. Заступничество графини помогло — эскадронцы его не трогали, но, видимо, у него были важные дела, и он часто отлучался по ночам. Тогда сторожить приходилось самим. А кто мог стрелять из ружья? Только Юра. Конечно, это оскорбительно, когда тебя при этом сопровождает мать, «как бы чего не случилось». А что может случиться, если стреляешь в воздух, да еще холостым зарядом. Потом маме надоело, и с Юрой стала ходить Ганна. С нею веселее, но все же зачем ей ходить? Да и стрелять приходилось всего лишь дважды — один раз после ужина в конце сада, у реки, второй — в начале ночи, в ближней половине сада. Какая это охрана! Одна видимость… Наконец Юру стали отпускать в сад с берданкой одного. Вот это было чудесно!

Глубокая ночь. Юра стоит на дорожке, всматривается в темноту. Он сторожит сад. Бесполезное занятие… В графский виноградник лазят, к Жевержеевым, Мордвиновым, Горчаковым тоже лазят, а в мелкие виноградники нет. Ну хоть бы кто-нибудь залез! Не везет…

Небо в крупных звездах. Тишина. Горы, сады — все застыло в сонной неподвижности. Будто окаменело… В Ветхом завете написано, что жена Лота обернулась, посмотрела на проклятый богом город Содом и превратилась в каменный столб. А вдруг стоячие камни на Алчаке тоже окаменевшие люди? В журнале «Вокруг света» он читал, что в Индии верят, будто душа человеческая после смерти переселяется то в нового человека, то в собаку, то в змею, в слона, в орла… Интересно, что он, Юра, заслужил? Кем он будет в новой жизни? А может, все это тоже вранье, как бабушкин рассказ, что души умерших превращаются в звезды? Он уже знает теперь много звезд и созвездий. О них ему рассказал Никандр Ильич.

С ним он познакомился, когда местная учительница Надежда Васильевна попросила у мамы линейку съездить в Карагач, чтобы пригласить Никандра Ильича преподавать в гимназии математику. Юра поехал с ней за кучера.

Юра первый раз ехал по дороге, ведущей на Алушту, впервые побывал в Карагаче. Горы все в лесах, дикие. Видели косуль — большую и маленькую…

А Никандр Ильич лежал на копне сена и спал. Оказывается, он нанялся косить сено.

— Надо же на что-то жить, — сказал он.

Его еще при царе прошлой осенью уволили из Томского университета за то, что он студентам против войны говорил. Он уехал в Крым, нигде не устроился. Вид у него был ужасный. Штаны рваные, в заплатах. На ногах стоптанные латаные туфли. Лицо обросло щетиной. А на глазах толстые-претолстые очки в золотой оправе. И глаза через очки смотрят так, будто хотят пронзить.

Преподавать математику он согласился охотно, но сразу же ехать не захотел. Сказал, что раз нанялся косить, то обязан выполнить эту работу. Юра приехал за ним вторично, и они вместе ночевали на сене. Когда высыпали звезды, Никандр Ильич показал, где какая, и очень интересно рассказывал о них. Юра спросил, как бы побывать на планетах. Никандр Ильич засмеялся. Лицо у него широкое, добродушное, а смеялся он, будто кашлял…

— Живет, Юра, — начал он, — в городе Калуге и преподает там математику и физику Циолковский Эдуард Константинович. Друг моей молодости по Москве. Оглох теперь, бедный… Вот он рассчитал и предложил систему космических кораблей для полета на другие планеты. Смеются, Юра, над ним, свихнувшимся мечтателем называют. А он настоящий ученый, большой физик и инженер. Так-то-с, юный друг! Но я верю, в твое время, когда ты вырастешь, ракеты Циолковского понесутся ввысь, к Луне, Марсу, Венере. И один из кораблей, может быть, поведешь ты!

Никандр Ильич встал во весь рост и энергично поднял руку к звездам. На фоне темного неба фигура его казалась высокой и молодой.

Сейчас тоже мерцают и зовут звезды, созвездия, туманности…

Грохнул выстрел в ближнем саду графа. Из Судака донесся женский голос — звали какую-то Олю: «Оля, Оля, иди спать! Иди домой скорее!» И снова тихо-тихо. Скучно!

Юра крадется по боковой дорожке неслышно, как краснокожий индеец из племени Гуронов. Справа и слева застыли в строю враги, видны их темные силуэты. Впереди на конях стоят командиры. Конечно, Ганна сказала бы, что это не солдаты, а виноградные кусты, а командиры — яблони. Она не понимает, что они так ловко замаскировались. А сама верит в чертей, в домовых, боится заговора, дурного глаза…

Потом Юра берет прутик — саблю и марширует по дорожке, принимая парад войск. Он — Суворов и сейчас поведет войско в бой. Полки неприятеля во главе с Османом, пашой турецкого султана, притаились за рекой. Нужна разведка. И Юра по-пластунски ползет с берданкой в руке.

Шорох слева. Кто-то крадется… Это вражеский лазутчик, «перекинувшийся» жабой. Взять его живьем! Вперед! Можно бы ударить прикладом. Впрочем, жабы полезные. Их не надо убивать.

Шпион, наконец, сознался. Его послал Осман. Главное — упредить замысел врага. Ночную тишину нарушает отчаянный вопль: «Ура-а-а-а!» Затем у реки гремит выстрел. «Ур-а а-а!» — разносится по притихшей Судакской долине.

…На крик из дома выбегала Ганна. Она боялась темноты и звала издалека. Юра не отзывался. Волей-неволей она шла глубже в сад. Тогда Юра неожиданно выскакивал из засады:

— Руки вверх! Сдавайся, негодяй!

Ганна пугалась и сердилась, но быстро отходила. Когда шли домой, она обычно рассказывала о том, что делается в Эрастовке. Жалко, письма от родных приходили редко, а Юре очень интересно — как живет Тимиш?

Ганна не умела сочинять письма, и он советовал ей:

— Напиши о море и генуэзских башнях, как собирали кизил, о сердоликах, винограде, как сторожим.

— Очень это им нужно! — отвечала Ганна. — Они спрашивают, делят ли у нас помещичьи земли и вышла ли я замуж.

— Выходи за Макса, — дразнил ее Юра.

— Та ты шо? — Ганна даже обиделась. — Вертихвост, вот он кто. Брехло!

— Правильно! Мы ему дохлую кошку подкинули, когда он по-немецки секретничал с колонистами. Соотечественников, говорит, встречать будем.

— Ты откуда знаешь?

— Слышал.

— Может, он шпион?

— Вот зд орово! — обрадовался Юра.

Свои подозрения Ганна сейчас же сообщила Юлии Платоновне.

— Чепуха! — заявила она и как пример, до чего может дойти шпиономания, рассказала о Максе и колонистах графине Варваре Дмитриевне.

— Абсурд! — объявила Варвара Дмитриевна. — В Судаке нет военных объектов, воинских частей. Судак находится далеко от стратегических пунктов и дорог.

Говоря это, она, видимо, повторяла чьи-то слова. А блистать осведомленностью Варвара Дмитриевна любила. Как только она узнавала от мужа какую-нибудь новость, сейчас же раззванивала ее «по секрету» своим знакомым.

От нее Юлия Платоновна узнала о неудачном июньском наступлении русских войск, о восстании на кораблях германского флота, о выступлении генерала Корнилова. В тот день графиня прибежала радостно возбужденная и еще от ворот крикнула:

— Началось! Нам всем надо молиться о ниспослании победы нашему Минину и Пожарскому — генералу Корнилову. Он восстановит порядок в Петрограде. Давно пора ликвидировать большевиков и их гнездо в Смольном. И чего только до сих пор церемонились, не понимаю!

А Сережа, когда Юра рассказал ему об этом через несколько дней, заявил:

— В дураках осталась твоя графиня — лопнула корниловская контрреволюция! Зато Красной гвардии в Петрограде — во! — тысячи!

Нижняя веранда графской дачи, окруженная колоннами и увитая диким виноградом, стояла на высокой цокольной стене. В этой стене три ниши, в них гипсовые бюсты. Разросшийся виноград закрыл, как занавесом, и ниши и бюсты. Юра смекнул и сделал себе в средней нише «сховище». Бюст он переставил в соседнюю.

Все чаще на веранде графини собирались «местные сливки», как говорила она. Приходили солидные тучные господа, молодые повесы, офицеры, размалеванные девицы. Когда взрослые наверху играли и пели, а детей усылали, Юра усаживался в эту нишу и слушал музыку. Он любил музыку, ведь мама так хорошо играла, она окончила консерваторию. А теперь у них не было ни рояля, ни пианино. И случалось, что Юра по полчаса простаивал возле одной дачи, из окон которой неслись звуки рояля.

Сегодня вечер был тихий. Все с веранды Бернистов слышно очень хорошо, будто там сидишь. И мама там, она будет играть.

Юлию Платоновну часто приглашали в графский дом, когда там собирались гости.

— Милочка, вы так чудесно играете, приходите, украсьте наш вечер музыкой! — щебетала Варвара Дмитриевна.

Юлия Платоновна соскучилась по роялю и принимала приглашение, иногда даже приходила днем, когда никого не было, и играла своего любимого Шопена, Чайковского. Но «званые вечера» графини и ее гости ей были неприятны. Эта неприязнь иногда даже пересиливала, и она вежливо отказывалась, ложилась в постель, ссылаясь на нездоровье.

Ганна сердилась, когда Юлия Платоновна уходила к Бернистам. Сегодня в ответ на ворчание Ганны она сказала, беспомощно разводя руками:

— Ганна, ты пойми, я так соскучилась по роялю… И еще: мы здесь одни, женщины с двумя детьми, среди чужих, в такое время!.. Все-таки они интеллигентные и влиятельные люди.

— Бесстыжая эта графиня, вот что! — сердилась Ганна, когда мама ушла. — Заступится, как же! Музыкант бесплатный ей нужен, а не дружба. Я сама слышала, как она хвастает: «Никто в Судаке так хорошо не играет, как Юлия Платоновна. А без музыки какое веселье. Повезло, что она приехала!».

Взяв с Лизы честное слово, что она не выдаст, Юра привел ее в «сховище». Они сидели, прижавшись к стене, и слушали.

— Чайковский, «Первый концерт»! — шепнул Юра. — Правда, хорошо?

Он не шевелился. Его волнами охватила чудесная музыка, то будто поднимая высоко-высоко, то опуская так, что трепетало, щемило сердце. И опять — вверх…

Музыка внезапно оборвалась. Юра очнулся. Через минуту послышался женский голос, сильно в нос, «со слезой», певший: «Гдэ вы тэ-э-перь, кто вам ца-а-лует па-альцы?..».

Юра вдруг спросил:

— Лиза, а тебя целовали?

Лиза странно посмотрела на него, отодвинулась.

— Я пойду, нехорошо здесь прятаться, и неудобно сидеть…

— Ага, трусиха, боишься!

Помолчали. С веранды кто-то, завывая, декламировал: «Я трагедию жизни превращу в грезо-фарс!» Знакомый голос. Неужели Макс? Конечно, он! Пролез все-таки…

— Трусиха! — уныло повторил Юра, чувствуя, что говорит совсем ненужное.

— Не болтай глупостей! Я не боюсь даже на Алчак с моря взобраться, где крутая стена!

Юра вспомнил эти слова Лизы, когда через несколько дней, гуляя, они очутились на морском берегу под Алчаком. Скалистый склон горы снизу казался совершенно отвесным. Но Лиза сказала, что она недавно на него взбиралась.

По трещинам, в которых было много окаменелостей, они добрались до середины горы'. Когда же Юра посмотрел вниз, то даже испугался, подумал — не слезть. Посмотрел вверх. Голая вершина горы обрывалась к шиферному склону отвесной скалой метра в три. И вдруг он увидел в этой стене щель. А если добраться? И он полез. Лиза карабкалась справа, чуть повыше. Шифер осыпался под ногами и руками. Вдруг послышался легкий вскрик. Он оглянулся. Лиза, цепляясь за неровности, все быстрее и быстрее сползала. За ней, обгоняя ее, летели камни, щебенка… Эх, если бы она не смотрела вниз, то не сорвалась бы! Юра лег на живот и, больно царапаясь о камни, съехал за ней. Лиза порвала платье, разбила колени, локти. И ей запретили с ним гулять. Ну и пусть!

2

В сентябре было по-летнему жарко, но купающихся на пляже стало меньше. Дачники-мужчины в военных мундирах без погон вдруг исчезли. Женщинам было не до купанья — надо стоять в очередях за хлебом и сахаром, сушить фрукты. Хлопцы бегали купаться, но уже без прежнего азарта. Немало забот по дому, и, кроме того, наступила великая для всех судачан пора охоты на перепелов. Два жирных перепела — и вот вам вкусный борщ на семью. Женщины охотно отпускали, даже посылали мужей и сыновей на охоту.

В том, что «перепел пошел», Юра убедился, когда, возвращаясь с купанья, увидел под Алчаком отдыхающих охотников. Их было человек пятнадцать — все молодые, в красных фесках. И у каждого на руке кобчик — небольшая хищная птица из семейства соколиных. Об охоте с кобчиком Юра уже наслышался и, конечно, подошел, чтобы расспросить. Он обратился к одному, к другому, но те по-татарски отвечали:

— Не понимаю…

Только один смерил Юру презрительным взглядом и сказал:

— Пошел вон!

О своей обиде Юра рассказал Юсуфу и спросил, нельзя ли купить кобчика.

Юсуф расспросил, как выглядят охотники, зло прищурил глаза, желваки на его худых щеках заиграли, и он сердито бросил:

— Никакие они не охотники!

— А кто же?

— Так! Шатаются по берегу туда-сюда. В аулах шалтай-болтай… Под турецкую руку тянут.

— Но я видел у них перепелов.

— Много? — Юсуф сразу оживился. — Завтра же надо идти. Мама разрешит — пойдешь со мной. Слышишь? На Капселе уже стреляют.

Юра и просил, и молил, обещал выполнить любое поручение. Наконец мать смилостивилась и разрешила. Тут же был вызван Юсуф, и ему было строжайше сказано, чтобы Юра шел позади, подальше, а Юсуф стрелял в противоположную сторону.

Юсуф на все заученно повторял:

— Так точно!..

К вечеру небо над морем затянуло. Юра сидел на крыльце с книгой в руках, но читать не мог, то и дело посматривал на небо — не прояснится ли? Юсуф уехал в Таракташ. Уже совсем стемнело, когда он вернулся, ведя на веревке беленькую собачонку.

— Без собаки плохая охота, — объявил он.

— Так это же дворняжка! — огорчился Юра.

— Полукровка. Работает. Сам увидишь.

Еще затемно Юсуф осторожно разбудил Юру. Выбежав во двор, Юра увидел серое небо и потемневшую после дождя землю. Юсуф молча подал Юре берданку и патроны, за его плечами виднелась двустволка. Обрадованный Юра поскорее выбежал за ворота: как бы мама не увидела ружья за его плечами!..

Гора Георгий заросла дубняком, кизилом, сосной. Холмы, бегущие от ее подножия к морю, безлесные, густо усыпаны камнями, лишь изредка торчат низенькие кустики жесткой травы. В промытых дождями овражках и лощинах кое-где росли колючие кусты держидерева да голубели островки полыни. Лишь вдоль высохших русел виднелись корявые маслины да куст боярышника и шиповника. Глянешь издали — безжизненный «лунный» пейзаж, каменный, сухой, как кость, продуваемый ветрами. Он навевал тоску на всех, кроме охотников.

Из-за Синей горы взошло солнце, все преобразив: зажелтела глина, зазеленели кусты, сизой стала полынь, покраснели камни. Взгорья эти, обычно лишенные запахов, теперь, после ночного дождя, наполнились острым ароматом полыни.

Собачонка, бежавшая впереди, вдруг остановилась. Шагах в трех перед ней стелился по земле куст держидерева. Юра оглянулся на Юсуфа. Тот снял двустволку, взвел курки.

— Я! — ревниво прошептал Юра и поднял берданку к плечу.

— Ты, ты! А когда промажешь — я! Видишь перепелку?

Юра всматривался в куст. Его стебли стелились по земле, а рядом то ли серые камешки, то ли перепелки. Юра шагнул вперед. Рука Юсуфа удержала его на месте.

— Спугнешь. Сидячую стреляй. Иди за мной. Учись.

Юсуф двинулся боком, обходя куст шагах в десяти.

Рядом шел Юра, сжимая ружье. Они обошли полкруга, когда Юсуф остановился и спросил:

— Видишь?

Перепелка лежала под кустиком полыни и не улетала. Юра поспешно прицелился.

— Разобьешь! — шепнул Юсуф. — Отойди шагов на десять.

Юра отошел, прицелился и выстрелил. Перепелка взметнулась над кустом и шумно полетела. Выстрел Юсуфа сбил ее.

Юра подбежал и отнял перепелку у собаки.

— А свою перепелку почему не берешь?

— Мою?

— Под кустом полыни. Это вторая.

Юра метнулся назад. Его перепелка, его первая перепелка лежала почти на том же самом месте. Он схватил ее и даже чмокнул, но тут же смутился.

Взобрались наверх и пошли по другой ложбине, на Капсель. Здесь ложбины были шире, поросли высокой полынью. И Юра забыл обо всем. Через час он расстрелял все свои пятнадцать патронов.

Юсуф дал ему свою шомпольную двустволку и сказал:

— Будем стрелять по очереди.

По взгорьям и лощинам они дошли до пруда Хорвата, и здесь, в жидкой тени маслин, Юсуф расстелил платок, достал из сумки хлеб, помидоры, виноград, яблоки.

…Солнце пекло. Собачонка лежала на животе, высунув язык, и часто-часто дышала. Послышался звон колокольчиков. С дальнего склона спускались белые и черные точки.

— Отара идет, а там волкодавы. Пошли! — сказал Юсуф.

Домой они шли победителями. Юра добыл девять, а Юсуф — сорок три перепелки! Вот это охотник — Юсуф!

Вбежав на веранду, Юра гордо выложил на стол перепелов.

— А почему берданка у тебя, а не у Юсуфа? — встревожилась мама.

Пришлось признаться. Мама рассердилась. Она хотела вызвать Юсуфа. Юра умолял не делать этого, он сам виноват! Наконец мама сдалась, но поставила строгое условие: Юра должен охотиться только с Юсуфом.

— Плохо то, — сказала она, — что ты ни о чем, кроме охоты, говорить и думать не можешь. А ведь скоро начнутся занятия. Ты обещаешь отлично учиться?

— Обещаю! — Юра радостно улыбался. Еще бы! Он будет охотиться со своим ружьем!

Вечером Юсуф показал Юре, как выбивать из патронов стреляные пистоны, вдавливать «барилеем» новые, как заряжать патроны на летящую и на сидящую перепелку.

— Никаких патронов, — сказал Юсуф, — не хватит, если большая высыпка. Поэтому охотники берут с собой запас пороха, дроби и пистонов и там, на месте, заряжают. Расстреляют патроны, сядут, набьют — и снова!

Юсуф посмотрел на небо. Над морем оно было чистое, ни облачка.

— Завтра охоты не будет. Все перепела улетели в Турцию. Их увел перепелиный король, — сказал он.

— Что это за король?

— Как-нибудь покажу.

На следующий день Юра побежал на Капсель без ружья, чтобы проверить. Перепелов не было.

— Зря не бегай, — предупредил Юсуф. — Лучше слушай! Будет стрельба, значит, есть перепела.

Отныне Юра просыпался затемно и вслушивался, до звона в ушах вслушивался в предрассветную тишину.

3

Октябрь — время сбора винограда. Еще за неделю из тарапана выкатили пустые бочки и, залив их кипятком с золой, катали по двору, опоражнивали, заливали чистой водой, снова катали. У Юры дел по горло. Он с азартом мочил тонко нарезанные полоски бумаги в расплавленной сере и раскладывал их для просушки. А потом поджигал тонкую серную бумажку — она загоралась синим пламенем, распространяя удушливый запах, — и опускал горящую бумагу в отверстие бочки. Затем надо было заткнуть отверстие деревянной пробкой — чоком, а когда бумажка догорит, осторожно вынуть ее озолившийся остаток, выбросить и загасить огоньки в бочке. В этом ему помогала Оксана. Она гораздо осторожнее Юры вынимала серый пепел из бочки и хвасталась, что девочки ловчее мальчишек.

В тарапане тоже убирали. Ганна мыла каменный ящик, тазы, ушаты, деревянные ведра, которые здесь почему-то называли шайками.

В Судаке бытовала древняя традиция виноделов: все соседи и знакомые приходили друг к другу на сбор винограда и трудились бесплатно.

Юра позвал Колю, Степу, Манаса и Сережу. Лиза и Вася тоже пришли, но у Васи разболелась голова, и он вскоре ушел. Всех сборщиков, а их собралось около двадцати, Юсуф повел в дальний конец сада, к реке. День был солнечный, веселый.

— Начали! — крикнул Юсуф.

— Делай так! — сказал Али. Он подставил деревянную шайку под кисть винограда и чиркнул ножом-пилочкой по ножке. Кисть упала в шайку. — А из середины куста бери так, чтобы ягоды не сыпались. — Али резал быстро.

Мужчины стояли возле длинных ушатов, куда входило шаек шесть-восемь, и ждали сборщиков; ушат винограда относили, взявшись за ручки с двух сторон, в тарапан, где ссыпали в ящик.

Собирать было весело. В полдень все уселись завтракать под навесом. Были поданы настрелянные Юрой и Юсуфом перепела и жареная скумбрия с помидорами. Мальчики рассказывали о своих похождениях.

— Давайте носить ушаты! — предложил Коля.

И.они отвоевали ушаты и кричали сборщикам:

— Давай-давай!

Нести ушат было тяжело, но достойно мужчины. К вечеру каменный ящик с верхом завалили виноградом, больше некуда. Счастливый, чудесный день!

Юсуф и еще двое мужчин закатали штаны, вымыли ноги и полезли на гору винограда. Они начали давить виноград от задней стены. Из отверстия ящика в подставленный ушат полился виноградный сок — сусло. Все пробовали, и Юра выпил стакан. Потом Ганна зачерпнула ведро сусла, налила в казан и поставила на костер варить бекмес — виноградный сироп.

Юра тоже захотел давить.

— Давай-давай! — кричал Юсуф.

Виноград под ногами был теплый, пах мускатом. Ноги двигались в жидком месиве. Руки опирались на гору винограда впереди. Будто танцуешь. А внизу Франц Гут и другие пробуют сусло и говорят о сахаристости, о качестве будущего вина.

Собирали два дня. После уборки мальчики пошли по винограднику джимболосить — высматривать в кустах оставшиеся грозди — и насобирали еще по ведру винограда. Это был их виноград. Потом пошли помогать соседям.

Начались занятия в гимназии. Совсем некстати. Тут самая охота, а надо идти в класс…

В первый раз в гимназию шли вместе: Юра, Лиза, Франц Гут. Шли напрямик: через сады, по тропинкам. Когда убрали урожай, через сады можно было ходить во все стороны. Затем на Ферейновскую горку и вниз, к большому одноэтажному зданию. В двухэтажный дом возле моря гимназию перевели позже, когда она уже стала называться трудовой школой второй ступени.

Удивительно, что на школьном дворе было не очень шумно. Шумели главным образом маленькие. Мальчики и девочки учились вместе. Когда Надежда Васильевна, учительница, обходила родителей, уговаривая их определить детей в училище, где по программе гимназии будут преподавать лучшие учителя Москвы и Петрограда, волей судьбы заброшенные в Судак, она сама предупреждала, что класс будет очень «пестрый».

И действительно, в классе были не только бывшие гимназисты и гимназистки, но и реалисты, ученики коммерческих училищ и даже двое из кадетских корпусов. А национальностей — не пересчитать: русские, украинцы, немцы, армяне, греки, евреи, татары, болгары и даже один англичанин, один турок, один итальянец, один француз. Все они отлично говорили по-русски и, конечно, на своем родном языке. А многие знали и другие языки.

В этом разноликом классе коренные судачане и те чувствовали себя новичками и держались скованно. Девочки стали садиться за парты с правой стороны от прохода. Мальчики, помявшись, уселись с левой. Но были и «смешанные» парты. Инна и Боря Холодовские сели вместе. Юра, поскольку четверо его друзей уже заняли две парты, сел вместе с Лизой. И никто не показывал на них пальцами, никто не хихикал.

Одеты все по-разному: кто в своей прежней форме, кто в «вольном». Утром Юра натянул было старую гимназическую форму, но рукава и брюки оказались настолько коротки, что он быстро переоделся. Только и осталось от форменной одежды, что ремень с гербом гимназии на бляхе.

Все, кроме судачан, казались чересчур чопорными, держались, как взрослые. Но самой взрослой, поразившей Юру печальным выражением красивого лица, была Рая Терник.

О ней Коля сказал так:

— У Раи во время погрома в Бердичеве черносотенцы убили папу — портного. А мама, сестра и братья сгорели в подожженном доме: дверь погромщики заперли… Рая живет у двоюродной бабушки — тети Сары. Знаешь, она торгует семечками и конфетами возле магазина Триандофило. Добрая старушенция. Дает семечки в долг.

Володя Даулинг удивил Юру прической «ежиком». Узнав, что он англичанин, Юра пропел ему на большой перемене глупую песенку времен Крымской войны, вычитанную в каком-то журнале:

Англичане-дураки Труса празднуют в штаны. Эту рыжую мы рать Можем палками прогнать.

— Бокс! — крикнул Володя, подняв кулаки на уровень груди и выставив левую ногу вперед.

Юра сильно двинул его кулаком в плечо, но получил такой удар в подбородок, что еле устоял на ногах. Получив второй удар в лицо, Юра рассвирепел и повалил противника на землю. Тот закричал:

— Не по правилам!

Их сразу же окружили. И старшеклассник Вильям Гарнет потребовал возобновить бокс «по всем правилам». Но тут звонок позвал в класс.

И Володя сердито и в то же время мирно сказал:

— Ты зачем оскорбляешь нацию союзника!

— Нацию? — удивленно переспросил Юра. Такое ему и в голову не приходило.

Открытой национальной розни в классе не было. Но все же скоро на партах произошла перетасовка. Княжна Трубецкая не захотела сидеть рядом с Раей. Правда, через несколько дней Трубецкая ушла из гимназии. Учителя стали приходить к ней на дом.

Когда оба — Юра и Володя — явились в класс с плохо отмытой кровью на лицах, помятые, Надежда Васильевна спросила:

— Что случилось?

— Крымская война! — выкрикнул Колька.

— Это наше личное дело! — ответил Володя.

И Юра повторил понравившиеся ему слова:

— Личное дело!

Учительница только сказала:

— Садитесь. А теперь примемся за наше общее дело: напишите сочинение о том, как каждый из вас провел лето.

Юра написал об охоте на перепелов.

Странный класс. На уроках все сидят чинно, пай-мальчики и пай-девочки. Или в Крыму вообще так в гимназии? Совсем иначе, чем в Екатеринославе.

— Так это же отлично! — обрадовалась Юлия Платоновна. — В гимназии и пансионе вы обманывали учителей, проказничали, потому что не знали, куда девать себя, а здесь масса возможностей приложить свои силы.

Да, разных дел хватало! Воду вози, траву режь, поливай. Кроме того, нужно купаться, рыбачить, охотиться, ухаживать за Караем, ходить на Георгия и на Перчем, на Сокол, на вершину Алчака… А впереди поход к башням и стенам Генуэзской крепости.

На следующем уроке по литературе Надежда Васильевна вошла в класс с тетрадками и, помолчав, объявила, что лучшее сочинение написал Юра Сагайдак. Все посмотрели на Юру, а он покраснел так, что даже уши горели.

В тот день он помирился с Володей Даулингом. У Володи были старинные рапиры и шпаги из голицынской виллы. Решили отправиться фехтовать на крепостные стены.

4

В начале ноября, в воскресенье, Юлия Платоновна поручила Юре сходить к Сереже, поговорить с его отцом. Трофим Денисович был лучшим в Судаке бондарем. В прошлом месяце она просила его сделать несколько бочек для вина, но тогда он отказался — заказов много. Может, сейчас он освободился и примет заказ?

Сережин дом стоял возле базарной площади. Дом был, как все дома в Судаке: одноэтажный, под черепичной крышей. Рядом — садик с виноградными лозами, а на большом дворе много бочек, готовых и только начатых. Под навесом навалены дубовые бочарные клепки — гнутые ладные доски и досточки. Вкусно пахло свежей стружкой.

Трофим Денисович, сухощавый, темный, как мореный дуб, сидел на бочонке и, склонив ухо к гармони, наигрывал «Раскинулось море широко». Из-под ворота ситцевой рубахи виднелся синий якорь, нататуированный на груди: в молодости Трофим Денисович служил на флоте. У ног его, на чистом полотенце, стояла четвертная бутыль местного вина. Вокруг, на верстаке, бочонках и досках, сидели незнакомые Юре мужчины, человек пять, и тихо подпевали.

Сережа вскочил навстречу Юре, потащил за собой, усадил на верстак. И они тоже стали подпевать.

Песня кончилась. Вполголоса начали другую:

Вышли мы все из народа, Дети семьи трудовой. Братский союз и свобода — Вот наш девиз боевой!

Юра обрадовался. Он знал и любил эту песню, ее пели на демонстрациях в Екатеринославе. С особенным удовольствием, в полный голос он пропел слова:

Сами набьем мы патро-о-ны, К ружьям привинтим штыки…

Широкоплечий невысокий матрос в черном бушлате гудел басом, как шмель. Он чуть-чуть дирижировал в лад песне стаканом с вином.

— Дядя Гриша, из Севастополя! — уважительно шепнул Сережа.

Матрос поднял стакан, нахмурил широченные, сросшиеся на переносице брови и неожиданно улыбнулся.

— С праздничком, товарищи! — прогудел он. — В счастливый час!

Все отпили из стаканов. Юра сделал два глотка из Сережиного. Вино было кисловатое, чуть вязало рот и совсем некрепкое. Закусили полупрозрачным ломтиком таранки, так приятно пахнувшей дымком, морем.

— Вот что, хлопчики, — сказал Трофим Денисович, обращаясь к мальчикам, — сходили бы вы искупались, что ли… Самый раз теперь.

— Ба-а-тя! — жалобно начал Сережа. — Так это ж мой кореш по классу, Юра Сагайдак из Екатеринослава. Он рабочегвардейцем был, чтоб мне на месте провалиться! Его отца кадеты убить хотели. Он все наши песни знает. Ба-а-тя!

Матрос Гриша хмыкнул, будто сказали что-то очень смешное.

Трофим Денисович развел руками:

— Сильна, видать, в Екатеринославе Красная гвардия! С такой не пропадешь… Все буржуи с одного переляку подохнут… Ладно. Ничего особенного в разговорах наших нет. Все газеты об этом пишут.

Мальчики остались.

Из оживленных, радостных разговоров взрослых и от Сережи Юра узнал, что в конце октября в Петрограде восстали рабочие, солдаты, матросы. Временное правительство свергнуто, министры арестованы. Керенский сбежал. Всероссийский съезд Советов объявил в России власть Советов. А председатель нового рабоче-крестьянского правительства — Ленин. В Москве рабочие-красногвардейцы и солдаты в уличных боях тоже разгромили юнкеров и офицеров, заставили их сдаться. На улицах из пушек палили! Над Кремлем — знамя Советов.

— Кронштадтская братва к нам в Севастополь делегацию прислала. Привезла она из Питера «Воззвание к гражданам России», — сказал Гриша и вытащил из бушлата листки. — Подписано товарищем Лениным. А потом еще декрет «О мире» — конец кровавой войне за интересы капиталистов! И декрет «О земле» — всю землю трудящимся крестьянам!

Листки пошли по рукам.

— Кронштадтцы рассказывают, — продолжал Гриша, — что матросы, солдаты и красногвардейцы Зимний дворец, где Временное правительство засело, штурмом взяли. «Аврора» с Невы как грохнет холостым выстрелом, так все министры в штаны наложили. Казачьи части и юнкера Керенского и Корнилова под Пулковом в дым разбиты, многие на сторону Советов перешли. Генералы ихние поутикали. На фронтах, во всех главных городах России, в деревнях — тоже власть Советов! Поздравляю вас, товарищи, с победой рабоче-крестьянской революции. С праздником, дорогие братишки!

Гриша поднял стакан вина и залпом осушил его.

— А в Севастополе что творится! Все корабли на рейде красные флаги подняли в честь пролетарской победы» Флажками расцвечивания разукрасились. Красотища! Как на параде! По улицам демонстрация прошла, со знаменами, с революционной музыкой. Тысяч двадцать народу было, не меньше. Наши черноморцы с оружием вышли, с большевистскими лозунгами на знаменах. Буржуазия и офицерье не пикнут. Попрятались все, окна занавесили. Севастопольский Совет, как ни скулили меньшевики и эсеры, большевистскую резолюцию принял. И депешу в Питер послали Всероссийскому съезду Советов, Ленину, новой власти: «Приветствуем победную революцию! Да здравствует власть Советов! Ждем распоряжений. Севастополь». Коротко и ясно.

— Да-а, хорошие вести ты нам принес, Григорий, — покручивая ус, сказал Трофим Денисович. — Только больно ты прыток: «Флаги, музыка, вся контра передохла, советская революция победила, ура!» Ура-то, ура, это верно. Только положение еще серьезное. Так запросто буржуазия лапки вверх не поднимет. Власть взяли, верно. А вот удержать ее надо… У нас здесь, в Крыму, особенно ухо востро держать придется. Слетелось сюда воронье со всей России — офицерство, помещики, князья. От пролетарской революции спасаются. Ножи втихоря точат. И еще эти татарские вожаки воду мутят, Крым под Турцию тянут. И немцы. И господа кадеты… И эсеры с меньшевиками туда-сюда, туда-сюда… Нет, Гриша, выпьем за новую власть советскую, за товарища Ленина и большевистскую партию, но дела только начинаются. Ладно… А вы, хлопцы, идите себе до моря, купайтесь. У нас свой разговор будет. Обсудим положение, товарищи.

Мальчики поднялись, зашли в дом. На стене Юра увидел ружье.

— Какое красивое! — заметил он.

— Централка. Зауэр… На зайцев.

Тут Юра вспомнил, что он не выполнил поручения мамы. Он вернулся во двор, передал ее просьбу Трофиму Денисовичу и, не удержавшись, сказал:

— Ружье у вас замечательное!

— А ты разве охотник? Ладно, завезу вам бочки в следующее воскресенье, когда на охоту поеду. Хочешь с нами?

Юра покраснел. Трофим Денисович подмигнул ему и расхохотался.

5

Пришло долгожданное воскресенье. Рано утром к даче подъехал Трофим Денисович. С ним на подводе сидели Сережа и матрос Гриша, все с ружьями в руках. Юлия Платоновна, довольная привезенными бочками, без особых разговоров согласилась отпустить Юру на охоту.

Пока Трофим Денисович возился в тарапане, Юлия Платоновна попросила его осмотреть всю их винодельческую утварь. Гриша беседовал под шелковичным деревом с Ганной. Удивительно, до чего быстро они познакомились! Матрос уговаривал ее поехать с ними на охоту.

— Я научу вас зайцев стрелять! — балагурил Гриша. — Первостатейный охотник из вас получится. Вон как ловко вы меня глазками подстрелили, как зайца, сразу наповал.

— Ну вас, тоже скажете! — смеялась Ганна.

Выяснилось, что ее брат, матрос-минер, служит в Кронштадте, только давно не пишет.

— Да ну?! — обрадовался Гриша. — Выходит, что мы с вами с одной улицы, можно сказать. А что не пишет — не беспокойтесь. Теперь у кронштадтской братвы дел по горло! Советскую рабоче-крестьянскую власть грудью заслонить надо, контрреволюцию за горло брать!

Прощаясь и усаживаясь на подводу, Гриша сказал:

— Очень приятно было познакомиться, поговорить. Разрешите, барышня, пригласить вас в свободный вечерок в хорошую компанию: посидим, споем, потанцуем. Сеструхе флотского товарища всегда мое уважение и бережение. Не сомневайтесь, сестренка!

Ганна вспыхнула и вприпрыжку, как никогда не бегала, побежала в сад.

«Кривляется, — подумал Юра. — Все они кривляки…».

На Капселе к ним присоединились другие охотники, поджидавшие в условленном месте. Юра с удивлением увидел добродушное лицо очкастого учителя математики Никандра Ильича. Он был без ружья. Кроме Гриши, в компании оказались еще два матроса: один скуластый, с усиками, с маяка на мысе Меганом, второй — севастополец, дядя Ваня. На ленте его бескозырки золотом блестело слово «Гаджибей». Севастополец, высокий, костистый, смуглый, тоже был без ружья, но на ремне, перекинутом через его плечо, висел пистолет маузер в большой желтой деревянной кобуре. Был еще человек, в мягкой шляпе, с небольшой бородкой — «товарищ Василий», из Феодосии. Всего собралось двенадцать человек.

Решили охотиться по склону Георгия. Охотники рассыпались цепочкой и скатывали вниз камни. Зайцы выскакивали и мчались в гору. В них стреляли. Потом пошли по краям узких лощин и тоже камнями выгоняли зайцев из кустов. Матрос с «Гаджибея», дядя Ваня, стрелял из маузера. Оказывается, что из деревянной кобуры и пистолета, если их сцепить, получается маленькая винтовка. Приложил кобуру-приклад к плечу — стреляй, патронов в магазине много. Дядя Ваня очень метко стрелял.

У всех уже было по два-три зайца, даже у Сережи был один, а у Юры ни одного.

— Пошуруй кусты вон в той ложбине, — посоветовал Трофим Денисович, указывая на невысокие кусты держидерева, окруженные жесткой травой.

Юра ткнул ногой в один куст, второй, десятый… Пусто! Он бросил камешком в дальний куст, возле которого в траве темнело что-то вроде норы. Выскочил заяц. Высоко вскидывая задние ноги, он припустил в сторону. Юра даже не успел ни обрадоваться, ни взволноваться. Он мгновенно навскидку прицелился и выстрелил. Есть! Заяц завалился на спину. Первый заяц!

Охота удалась на славу. Сели закусить. Развели костер. Вот уж когда Юра наслушался охотничьих историй!

— А ну, хлопчики, принимайтесь за дело, тащите сюда побольше хворосту! — скомандовал Гриша-матрос. — Быстро, марш-марш, одна нога здесь, другая — там!

Сережа и Юра бросились в ближнюю ложбину. Скоро на поляне выросла огромная куча валежника. Костер запылал еще веселее, пламя с треском взметнулось ввысь. Когда усталые, запыхавшиеся мальчики присели отдохнуть, здесь уже шли другие, не охотничьи разговоры.

Оказывается, товарищ Василий недавно приехал из Петрограда. Он слушал Ленина, разговаривал сопредседателем Всероссийского ВЦИКа Свердловым. Как понял Юра, он пробирался теперь из Феодосии в Севастополь береговым путем, чтобы по дороге побывать в Алуште, в Ялте. Ему, конечно, не давали передышки, забросали вопросами.

— В Смольном круглые сутки кипит работа, всю ночь светятся окна. Непонятно, когда Ленин и все народные комиссары спят, — рассказывал товарищ Василий. — Никакой болтовни и пустой митинговщины! Национализировали банки. Почта, телеграф, железные дороги, продовольственные запасы, крупные заводы, арсеналы — все под строгим контролем Советов. В Смольный то и дело приезжают представители Советов и большевистских партийных комитетов со всей России. На Волге и в центральных губерниях, в Сибири и Белоруссии, на Кавказе и в Прибалтике организуются ревкомы. Чиновники бывших министерств и государственных учреждений забастовали, саботируют, думают, что без них провалится пролетарская власть. Но комиссары советского правительства — простые солдаты, матросы, рабочие — обходятся и без них. Должен сказать вам, товарищи, что в Питере и Москве железный революционный порядок. Дисциплина! По улицам патрулируют отряды рабочей Красной гвардии, солдат и матросов, латышских стрелков. Разъезжают грузовики с пулеметами. Мосты, вокзалы, склады, помещения Советов надежно охраняются. Начали было бесчинствовать шайки анархистов и уголовников, так их беспощадно укротили, разоружили. Буржуазию, офицерье, можно сказать, держат на мушке! — закончил товарищ Василий.

— А как насчет контрреволюции? — спросил дядя Ваня. Он до сих пор молча сидел в сторонке и старательно разбирал и чистил свой маузер.

— Открытые выступления контрреволюции разгромлены. Керенский вызвал «дикую дивизию» и казаков было на Питер и Москву, но они даже не доехали. Солдаты и казаки поарестовали офицеров и перешли на сторону революции. А вот на Украине настоящая контрреволюция орудует. Центральная Рада — это осиное гнездо под флагом самостийной Украины.

— Ас чем ее едят, эту Центральную Раду, кто там панует? — поинтересовался Трофим Денисович.

— Паны пануют, — мрачно проговорил товарищ Василий. — Объявила себя Рада всеукраинским правительством, не признает, конечно, советской власти. Всякой твари по паре в этой Раде найдешь. Сахарозаводчики и помещики, бывшие царские держиморды и болтуны эсеры, шахтовладельцы и кулацкие атаманы, какой-то петербургский профессор — все они вдруг объявили себя щирыми украинцами, понадевали жупаны, отпустили запорожские усы. «Никаких классовых интересов быть не может, — кричат они. — Есть только национальный интерес». Ну обдурили часть селянства, войско жупанное собирают. Тоже мне «сичевик» — господин помещик Бродский! В Екатеринославе и на донецких шахтах разгоняют Советы, арестовывают сознательных рабочих, разоружают отряды рабочей гвардии.

Юра, до сих пор слушавший разговор вполуха и больше интересовавшийся маузером дяди Вани, при последних словах товарища Василия вскочил.

— Рабочегвардейцев в Екатеринославе разоружают?! — неожиданно для себя Громко выпалил Юра. — Так там же дядько Антон, Палей! У них винтовки; гранаты, пулемет есть… Попробуй-ка отнять! Пусть только сунется Бродский!

Все с удивлением обернулись к Юре. Он смешался, смутился так, что даже кончики ушей покраснели.

— Этот хлопчик с Екатеринославщины приехал, — объяснил Гриша-матрос. — Вот и вскипело его сердце. Боевой!

Товарищ Василий внимательно посмотрел на Юру и серьезно, как взрослому, сказал:

— Я тоже так думаю, товарищ. Не отнять оружия у рабочего класса, раз он уже взял его в руки…

Юра покраснел еще больше, неловко отошел в сторону и уселся за широкой спиной дяди Вани. Теперь он старался не пропустить ни слова из разговора взрослых.

— У нас в Крыму такая карусель пошла, что успевай только правительства считать, — говорил Трофим Денисович. — Собрались крымские буржуйские тузы на губернский съезд и объявили всекрымской властью кучку своих главарей. Название дали: «Совет народных представителей».

— А наша матросская братва называет их «Советом народных предателей»! — сказал Гриша.

— Вот это правильно! В точку! И меньшевики с эсерами, как холуи, им прислуживают. В вороньей стае по-вороньему и каркают. А еще социалистами себя называют. Так… Значит, «Совнарпред» — это одно правительство. А в Бахчисарае татарские тузы, муллы и торговцы собрали свой курултай — «парламент» и назначили «Директорию». Тоже крымское правительство! Объявили: «Крым — только для мусульман». Набрали эскадроны бандитов и головорезов, поналезло туда и русское контрреволюционное офицерье. Эти не то что аллаху — сатане на службу пойдут, только бы против народного интереса! А во главе сопляк Сейдамет. Я его знаю, он сын богатого алуштинского торговца, выкормыш турок, учился в Стамбуле. Тянет Крым под турецкую руку. Потом «Штаб крымских войск». Там генеральская лавочка, втихоря собирают офицерскую контру, чтобы придушить Севастополь и пойти походом на Советскую Россию. Все они грызутся между собой, как пауки в банке. Но боятся только одного: установления советской власти в Крыму. Вместе зверствуют, запугивают население, распространяют о большевиках вранье. Сговариваются с Центральной Радой, донскими атаманами, немцами. Когда же, товарищ Василий, дадим им коленкой? Пора Крыму быть советским!

Молчавший до сих пор Никандр Ильич снял свои толстые очки и неожиданно для всех, ни к кому не обращаясь, заговорил:

— Древняя крымская земля знала много войн, много разных полчищ прошло через нее с мечом и огнем. Знала она и великие народные возмущения. Битвы за лучшую жизнь и свободу против угнетателей народных никогда не были легкими…

Он помолчал и, прищурившись, оглядел величественный полукруг скалистых горных вершин.

— Во времена Древнего Рима, две с лишним тысячи лет назад, — продолжал глуховатым голосом Никандр Ильич, — сложилось на Крымском полуострове, в этих местах, от Керчи до Феодосии, независимое Боспорское царство. Населено оно было скифами, таврами, а господствовали там римские выходцы и местная знать. А на противоположных, южных берегах Черного моря возникло сильное Понтийское царство. И вот понтийский царь Митридат Евпаторийский решил подчинить себе независимый и богатый хлебом, вином, мехами и рабами Боспор. Он двинул на Крым боевые галеры…

Юра и Сережа жадно слушали старого учителя, боясь шелохнуться. И взрослые придвинулись поближе к Никандру Ильичу. Дядя Ваня отложил в сторону свой маузер, расстелил бушлат и, подперев тяжелый подбородок кулаком, слушал как завороженный.

— Испугался боспорский царь Перисад, испугались богатые и знатные боспорцы и пошли на сделку с чужеземными завоевателями. Они продали независимость своей родины, согласились стать данниками понтийцев и тайно откупились, обещав отдать в рабство Митридату много тысяч людей.

Народ узнал об этом. Скифы, свободные крестьяне и рабы местных магнатов поняли, что подпадают под двойной гнет: своих рабовладельцев и иноземной власти. Началось грозное народное восстание, главной боевой силой которого стали храбрые скифы. Царь-предатель Перисад и его приспешники были убиты. Восставшие избрали своим вождем и царем раба, по имени Совмак. Он ввел новые порядки и отстоял независимость государства. Он сумел прогнать от берегов Крыма понтийских захватчиков, защищал интересы крестьян и ремесленников, освободил от рабства много скифов. Археологи нашли древние боспорские монеты с изображением народного избранника. Два года правил Совмак. Митридат безуспешно посылал карательные экспедиции для подавления восстания. С большим трудом понтийским военачальникам удалось сломить свободный Боспор. Жаль, что тысячелетия скрывают от нас подробности восстания и правления Совмака… Да… Еще в глубокой древности рабовладельцы, господствующие классы готовы были предать свою родину и продать свой народ ради своей шкуры. Вот и все эти крымские «правительства», о которых рассказывал Трофим Денисович, чем-то смахивают на боспорского царя-изменника Перисада…

Юра с интересом, как-то по-новому посмотрел на окружавшие горы, представил себе бои на море, множество судов с высокими лебедиными шеями. Тысячи мчавшихся по долине всадников в шлемах, стреляющих из лука. А может быть, не с луками, а с широкими мечами? Интересно, каким оружием воевали две с половиной тысячи лет назад? Дмитро Иванович искал скифское оружие, он бы мог рассказать… Надо завтра спросить у Никандра Ильича. Сейчас Юра спрашивать постеснялся. Товарищ Василий начал задавать Никандру Ильичу какие-то непонятные вопросы, слышались слова: «экономика, социалистический, социал-предатели, диктатура пролетариата» и какие-то совсем непонятные.

Мальчиков снова послали за хворостом. Собирая хворост, они вспугнули зайца. А взрослые были заняты серьезными спорами. И Юра не посмел спросить у Никандра Ильича, как воевали скифы и древние рабы. Когда мальчики решили, что хвороста уже достаточно, и улеглись возле костра, взрослые задумчиво молчали.

Гриша-матрос вдруг сказал:

— А надо бы, братва, дать одному из наших черноморских кораблей имя «Совмак». По справедливости… — И потом, расправив широкую спину в полосатой тельняшке, негромко затянул низким басом:

Вихри враждебные веют над нами, Темные силы нас злобно гнетут…

Товарищи подхватили:

В бой роковой мы вступили с врагами, Нас еще судьбы безвестные ждут…

Вот что Юра любил больше всего! Революционные песни волновали его почти до слез. Они объясняли, говорили ему о революции больше, чем самые умные и длинные разговоры.

Но мы поднимем гордо и смело Знамя борьбы за рабочее дело…

Пели люди вокруг костра.

И Юре казалось, что он готов сейчас повторить все подвиги Геракла.

На следующее утро в гимназии рассказ Никандра Ильича о скифах знала вся четверка. Хлопцы решили, когда будет время, заняться поисками остатков скифского оружия.

Глава IV. «МЫ ИЗ СЕВАСТОПОЛЯ».

1

Декабрь! В Эрастовке давно все уже покрыто снегом и хлопцы катаются на коньках. А тут все еще осень: льют дожди, над горами висят низкие, тяжелые облака. Иногда вершины гор становятся совсем белыми. И трава по утрам в белом инее. Однажды утром на реке даже появился тонкий и звонкий, как стекло, ледок. Юра обрадовался — зима пришла! Но на обратном пути из гимназии он с огорчением увидел, что ледок исчез.

Интересно изо дня в день наблюдать за этой странной зимой. Почти половина листьев осталась на деревьях. На виноградных кустах еще много зеленых. Ну и зима!

В гимназию надо идти больше двух километров по садам и виноградникам, через реку, где прыгаешь с камня на камень, через Ферейновскую горку. Идешь в курточке, шинель уже тесна, а на ногах постолы — четырехугольные куски сыромятной кожи, стянутые ремешком по верхнему краю. Теперь многие так ходят: ботинки стоят слишком дорого. В постолах ходит Юсуф. В постолах очень удобно лазать по горам.

«Ох, начинаются мучения», — думал Юра, открывая после обеда ранец. Тут бы сбегать с берданкой, а надо готовить уроки. А чего проще, поднимись на Пилав, и даже с половины горы можно увидеть при накате на море, а особенно перед заходом солнца, как утки тянут на реку. Видно даже, где они опускаются. Подходи и стреляй из-за кустов по сидящим внизу уткам. Или еще проще: если подняться на калыбную плотину и осторожно выглянуть, то под самым носом увидишь плавающих уток…

А лучше всего пойти с охотниками за зайцами на Георгий. Но для этого нужно полдня. А тут эти уроки, уроки, уроки… Но надо терпеть. Ведь он дал маме слово учиться на пятерки, иначе она и в воскресенье не отпустит на охоту. Вот и стараешься. Но и по воскресеньям мама долго ворчит и с неохотой отпускает. Однако когда он приносит утку, то и Ганна и мама очень довольны.

Однажды на большой перемене Степан предложил друзьям завтра «бартышать», то есть прогулять.

— Айда, хлопцы, на море, под парусом гулять! Батя в Феодосию едет — лодку можно взять. Выгребем за Алчак и поднимем парус!

Юра заколебался: мама узнает, право на охоту потеряешь…

— А мы без тебя рванем!

И он не устоял.

С утра Степа, Сережа, Коля и Юра пошли в гимназию честь честью, взяв ранцы. Но по дороге они запрятали ранцы в маленькой пещере, завалили их камнями и «дунули» к берегу. Они шли буйной, вольной ватагой по взгорьям, сторонясь хоженых дорог, орали, пели песни, скатывали камни, до оскомины наелись кизила.

Накат у берега был небольшой, но ветер свежел. Гребли двое, каждый на одном весле, двое отдыхали. Когда вышли за Алчак, установили мачту и не сразу — запутались в такелаже — подняли парус. Баркас так положило набок, что парус поспешили опустить.

— Кто опустил? — закричал Степа. — Зачем?

Юра и Сережа виновато молчали. Степа снова поднял парус, закрепил шкоты, и баркас понесся… Он взлетал с волны на волну. Из-под носа летели брызги. И все было бы хорошо, если бы Степа, ставя парус по ветру, не повернул баркас так круто. Их сейчас же положило набок. Вода в декабре холодная. Добро, что недалеко от берега. Они бы и сами выгребли, держась за баркас, и незачем было греку Афиде идти к ним на помощь, «спасать». Выбравшись на берег, мальчики сейчас же побежали греться в дом к Степану. Он стоял у самого моря, в ряду таких же одноэтажных домиков под черепичной крышей.

Мокрые, взбудораженные, они шумно ввалились в комнату… и очень смутились. В комнате было полно гостей, накурено, на столах стояла закуска и кувшины с вином.

— Откуда вы такие сорвались? — сердито спросил отец Степана, похожий свисающими усами на моржа.

Долговязый Степа, переминаясь, стоял посреди комнаты и вместо ответа глупо сказал:

— Ты ведь в Феодосию уехал, батя…

— Эге. Я в Феодосии теперь, это точно. А здесь только мой двойник выпивает…

От дружного хохота гостей качнулась, казалось, висячая лампа. Степа попытался укрыться за спинами друзей, но не получилось: он торчком возвышался над их головами.

— Так кто же вас купал в море? — продолжал отец.

С веранды вошел старший брат Степы и сказал:

— Тоже морячки! Да их опрокинуло с нашим баркасом. Прибежали сушиться. Афида их из моря вытащил.

Отец рассердился. Он перестал улыбаться и так посмотрел на Степана, что тот вроде бы стал меньше ростом.

— Ладно, — сказал отец. — Серьезный разговор впереди. А сейчас согрейтесь, выпейте по стакану вина, а потом вами мать займется, накормит. Поскидайте одежду, пусть у плиты посушится. — И он показал Степану здоровенный рыбацкий кулак.

Юра огляделся. В комнате сидели знакомые рыбаки, несколько матросов. С радостью он увидел и дядю Ваню с «Гаджибея».

Пока ребята медленно, по очереди пили из граненого стакана терпкое красное вино, дядя Ваня продолжал прерванный их приходом рассказ. Голова его была повязана белым бинтом, и бескозырка чудом держалась на самой макушке.

Дядя Ваня только что вернулся из-под Ростова-на-Дону, где отряд черноморцев целую неделю вел тяжёлый бой с белоказаками атамана Каледина. Еще в ноябре, по решению Черноморского флотского съезда, небольшая флотилия вышла из Севастополя на помощь ростовскому Совету.

— Вместе с ростовскими красногвардейцами бились мы с калединцами беспощадно, — говорил дядя Ваня. — Косили белое казачье сотнями. «Полосатая смерть!» — кричали казаки и поворачивали коней назад, когда наша братва в тельняшках грудью выходила на них. Мы — из Севастополя — показали белякам, что значит матрос революции! Но что поделаешь, они все на конях, а мы пешие. Против каждого нашего они выставляют десять конников. Запросили мы подкрепление. Отказали нам эти гады, меньшевистские и эсеровские управители севастопольского Совета. Пришлось взять на борт братву и красногвардейцев и отчаливать. Душа горит! — выкрикнул он и рванул на себе тельняшку.

— Интересно получается! — сказал кто-то из дальнего угла комнаты. — Матросы на всех кораблях черноморских, рабочие Севастополя — все стоят горой за власть Советов, за ленинское правительство, за большевиков! Жизней не жалеют! А в севастопольском Совете верховодят меньшевички и эсерики. Да к чертовой бабушке гнать их надо, переизбрать Совет!

Юра всмотрелся и увидел, что говорит тот молчаливый матрос с маяка на мысе Меганом, который был на заячьей охоте. Но тут пришла мать Степана и увела мальчиков сушиться.

— Почему так поздно? — строго спросила мать, когда Юра вечером явился домой.

— Заходил в гости к Степе, — ответил Юра и побежал к Лизе узнать, что задано.

Вернувшись, он застал дома бурю. Оказывается, мимо проходила их учительница Надежда Васильевна и спросила, почему сегодня Юры не было в классе, не заболел ли?

— Ты еще и врать научился?.. — бушевала Юлия Платоновна. — Кругом беда, сумятица. От отца два месяца писем не было, оказывается, он тяжело болел. А ты безобразничаешь! Вырос до потолка, а ведешь себя, как ребенок, бегаешь из гимназии. Тебя и здесь исключат! Обманщик!

Обманщик молчал, терпеливо сносил нагоняй. Но, когда Юлия Платоновна заперла берданку в шкаф и запретила охотиться, он испугался. Он просил прощения, обещал учиться только на пятерки, клялся, что никогда не будет обманывать. Лишь после этого мать установила двухнедельный испытательный срок, а до его конца берданка будет в шкафу.

2

На уроке закона божия Юра спросил отца Сергия, высокого, спокойного и добродушного старика, как понимать декрет петроградского правительства об отделении церкви от государства. Он слышал — говорят об этом.

— Вопрос не по нашей программе, но я отвечу, — сказал отец Сергий. — Во-первых, это не правительство, а самозванцы и безбожники большевики. Поход против христиан начал еще Нерон. Супостат бросал христиан львам на растерзание. Мавры продолжали эту кровавую расправу с христианами. А теперь большевики подняли руку на христианство, чтобы установить царство невежества, безбожия.

— А правда ли, — раздался дискант Сережи, — будто христиане сожгли книги Коперника на костре за его открытие, что Земля вертится? И Джордано Бруно сожгли. И Галилея священники пытали. Нам Никандр Ильич рассказывал. А ведь Земля вертится. Это теперь все знают.

Девочки зашумели, закричали:

— Ты с ума сошел! Замолчи! Как не стыдно!..

Батюшка сначала покраснел, потом степенно погладил желтыми от табака пальцами свою длинную рыжеватую бороду и произнес:

— Правда! Но то, о чем ты говоришь, — злодеяние еретиков католиков, слуг папы римского. Православные же всегда отличались терпимостью.

— А если так, — голос Сережи звенел от волнения, — то почему церковь всегда за царя была и против революции, всегда за богатых, а бедным только на небе рай обещала? И еще! Все воюющие страны, и лютеране — немцы, и французы — католики, и турки — мусульмане, и русские, — все молятся богу о ниспослании им победы. Как же бог выбирает, кому помочь? И почему, если истинно только православие, он не дал победы русскому оружию?

— Не свои слова глаголешь, отрок, а уподобляешься попугаю. А еще первый ученик! Имей свою голову на плечах.

— Вот я и считаю, что вышел справедливый декрет: все религии равны. Каждый может верить или не верить. Свобода совести! Не должно быть главной религии. И кто верит, пусть учится своему закону божию. А кто не верит, может не ходить на уроки закона божия! — сказал Сережа.

— Довольно! — прогремел бас отца Сергия. — Не позволю хулить веру, святотатствовать на уроке. Ты, Сергей, и ты, Юрий, изыдите из класса! — Перст священника указывал на дверь.

Оба встали и пошли к двери. За ними пошел и Коля.

— Вернитесь! Обратите очи ваши на икону и вместе прочтите «Отче наш»!

Сережа и Юра переглянулись.

— Или я отлучу вас от школы!

— Не имеете права! — крикнул Коля.

— Не имеете права! — повторило еще несколько голосов.

— Встать! — рявкнул священник. Все вскочили. — Все пойте!

— «Отче наш, иже еси на небесех…» — громко разнеслось по классу. К молчавшим протягивался палец священника, и те тоже начинали петь.

Когда пение закончилось, отец Сергий сказал:

— Николай, Юрий и Сергей, займите места! На первый раз прощаю. Но задумайтесь, куда вас может завести непокорство и дурномыслие. В когти к дьяволу!

— Значит, и в дьявола надо верить? — неожиданно для самого себя спросил Юра.

— Верить? — повторил озадаченный священник, и тут же загремел его бас: — Дьявол есть. Вот он! Я вижу его за твоей спиной! Он внушает тебе греховное сомнение.

Все в классе повернули головы и с интересом стали разглядывать Юру. Володя Даулинг даже приставил кулак к глазу, делая вид, что хочет получше рассмотреть дьявола за Юриной спиной.

Зазвенел звонок, отец Сергий ушел.

— Как ты смел задавать батюшке такой дурацкий вопрос? — с негодованием спросила Лиза.

— Почему дурацкий?

— Кто же сомневается в существовании дьявола?

— Я! — сказал Юра, хотя еще недавно он не сомневался.

Когда Дмитро Иванович рассказывал ему о всяких чертячьих проделках, он искренне верил в эту веселую чертовщину.

— А ты веришь, что кузнец Вакула катался на спине черта, как на аэроплане?

В класс шумно ввалились «иноверцы» — лютеране, мусульмане, католики… Им не положено было присутствовать на уроке закона божия, а они составляли половину класса.

Услышав, что класс гудит, как потревоженный улей, Франц Гут поинтересовался, в чем дело.

Девочки наперебой принялись объяснять.

— А я бы его спросил, — сказал Буся Финкельштейн, — почему, если православные так терпимы, они устраивают еврейские погромы и несут при этом иконы впереди?

— А мусульмане устраивают армянские погромы, режут маленьких детей и женщин, а перед этим просят в мечетях помощи у аллаха, — добавил Вартан Погасян.

— Потому что надо давать сдачи, — сказал Манас. — В Симферополе теперь есть еврейский батальон и погромов не бывает.

— К дьяволу чертей! Долой! — крикнул Коля.

Раздались негодующие, испуганные голоса девочек.

— Не орите! — крикнул Сережа. — Давайте по порядку. Кто хочет говорить, пусть лезет на парту.

Лиза встала на парту и затараторила:

— Бог вездесущ и справедлив! Заповеди учат нас…

— Какой бог? — крикнул Коля.

— Как — какой? — смешалась Лиза.

— Аллах, Иисус Христос, Иегова, Перун, Будда, Аллах… — стал перечислять Петя.

— Я говорю о настоящем боге, — рассердилась Лиза.

— О Магомете? — спросил татарин Сайдами, сын торговца.

— А ну вас, я серьезно… — Лиза села, вся красная.

Тогда захотел сказать Юра:

— Интересно: каждый верит только в своего бога, а в черта верят все, любых религий. Значит, боги разные, а черт у них один? Слушайте, а если не бояться черта, так как его нет, — продолжал Юра, восторгаясь новизной своей мысли, — то зачем тогда нужен бог, спасающий от черта?

Снова раздались негодующие возгласы. Все заговорили, заспорили.

— Черта выдумали! — выкрикнул Юра внезапно возникшую догадку. — Чтобы пугать им! Страху нагонять. Разные священники нужны, чтобы запугивать адом.

— Я не верю ни в леших, ни в ведьм, ни в чертей, ни в ангелов! — закричал Коля.

— От молитв толку нет, — вставил Володя. — Я молился, чтобы бог дал мне убить лисицу, а не удалось.

— Я молился, чтобы не вызвали, — вспомнил Коля, — а меня вызвали, и я схватил двойку. Религия — дурман для народа!

— Так могут кричать только большевики. Ты большевик! — объявил Франц Гут.

— А ты кто? — спросил Коля, сжимая кулаки.

— Я лютеранин… Но мы за Россию.

— У большевиков теперь не учат закону божию. Хорошо! — объявил Юра.

— Ты развращенный человек! — с негодованием крикнула Лиза.

Но почти все, кроме Лизы и нескольких девочек, согласились, что отмена закона божьего — это хорошо.

В этот день Юра и Лиза возвращались домой разными дорогами.

3

Графы Бернисты пригласили весь класс на чай. Юра думал: идти — не идти? О том, что он поссорился с Лизой, взрослые не знали. На людях они обменивались двумя-тремя словами. Юра решил пойти.

Гости стеснялись. Просто, будто он у себя дома, держался один Коля. Почти все жались у стен огромной гостиной, обставленной белой с атласом мебелью. Юлия Платоновна заставила всех собраться у рояля. Пели, потом играли в фанты, пили сладкий чай с домашним печеньем. Мальчики были вежливы — словам, паиньки. Правда, Коля раза два разбегался и скользил по навощенному паркету, как по льду.

— Очень, очень удачный вечер! — повторяла графиня.

Граф со всеми поздоровался за руку, за компанию пил чай, рассказывал о своей поездке в Индию, о слонах, факирах и тиграх-людоедах. После чая он предложил Юлии Платоновне и графине перейти в другую комнату.

— Пусть молодежь веселится одна. Знаете, — говорил он, — теперь время сложное, надо держаться подчеркнуто демократично, пользоваться симпатиями населения. Ведь и здесь уже начались серьезные земельные беспорядки: в Карадже захватили и разделили четыреста десятин прекрасной земли. Вырублены леса графа Мордвинова! А под боком Севастополь — большевистское гнездо!

Опустились сумерки. Началась игра в горелки: «Гори-гори ясно, пока не погасло! Раз, два, три! Последняя пара, беги!».

Юра и Лиза побежали. Он догнал Лизу, крепко обхватил и, когда они оказались лицом к лицу, неожиданно для себя чмокнул в губы. Лиза резко оттолкнула его, выпрямилась. Потом вдруг мягко улыбнулась и сказала:

— Не дури, пожалуйста. Ведь мы на равных дружим? И этот спор в классе… При чем здесь черти, ведьмы, ангелы… Я хотела сказать о боге, о заповедях. Чтоб люди хорошие были… А ты просто «Овода» начитался.

Юра стоял не двигаясь. Он уже забыл о поцелуе. Ему было приятно слышать спокойный голос Лизы, приятно смотреть на ее локон, свисающий вдоль шеи. И он обдумывал ее слова.

Но тут из-за куста выглянул Вася и, ехидно хихикая, крикнул:

— А я видел, я видел! Я все маме расскажу. Жених и невеста замесили тесто! — и убежал.

— Я ему морду набью!.. — пообещал Юра. — А ты читала «Овода»? Правда, интересно?

— Я плакала. Я никогда не думала, что священник может оказаться шпионом и воспользоваться исповедью во зло исповедуемому. Эту книгу я разыскала на чердаке, там их много.

— Дашь почитать? Я хочу еще раз.

— Дам.

В саду появилась бонна.

— Лиза, Лиза! — звала она. — Немедленно иди к маме.

— Вася наябедничал! — шепнула Лиза.

— Я не признаюсь, что поцеловал тебя.

— Ты? Меня? — И столько удивления и негодования было в ее голосе, в ее глазах, что Юра усомнился, было ли это?

Юра снова читал «Овода», читал даже ночью, потихоньку от мамы, поставив возле своей кровати коптилку. Ганна просыпалась, ворчала что-то насчет керосина и сейчас же засыпала. Он продолжал читать, пока не гасла коптилка. Украдкой читал и на уроках. Сережа заметил это и попросил книгу. Юра обещал.

Возвращаясь с Юрой из школы, Лиза спросила:

— Понравился «Овод»?

— Очень. Я не плакал, но очень здорово! Я второй раз читаю, но все равно — не оторваться!

— А ты хотел бы быть Оводом?

— Конечно! Никого и ничего не бояться! Я бы вытерпел боль и убежал от расстрела!

— Ты только подумай! Так незаслуженно оскорбить любимого…

— А кто после закона божия сказал мне «развращенный человек»?

— Во-первых, я сразу помирилась с тобой, а во-вторых, ты не Овод, а я не Джемма.

— Давай будем как Овод и Джемма! — Сердце у Юры забилось.

— Быть такими же несчастными?

— Такими же храбрыми!

— Зачем?

— Чтобы освободить родину от захватчиков.

— От большевиков?

— Почему — большевиков? Овод боролся с австрийцами, которые поработили его народ. За свободу! А большевики не чужестранцы.

— Большевики хотя и русские, но все равно разбойники… Мама нам все объяснила. Большевики отбирают чужую собственность, грубые, они создают в стране хаос. Это из-за большевиков мне пришлось учиться в судакской гимназии.

— А тебе не нравится?

— Только потому, что в ней преподают замечательные учителя из Петрограда и Москвы, мама и определила нас сюда. И мы не можем вернуться в свой особняк в Петрограде. Его отобрали.

Юра рассказал о замечательном человеке-дядьке Антоне, большевике.

— Тогда он не большевик, — возразила Лиза.

— А кто же он?

— Просто революционер!

— Большевики — главные революционеры!

Они поспорили, но все же решили называть друг друга Джеммой и Оводом, когда никто не слышит. И переписываться.

Хорошо иметь свою тайну.

4

Расставшись с Лизой, Юра шел и раздумывал: хорошо ли, что вот он дружит с Лизой как-то особняком. Не очень ему хочется рассказывать ей об охоте с Трофимом Денисовичем, о Грише-матросе и дяде Ване, о товарище Василии… Правда, о храбром Совмаке он ей рассказал. И Сережа с товарищами при Лизе совсем другие, молчаливые… У него с Лизой — тайна. Но, наверное, и разговоры у костра, и новые знакомые — тоже тайна, которую он не имеет права разделять с Лизой. Почему? Может быть, из-за того, что ее мама так плохо говорит о большевиках, о революции? А Лизе эти люди покажутся грубыми… Она не поймет, что они и есть настоящие революционеры, как дядько Антон. Очень плохо, что Лиза не понимает, например, революционных песен. Он раз запел «Вихри враждебные», так Лиза поморщилась.

— Мама не выносит этих уличных песен, — сказала она.

И Юра обиделся, два дня не разговаривал с ней…

Дома сейчас у Юры тоскливо. Об отце уже третий месяц ничего не слышно. Или случилось что-нибудь, или письма не доходят? Мама очень осунулась. Юра уже несколько раз замечал, что она украдкой плачет. Он очень хотел подойти к ней, но не знал, что сказать и как сказать.

А жизнь все труднее становится. Юсуф с семьей уже давно перебрался в Таракташ. Он приходит только два раза в неделю сделать какие-нибудь тяжелые работы. Теперь он, Юра, единственный мужчина в доме. А не за горами весна — сад, виноградник, полив, лошадь… И продукты доставать все труднее и труднее. Денег у мамы нет. Ганна ухитрялась обменивать вино на муку, макароны, подсолнечное масло. Но вино уже кончается. И мука кончается. А просить взаймы у графини мама ни за что не хочет.

В последнем своем письме Петр Зиновьевич писал, что в Феодосию собирается Иван Иванович, отец Алеши, он будет там учительствовать; что, если нужна в чем-то помощь, он поможет Юлии Платоновне.

Юра был рад, что Алеша станет жить недалеко от них. Глупо он тогда с ним поссорился. Он до сих пор считает Алешу своим главным другом. Интересно они искали тогда горизонт. Вот дураки! А как путешествовали по степи, искали клады в курганах… Вот бы его пригласить на каникулы к ним в Судак! Здорово было бы! Алеша наверняка понравится ребятам, особенно Сереже.

Еще в начале декабря Юлия Платоновна решила поехать в Феодосию, разыскать Ивана Ивановича, узнать у него что-нибудь о муже. Но все не решалась «в такое время» оставлять Юру с Оксаной. А вдруг произойдет что-нибудь, и она окажется отрезанной от детей?

Однажды Ганна прибежала с базара, оживленная, раскрасневшаяся, и, блестя глазами, зачастила:

— Ой, Юлия Платоновна, миленькая, что я вам расскажу! Я Гришу-матроса в городе встретила. Около почты стоят два автомобиля с матросами из Севастополя. В Феодосию едут. Гриша к товарищам меня подвел: «Знакомьтесь, говорит, это Ганна, сестренка нашего кронштадтского братана». А потом говорит: «Рванем, Ганна, с нами в Феодосию. С ветерком прокатим, и обратно наши подкинут». Тут все сразу тоже заприглашали: «Мы не какие-нибудь, не обидим, — кричат. — С такой барышней революцию делать веселее!» И комиссар ихний — симпатичный такой! — тоже приглашает. Ей-богу! Смехота! Они скоро мимо проедут!

Ганна небрежно пожала плечами и махнула рукой, хотя по ее глазам было видно, что она с превеликим удовольствием прокатилась бы на автомобиле в Феодосию.

Юлия Платоновна задумалась. И через минуту неожиданно сказала:

— Знаешь, Ганна, поезжай! Что-то ты совсем заскучала, завяла здесь. Хоть немного развлечешься, проветришься. А Гриша производит хорошее впечатление. И мне ты очень поможешь, разыщешь Ивана Ивановича. Может, он что-нибудь знает о Петре Зиновьевиче. Я ведь боюсь оставлять детей хоть на день… Расскажешь, как мы живем…

Ганна удивленно подняла свои широкие брови и еще больше разрумянилась.

— Да что вы, Юлия Платоновна! Я ведь это так, для смеху…

Но Юлия Платоновна поднялась и сказала:

— Я сейчас же напишу письмо Ивану Ивановичу. Ты его там разыщи, зайди в мужскую гимназию, в женскую. Он где-то там учительствует.

Ганна засуетилась, бросилась за шкаф переодеваться.

— Юрко, гарнесенький! — кричала она из-за шкафа. — Пойди на шоссе, посторожи автомобиль с матросами, пусть Гриша подождет!

Юра в два прыжка влетел в комнату и начал:

— Мама, а ма-а-м… Я поеду с Ганной, с матросами, я Алешу быстро найду, правда! Ну, пожалуйста, ма-а-м!..

Не отрываясь от письма, Юлия Платоновна сердито оборвала его:

— Да ты что? Уроки в гимназии пропустить хочешь? А кто здесь со мной и Оксаной останется? В такое время! Прекрати сейчас же!..

Юра понял, что спорить бесполезно. Едва сдерживая слезы, он выбежал за ворота на дорогу. Скоро прибежала Ганна, одетая в свою лучшую жакетку, в голубом шарфике на волосах, в высоких желтых ботинках на шнуровке, которые она надевала только раза три. Очень красивая и бледная.

Пришла мама с Оксаной. Дала Ганне письмо, немного денег. И все молча стали смотреть на дорогу.

Неожиданно из-за поворота показались длинные грузовики. Ганна сорвала с головы шарфик, замахала им в воздухе. Передняя машина затормозила. В грузовике плотно сидели и стояли матросы в черных бушлатах, бескозырках. В руках — винтовки, пояса увешаны гранатами. Из-за бортов высунули свои короткие носы два пулемета «максим». У многих матросов на груди перекрещивались пулеметные ленты.

— Представителю братского революционного Кронштадта ура! — крикнул кто-то очень добродушно и весело.

Все заулыбались. Гриша лихо перемахнул через борт сразу на землю.

— Значит, надумали, сестренка? — сказал он, подойдя к Ганне. — Вот это правильно, по-нашему!

Из кабины вышел худощавый человек лет тридцати, в кожаной тужурке и бескозырке. Прихрамывая, он подошел к Ганне, поздоровался за руку.

— Представителя женского пролетариата мы посадим в кабину, рядом с механиком, — сказал он, — а я перейду в кузов.

Не успел Юра опомниться, как Ганна уже сидела в кабине. Шофер со скрежетом перевел рычаги, торчавшие снаружи кабины. Гриша вскочил на подножку. Автомобиль зарычал, тронулся и, выпустив облако бензинового дыма, быстро удалялся. Ленты матросских бескозырок затрепетали на ветру.

После обеда огорченный Юра один пошел к морю и долго сидел на камне, слушая рев огромных темно-зеленых валов, с грохотом разбивающихся о берег. Уже обессиленные, распластавшись, зло шипя белой пеной, они ползком добирались до Юриных ног, будто пытались слизнуть его.

Зимний шторм при солнце… Оглушительный гул стоит в воздухе, под ногами вздрагивает земля. Ветер подхватывает водяную пыль и клочки пены и бросает их в лицо. А море разноцветное, полосатое. Белоснежные гривы валов… Будто матросская тельняшка.

Умчались автомобили с веселыми севастопольцами. А он остался здесь. Как он завидует Ганне! А Гриша-матрос даже не поздоровался с ним, не заметил, как козявку какую-то. Вот если б товарищ Василий был там, он уговорил бы маму, он все понимает. Он тогда на Капселе при всех назвал его «товарищ»!

Промокнув, надышавшись острым запахом штормового моря, Юра возвращался домой. Возле дачи его окликнули Сережа и Коля.

— Где ты был, мы уже давно ищем тебя! — закричали они и принялись наперебой рассказывать.

Те севастопольские автомобили привезли в Судак двух матросов, которые на маяке на мысе Меганом служат. Одного Юра знает, он на охоте был. Матросы у Трофима Денисовича ночевать будут. В Севастополе, оказывается, уже настоящая советская власть!

Матросы, солдаты и рабочие Севастополя выбрали новый Совет. На выборах — полная победа большевиков. Председателем стал матрос-большевик Пожаров. Прогнали меньшевиков с эсерами. Разоружили и арестовали контриков офицеров, а тех, которые особенно свирепствовали при царизме, расстреляли. Все корабли подняли красные флаги с серпом и молотом. Из Севастополя на помощь рабочим и солдатам других городов Крыма выехали боевые матросские отряды. А товарищ Василий стал членом ревкома.

Выпалив все это, ребята стали звать Юру к Трофиму Денисовичу послушать матросов с Меганома. Но Юра не мог пойти — мама, наверное, уже сердится.

Ганна уехала за два дня до нового, 1918 года. Прошла уже неделя, а она все не возвращалась. Юлия Платоновна очень беспокоилась, ругала себя, что отпустила ее. Наконец, через десять дней после Нового года, перед ужином, Ганна появилась. Она бросилась обнимать Юлию Платоновну, целовать Оксану. Подбежала к Юре, но тот ловко увернулся.

Ганну было не узнать. Она похудела, глаза увеличились. Голова повязана красным платочком, а лицо совсем как у мальчишки. А вместо жакета на ней… матросский бушлат! Юра подошел, даже потрогал материю, пуговицы с якорями. Настоящий бушлат, новенький! Вот зд орово! Он еще больше огорчился, что не поехал с ней.

По порядку Ганна ничего не могла рассказать. Начинала о чем-то, потом, не закончив, переходила на другое. Она была как взвинченная и, кажется, очень устала. С трудом Юлия Платоновна добилась у нее, что Ивана Ивановича в Феодосии нет. В мужской гимназии господин инспектор сказал ей, что Иван Иванович должен был приехать, но вот не явился. «Наверное, не сумел добраться. А может быть, большевики расстреляли за мягкую шляпу?» Пересказав все это скрипучим голосом инспектора, Ганна принялась хохотать и смеялась долго.

5

Только назавтра семья Сагайдаков толком узнала о приключениях Ганны.

В Феодосии у шофера автомобиля живет сестра с ребятами и мужем — паровозным машинистом. У них Ганна и остановилась. Там и Новый год встречали. Гриша был и комиссар отряда товарищ Семен, тот, который место ей в кабине уступил. Другие матросы тоже были, и хлопцы из депо.

Матросский отряд приехал, оказывается, на помощь феодосийцам. Местный народ — железнодорожники, рабочие порта, и табачники, солдаты запасного полка — уже стоном стонали от безобразий татарских эскадронцев и офицерского отряда. Хуже, чем при царском режиме. Эти бандюги, сынки богачей и торговцев, зверствуют, пьянствуют. По подозрению в большевизме убивают рабочих, солдат, учителей. Хватают среди бела дня, хлещут нагайками. Тамошние большевики вместе с рабочим комитетом порта решили поднять народ на восстание, чтобы прогнать из города эскадронцев и установить советскую власть.

После завтрака Ганна продолжала рассказывать на веранде. Юра слушал, надев на себя ее бушлат, сказал, что ему что-то холодно.

На другой день после Нового года, второго января, тысячи людей собрались на громаднейший общегородской митинг около казарм. Выступали тамошние большевики, объясняли обстановку. Очень здорово, понятно говорил прапорщик Иван Федько, большевик. Солдаты запасного полка стоят за него горой. Выступал и комиссар севастопольцев — товарищ Семен.

Тут Ганне бросился румянец в лицо, она встала и, рубя воздух вытянутой рукой, провозгласила:

— Власть рабочим, крестьянским и солдатским Советам! Мир хижинам, война дворцам! Долой войну за интересы буржуев и помещиков! Земля, фабрики, заводы — трудовому народу, рабочим и крестьянам! — Ганна на мгновение задумалась, проговорила: — Что еще? Ага, вспомнила… — и продолжала: — Братский союз и равенство трудящихся всех наций! Смерть контрреволюции, смерть врагам трудового народа!

Выпалив это, Ганна умолкла, застыдилась и быстренько стала переставлять чашки на столе.

Юра диву давался: что с Ганной произошло? Слова у нее новые появились, будто товарища Василия слушала. О таких вещах говорит. Вот навострилась! Юра не мог бы так…

Юлия Платоновна разводила руками:

— Господи, да ты совсем большевичкой стала! Петр Зиновьевич тогда в Эрастовке в политику пустился, теперь ты…

Дальше Ганна рассказала, что во время митинга вдруг стало известно, что для расправы с участниками митинга едет большой отряд эскадронцев. Большевики сразу призвали: «Товарищи, к оружию! Немедленно в арсенал, вооружайтесь! Дадим отпор эскадронцам!» Митинг прекратился. Народ бросился к арсеналу — он рядом, во дворе казарм находился. Стали раздавать оружие, боеприпасы. Вооружились железнодорожники, портовики, другие рабочие. Мужчины и женщины, молодые хлопчики — деповские ученики. Ганна тоже побежала, получила винтовку и пачку патронов.

В этом месте рассказа Ганны Юре стало очень жарко, он даже бушлат на себе расстегнул.

А Ганна, смеясь, сказала:

— До чего тяжелая эта винтовка… Я и стрелять не умею…

Увидел Ганну с винтовкой комиссар товарищ Семен и крикнул ей: «Держись около нас, не теряйся!» Потом посмотрел-посмотрел, забрал у нее винтовку и дал наган. Объяснил, как стрелять из него. Тут прискакали эскадронцы. И начался бой. Народ встретил их такой пальбой, что Ганна на два дня почти оглохла. Севастопольцы и солдаты батальона Ивана Федько командовали. Товарищ Семен залег с группой рабочих и тремя матросами за штабелем дров и стрелял, стрелял… Ганна легла рядом. Эскадронцы повернули коней, стали удирать.

Тут народ быстро разбили на отряды, которые под начальством большевиков, матросов и солдат начали занимать самые важные места города: порт, вокзал, телеграф, управу. К вечеру эскадронцев вышибли из города. Пальба кругом стояла! Власть в Феодосии взял ревком. Организовали штаб Красной гвардии, начальником которого стал Иван Федько.

Эскадронцы прочухались и стали снова наступать на город. Но через два дня в Феодосию пришли два миноносца из Севастополя с большими матросскими отрядами. Матросы и красногвардейцы окончательно разгромили эскадронцев, погнали их на Джанкой, повсюду устанавливая советскую власть.

Ганна весь бой была с отрядом, которым командовал Семен, перевязывала раненых. Вечером, на второй день боя, на них наткнулась банда эскадронцев, удиравшая из города. Завязалась перестрелка. Семена ранило в левое плечо, повыше сердца. Уже темнело. Ганна сорвала с него рубашку, наскоро перевязала, укрыла своей жакеткой.

Вместе с одной учительницей принесла она его на самодельных носилках в госпиталь, а он без памяти. И жакетка вся задубела от крови. Ну, она в госпитале осталась ухаживать за ним. Он теперь поправляется. Через неделю выйдет. Сестер милосердия там мало, многие с офицерами поубегали…

Ганна кончила свой рассказ. Слушая, Юра то недоверчиво, то восхищенно, то удивленно смотрел на нее. Неужели это их Ганна? Ну почему его там не было? Даже подросткам давали оружие. Эх, до чего же не везет ему!

Потом Ганна долго шушукалась и секретничала с Юлией Платоновной, смеялась и плакала. Слышались слова: «Семен… поженимся… не отпускал… Ой, какой он хороший!..».

«Ясно. Влюбилась. Все они такие! — сердито думал Юра. — Позвали ее революции помогать. Тут бой, винтовки! Восстание! А она жениха нашла… Вот если б меня позвали…» И ему стали рисоваться подвиги, которые он совершил бы, если бы севастопольцы позвали его с собой. Не повезло!

Конечно, на следующий же день приключения Ганны в Феодосии стали известны Сереже, Степе и Коле в красочном и воодушевленном пересказе Юры. Хлопцы решили набить побольше патронов к охотничьим ружьям — боезапас на случай восстания.

У Коли ружья не было, зато был ракетный пистолет с десятком ракет, граната-«бутылочка», два штыка и штук тридцать винтовочных патронов. Все это Коля подобрал и спрятал еще прошлой весной, когда снялся с ночевки за крепостью пехотный батальон, проходивший через Судак.

Если пальнуть огненной ракетой прямо в морды эскадронских коней, а потом шарахнуть гранатой, тоже здорово получится!

В эти январские дни мальчики часто крутились после уроков у парикмахерской Колиного отца. Возле парикмахерской и соседнего с ней винного ларька болгарина Василя образовался «мужской клуб» коренных судачан. Попивая из толстых стаканов кисловатое вино, мужчины обсуждали новости, спорили до позднего вечера. Из парикмахерской, оставив на стуле недостриженного клиента, часто выскакивал Колин отец в белом переднике. Щелкая в воздухе большими ножницами, он опрокидывал в себя стаканчик и, раздувая широкие ноздри, горячо присоединялся к спорщикам. Забытый на стуле клиент тоже выходил и включался в спор.

Навострив уши, ребята прислушивались к разговорам взрослых, жадно ловили каждое слово о событиях в Севастополе, Ялте и других городах Крыма.

А события разворачивались круто, быстро, грозно.

— Ха, хотел Сейдамет объявить Крым ханством, присоединить его к Турции, вырезать половину немусульман, а остальных выселить. Я уже думал: куда удирать с семейством? Но нашлась-таки управа на Сейдамета и его «Директорию», холера ее возьми!.. — говорил пекарь Жора, толстый усатый дядя.

— Не говори «гоп»! — перебил его желчный столяр Яша. — Знаешь, что в Ялте делается? Мой зять оттуда приехал. Миноносец «Гаджибей» привез ялтинским красногвардейцам оружие. Они ночью выгнали курултаевцев из города, ревком взял власть. А через два дня эскадронцы вместе с офицерским отрядом из штаба крымских войск снова ворвались в город. Уже пять дней идет бой. И еще задержали курултаевцы эшелоны с продовольствием для Севастополя. Говорят: «Разоружитесь, тогда продовольствие пропустим».

— Что?! — закричал Колин папа, яростно размахивая ножницами. — А это видел? Скорее земля перевернется, чем севастопольские матросы разоружатся!

Через два дня прибежала Ганна (она теперь часто бегала в город узнавать о событиях) и объявила:

— Все! Кончается проклятая власть курултаевцев! Они пошли походом на Севастополь, чтобы задушить его, так наши их наголову разбили. Курултаевцы и офицеры оружие побросали и дёру! И ихний Сейдамет бежал в Турцию. Теперь отбили им охоту резать людей! Гады, вчера ночью грека, что кофейню держал, и всю его семью зарезали, живодеры!

Конечно, не все так просто и быстро произошло, как в рассказе Ганны.

Севастополь — этот Кронштадт Юга — костью сидел в глотке крымской контрреволюции, приводил в бешенство ее главарей. «Совет народных представителей», татарская «Директория», «штаб крымских войск» объединились, сговорились с украинской Радой и решили сообща расправиться с революционным оплотом Юга. Они повели наступление на город, отряды эскадронцев и офицерских частей появились на подступах к нему, окружали, чтобы отрезать с суши от Крыма.

Ночью одиннадцатого января город проснулся от рева корабельных и заводских гудков и сирен. «Революционный Севастополь в опасности! Все на защиту революции!» — бросил клич ревком. Тут же сформированные отряды матросов и рабочих уходили на фронт. Шесть тысяч бойцов революции разгромили врага наголову и, преследуя его, заняли осиное гнездо курултаевцев — Бахчисарай, пошли на Симферополь.

В Симферополе началось вооруженное восстание, возглавленное большевиками.

Через два дня Симферопольский ревком в своем воззвании сообщил:

«Симферополь — центр Таврической губернии — присоединился к рабоче-крестьянской власти Великой Российской Советской Республики».

Однажды на дачу неожиданно пришел Гриша-матрос, похудевший, злой. Сразу после феодосийского восстания он вернулся на миноносце в Севастополь и участвовал в боях. И вот только сейчас появился в Судаке.

Раньше всего он расспросил Ганну о товарище Семене: как он, пошел ли на поправку? Чувствовалось, что он сердит на Ганну за что-то, не говорит с ней так ласково-шутливо и добродушно, как прежде.

И Ганна смущалась, слишком усердно угощала его и все приговаривала:

— Кушайте, будьте ласковы, Григорий Микитович, угощайтесь…

«Что это она его Григорием Микитовичем стала называть?» — недоумевал Юра.

Подкрепившись и выпив два стакана вина, Гриша стал рассказывать о боях под Севастополем. Юра слушал и представлял себе белое каменистое шоссе между горами, поросшими лесом. Едут кавалеристы — курултаевцы, русские офицеры и татары, маршируют их пешие колонны, пылят пушки.

А матросы поймали вражеских разведчиков, всё у них выведали и сидят в засаде с обеих сторон дороги, ждут. А те едут мимо — не знают. Тогда командир матросов ка-ак скомандует! Пулеметный треск, визг пуль. Ржанье коней. Убитые падают! Не убитые бегут! Бросают оружие. Все устлано оружием. Его собирают в подводы.

Гриша сказал, что немного оружия он выпросил для Судака. Хоть тут и нет контрреволюционных войск, но на всякий случай отряд Красной гвардии сформировать можно. Подходящий народ есть. Вез он тридцать винтовок, пять цинков с патронами, ящик гранат. До Алушты добрался катером. А дальше решил податься берегам, через Капсихор на Айсавскую долину. Погрузил всё на две подводы, поехал. Ну верст через двадцать, как стемнело, на них напали. Нападавших человек пятнадцать, а их двое.

Подводчики сразу сбежали. Гриша с товарищем в канаву бросились, отстреливались, но куда там! Пришлось тикать, чуть живые выбрались. И оружие пропало… Гриша был очень расстроен и раздосадован. Зол на себя. Ведь знал же он, что тут, под Алуштой, в этом осином гнезде, откуда родом Сейдамет, большой отряд курултаевцев разбили, ну и остались недобитые. Эх, надо было пулемет выпросить и быть начеку… Дать по ним пару очередей, и все… А теперь оружие пропало… Кругом дошибают врагов, а ему самому по шее наклали.

— Да-а-а, — закончил он. — Уж если незадача, так во всем незадача… А вас, Ганна Никифоровна, слух идет, поздравить можно? Значит, не угодил я вам? Жалко. А я серьезные мысли имел…

6

Двадцать второго февраля во время большой перемены ученики, гулявшие по Двору, увидели подъехавший к гимназии открытый автомобиль. Запыленная длинная черная машина тарахтела и дымила. Рядом с шофером сидел матрос в бушлате и бескозырке набекрень. Он держал на колене дисковый ручной пулемет, грудь его перекрещивали пулеметные ленты. На заднем сиденье разместились трое: солдат с винтовкой, на штыке которой развевалась красная ленточка, второй матрос с маузером в желтой деревянной кобуре и гранатами на поясе, и штатский в очках и мягкой шляпе с красным знаменем в руках. У всех на левом рукаве алела красная повязка.

Возле гимназии автомобиль остановился. Штатский встал, поднял знамя и крикнул:

— Товарищи! Мы из Севастополя! Да здравствует Советский Крым!

Это было так неожиданно, что гимназисты сразу не ответили. И только когда автомобиль уже укатил в сторону берега, к немецкой колонии, Коля, Сережа, Юра и другие вразброд крикнули «Ура!» и побежали в классы сообщить необыкновенную новость.

Директор поспешил в управу. Мальчики и девочки облепили окна. О занятиях, конечно, никто не думал — ни учителя, ни ученики.

Скоро директор вернулся. Все ученики собрались в зале. Директор, волнуясь, сообщил, что в Крыму повсеместно установлена советская власть. Крым теперь называется «Советская Республика Тавриды». Курултай в Бахчисарае распущен. Симферопольский Совет народных представителей тоже, но перемена власти не касается учебных заведений — они вне политики. Поэтому он просит учащихся спокойно учиться, не вмешиваться в политические распри взрослых, держаться нейтрально. Если у кого-нибудь есть оружие военного образца, оно должно быть сдано в ревком. Таков приказ. Занятия будут продолжаться по прежней программе.

— А закон божий? — поинтересовался Сергей.

— Мне задают вопрос, будет ли преподаваться закон божий, — продолжал директор. — Мы уже обсудили этот вопрос. Церковь, как вы знаете, в соответствии с декретом Совета Народных Комиссаров отделена от государства и от школы. Предмет закона божия теперь необязателен. Но провозглашенная свобода совести позволяет мне разрешить уроки закона божия для тех, кто захочет изучать его. Никто никого не неволит.

— Значит, пастор тоже будет преподавать? — спросил Франц Гут.

— А для мусульман? А для евреев?.. — послышалось сзади.

— Все будет, когда мы подыщем учителей для этого, а сейчас идите домой.

Последних слов все ждали с особым нетерпением. Юра с друзьями сейчас же побежал в город, к магазину Триандофило. Магазин был закрыт, на окна спущены жалюзи, а над ними уже свисали красные флаги. Красный флаг развевался и над городской управой, на дверях которой был прибит гвоздиками лист бумаги с надписью «Судакский ревком».

Слово «ревком» звучало грозно и притягательно. Мальчики нерешительно вошли. В комнате было многолюдно и накурено. Знакомый уже Юре матрос с маяка на мысе Меганом, брат Трофима Денисовича, стоял, наклонившись над столом, что-то рисовал толстым карандашом на большом листе чертежной бумаги. На ремне через его плечо висел наган в флотской черной кобуре. Хлопцы прочитали: объявлялся добровольный набор сознательных пролетариев в Красную гвардию для защиты Советского Крыма от контрреволюции.

Юра вспомнил Екатеринослав и, волнуясь, спросил:

— А винтовки записавшимся выдадите?

— Добровольцы получат винтовки в Феодосии, — ответил председатель, не поднимая головы от листа.

— Погляди, с кем говоришь! — улыбнувшись, сказал другой матрос из дальнего угла.

Приняв улыбку за насмешку, Юра сразу зачислил этого широколицего в свои враги.

Сережин дядя поднял голову. Увидев мальчишек, он прикрикнул:

— Киш отсюда! И Сережка, племяш, туда же… Ваше дело учиться. Ясно? Порядками в училищах мы займемся позже. — И, обращаясь к кому-то в стороне, добавил: — Надо Никандру Ильичу поручить, пусть-ка займется этим делом.

Разочарованные, шли мальчики из ревкома. Сразу пропало приподнятое радостное настроение. До каких пор их будут считать детьми! Раз революция, так революция для всех!

— Скучная революция в Судаке, — сказал Юра своим товарищам, когда они шли из ревкома. — Вот в Екатеринославе была красивая революция! Оркестры, знамена, митинги, «ура» кричали так, что охрипли. Городовых и жандармов разоружили, плевали в них… А здесь что? Флагов нет, манифестаций нет, музыки нет… Даже самого маленького восстания нет…

Юра негодовал. Ведь мог же Семен Паливода быть красногвардейцем в Екатеринославе, а он был гораздо ниже ростом, чем они сейчас, и, уж конечно, он не был, как они, охотником. Он был обыкновенным городским хлопцем, а они хорошие охотники, с оружием умеют обращаться. И ужасно глупо со стороны председателя разговаривать с ними, как с маменькиными сынками. Еще в войну восемьсот двенадцатого года дети участвовали в ней, а Никандр Ильич рассказывал о французской революции, там тоже мальчики участвовали и были героями. А председатель ревкома этого, наверное, и не знает!

Хлопцы слушали Юру, и все были с ним согласны. Они решили, что соберутся у Сережи и выскажут все свои обиды Трофиму Денисовичу совершенно откровенно.

Население Судака увеличивалось с каждым днем. Сюда, где их никто не знал, потянулись беженцы из Севастополя, Симферополя, Ялты, деятели буржуазных партий, переодетые армейские и флотские офицеры, бывшие полицейские, спекулянты. Все вздорожало. В немецкой колонии ночью под видом обыска неизвестные ограбили две семьи.

Ревком организовал самоохрану. Мальчики опять пошли в ревком. Там шло заседание, но они протиснулись в комнату. С удивлением Юра увидел здесь Юсуфа.

Председатель ревкома говорил:

— Товарищи! На помощь со стороны нам надеяться нечего. Боевые отряды черноморцев и сознательных пролетариев Симферополя, Феодосии и других городов Крыма отправились на борьбу с контрреволюцией на Дон и Кубань, под Херсон и Николаев. Мы не должны отрывать их от этого святого пролетарского дела. Мы здесь, в маленьком Судаке, сами должны обеспечить железный революционный порядок и подавлять контру, если она поднимет голову. Своими силами, товарищи, будем устанавливать советский строй жизни, своими силами защищать его от врагов.

И тогда Сережа крикнул:

— Примите нас в самооборону!

Все почему-то засмеялись.

— Забери своего! — приказал председатель.

И Трофим Денисович увел Сережу и всех ребят на улицу.

— Подрастите сначала, — сказал он. — Учитесь, пока можно. Еще навоюетесь. — И, чтобы переменить тему разговора, шутливо спросил Юру: — Ну, что теперь говорит твоя графиня?

— Ругается, — ответил Юра. — Говорит, что матросы расстреливают порядочных людей и под видом обыска грабят.

— Не без этого. Примазывается иногда разная сволочь — уголовники, авантюристы. А случается, что под видом большевиков-красногвардейцев бесчинствуют банды офицерья, курултаевцы. Нарочно, чтобы озлить население против нас. Поймали одну группу таких провокаторов, в матросскую форму, мерзавцы, переоделись, красные повязки нацепили. Расстреляли их, как собак. И анархисты безобразничают: не подчиняются революционной дисциплине, самоуправничают… А вы, хлопцы, марш по домам! Идите, говорю, по домам, вояки! Да смотрите, зря по городу не слоняйтесь… Сказал вам: идите учить уроки, и кончено!

Трофим Денисович, видно, был чем-то взволнован, махнул рукой и ушел. Никогда еще он так резко не разговаривал с мальчиками.

Под вечер к Сагайдакам явился Макс с красной повязкой на рукаве и винчестером на плече. Сопровождавших его через сад двух вооруженных компаньонов он послал на дорогу.

— Я не пьян! — заявил он заплетающимся языком. — Если вы поставите на стол бутылку-другую, мы чокнемся во здравие пролетарской революции и Совета Народных Комиссаров. Не удивляйтесь…

Макс полез в карман брюк и вытащил какую-то бумажку. При этом на пол что-то упало. Юра поднял и положил на стол золотые дамские часики с золотой цепочкой и пачку денег. Макс поспешно сгреб их и сунул обратно в карман.

— Вот! — Он расправил на столе мятую бумажку. — Вот мой мандат. Слово джентльмена!

Когда принесли бутылку вина, он уселся в кресло и, прикладываясь к ее горлышку, заговорил:

— Вы, конечно, не знали, что я старый революционер. Привычка к конспирации. Тюрьма, Петропавловская крепость, Сибирь, подполье, бегство в Америку… Знаком со всеми революционерами. Бабушка Брешко-Брешковская — моя родная бабушка. С Плехановым на «ты». С Лениным пил чай. С Троцким запанибрата. Отныне я директор Судакского музея, который создам в крепости. Вот мандат на право экспроприации у буржуев картин, скульптур и прочих ценностей. Искусство — народу! А сейчас я дежурю по отряду самообороны. Мадам, мерси! Меня зовет долг.

Пошатнувшись, он опрокинул стул.

— Я проведу вас, — вызвался Юра и повел Макса «од руку к воротам. По пути он предложил подежурить за него, если Макс даст ему винчестер.

— Приходи в кофейную на берегу.

Когда все легли спать, Юра вылез через окно и по «бежал на берег. Макс сидел в кофейне в обществе трех девиц и разглагольствовал. Он охотно отдал Юре винчестер и объяснил, как с ним обращаться: ничего трудного, нажал, потянул нижнюю скобу книзу, и затвор открывается. Юра должен был стоять на развилке дороги, останавливать подозрительных и приводить их в кофейню.

Очень скоро рядом с Юрой стояли Степа и Коля. Все трое держали винчестер по очереди и то открывали, то закрывали затвор.

Они дежурили бы всю ночь, если бы не появился Трофим Денисович, проверявший посты. Он отобрал винчестер, на Макса накричал и приказал идти за ним, а мальчиков отослал домой спать.

7

Апрель в 1918 году начался душными, жаркими днями. Миндаль отцветал. В бело-розовых покрывалах стояли черешни и вишни. Самая рабочая пора в Судаке. Все заняты, все работают: торопливо перекапывают виноградники, пока почва еще не стала твердой как камень, забивают колья возле виноградных кустов, окапывают фруктовые деревья. Юлия Платоновна, Ганна и даже Оксана весь день в саду. Юра после уроков тоже берется за лопату, топор. Изредка приходит Юсуф.

Занятия в школе шли своим чередом, но под внешней гладью строгого гимназического распорядка бурлили страсти и в учительской и в классах. В зависимости от поворота событий лица больших и маленьких показывали, как барометр: «буря», «переменно», «ясно». Только это был очень странный барометр; если для одних стрелка стояла на слове «буря», то для других в это же время показывала «ясно»…

Учебники русской истории представляли собой удивительное зрелище. Если в одних портреты царей были любовно обведены рамочками, нарисованными цветными карандашами, то в других цари были сердито замазаны черной акварелью.

Директор снял свой зеленый вицмундир с золотыми пуговицами и длинными фалдами, надел кургузый пиджачок. В учительской он то и дело повторял:

— Господа, господа! Коллеги! Будем осторожны и разумны. Мы вне политики. Переждем смутное время, не раздражая ничем никого…

На переменах старшеклассники толпились вокруг огромной карты Российской империи и шумно спорили. Карта эта уже лоснилась и лохматилась, то и дело в нее тыкали пальцами и карандашами. Крымский полуостров на ней был протерт до дыр. А мальчишки младших классов громоздили во дворе из старых парт баррикады, устраивали в коридорных закоулках засады, носились «кавалерийскими разъездами». Они уже охрипли от криков «трах-тах-тах», «бах-бах», «бу-ум», «ура!».

Директор в своем пиджачке, потеряв былую осанистость, растерянно бродил среди этой разбушевавшейся стихии и робко просил: «Господа, господа, пожалуйте в классы…» Никандр Ильич наблюдал за этими сценами, чуть заметно улыбаясь в седые усы, смешинки так и прыгали в его глазах за толстыми очками. Он успокаивал директора: «Ничего не поделаешь, тоже граждане… Их молодости будут завидовать внуки…» Директор непонимающе глядел на Никандра Ильича и сокрушался.

Юра с друзьями занимал среднюю позицию между мудрецами-политиканами старших классов и вояками младших. Он с Сережей тоже изъездил пальцем всю карту от Петрограда до Крыма. А подобрав с Колей отличную команду, штурмом взял пятый класс и продержал в плену долговязых пятиклассников всю перемену.

Но как только раздавался звонок, все превращались в смирных и аккуратных учеников. В Судаке учились старательно, не то что в Екатеринославе.

Зашел как-то в гимназию во время перемены член ревкома, матрос с мыса Меганом. Многоголосый шум оглушил его. Через мгновение на него с размаху налетел второклассник, за которым гнались трое ребят с воплями «Сдавайся!». Матрос поправил на себе кобуру с маузером, кашлянул и решительно направился в учительскую.

— Почему у вас полундра такая? — строго спросил он директора.

— Как изволили сказать? Большая перемена это-с, перемена…

— Менять перемену такую надо к чертовой матери! Анархия мелкобуржуазная! Не вижу революционного пролетарского порядка!

Через минуту он появился с директором в коридоре. Подойдя к старшеклассникам, он сказал:

— Надо, товарищи, сознательный порядок поддерживать. Теперь нянечек и бонн за вами нет. Ученический комитет надо выбрать, чтобы по-советски было…

Когда он ушел, Франц Гут озлобленно крикнул:

— Тоже «товарищ» навязался!..

А Анастас Мавриди, старшеклассник, сын оптового торговца вином, угрожающе произнес:

— Он еще увидит, что такое настоящий порядок…

Через несколько дней ученический комитет был избран. От четвертого класса в него вошел Сережа.

Юра очень любил часы уроков Никандра Ильича. А если математика оказывалась последним уроком, было совсем хорошо. Тогда Никандр Ильич задерживался с учениками на час и больше, и начинались очень интересные разговоры: о звездах и планетах, о жизни на Марсе, о древних городах Крыма — Херсонесе, Суроже, Пантикапее, о скифах и таврах. И никто не торопился домой.

Вот и сегодня, как только кончился урок, Володя Даулинг спросил:

— Никандр Ильич, почему темный матрос командует в гимназии? Что он понимает? И что это такое «советские порядки»? Красная тряпка над ревкомом? Полундра?..

Коля раздул свои широкие негритянские ноздри и уже напружинился, чтобы вскочить. Сидевший с ним на парте Сережа схватил его за руку и шепнул:

— Тихо…

Никандр Ильич снял очки и, прищурившись, долго смотрел на русые и черные головы мальчиков и девочек, сидящих перед ним.

— Видите ли, молодые люди, самое важное — к какой конечной цели стремится этот матрос и его товарищи. К какому идеалу призывают их вожди? Против чего они восстали? Что воодушевляет их и во имя чего они бесстрашно идут даже на смерть? Подумайте-ка.

Ребята молчали. Тишину нарушил Франц Гут.

— «Идеалы, чтоб забрать чужие одеялы», — криво улыбнувшись, повторил он услышанную дома «остроту».

Кто-то хихикнул.

Никандр Ильич рассердился. Класс никогда таким его не видал.

— Смеяться над словами «идеал», «идея» непозволительно! Лучшие люди русской интеллигенции — мозг и совесть нашего народа — были носителями светлых идей. Народ без мечты, без борьбы и труда за светлое будущее — это скопище отупевших рабов и озверевших собственников… Разрешите, я прочту вам на память строки из романа Льва Толстого «Война и мир»: «…Для того чтобы идти тысячу верст, человеку необходимо думать, что что-то хорошее есть за этими тысячью верстами, нужно представление об обетованной земле для того, чтобы иметь силы двигаться». Впрочем, я несколько отвлекся от прямой темы нашего разговора и стал говорить высокопарно…

Он усмехнулся и, большой, грузный, неловко уселся за свободную парту.

— Итак, за фигурой нашего матроса я вижу движущие силы русского народа к лучшему будущему, к справедливому и разумному общественному устройству. А вот за фигурами курултаевцев или лощеного калединского офицера, извините-с, я ничего не вижу. Конечно, теперь идет жестокая междоусобная борьба, много крови, к великому сожалению… Пороховой дым застилает многим глаза, дурманит иные головы и на той и на другой стороне. Но учитесь глядеть поверх порохового дыма. Надо понять конечные цели того исторического явления, которое мы в обиходе называем «советская власть»…

Дверь открылась, и вошел директор.

— Можно попросить вас выйти ко мне на минутку!

— Пожалуйста! — Никандр Ильич вышел в коридор.

Коля подбежал к двери и чуть-чуть приоткрыл ее.

Послышался раздраженный голос директора:

— А я настаиваю. И скажу почему. Немцы уже на Украине. Они жестоко расправляются с большевиками и их пособниками. Их армия приближается к Крыму. Не будем дразнить гусей! Я прошу вас, голубчик, умерьте ваш пыл! Не надо! Подождем — увидим. Береженого бог бережет. Я не только прошу, я настаиваю как директор.

Никандр Ильич вошел в класс нахмуренный и сказал:

— Пожалуй, пора по домам. Мы и так весьма задержались…

Дома Юра застал гостя: на день приехал наконец комиссар товарищ Семен. Ганна сияла, она обращалась к нему то на «вы», то на «ты», поминутно убегала на кухню и, возвратившись, молча смотрела на него.

Он уже давно выписался из госпиталя и сразу отправился с моряками большого отряда Мокроусова на Дон кончать с белоказаками атамана Каледина. На этот раз черноморцы выставили грозную силу, с артиллерией и бронепоездом. Семен был комиссаром артиллеристов. Калединцев разгромили вчистую, вдребезги. Юра подумал, как обрадуется матрос дядя Ваня. Семен с восторгом говорил о Мокроусове, боевом командире революционных моряков. Балтийский матрос, он еще при царизме стал большевиком, бежал из плавучей тюрьмы, вел подпольную революционную работу.

Покончив с Калединым, отряд вернулся в Севастополь. И теперь Семен собирается под Херсон и Николаев. Немцы движутся с Украины…

— Как из орлиного гнезда, разлетаются из Севастополя в разные стороны революционные черноморцы, чтобы выклевать глаза гадам контрреволюции! — Семен говорил очень красиво. Юре нравилось.

Прибежал Сережа. Трофим Денисович, оказывается, уехал. И с кем бы вы думали?! С Юсуфом. По приказу Симферопольского ревкома они с другими товарищами отправились национализировать для народа царские, великокняжеские и помещичьи имения. Восемьдесят имений! Безземельные крестьяне и батраки получат участки. Пусть земля будет у тех, кто на ней работает. «Как папа в Эрастовке говорил», — отметил про себя Юра.

А матрос Гриша в Феодосии. Он теперь комиссар многих грузовых пароходов и буксиров. Хозяева их, богатые татары, убежали в Турцию, а суда хотели потопить, чтоб не достались рабочим. Ну, не удалось им это сделать.

Сережа скоро ушел. Проводив его, Юра шел через сад и заметил в темноте на скамеечке две фигуры: Ганна и Семен. Он почему-то рассердился и хотел быстро и незаметно проскочить, но остановился, услышав, что Семен вполголоса поет. Юра песни любил.

Семен пел:

Вот гудок прогудел на заводе, Я, тебя дожидаясь, стою; Вижу, ты показалась в народе, Я приметил головку твою.

«Нет, это какая-то неинтересная песня», — решил Юра.

Я за общее дело страдаю, За рабочее дело стою. Жалко мне, я тебя покидаю, Дорогую подругу мою… —

Продолжал напевать Семен.

Ночи мрак нам приносит страданья, Верь, что близок желанный рассвет, Я вернусь к тебе вновь, дорогая. Не тоскуй, помни данный обет…

Юра тихо прошмыгнул на балкон. В ночи раздался выстрел… Еще один…

8

Городок притих, замер, будто прижался к молчаливым горам и прислушивался, в ожидании новых грозных событий. Немцы приближаются к Перекопу… Одни с тревогой, другие с радостью говорили об этом. В ревкоме почти никого не осталось: солдаты, матросы, рыбаки ушли на фронт. Все боевые силы революции оставили города и поселки, чтобы идти на север, навстречу кайзеровским полчищам. В городах и городках Крыма население толком ничего не знало, питаясь слухами. Немцы-колонисты открыто ликовали. Ожили притихшие было сейдаметовские эскадроны, офицерские банды «штаба крымских войск».

В Судаке было затишье. С фронта приходили самые разноречивые слухи. По-прежнему висели красные флаги. В ночные патрули самообороны ходили по наряду от каждого дома. От Сагайдаков ходил Юсуф, а за компанию и Юра. Назначенные в патруль получали винчестеры. И Юра никак не мог понять, почему Юсуфу не доставляет ни малейшего удовольствия ходить с винчестером за спиной.

— Повоевал бы ты столько, сколько я, и тебе бы осточертело оружие!

На следующий день конная банда курултаевцев неожиданно спустилась с гор в Судак и напала на ревком. Страшной была их злоба, когда они расстреливали безоружных членов ревкома.

В тот день Юра сидел вместе с Лизой на скамейке в аллее, отгороженной от дороги высокой чугунной решеткой и густыми кустами сирени. Они решали трудную задачу. Со стороны слободки раздались одиночные выстрелы, им ответила короткая пулеметная очередь. Юра прислушался. К выстрелам он привык в последние месяцы, но пулемет… Вдруг кусты раздвинулись, и между ними просунулась голова мужчины. Опасливо посмотрев вправо и влево, человек перебежал дорожку и, тяжело дыша, присел на их скамейку. В левой руке он держал винтовку.

— Эскадронцев не видел? — тяжело дыша, спросил он.

Юра узнал это широкое, добродушное лицо с усиками. Этот матрос в ревкоме на вопрос Юры, будут ли давать оружие записавшимся в охрану, сказал председателю: «Посмотри, с кем разговариваешь». Уже потом Юра узнал, что это дядя Степана, матрос с маяка на мысе Меганом, член Судакского ревкома. Это он вместе с Трофимом Денисовичем отнял винчестер у Юры, когда тот взялся дежурить вместо Макса, пьянствующего в кофейне. Поэтому Юра не чувствовал к нему особой симпатии.

— Не видел, — ответил Юра.

— А что случилось? — спросила Лиза.

Матрос испытующе посмотрел на них и, видимо, узнал Юру.

— Хана, братик! — Он положил тяжелую руку на Юрино плечо. — Банда курултаевцев ворвалась в Судак, разгромила ревком. Наших убивают. В моей винтовке остался последний патрон. У тебя нет?

— Нет!

— Где бы мне сховаться на час-другой так, чтобы не нашли? А потом за подмогой побегу.

— У нас! — предложил Юра и показал на видневшуюся за деревьями крышу их дачи.

— Не, близко от дороги. Шукать там будут. Где бы понадежнее?

Юра с мольбой посмотрел на Лизу и сказал:

— Джемма!..

— Можно у нас!.. Только чтобы мама, Вася и Осман не увидели.

— Скорее, милая! На графской даче надежно. Тут каждая минута дорога. Капсель голый — не спустишься, а до Георгия лучше ночью добраться. Виноградниками пройду, а там по ущелью.

— Спрячем в «сховище»! — предложил Юра.

На крыльце никого не было, и они побежали с матросом через виноградники. Матросу с большим трудом удалось уместиться в «сховище» — пришлось подтянуть колени к подбородку и сидеть скрючившись.

Лиза, оставшаяся на страже в винограднике, тихо позвала:

— Юра!

Он поспешно отскочил от «сховища» и неторопливо подошел к ней.

— Опять секретничаете? — раздался с террасы голос Васи. — Я маме скажу!

Послышался конский топот. И два кавалериста въехали через калитку на дорожку, ведущую к дому.

— Эй, мальчик! — крикнул один, с винтовкой на луке седла. — Тут большевик не пробегал?

— Не знаю…

— Идите в виноградник, — донесся откуда-то голос Османа. — Он в ту сторону бежал. Я видел.

Лиза с ужасом посмотрела на Юру. Тот мотнул головой — «не смотри так».

Они вышли на тропинку.

— Лиза, ты никуда не уходила? — крикнул Осман. — Ты должна была видеть. Скажи!

— Лиза и Юра в винограднике секретничали, — объявил Вася.

Оба курултаевца спешились и с винтовками наперевес вбежали в виноградник. Осторожно раздвигая кусты стволами винтовок, они пошли вдоль рядов винограда.

— Кого вы ищете? — спросил Юра.

— Большевика-матроса, ревкомовца.

— Такой большой, в бушлате? — спросил Юра.

— А говорил, не знаю!

— Вы спрашивали — большевик, а это матрос.

— Ты видел его? — закричал Осман. — Где?

— Видел, — сказал Юра. — Он выскочил из кустов сирени и побежал по винограднику, а потом свернул на Капсель.

— Через ущелье?

— Наверно…

Курултаевцы вскочили на лошадей и помчались в конец виноградника.

— А я поеду в Судак. Теперь там конец большевикам! — объявил Осман и ушел на черный двор.

Юра и Лиза незаметно переглянулись. Он кивнул головой, приглашая ее идти за собой, и медленно пошел к веранде.

— Вы правда видели? — спросил Вася. — Вы об этом шептались?

— Иди к черту, ябеда!

— Мама, мама! Юра и Лиза видели матроса-большевика, которого ловят курултаевцы, и умолчали, сказали только тогда, когда он убежал далеко.

— Это правда? — спросила графиня, выходя на террасу.

— Бежал кто-то, а откуда я знаю кто? На лбу у него не написано, — ответил Юра.

— Лиза, сейчас же поклянись на крестике, что ты от меня ничего не скрываешь.

Лиза исподлобья испуганно взглянула на Юру.

— Поклянись, Джемма! — громко сказал он.

— Почему Джемма? — удивилась Варвара Дмитриевна.

Лиза вынула крестик, висевший на шее, поцеловала и сказала:

— Клянусь, я не грешу!

— Дети, в дом! Сегодня кругом стреляют. И ты, Юра, отправляйся сейчас же домой.

Юра пошел по дорожке, а когда терраса опустела, вернулся и прошел к черному двору, чтобы убедиться, что там никого нет. Голосов на черном дворе не было слышно. Он выглянул через забор. Никого. Может быть, предупредить матроса? Юра присел на корточки, задумался: куда бы перепрятать его? Но тут, пригибаясь, с винтовкой в руке показался матрос. Пробегая, он хлопнул рукой Юру по плечу. Юра догнал его и шепнул:

— Направо, вдоль садовой ограды до пруда…

Матрос юркнул в виноградные кусты, спускавшиеся к пруду по длинному пологому склону холма. Вдоль холма тянулась узкая извилистая промоина, подходившая к самому водосливу плотины.

С чердака графского дома грохнул выстрел. Послышался конский топот, и двое курултаевцев, уже других, галопом ворвались на черный двор.

— Он там, в саду! — крикнул Осман, высунувшись из чердачного окна и показывая дулом винтовки в сторону пруда.

Курултаевцы поскакали в сад. За ними с винтовкой в руке побежал Осман. Перед виноградником всадники боязливо придержали коней и закричали:

— Сдавайся! Живой будешь! Не сдашься, застрелим, как собаку!

— Мы из Севастополя — не сдаемся! Получайте, гады! — раздалось в ответ.

Хлопнул выстрел, провизжала пуля. Осман вскрикнул и выронил винтовку.

— В винтовку попало, чуть не убил! — завизжал он. — Стреляйте, ловите!

«Последний патрон матроса!» — пронеслось в голове Юры.

— Чего стоите? Скачите на Миндальную горку, наперехват! — истошно вопил Осман, присев за груду старых лоз. — Уйдет!

На его крик в сад ворвались первые два эскадронца. Теперь все четверо, боязливо пригнувшись к гривам коней, поскакали к плотине. За холмиком они мгновенно спешились и залегли за деревьями и кустами.

«Крикнуть ему надо, крикнуть! — мучился Юра. — Но как? Только бы на плотину не полез, только не на плотину…» Глаза его заволокли слезы, сердце бешено колотилось.

С холмика раздался выстрел и затем крик:

— Есть, попал!

Эскадронцы поднялись и побежали вперед.

Пуля настигла матроса, перебила ему ногу, и он бессильно повис на гребне плотины, стараясь перевалить свое большое тело на ту сторону.

«Ну зачем, зачем он полез на гребень? Ему надо бы через щель в плотине, низом. И сразу незаметно он бы пробрался на ту сторону, в кусты, вдоль речки», — лихорадочно думал Юра, сжимая кулаки. Ох, как он ненавидел Османа, этого подлого, трусливого шакала.

К плотине подбежали курултаевцы. Двое ухватили матроса за ноги и потащили обратно. На Миндальной горке их встретил осмелевший Осман. Они остановились, смешались. Что они там делали, Юра не видел, но делали они что-то страшное, потому что раздались нечеловеческие крики. Юра опустился на землю и зажал уши ладонями. Но все равно слышно. А потом все замолкло. Поднявшись на цыпочки, Юра заглянул через каменный забор. Осман с двумя винтовками за спиной вел лошадей в поводу, за ним шли курултаевцы. Осман вынес им из дома четверть коньяку и стаканы. Курултаевцы жадно пили, сплевывая и ругаясь.

Когда двор опустел, Юра на четвереньках пробрался в виноградник. Его колотила дрожь. Он очень боялся мертвого, но все же разыскал его. Матрос лежал под деревом, на опавших вишневых лепестках, устилавших землю, раскинув руки. Лицо залито кровью, руки посечены саблями, глаза выколоты, страшно! Юра заплакал. В слезах он вернулся домой и рассказал Ганне — мамы дома не было, — как они с Лизой пытались спрятать матроса из ревкома, как подлый Осман выследил его и потом вместе с курултаевцами раненого замучил.

— Надо ж заховать его по-людски! — тоже обливаясь слезами, проговорила Ганна. В минуты душевного волнения она переходила на свой степной русско-украинский говорок. — Ой, лышеньки, что воны зробыли с матросиком, с голубчиком! Злодии, подлюги, мазепы, лиха на них нэмае! Как стемнеет, пийдем, Юрко, с тобой, в могилку заховаем матросика.

— Я боюсь курултаевцев, Османа…

— И я злякаюсь, а надо, Юрчик, надо!..

Пришла Юлия Платоновна, бледная, встревоженная.

— Ужас что творится! В Судак ворвалась банда эскадронцев. Ищут и расстреливают большевиков, разгромили ревком. Два часа я не могла выбраться с почты. Уже третью телеграмму посылаю! От папы так давно ни строчки… Что с ним? Ведь в последнем письме было, что он заболел. А еще по дороге мне сказали, что возле Бернистов и нашей дачи тоже стрельба, эскадронцы… Что случилось? Где Оксана?

Ей всё рассказали. И она, все время ужасаясь: «Юра, ведь тебя могли убить во время перестрелки!..» — тоже согласилась с тем, что ревкомовца надо похоронить.

Земля даже на винограднике была твердой, и могилу сделали неглубокой. И холмика делать не стали, «чтоб злодеи не надсмеялись», сказала Ганна.

На следующий день в городе снова началась пальба. Слышались взрывы гранат. По улицам и дорогам в горы мчались испуганные пригнувшиеся всадники на ошалелых, взмыленных конях.

Откуда-то прибежала Ганна и затараторила:

— Ой, что делается! Проклятые эскадронцы тикают с Судака, як ошпаренные собаки. Матросики из Феодосии пришли, выкуривают их, як клопов. Слава богу!

Действительно, Феодосийский ревком прислал на выручку судачанам маленький отряд моряков. Матросы лихим ударом разгромили сейдаметовскую банду, ее остатки в панике бежали. Но черноморцы не могли надолго задерживаться в Судаке. Через день они ушли, чтобы присоединиться к революционным полкам, сражающимся на подступах к Красной Тавриде, на Перекопе.

На беззащитный городок нагрянула разгульная банда анархистов. Через сад Сагайдаков прошло трое нелепо одетых людей. Юра запомнил, что один был в генеральских брюках с красными лампасами и в полосатой тельняшке, у второго голова была повязана шелковой шалью, а третий — в кожаных штанах, кожаной куртке и кожаном шлеме. У всех на боку болтались маузеры в деревянных кобурах, пояса увешаны гранатами, а на груди красовались черные банты. От них сильно пахло одеколоном, духами.

Громко ругаясь, они ворвались в дом, взяли из подзеркальной тумбочки мамино гранатовое ожерелье, золотой браслет. Тот, кто был в генеральских штанах, вылил на себя целый флакончик духов. Потом они заставили открыть тарапан.

— Где тут курултаевцы, офицеры или большевистские комиссары? — спросил человек в кожаном.

— Курултаевцы есть, — сразу сказал Юра, указывая на дом Османа.

Анархисты бросились к дому Османа, выстрелили несколько раз вверх из маузеров, но Османа и след простыл.

Через день анархисты исчезли из Судака так же внезапно, как и появились.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ.

Глава I. НЕМЦЫ И «ТУЗЕМЦЫ».

1

Подобно раковой опухоли, ползла по Украине немецкая армия, захватывая хлебные земли, шахты, города. В облаках серой пыли, поднятой бесчисленными обозами, артиллерийскими упряжками, пехотными и кавалерийскими дивизиями, в железнодорожных эшелонах кайзеровские полчища двигались на юг, к житницам Тавриды и Предкавказья, к портам Черного моря.

Украинские буржуазные националисты угодливо распахнули перед немцами ворота своей «самостийной витчизны». Воинство Центральной Рады разбегалось под революционным натиском селянства и рабочего класса, в селах и городах утверждалась советская власть. И украинская контрреволюция призвала «на помощь» для борьбы с собственным народом германский империализм. Немцы привезли в своем обозе «гетмана всея Украины» — бывшего царского генерала и крупного помещика Скоропадского. Фактическая власть оказалась в руках германского командования, управлявшего Украиной при посредстве двух слов: «цурюк» (назад) и «ферботен» (запрещено). Подкреплялись эти слова расстрелами, арестами, разгоном профсоюзов и крестьянских комитетов.

Грубо нарушив условия мирного договора, по которому Крым признавался территорией Российской Советской Республики, немецкое командование бросило свои дивизии на Советский Крым. Начальник австрийского генерального штаба докладывал своему правительству: «…Германия намерилась оставить за собой Крым, как свою колонию в той или иной форме. Она уже никогда не выпустит из своих рук ценного Крымского полуострова».

Восемнадцатого апреля 1918 года германская армия взломала ворота Крыма — Перекоп. Советская республика Тавриды двинула навстречу немцам свои только что сформированные части Красной Армии, красногвардейские отряды, Феодосийский красный полк под командованием Федько. Матросы-севастопольцы в пешем строю спешили к Перекопу, Чонгару. Завязались упорные бои. Но удар в спину войскам революции нанесли ожившие татарские эскадроны, белоофицерские отряды и банды немецких колонистов-кулаков. Несмотря на героическое сопротивление защитников Советского Крыма, вооруженных только винтовками и пулеметами, немецкая армия с ее мощной техникой, авиацией, тяжелой артиллерией двигалась вперед.

Советская республика Тавриды, просуществовав меньше трех месяцев, была раздавлена немецким сапогом. Из Турции вернулся глава татарской «Директории» Сейдамет. Под крыло немцев слетались и вороны российской контрреволюции. Большевистские партийные организации уходили в подполье, вооруженные группы рабочих и матросов — в леса и горы.

…После ухода анархистов судачане два-три дня питались разными слухами. Толком никто ничего не знал. На третий день на главной улице городка появилась вооруженная группа местных немцев-колонистов и объявила, что главнокомандующий немецкой армией в Крыму генерал Кош сломил сопротивление красных и войска кайзера заняли Джанкой, Симферополь и не сегодня-завтра будут в Судаке.

Тут же была составлена делегация для торжественной встречи немецких войск еще на пути в Судак. То, что Гут стал членом делегации, было понятно. Но почему в делегацию вошел Макс? Теперь он говорил только по-немецки, хвастался, как ловко провел ревкомовцев, притворяясь большевиком.

Юра не видел делегации и торжественной встречи немцев на дороге, не был на митинге, созванном по этому случаю. Он потом узнал, что на этом митинге Макс объявил немцев «освободителями от большевистского ига и стародавними учителями русского народа». Юлия Платоновна запретила тогда Юре и Ганне ходить в город, боясь, что вдруг начнется стрельба. Это было настоящее мучение — в такое время сидеть дома!

Юра влез на Пилав, но оттуда почти ничего не было видно. Наконец ему повезло: на дороге показался разъезд немецких кавалеристов.

Кавалеристы ехали шагом, по двое, на толстых, сытых, до блеска вычищенных лошадях, в касках и с длинными пиками. Лица у всех каменные, напыщенные, усатые. Впереди ехал офицер с толстой, круглой физиономией и торчащими вверх длиннющими острыми усами. Совсем как у кайзера Вильгельма на картинке. И кавалеристы были такие, как в «Ниве», в черных касках. Все у них торчало: пики, усы, шпоры, шишки на касках…

Из ворот графской дачи выбежала графиня и, махая платочком, стала что-то кричать. Юра мгновенно скатился с горы — посмотреть поближе. Вышла бонна и перед лошадью офицера присела в глубоком книксене. Потом закатила глаза и, восторженно всплеснув руками, ухватила коня под уздцы. Разъезд остановился. Офицер нервно поглядывал на сбежавшихся татар, мальчишек, на Османа с винтовкой в руках.

Бонна его успокоила: большевики и матросы исчезли, едва услышав о приближении храбрых солдат кайзера. А графиня ухватила коня под уздцы с другой стороны и пригласила господина офицера и солдат в дом отдохнуть минут десять за стаканом доброго вина… Она берет офицера в плен!

Офицер скомандовал. И кавалеристы, их было десять, спешились и последовали за ним. Офицер смущался и то и дело щелкал шпорами и кланялся. Графиня увела его в столовую, а бонна угощала солдат на веранде. Они жадно и много ели и пили, дружно поднимая бокалы, кричали: «Данке шон» и «Хох!». Юра улучил момент и водрузил солдатскую каску на голову. Но посмотреться в зеркало не успел, бонна раскричалась и выгнала его.

На дворе было интереснее. Здесь стояли толстые лошади и возле них молодой кавалерист.

Прибежала Лиза и объяснила, что эти кавалеристы — знаменитые германские «черные гусары». Юра потрогал было стоявшие пики черных гусар, но часовой крикнул: «Цурюк!» Это слово скоро стало Юре ненавистным.

Занятия в школе временно прекратились. Родители боялись выпускать детей в город: мало ли что может случиться? Юра слонялся вокруг дачи. Хотя бы из друзей кто-нибудь прибежал!

Через день к Бернистам приехал с визитом командир гусарского полка, пожилой офицер, тоже с подкрученными усиками. Он подкатил в экипаже, держа саблю меж колен и опираясь на ее эфес обеими руками, как на палку. Позади коляски гарцевали на конях три гусара с пиками у стремени и широкими саблями в блестящих никелированных ножнах.

Конечно, Юра был тут как тут. Этот офицер не щелкал шпорами, не кланялся. Он был сух и чопорен, сидел на кресле как-то боком, отставив левую ногу.

На вопрос графини, как ему понравился Судак, он ответил:

— Да! Наш Судак, — офицер сделал упор на слове «наш», — мне очень нравится.

Графиня начала ему рассказывать о настроении местных жителей, о землевладельцах, колонистах.

Офицер засмеялся и сказал:

— Я все знаю. Наши люди уже давно сидят в Крыму, и единомышленников у нас здесь много… Очень приятно видеть даму, так хорошо понимающую миссию, которую возложил бог на немецкую нацию.

Офицер охотно пробовал вина разных сортов и сроков выдержки, очень хвалил.

— Такое вино будет иметь в Германии огромный успех. Колоссаль! Пью за возрождение монархии в России! Мы поможем! Хох! За родственные германскую и русскую императорские фамилии! Хох!

Графиня сияла. Она подняла бокал и, улыбаясь, сказала:

— Спасибо, господин полковник. В ответ поднимаю бокал за вашего мудрого кайзера Вильгельма и его победу! Он ведь кузен нашему бедному императору Николаю.

Юре все было видно и слышно, огромные низкие окна веранды были распахнуты настежь. Он ушам своим не верил. Отец Франца Гута, который повсюду говорил, что он за победу России, позавчера кричал: «Да здравствует кайзер!» Макс, твердивший, что он за большевиков, тоже кричал: «Да здравствует кайзер!» Графиня, твердившая, что каждый русский патриот должен воевать с немцами до победного конца и что большевики «продались немцам», вдруг пьет за кайзера. «Никому нельзя верить!».

А графиня продолжала:

— Услышаны наши молитвы, и вы пришли. Теперь конец этим рабоче-крестьянским большевикам, конец «товарищам». Задушены навсегда! Представляете? Они отменили все звания и сословия. Они называли меня «гражданкой», так же как мою кухарку…

2

С большим трудом Юра отпросился в город, к Коле. Возле магазина Триандофило стояла небольшая толпа. На стене висело объявление на русском и немецком языках. Оно было подписано командиром немецкого гусарского полка.

«Наверное, тот самый, гость графини», — подумал Юра.

Население Судака извещалось, что по приговору военно-полевого суда за противодействие немецким военным властям повешены Дмитрий Иванович Козюренко и Семен Гаврилович Боев.

Люди говорили:

— Так то ж дядя Митро, винодел. И хромой Сеня. Один старик, другой на одной ноге… Какие ж они вояки против немецкой силы!

— Ой, товарищи!.. — воскликнула подошедшая женщина. И сразу осеклась. Оглянувшись, она продолжала: — Ой, люди! Во дворе комендатуры они висят, бедолаги!

Многие побежали посмотреть на повешенных, но Юра остался. Ему было страшно. Юра знал столяра Сеню. Безногого, всегда веселого, всем улыбающегося георгиевского кавалера, ковылявшего на деревяшке. Левую ногу он потерял на войне. Его любили все судачане. Его жену и ребятишек — их было пятеро, мал мала меньше — тоже все знали и любили. Оказывается, Сеня записался в Красную Армию, и его назначили начальником всевобуча, чтобы он обучал будущих красноармейцев. И только за это человека, который никому не сделал зла, повесили. Зачем?

Занятия в гимназии возобновились. В классе теперь верховодили ученики-немцы, говорили они только по-немецки и на вопрос, заданный товарищами, отвечали по-немецки. Принципиально! Потому что государственным языком теперь являлся не только русский, но и немецкий. Но, выйдя к доске, учителю отвечали на хорошем русском языке.

Когда Юра впервые услышал от Франца Гута, что Крым навсегда останется под протекторатом Германии или ее колонией, он не поверил и засмеялся. Не понимал он также, почему немецкие офицеры и солдаты платят на рынке за все полцены. «Право завоевателей», — объяснил Франц. Тоже «завоеватель»!

Франц очень гордился тем, что его отец был участником «конгресса» крымских немцев. Сам германский министр земледелия приехал. Он объявил, что Крым и прилегающие к нему украинские территории по побережью Черного и Азовского морей войдут в великую Германскую империю, как особая Черноморская область, — Шварценмергебит. На лохматой карте, вокруг которой собрались молчаливые угрюмые ребята, Франц обвел границы этой области толстым черным карандашом для рисования, а посредине карты нарисовал худого когтистого орла с распростертыми острыми крыльями — немецкий «адлер».

Городок жил в тревожной, выжидающей тишине. О всех событиях судили по слухам, по рассказам проезжавших «очевидцев». Своей газеты в Судаке не было, да и что она могла бы сообщить? Крымские газеты того времени были куцыми листками, многое в них надо было читать между строк.

После занятий Сережа позвал Юру и Колю к себе переклеить марки в новый альбом. Трофим Денисович все еще не возвращался. Как уехал с Юсуфом, так с тех пор и нет его…

— Где же они могут быть? Почему не вернулись? — волновался Юра.

Сережа отмалчивался, пожимал плечами, но не выказывал особого беспокойства, его мать тоже. Юра даже удивился.

Переклеив марки, Юра собрался домой. Мальчики вышли на площадь. Пусто. Возле входа в церковь белеют объявления.

— «К жителям Тавриды и Крыма! — прочитал Юра. — Мы друзья вашей страны… Мы враги разнузданных элементов… Германская армия пришла восстановить спокойствие и порядок…».

Внизу листка напечатано: «Командующий германскими войсками в Тавриде и Крыму генерал Кош».

Рядом висел приказ:

…При неисполнении туземными жителями распоряжений и приказов, изданных военными начальниками, к ним будет применяться судопроизводство на основании законов германского государства.

…Когда туземные жители обвиняются в преступных деяниях против германского войска и лиц, входящих в него, к ним будет применяться законное судопроизводство по законам германского полевого суда…

Командующий ген. Кош.

Мальчики вчитывались в эти строки, добираясь до их смысла.

Наконец Коля воскликнул:

— Слушай, Юрка! Так это мы с тобой туземцы, туземные жители! И батя мой туземец, и Никандр Ильич туземец. Дикари! Чтоб мне провалиться! Вот здорово! В Австралию ехать не надо. Раз так — давайте, хлопцы, разденемся, раскрасимся. В нос — кольца, в руки — лук с отравленными стрелами, в волосы — перо. И снимем скальп с генерала Коша!

Ноздри Коли раздулись, и сквозь многолетний загар проступила меловая бледность.

— А мерзлую собаку в горло хочешь?! — яростно прошептал он. И цепким быстрым движением наискось сорвал листок. На стене белели остатки его.

Юра и Сережа испуганно оглянулись. На площади все еще пусто. Только на той стороне из винного подвальчика вышел какой-то дядька.

Ребята молча побежали. Через несколько минут Сережа, остановившись, сказал:

— Ты что, Николай, сдурел? А в общем, правильно…

В то время когда Юра сидел «под домашним арестом», немцы, оказывается, вывесили еще один приказ: в двадцать четыре часа всем жителям сдать оружие, в том числе охотничье. За невыполнение — смертная казнь.

— А я не знал и не сдал! — с тревогой объявил Юра.

— Как — не сдал? — испугался Сергей. — Что же теперь делать?

Взволнованный Юра помчался домой.

Здесь он наткнулся на германских солдат, которых привел Осман. Конечно, Юлия Платоновна ответила им, что в доме есть берданка.

— Почему нарушили приказ и не сдали? — строго спросил фельдфебель.

— Не знала о приказе.

— Это несостоятельная отговорка. Я вынужден арестовать и препроводить в комендатуру!

— Кого?

Этот вопрос поставил фельдфебеля в тупик.

— Того, чья берданка, — ответил он, подумав.

— Моя! — объявил Юра.

— Юсуфа! — возразил Осман.

— Нет, моя! — настаивал Юра.

— Ты еще мальчик, на тебя нет закона, — объявил Осман.

Юлия Платоновна сразу поняла, какая опасность угрожает Юсуфу, и объяснила, что берданка принадлежит им, а Юсуф давно здесь не живет, значит, она и отвечает, а не Юсуф.

— Кто такой Юсуф? — спросил фельдфебель.

— Враг Германии, — сказал Осман, — имеет четыре георгиевских креста. Татарский дезертир. Ходил в ревком.

— А-а-а! Большевик! Где же он?

— Наверное, удрал с большевиками, — объявил Осман.

Кого же арестовать? Юлию Платоновну? Юра побежал было за бонной Бернистов. По дороге увидел отца Франца Гута, ехавшего в двуколке, и привел его. Никого не арестовали, но берданку и патроны реквизировали. Юра был в бешенстве.

3

Каждую весну судакские ребята ходят на Капсель «топтать» камбалу и ловить на камнях крабов. Камнями называют здесь плоское дно у берега, устланное большими плитами, густо поросшими грубыми от старости водорослями. Кем были уложены эти плиты, никто не помнит. Между плитами встречаются песчаные пятачки.

В конце апреля — начале мая крабы выползают на эти плиты метать икру. Крабы огромные, в два сложенных вместе кулака. С ними надо быть осторожными. Впервые увидев краба среди водорослей, Юра схватил его и сейчас же был наказан. Краб впился клешнями в его пальцы, да как, до крови! Клешню с трудом разжали даже после того, как ее отломили от туловища краба. Местные опытные ребята пускались на хитрость: на правую руку надевали перчатку не до конца, а так, чтобы перчаточные пальцы свисали. Краб хватает конец перчатки клешнями, а тут-то его и вытаскивают.

Вода холодная, зубы сразу начинают стучать. А уйти жаль. Крабов много. В первый день ловли — это было еще при советской власти, когда можно было идти на море еще затемно, — Степа наловил шестьдесят три краба, Сергей — пятьдесят пять, Манас — пятьдесят, а Юра — тридцать шесть штук!

Если бы кто со стороны посмотрел на мальчиков! Тело синее, дрожат, кожа в пупырышках. Погреются у костра из бурьяна и топляка, собранного на берегу, и опять за ловлю.

Камбалу «топчут» везде, где мелко. Двигаешься по дну короткими шажками, пока не наступишь на островатые шипы плоской рыбы. Тогда ставь другую ногу рядом с первой, осторожно просунь между ступнями острогу и — раз! Потом иди «топчи» в другом месте, пока опять не наткнешься на рыбину. Камбала будто нарочно собирается на песчаных пятачках. Только старайся не наступить на морского кота. Манас один раз наступил, и тот как долбанет его хвостом-ножом выше пятки! Потом долго не заживало.

Пошли за крабами и теперь, при немцах. Но только поднялись по дороге к Алчаку, чтобы спуститься на Капсель, как навстречу разъезд — трое черных гусар. Остановили, спросили, почему так рано идут, еще темно. Мальчики объяснили — ловить крабов.

— Цурюк!

Все просили, и Юра просил, но немецкий фельдфебель знал только два слова: «Цурюк!», «Ферботен!».

Юра очень огорчился. Берданку отобрали. Теперь даже камбалу запрещают «топтать». А ему так хотелось порадовать маму и Ганну свежей рыбой. Главное, Оксану надо подкормить. Она стала совсем тоненькая и какая-то прозрачная. Мама говорит, что ей не хватает мяса, а откуда его взять — без берданки и зайца не убьешь. Все труднее доставать продукты, а цены такие, что мама чуть не плачет, а Ганна ругается всеми украинскими ругательствами, какие только существуют.

Неслышно ступая постолами по каменистой тропинке, Юра возвращался с Капселя на дачу. Солнце еще не вышло из-за гор, только вершины их были освещены. Проходя мимо тарапана, он услышал приглушенный голос. Кто бы это мог быть?

Юра подкрался, прислушался. Мужской голос… Эх, берданки нет! Вдруг ему почудился голос Ганны. Что случилось? Он, не раздумывая, рванул половинку дверей тарапана на себя, и она со скрипом распахнулась. Две фигуры, сидевшие там на низких бочонках, вскочили. В полутьме Юра различил Ганну в бушлате. А рядом с ней какой-то незнакомый мужчина, в сапогах, кепке, пиджаке.

— Чего тебя принесло сюда, парень? — смущенно вполголоса сказал человек.

И Юра сразу узнал его: так это же Гриша-матрос!

— Дядя Гриша! — обрадованно воскликнул Юра.

— Тише, тише ты, не ори! И дверь прикрой… — сказал Гриша и приложил палец, к губам. — Ну, раз пришел, то садись, рабочегвардеец, и молчок… Смотри! Меня здесь не было, ты меня не видел и не слышал. И ребятам не проговорись. Тайна! И вопросов не задавай!

Все уселись на бочонки. Десятки вопросов к Грише вертелись на языке у Юры, но он молчал.

— Так я все поняла, Гриша, — чуть слышно сказала Ганна. — Будет сделано, постараюсь уж. И Семену скажи, чтоб не беспокоился… А ты про Алушту хотел рассказать, — напомнила она.

Матрос недовольно посмотрел на Юру, свернул цигарку. Он курил жадно, короткими, торопливыми затяжками.

— Лады, пусть хлопец и про такое знает!..

И он бурно вздохнул и заговорил, будто с самим собой, будто Ганны и Юры не было здесь.

— Гады! Заманили советское правительство Крыма, поубивали наших товарищей комиссаров… — Он бросил окурок, придавил его сапогом и яростно повторил: — Гады! Когда немцы вломились в Крым и двинулись вглубь, решено было большую часть совнаркомовцев с важными документами спасать, отправить в Советскую Россию. А каким путем им ехать? Дороги в Россию за хребтом уже перехватили немцы. И через Украину не проедешь… Решили ехать береговой дорогой, через Ялту, Алушту, Судак и Феодосию, в Керчь. А там переправиться на Северный Кавказ, где советские войска. Путь вроде надежный, от немцев свободный. Но ночью на двадцать первое апреля в Алуште власть захватили повылезавшие из нор курултаевцы и офицеры. Председателя и членов Алуштинского ревкома и командиров Красной гвардии арестовали… Так, значит…

Матрос с силой стукнул кулаком по стоявшему рядом бочонку и густым шепотом — будто шмель гудит — продолжал:

— А той же ночью из-под немецкого носа выскользнули народные комиссары. Поехали из Симферополя в Ялту горной дорогой, через Ай-Петри, чтобы оттуда податься на Алушту.

— Так ведь в Алушту нельзя было! — перебила Ганна.

— А кто знал? Приехали в Ялту. В городе советская власть. Позвонили в Алушту, как, мол, там, у вас. Отвечают — полный порядок. Оказывается, офицер заманивал… Ну, вперед пустили автомобиль с разведчиками. Дорога в горах знаешь какая: развернуться на шоссе не всегда можно, справа, слева — лес, обрывы, скалы… Но вроде все спокойно. А невдалеке от Алушты, у деревни Биюк-Ламбат, смотрят — лежит поперек дороги бревно. За поворотом тоже бревно. «Сдавайтесь!» — кричат сверху и как брызнут пулеметной очередью. Ну, братва так и посыпалась с автомобиля, залегла вдоль шоссе. А из леса на них татарская контра!

— А они бы их гранатами, гранатами! — не выдержал Юра.

— Так с обеих сторон офицеры и курултаевцы сидят за каменюками. Куда подашься? Все это потом рассказал нам дружок мой. Он один из разведки сумел раненый рвануть в лес и припустил назад, к двум автомобилям, в которых народные комиссары ехали. Куда там! Тем автомобилям тоже путь сзади и спереди преградили. Стрельба идет, гранаты рвутся… Захватила белогвардейская сволочь наше крымское правительство, навалились скопом. Ведь наших человек двенадцать в тех машинах ехало, не боле…

Гриша наморщил лоб и уставился на Юру, будто только сейчас его увидел.

— Три дня хоронился мой кореш в скалах, в пещере и все разузнал. Один алуштинский пистолет, вроде тебя, лет четырнадцати, воду и хлеб ему носил. И докладывал про пленных комиссаров. Три дня их тиранили, избивали, а потом расстреляли чуть живых в Глухой балке под Алуштой. Вместе с ними погибли товарищи из алуштинского Совета и отряда Красной гвардии…

Матрос замолчал. В тарапане стало светлей. Полутьму пронизывали яркие узкие полосы света из дверных щелей.

Юре очень хотелось разузнать побольше об алуштинском «пистолете», но спросить Гришу он не решался.

А тот, будто угадав его мысли, заговорил:

— Да, хлопчик тот боевой! Документы кое-какие, что комиссары везли, он нашел в кустах и товарищу моему передал. И рассказал, что верховодили расправой два главных бандита: сын ялтинского муллы Мустафа Меджидов и русский офицерик Григорий Бродский. Этот гаденыш, сопляк, самолично мучил раненых и связанных наших товарищей. Сам расстреливал пленных, да не сразу, а все норовил в живот, чтобы дольше мучились… Ну, мы их запомним, крепко запомним!

Юра опешил. Бродский?! Григорий? Да это же Гога Бродский, черт возьми!

Между тем совсем рассвело. Матрос поднялся и потянулся так, что хрустнули суставы.

— Вот что, Ганна. Придется мне здесь до ночи просидеть. Лягу за теми бочками. А ты снаружи замок навесь. Воды, и пожевать чего-нибудь принеси. А ты, Юра, молчок! Смотри никому не трепись, что я здесь был. И кой черт тебя принесло сюда?! — с досадой сказал он.

— Дядя Гриша! Никто никогда ничего от меня не узнает. Честное слово! Только, может, Сереже можно рассказать, сыну дяди Трофима?

— Ни-ни! Ни Сереже, ни матери, никому… Приказ тебе даю!

Юре, конечно, не терпелось узнать, зачем Гриша пришел сюда, где теперь живет, что должна сделать для него Ганна. Но он молчал, понимая, что здесь большая тайна. И он сразу почувствовал себя вдвое взрослее.

4

Ослепительно сияло майское солнце, стрекотали цикады. По вечерам в воздухе носились огоньки светлячков. Лениво ласкало берег лазурное море… А над Россией бушевали штормы, вьюги и пожары гражданской войны и иностранной интервенции. Грозное лето 1918 года!

К середине лета три четверти Советской страны были заняты врагом. Немцы; англо-французские, американские и японские интервенты; белоказаки атамана Краснова на Дону; Добровольческая офицерская армия Деникина на Кубани; мятежный чехословацкий корпус на Украине и в Сибири; турки в Баку — вся эта вражья сила огненным кольцом окружила Советскую Россию. К концу лета только на одной четверти территории страны держалась советская власть, героически отбиваясь от наседающих на нее полчищ.

Лишь отголоски этой гигантской борьбы доносились в тихий Судак.

…После неожиданной встречи с Гришей-матросом Юра днем пошел к Коле. Как всегда, возле парикмахерской сидели несколько дядек. Но если недавно еще издалека можно было услышать громкие голоса спорщиков, то сейчас они говорили тихо, были немногословны. У Коли был и Сережа. Мальчики вышли на улицу, уселись на край тротуара.

До чего же Юре хотелось рассказать о сегодняшней ночной встрече! Об Алуште и Гоге Бродском… о «пистолете» из Алушты… О дяде Грише… Ну, просто нет сил терпеть! Для них всех Гриша-матрос был образцом удали, бесстрашия и доброты. Они подражали Грише во всем. Он ходил вразвалку — и мальчики делали то же. У него вился чуб — и мальчики завели такой же. Он говорил с хрипотцой — и мальчики пытались ломать голос. Юра очень сердился на Ганну, что она не вышла замуж за Гришу, — дура такая!

— Интересно, где теперь может быть Гриша-матрос? — как бы невзначай задал вопрос Юра и искоса посмотрел на приятелей.

— А я знаю? — бросил в ответ Сережа, отводя глаза в сторону. — Где надо, там он и есть…

— Слушайте вы, туземцы! Я уже четыре приказа генерала Коша сорвал. И обращение какого-то Сулькевича. Давайте вместе, легче будет. Степана тоже позвать надо, он длинный. Двое длинных — Степа и Юра — будто читают и прикроют нас с Серегой, низеньких. А мы раз-раз, срываем к черту приказы.

Договорились, что завтра вечером выйдут. Сегодня Юра не может, дома занят. А чем занят, Юра не сказал: он все же хотел тайком посмотреть, как Гриша будет уходить из тарапана.

К парикмахерской подошел Никандр Ильич. Мальчики встали. Он был угрюм, шел тяжело, опустив голову. Старого учителя в Судаке уже многие знали, называли профессором.

— Проходите, господин профессор, садитесь, — сказал часовщик Жора, уступая свою очередь.

Никандр Ильич поблагодарил и опустился в кресло. Колин папа приветствовал его, особенно сильно защелкав в воздухе своими знаменитыми ножницами. С улицы зашли сидевшие там трое постоянных членов «мужского клуба». Люди любили послушать «господина профессора». Мальчики тоже протиснулись в маленькое помещение. Сладко пахло мылом, одеколоном.

— Что вы скажете за нашего нового царя кайзера Вильгельма? — спросил Колин отец, яростно намыливая щеки Никандра Ильича. — А? Дай бог ему здоровья на том свете… Турецкий салтан, кайзер, хан Сейдамет — все прямо-таки влюбились, в наш Крым…

— Бери полтоном ниже, Костя, — буркнул часовщик Жора.

— А что я такое выдающееся сказал? — спросил парикмахер. — Хорошие господа полюбили Крым и прямо-таки, душат его от любви. Даже приятно… Скажите, господин профессор, что это за новое правительство теперь в Симферополе? Как его стричь?

Никандр Ильич подставил щеку и, как в гимназии на уроке, объяснил:

— Германское командование разрешило сформировать крымское краевое правительство из вполне благонадежных лиц, которые будут содействовать планам и намерениям этого командования. Во главе правительства царский генерал Сулькевич, литовский татарин. Его заместитель — бывший при царском режиме таврический губернатор, монархист князь Голицын, министр финансов граф Татищев, земледелия — немец колонист Рапп. Бывший царский сановник князь Горчаков, вернувшийся из Турции Джафар Сейдамет, владелец обширнейших земель помещик Налбандов… Как видите, германское командование сформировало вполне надежное «туземное правительство». Из «патриотов» российских.

Никандр Ильич замолчал и подставил другую щеку.

Парикмахер, орудуя бритвой, сказал:

— Хорошую компанию подобрали немцы для нас. Вот спасибо им! Генералы, князья, помещики, губернаторы, банкиры. А мы так скучали за ними, так скучали… Теперь понятно, почему первым делом Сулькевич объявил, что все степные земли, имения и дворцы Южного берега, фабрики и пароходы, национализированные при советской власти, возвращаются бывшим хозяевам. От жаль, что у меня фабрики нет. Получил бы я ее сейчас обратно и немецкий патруль к воротам выпросил.

Никто не поддержал разговора. Все мрачно молчали. Никандр Ильич, не сказав больше ни слова, тяжело поднялся с кресла и ушел.

После его ухода часовщик Жора сообщил:

— Шуряк мой из Севастополя пришел. Он там на морзаводе литейщиком… Говорит, что, как немцы пришли, сразу разогнали профсоюз, заработную плату наполовину скостили, свой дредноут «Гебен» на ремонт пригнали, в цеха погонял с пистолетами поставили. Флаги свои понатыкали. Ну, все рабочие забастовали. И с морзавода, и портовики, и железнодорожники. Голодают, ни хлеба, ни денег не получают, но на немцев не работают. Шесть тысяч душ бастуют. «Пока торчат над заводами германские флаги и лютуют германские порядки, к работе не приступим», — говорят.

— Понятно! Они тебе не князь Голицын и не генерал Сулькевич, — вставил молчавший до сих пор моторист Христофор.

Юра отправился домой, очень хотелось есть. Но обеда опять почти не было: только каша из пшеничных зерен, без масла. И по горсточке абрикосов. Да перед каждой тарелкой по маленькому кусочку хлеба: два раза куснешь — и нет его.

— Помрем мы на этих немецких карточках! — возмущалась Ганна. — Хлеба по двести граммов на взрослого да по сто граммов на ребят! Ни сахару, ни мяса, ни масла. А люди говорят, что немцы вывозят и вывозят с Крыма хлеб, табак, вино, скотину, машины разные… Целыми эшелонами гонят, пароходами.

Свой кусочек Ганна незаметно положила в кармашек передника. Юра понял для кого. Он тоже сунул свою порцию в карман. Поколебавшись, смахнул себе на колени и остатки Оксаниной порции.

Оксана через минуту захныкала:

— Куда делся мой кусочек, я ведь не доела…

— Доела, доела, я сам видел! Просто забыла, — сказал Юра.

После обеда он передал Ганне два ломтика хлеба. Она взяла, погладила Юру по голове, и слезы блеснули в ее глазах.

— Юрко ты мой!.. Только зачем у Оксаны взял? Нельзя. Положи под салфетку…

Юра очень старался не уснуть. Таращил глаза, прислушивался к дальним звукам, сидел, поджав коленки на постели. Проснулся он от шепота Ганны: легонько тормошившей его:

— Юр, Юрко! Вставай, треба дорогу побачить!

Юра мгновенно вскочил и через минуту проскользнул в тарапан. Гриша-матрос объяснил, что вначале возьмет курс на гору Георгий, а дальше даст «полный» и пойдет по назначению. Нужно проверить фарватер, подходы к Георгию. По словам Ганны, в последние ночи вокруг графской дачи, за Пилавом, по шоссе, по тропинкам к берегу разъезжает немецкий патруль, трое черных гусар.

На шоссе послышался цокот подков. Гриша сказал:

— Переждем малость.

— Графиня знает, чье мясо съела, — усмехнулся он. — Но германцы и ей перцу подсыплют: они заставят русских помещиков за грош продать им крымские земли, чтобы заселить их немцами.

Матрос закурил. При свете спички Юра успел заметить, что Гриша стоит без пиджака и через плечо его на коротком ремешке висит наган без кобуры, почти под мышкой. Если надеть пиджак, и не видно.

— А все же много зубов немцы потеряли, кровью харкали, пока до Севастополя дошли. С ходу взять Крым им не удалось, хоть у нас и мало боеприпасов было и небольшие отряды против их дивизий действовали. Десять дней добирались они от Симферополя до Севастополя. А под Джанкоем! Орлами налетели на них красные солдаты Первого черноморского полка Ивана Федько. Не давали ходу. Евпаторийские красногвардейцы такое геройство показали! Двигался на Севастополь немецкий бронепоезд: железная силища, орудия, пулеметы! Двенадцать разведчиков-евпаторийцев увидали его и атаковали. Все погибли, но подбили бронепоезд, разрушили пути, остановили германцев. А тем временем наша братва увела из Севастополя в Новороссийск двадцать четыре боевых корабля, чтоб немцам не достались…

Юра поднимался тропинками за Пилавом к Георгию. Всматривался в темноту, прислушивался. Горы молчали. Никого. А воображению его рисовались картины удивительного боя: двенадцать красногвардейцев атакуют железную крепость, огромный бронепоезд! Хлопцам надо будет рассказать. Снизу, со стороны моря, донесся выстрел, щелканье подков о гальку. Кого-то ловят. Значит, патруль внизу.

Юра постоял, прислушался и бегом вернулся к кустам в ложбинке, где его ждали Ганна и матрос. Гриша дружески хлопнул его по спине, крепко сжал ладонями его плечи. Потом протянул обе руки Ганне:

— Ну, бывай, сестренка! Спасибо за помощь. Порядок! Теперь можно вам сказать: вывели мы из Крыма четырех делегатов севастопольских рабочих. К Ленину их народ послал. Теперь они в безопасности, полным ходом в Москву курс держат. А у меня в горах дело есть. Семену письмо передам, не сомневайся… Ну, до скорой встречи, Юрка! Молодец! Так держать, пистолет!

И матрос скрылся в темноте…

5

Прошло несколько недель. В городе и на дорогах наряду с немецкими патрулями снова появились татарские эскадронцы. В Бахчисарае снова заседал курултай. Генерал Кош вдруг начал заигрывать с Турцией и выдал курултаевцам миллион марок. Возле парикмахерской говорили, что немцы хотят сделать татар своими полицейскими: их руками расправиться с русскими, греками, евреями.

Мальчики, конечно, в эти политические тонкости не входили. Но Юра все чаще спрашивал у матери, когда немцы будут выселять русских из Крыма и куда они тогда поедут, как их найдет отец.

— Ах, я ничего не знаю! Занимайся своими делами!

Конечно, он занимался. И не только своими личными делами. Приходилось возить воду из источника, поливать. Конечно, много воды Юра привезти не мог, и половина огорода засохла. Гут и другие немцы получали для поливки столько воды, сколько им было надо, а у Сагайдаков Осман и его компания все время крали воду. Кроме того, надо было купаться и ловить рыбу. Теперь уж они ловили рыбу не для удовольствия, а «для продовольствия», как говорил Коля.

Как-то, шатаясь по базару, хлопцы увидели странную группу людей. Подводы, запряженные то парой, то одной лошадью, тележки, на которых привозят на базар вино и овощи, были нагружены всяким скарбом — узлами, сундучками, самоварами, горшками. Возле них собирались судачане.

Люди на подводах поехали к слободке… Оказывается, помещики вызвали в имения отряды немецких солдат-карателей. И солдаты в двадцать четыре часа выгнали крестьян с земли, которую советская власть раздала безземельным.

«Трофим Денисович и Юсуф тоже те земли делили и поселяли на них крестьян», — подумал Юра.

— Вот гады! — сказал Сережа. — Не дали людям как следует собраться. Даже с маленькими детьми из домов выгнали. Теперь они поехали в слободку, пока где-нибудь на квартиру устроятся.

Женщины плакали:

— Мы ж весной ту землю пшеницей засеяли, сады и виноградники своим потом поливали. А урожай теперь соберут помещики или вывезут германцы!

Они рассказывали, что во многих местах отряды крестьян и батраков пошли войной на помещиков и немцев. Люди отказываются выходить на работу и выполнять германские повинности. Каратели Сулькевича свирепствуют, устраивают в селах массовые порки, а немцы судят народ военно-полевым судом.

Коля сообщил друзьям, что германцы арестовали в Джанкое его дядю, помощника машиниста. Железнодорожники почти по всему Крыму забастовали, не дают немцам вывозить продовольствие и все награбленное. А немцы и полиция Сулькевича облавы на железнодорожников устраивают, хватают без разбора — и в тюрьму.

В воскресенье Юра, взяв рогатку с толстой резиной, отпросился к Сереже. Местные мальчишки здорово навострились бить перепелов из рогатки. Юра несколько дней упражнялся в стрельбе из рогатки в дальнем углу сада и, довольный своими успехами, решил позвать на охоту Сережу. А перепела уже прилетели. Франц Гут ходил с немцами-колонистами в горы, принес сорок девять штук! Им хорошо — у них ружья не отобрали.

Сережу он дома не застал и отправился на Капсель один. Хоть бы штук пять-шесть подстрелить, вот бы мама и Ганна обрадовались! На два дня борщ сварят.

Задумавшись, он шел тропинкой и вдруг впереди увидел Сережу. Тот шагал… с ружьем в руках. Вот так фунт! И это называется товарищ! Юра очень обиделся. Хотел свернуть в сторону, но желание поохотиться вместе победило. Он решил показаться Сереже неожиданно, когда тот выстрелит.

Но Сережа миновал известные перепелиные места и почему-то пошел тропкой, где перепелов и быть не может. Так и хотелось крикнуть: «Да здесь же пусто! Куда идешь, дурень?» Но Юра молчал, решил вытерпеть.

Неожиданно Сергей свернул в узкую глубокую лощину и пошел по ее дну. Потом оглянулся и шмыгнул в заросли кизила. Юра за ним. Постоял в кустах, прислушался. Ничего не слышно, будто провалился хлопец. Юра нерешительно двинулся вперед.

И вдруг совсем рядом прозвучали негромкие голоса. Юра даже испугался. Он раздвинул кусты и увидел перед собой сидящих под навесом скалы… Трофима Денисовича, Гришу-матроса, Юсуфа и Сережу.

С минуту Юра молчал, уставившись на них, они — на него.

Трофим Денисович сердито взглянул на сына:

— Это что за штуки, Сережка? Почему вдвоем пришли?

Сергей, все еще изумленно глядя на Юру, проговорил:

— Не знаю, батя, я один… Ей-богу, один шел…

— Один шел, а хвост за собой привел? — насмешливо сказал Трофим Денисович, явно не веря Сережкиным словам. — И назад не оглядывался? А если бы немца привел или курултаевца? А? И врешь, вот что скверно… Все! Вышел ты из доверия.

Юсуф бесстрастно надраивал шомполом ствол кавалерийской винтовки. Гриша-матрос с интересом слушал.

— А теперь ты, Юрка, скажи, как дело было, когда Сергей позвал тебя с собой. И кто еще знает, куда вы отправились. Может, Коля сейчас придет и его батька с ножницами? Или графская дочь?

Юра обиделся. После той ночи, когда он был у Гриши разведчиком и никому ничего не сказал, даже Сереже, — тебе не доверяют… с курултаевцем сравнивают… Он бычком уставился в землю.

— Никуда Сережа меня не звал. Мы и не виделись три дня. Я пошел на охоту с рогаткой и вдруг увидел его впереди с ружьем. Очень рассердился, что он меня не позвал. Пошел за ним, как следопыт. Хотел неожиданно испугать… И ничего я о вас не знал, никому не говорил… и говорить не собираюсь! — сердито, с обидой сказал Юра и повернулся, чтобы уйти.

— Ну, стой! Какой горячий!.. Придется, Трофим, поверить хлопцам. Вроде не брешут… Скажи-ка, Юра, когда мы с тобой в последний раз виделись? Забыл я что-то…

— Еще при советской власти, — не моргнув, ответил Юра.

— Так… Точно, Юра… Нет, не брешут хлопцы, — еще раз повторил матрос. — А раз так, садись, Юра, и молчок… Приказы выполнять надо, хоть умри! Военная тайна!

Юсуф развел маленький, но жаркий костер, почти без дыма. Несколько ощипанных перепелок он насадил на прутик и зажарил над углями. Ух, и вкусный же запах! Юра мгновенно съел две штуки. Хотел попросить для Оксаны, но постеснялся.

— Можно, я пойду поищу перепелов?

— Сиди, дадим тебе штук двадцать. С утра мы набили их много. Как колонисты и немецкие офицеры поднимают на Георгии охотничью пальбу, так и мы здесь с Юсуфом не зеваем. Стреляем под их шум, — объяснил Трофим Денисович. — Так расскажи, Гриша, что с нашим флотом в Новороссийске случилось? В Феодосии ты, наверное, точно про это узнал. А то здесь слухи разные ходят. Хочешь — верь, хочешь — не верь…

Матрос помрачнел, ссутулился. Пиджак ему был узок, и он со злостью скинул его, отбросил в сторону.

— И не спрашивай, Трофим… Сами, своими руками потопили мы родные корабли! Душа горит! Но нужно было… Потопили, а немцам не отдали своей боевой силы! Братва в Феодосии рассказывала, так поверишь: самые отчаянные черноморцы, десять смертей на своем веку повидавшие, плакали, как ребятенки. Черные повязки под бушлатами на руку надели в знак траура. Да-а… Выжать из нашего брата слезу — это многое значит!.. Эх, Трофим!

Юра даже испугался, увидев на лице матроса выражение такой боли.

— Не психуй, Григорий, не барышня! — прикрикнул Трофим Денисович. — Рассказывай, как дело было, почему?

Немного успокоившись, Гриша продолжал:

— Ну, ты знаешь, что за два дня до первого мая, перед самым приходом немцев в Севастополь, снялись наши корабли с якорей и темной ночью, с притушенными огнями ушли в Новороссийск. Приказ советского правительства из Москвы выполнили: «Сохранить черноморский боевой флот для дела революции». Линейные корабли «Воля» и «Свободная Россия», пять крейсеров, пятнадцать миноносцев, транспортные суда. Силища!.. Германцы, конечно, локти кусают, требуют вернуть флот. «Иначе, — грозят они, — начнем военные действия, захватим Новороссийск, заберем флот силой». А в Новороссийске, надо сказать, очень горячо. Белоказаки, деникинская офицерская армия, вся контра с тылу жмет, к морю рвется. А Москва далеко и сама геройски отбивается. Со всех шестнадцати румбов жмет, наседает на нее заграничная и собственная контра. Колчак, чехословаки, Юденич… А тут германский ультиматум — отдавай флот, иначе крышка. И вот товарищ Ленин шлет письмо в Новороссийск, командующему и комиссару флота. Мой дружок на бумажку письмо Ленина списал, а я каждое слово запомнил: «Ввиду явных намерений Германии захватить суда Черноморского флота, находящиеся в Новороссийске, и невозможности обеспечить Новороссийск с сухого пути… Совет Народных Комиссаров… приказывает вам с получением сего уничтожить все суда Черноморского флота… находящиеся в Новороссийске. Ленин».

Ну, тут началась в Новороссийске полундра. На каждом корабле чуть не драка: кто — «за», кто — «против». Базар! Меньшевики, анархисты, белое офицерье уговаривают вернуться в Севастополь. Несколько кораблей ушло. Вслед им подняли сигнал: «Позор изменникам Родины».

Добрался из Москвы в Новороссийск посланец Ленина, кронштадтский большевик, отчаянный флотский комиссар. Лично Ленин его послал, перед отъездом имел с ним беседу. Комиссар все объяснил экипажам, сумел наказ Ленина матросам в сердце вложить. А через полсуток истекает срок германского ультиматума! Поняли экипажи и честные офицеры — надо! Нет теперь другого выхода.

Восемнадцатого июля все наши родные корабли были потоплены в Новороссийской бухте. На всех мачтах вьется сигнал: «Погибаю, но не сдаюсь!».

— «Погибаю, но не сдаюсь!» — глухо повторил Гриша, отвернулся и вытер глаза кулаком, на котором синел большой нататуированный якорь.

Мальчики не шевелились. Глаза их стали влажными. В горле Юра вдруг ощутил комок, который никак не удавалось проглотить… «Мы из Севастополя — не сдаемся!» — вспомнились ему последние слова матроса-ревкомовца, которые тот прокричал с плотины.

А Гриша продолжал:

— Две с половиной тысячи матросов и офицеров с затопляемых кораблей в струнку выстроились на стенке гавани. Сняв бескозырки и фуражки, они молча смотрели, как погружаются в волны их корабли. Потом кто-то тихо затянул «Вы жертвою пали…». А один седой штурман с крейсера запел: «Наверх вы, товарищи, все по местам, последний парад наступает, врагу, не сдается наш гордый «Варяг»…» Три четверти Черноморского военного флота легли на дно Цемесской бухты…

Тут уж Гриша, не таясь, вытер слезы.

— Миноносец «Керчь» потопил торпедами корабли, а потом ушел в Туапсе. Команда открыла кингстоны и покинула его. Эсминец пошел ко дну. Перед этим с его борта пошла радиограмма: «Всем. Погиб, уничтожив часть судов Черноморского флота, которые предпочли гибель позорной сдаче Германии. Эскадренный миноносец «Керчь»… Вот и все, Трофим!

Мальчики шли домой. Юра нес за плечами здоровенную связку — двадцать пять перепелок. Оба молчали. Сережа был уже без ружья. Он его оставил Трофиму Денисовичу, передал вместе с какой-то запиской. Принес записку и Юсуфу.

Уже к концу пути Юра сказал:

— В тысяча восемьсот двенадцатом году, когда Наполеон в Москву забрался, его выжгли оттуда огнем. Москва сгорела, но Наполеон из нее бежал.

— Ага… Знаешь, Юра, я слышал, что в Симферополе и Феодосии существует Союз рабочей молодежи. При профсоюзах, — ответил, как будто невпопад, Сережа. — Хлопцы и дивчата там вместе книжки читают, тайно собираются. Листовки против немцев и Сулькевича на стены наклеивают. Там не только ребята с фабрик. Есть и гимназисты, и ученики городских училищ, которые за советскую власть. Одного эскадронцы поймали с листовками. Били, мучили, где взял листовки, кто дал! Он ни слова. Так и умер, ничего от него не добились…

У поворота на Пилав они попрощались. Первый раз, как взрослые, пожав друг другу руки.

6

Сентябрь выдался на редкость жарким. По городу слонялись истомленные, обозленные люди. Черные гусары уже не сидели на своих толстых конях, будто аршин проглотив, а покачивались в седлах небрежно, иногда даже вытащив ноги из стремян и болтая ими в воздухе. На базаре немецкие солдаты тайком продавали и выменивали на вино казенные одеяла, керосин, сапоги.

Доносились вести, что в городах Крыма бастуют, бастуют, бастуют… Табачники, металлисты, аптекари, железнодорожники, батраки… Уже не пугаются люди свирепых приказов и арестов. Даже на стены немецких комендатур и полицейских участков кто-то наклеивает большевистские листовки. Появилось много листовок на немецком языке с обращением к солдатам кайзера.

Вернулся домой Трофим Денисович, принес справку, будто он работал такелажником в Феодосийском порту. Не очень ему поверили в Управе, но хороший бондарь и немцам-колонистам нужен…

Как-то утром прибежала к Юлии Платоновне графиня, шумная, радостная.

— С большевиками покончено! — закричала она. — Их Ленин убит! В Москве восстание! Ура!..

Юру будто кто-то ударил. Он уже так привык к Грише-матросу, Трофиму Денисовичу, к их разговорам. А первый, кто сказал о Ленине, был дядько Антон. Потом он подумал: «Врет, наверное, она уже много раз так врала…» И успокоился.

Но все же он побежал к Сереже. Трофим Денисович орудовал во дворе за верстаком. Юра спросил его о Ленине.

Бондарь рассердился:

— Ложь! Врет твоя графиня. Жив Ленин! А что стреляли в него, про то всем известно. Нашлась сволочь. Ранили. В августе это было. Опоздала графиня радоваться. Остался жив Ленин. И вовсю снова работает на страх графам и буржуям.

Он взял рубанок и сказал:

— Помогайте, что зря болтаться без дела. Бондарями станете — на всю жизнь верный кусок хлеба, да еще с маслом.

Юра тоже взял рубанок и начал строгать, подгоняя клепку.

— Не надо, запорешь! — испугался Трофим Денисович, а присмотревшись, спросил: — Где научился?

Юра рассказал о мастерской дядька Антона в Эрастовке.

— Молодец!

Юра покраснел от радости.

Однажды на веранде Сагайдаков появился Макс. Пришел он в весьма расстроенных чувствах. Вместо того чтобы позадаваться своими удачами и ловкостью, он плюхнулся на стул и расслабленным голосом спросил:

— Что такое успех? Что такое счастье? — И сам же ответил: — Успех — это мыльный пузырь на бурных волнах истории. А счастье не живет без своей верной сестры- страдания… Судьба-индейка играет человеком. Да, это так, мадам!

«Вот шпарит!» — подумал Юра. А Юлия Платоновна никак не могла взять в толк, к чему клонит незваный гость.

— Мое здоровье совсем разрушено, голова разламывается. Хочу отдохнуть в тихой гавани, но для этого требуются финансы. Презренный металл…

Юлия Платоновна вышла на кухню. На веранду ввалились Сережа и Коля.

— Здорово, хлопцы-молодцы-удальцы! — приветствовал их Макс.

— Ауфвидерзеен! — ответил Коля и добавил по-немецки: — «Я не понимаю по-русски».

— Ну, ты! Знай сверчок свой шесток!

— А кто почти каждый день шнапс тринкен с немецким комендантом? — напомнил Коля.

— Если исконно русскому человеку приходится подчиняться оккупантам, для этого есть свои причины. Голова трещит, хлопцы, расстарайтесь пару бутылок…

— А что мы за это получим? — спросил практичный Коля.

Макс усмехнулся.

— О времена, о нравы! — воскликнул он. — Грубый материализм разъедает и души младенцев.

Ребята даже не ответили Максу и стали громко обсуждать волновавшее их дело. На носу сезон большой охоты, пролет перепелов, а у них, кроме рогаток, ничего нет. Немцы конфисковали ружья и порох. Об охоте говорили теперь во всех домах коренных судачан. В этом году из-за продовольственных трудностей охоту ждали с особым нетерпением. Маленьких, но очень жирных перепелов засаливали в небольших бочонках. Это было хорошим подспорьем в голодную зиму.

Из кухни вернулась Юлия Платоновна.

Дремавший Макс встрепенулся:

— Мадам, устами младенцев глаголет истина. Я сегодня посвятил день визитам по вопросу, так горячо обсуждаемому этими юношами. — Оглянувшись на хлопцев, он добавил: — Разрешите, мадам, поговорить с вами тет-а-тет, между собой.

Юлия Платоновна пожала плечами, но попросила мальчиков выйти. Хлопцы послушались, но не таковские они были, чтобы прозевать какой-то таинственный разговор Макса об охоте. По-пластунски они пробрались к барьеру веранды.

Макс говорил:

— Мадам, у коменданта целая кладовая охотничьих ружей, пороха и дроби, в том числе и ваше ружье. Немецкое воинство, по моим наблюдениям, сидит на чемоданах. Будут драпать. Но умные люди из них не хотят уезжать с пустыми руками, желают приобрести капиталец. Предлагается взаимовыгодная операция: вам возвращается ружье и припас за соответствующую сумму. Я получаю за это скромные комиссионные. Обращаюсь к вам, ибо знаю, что в доме сем — культ охоты в лице вашего наследного принца. Взаимовыгодная операция!

Юлия Платоновна ответила, что Макс обратился не по адресу.

— Слава богу, что этой берданки нет, меньше беспокойства за сына. И денег у меня почти нет, только немного вина.

Макс извинился, выпил стакан вина и сокрушенно произнес:

— Все в мире непостоянно… Несокрушимая германская империя шатается. Солдаты мечтают разойтись по домам. Подумать только — и в германскую армию проникает большевизм! Какие-то солдатские комитеты и Советы появились… С крейсера «Гебен» в Севастополе попросту сбежала часть матросов. На днях расстреляли тридцать немецких солдат за большевизм!

Мальчики перехватили Макса на дороге.

Коля сразу приступил к делу:

— Как бы обратно получить нашу двустволку центрального боя фирмы «Зауэр»? Папа согласится на взаимовыгодную операцию.

Макс подумал, махнул рукой и заявил:

— Хорошо, юноши! Скажите своим отцам, только больше никому. Если узнает высшее начальство, плохо будет.

Отец Коли был очень заинтересован, чтобы получить обратно свою двустволку. О возможной «операции» от него узнали и другие охотники и просили помочь. Ружья нужны были не только для охоты, но и для самозащиты, если снова нагрянет банда курултаевцев.

Через три дня вечером появился подвыпивший Макс и объявил:

— Операцией командую я. Комендант делает вид, что не знает… Половину денег вперед. Часть можно вином…

В течение ночи «операция» закончилась. Охрана со склада комендатуры была убрана, солдатам дали по две бутылки вина. У Юры ни денег, ни вина, чтобы расплатиться за оружие, не было. Но Макс сказал:

— Ты, мой юный друг, возьми свое фамильное оружие безвозмездно. В минуту жизни трудную твоя мать помогла мне. Я благородный человек! Проходи в кладовую.

Судакские охотники получили обратно свои патроны и ружья, а кое-кто приобрел и чужие из отобранных в других деревнях. Хлопцы тоже стали обладателями собственных ружей. Правда, ружья эти были шомпольные.

Юрина берданка сильно заржавела. И он, по совету товарищей, смазал ее керосином. Пусть отмокает. Теперь у него есть и собственное шомпольное ружье! Правда, приклад скреплен белой жестью, на левом стволе белеет оловянная латка. Ну и что?

В тот же день на Капселе уже поднялась пальба, но черные гусары даже не поскакали на выстрелы.

Трофим Денисович объяснил это так:

— Ну, значит, у немцев дело табак…

К графскому дому все чаще подкатывали экипажи. Приезжал даже сам Сулькевич. Как потом хвасталась графиня, он хотел «поддержки дворянства», чтобы остаться у власти и в случае ухода немцев. Но граф отказался. Будет он связываться с немецкими ставленниками, если сами немцы чувствуют себя непрочно.

А потом начался массовый перелет перепелов. Конечно, хлопцы пропадали на Капселе. Спали, отдыхали возле охотников, заряжавших патроны.

В октябре новости так и замелькали. Мальчики прислушивались, потому что за каждой такой новостью перед ними вставали лица Гриши-матроса, дяди Вани с «Гаджибея», товарища Василия, неизвестных ребят из тайного Союза рабочей молодежи…

В Севастополе сгорел большой склад патронов. Взорван целый эшелон со снарядами. Крестьяне под Джанкоем разгромили отряд карателей. Из тюрьмы в Симферополе бежало пятнадцать большевиков…

А у немцев что творится! Солдаты расхаживают с красными бантами на груди. Коля митинг немецких солдат за Генуэзской крепостью видел.

Прискакали черные гусары, офицер приказал им разогнать митинг, а гусары слезли с коней и пошли слушать оратора.

А в Феодосии солдаты продают свои винтовки и пулеметы, требуют, чтобы их отправили в Германию, избрали Совет солдатских депутатов. Тридцать солдат расстреляно! В Севастополе тоже образовался Совет немецких солдат и матросов. На Украине немцев бьют, как перепелов, украинские большевистские полки и отряды Щорса, Пархоменко, Боженко. Гонят их из городов и сел, восстанавливают советскую власть. А немцы драпают вместе со своим Скоропадским.

Виноград убрали, как и в прошлом году, а может быть, как и за пятьсот лет до этого, с помощью знакомых и соседей.

Когда Юра тащил в тарапан тяжелую корзину с виноградом, прибежал запыхавшийся Коля.

— Юрка, немцы тикают, чтоб я провалился! Солдаты отдают ребятам, если попросить, фляжки, электрические фонарики, кинжалы.

Вечером возле парикмахерской ребята узнали, что Германия сдалась Англии и Франции. В Германии революция, свергли кайзера Вильгельма.

— От потеха! — шутил часовщик Жора. — Германцы пришли спасать нас от большевиков, а ихние солдаты сами стали большевиками и дают жизни своим буржуям.

В Австрии тоже прогнали своего императора.

Германские войска покидали города Крыма. В эшелонах немецкие офицеры увозили награбленное имущество. Едва унес ноги от собственных солдат генерал Кош со своим штабом.

А на рейдах Севастополя, Феодосии, Керчи, Одессы уже бросали якоря английские и французские военные корабли. Они спешили сменить немцев, спешили поддержать российскую контрреволюцию.

Глава II. «ЕДИНАЯ НЕДЕЛИМАЯ».

1

В это воскресенье Юра поспешил отправиться на охоту пораньше, чтобы «не пасти задних». Тем не менее издали, из-под Георгия, уже доносились выстрелы. Юра решил туда не идти — перепела найдутся и поближе. Задыхаясь, он вскарабкался на Алчак и начал ходить по склону зигзагами, от края до края. В полыни ни одного перепела. Неужели кто-то уже здесь побывал? Взглянув вниз, он увидел на дороге под Алчаком небольшую толпу.

Присмотревшись, он разглядел: по дороге шло человек тридцать с ружьями за плечами. «Ага, немцы гонят охотников, наверное, еще не все немцы ушли», — подумал он и быстро лег у края обрыва. Теперь люди проходили внизу под самым обрывом, совсем близко. Офицеры! Все до одного — русские офицеры! Погоны поблескивают на плечах. Но почему они с винтовками? Где же их солдаты? Два офицера тащат пулемет «максим», на маленьких колесиках, а четверо несут на плечах ручные пулеметы.

Отряд остановился, люди смешались, уселись по краям дороги. До Юры донеслась песня:

Как ныне сбирается вещий Олег Отмстить неразумным хозарам. Их села и нивы за буйный набег Обрек он мечам и пожарам…

Вот двое побежали к даче Кономопуло, двое направились к Гутам. Еще несколько человек по двое разбежались. А это что? От Капселя отходил небольшой пароход с баркасом на буксире. На Юриной памяти это был первый случай. Рыбацкие баркасы заходили, но пароход?

Из ворот Кономопуло выехала подвода. Ее гонят два офицера. А самого Кономопуло почему-то не видно. Что бы это значило? Нет, какая уж тут охота…

И Юра припустил домой.

Дома взволнованная Ганна рассказала, что к ним тоже приходили два офицера и забрали Каурого с линейкой…

— Что это за офицеры? Почему забрали лошадь?..

Ганна, то и дело поминая Мазепу и «бисовых детей», объяснила, что на Капселе высадились добровольцы.

— Ну, из деникинской офицерской армии. Еще Семен про них рассказывал: они на Кубани воевали против красных. Генерал Деникин собрал со всей России самых пьяных, самых диких ненавистников революции из белого- офицерья, золотопогонников-головорезов. Ну, а теперь они, видать, в Крым заявились, холера их принесла! А сюда, в Судак, их граф из Ялты вызвал.

— Как это граф вызвал? — не понял Юра.

— А так… Пойди посмотри на графский двор. Все они там сейчас. Для них во дворе постелили ковры, поставили вин, закусок всяких. Одни пьют, едят, а другие разошлись лошадей отбирать. Чтобы везти пулемет и сапожки не трепать. Вот и у нас забрали Каурого с линейкой. Юлия Платоновна не давала, так графиня распорядилась — берите! «Это мой граф, — говорит она, — вызвал сюда добровольцев. Ведь немцы ушли, так как бы большевики не нагрянули. Мы, — говорит она, — белым лыцарям должны помогать. Не бойтесь, они вернут. Реквизируют в слободке у каких-нибудь мужиков и татар, а наших вернут». Графиня эта бесстыжая всех добровольцев уж целовала, целовала, тискала, тискала…

— А кто поехал с Каурым? — ревниво спросил Юра.

— Юсуф. Он еще ранесенько, как ты ушел, заявился. Хорошо получилось, свой человек при коне. Ох, и боятся же большевиков эти офицеры! — продолжала Ганна. — Сегодня охота большая, кругом в горах пальба. А их трясця трясет. На графскую крышу пулемет поволокли, ей-богу! Им объясняют, что это здешние охотники перепелов бьют на зиму, зайцев, а они свое: это большевики в горах собираются, прикидываются до подходящего времени охотниками. Главный офицер грозится закрыть охоту, всех людей вниз согнать, ружья отобрать.

«Опять начинается!..» — с досадой подумал Юра.

Наступил вечер. Юсуфа все не было. Юра сбегал на графский двор и узнал, что все лошади уже на месте.

Юсуф пришел пешком только на следующий день.

— Я убежал, — сказал он. — Эти офицеры чуть что — бьют по морде. Хуже, чем в царской армии. Мне сказали: «Ты нами временно мобилизован». Так я им и дался…

— А Каурый?

— Каурый? Разве он не дома? Осман забрал всех лошадей еще в Судаке, и Каурого. Я ехал на лошадях Меджида.

Юлия Платоновна пошла к графине и скоро вернулась успокоенная:

— Осман обещал, что Каурого приведут. На нашей линейке дядя Османа повез в Таракташ трех добровольцев, какого-то большевика там арестовать хотят.

Незнакомый татарин приехал вечером. Каурого распрягли, поставили в сарай, но он шатался и не хотел есть.

— Устал! — объявил Юсуф.

Но и утром Каурый не ел, а изо рта у него свисал почерневший язык. Юсуф ощупал рукою его рот, осмотрел и начал ругаться:

— Ударили коня в челюсть снизу. Язык перекушен. Пропадет конь.

Все собрались вокруг Каурого.

Через три дня конь пал. Сарай опустел. Ни воды привезти, ни на базар съездить. А надо возить не только воду, но и песок с берега, чтобы мешать с землей, навоз, известь, надо возить колья, дрова…

Юсуф начал подыскивать нового коня. И нашел: немецкие солдаты перед уходом потихоньку распродавали военное имущество. Наконец коня привели. Был он невысокий, поджарый, с тонкими ногами и маленькой головой. Трехлеток. Нрава буйного. Не стоял на месте, гарцевал. Если к Серому подходили близко, он прижимал уши и норовил укусить. А когда запрягали в линейку, так рвал, что трудно было удержать. Угрюмый солдат немец сказал Юсуфу так: «Очень хорошая кровь. На Украине мы эту лошадь реквизировали. Не смотрите, что маленький. Грузите хоть пятьдесят пудов — повезет».

— Хороший конь! — сказал Юсуф. — Маленький, но очень сильный. Я уже пробовал.

За коня было уплачено вином — три бочки.

Юра повел Серого в конюшню. Собственно говоря, вел Юсуф, а Юра держал только конец повода. Чиститься Серый не любил, шарахался, кожа на нем дрожала, и он становился на дыбы. И все же не сразу, но Юра с ним подружился. Если бы Юру спросили, кого он сейчас больше всех любит, он бы, не задумываясь, ответил: «Серого!».

2

Занятия в гимназии начались позже обычного. Некоторые учителя разъехались еще летом — в Киев, Ростов, Одессу — по старым домам. Долговязого, с бритым черепом историка Пал Палыча кто-то видел в Феодосии в форме офицера деникинской добрармии. Говорили, что он служит в контрразведке, где допрашивают, пытают и расстреливают подозреваемых в большевизме.

— Вполне закономерно, — сказал Никандр Ильич, узнав об этом. — Ведь Пал Палыч, оказывается, бывший жандармский подполковник. Он временно укрывался здесь под сенью древней истории от весьма опасных для него бурь современной истории… Вообще наша гимназия по составу педагогов и учащихся напоминает мне ноев ковчег…

В последнее время мальчики особенно крепко подружились с Никандром Ильичом. Он все знал и все мог объяснить просто и спокойно. Спросишь его, например, о жизни на Марсе, и он столько расскажет! А до чего интересно было слушать о его старом друге Циолковском, учителе из Калуги! О его проектах дирижаблей и межзвездных кораблей, о невесомости в космосе… Человек чуть-чуть шевельнет пальцем — и пожалуйста, летит или повиснет в пространстве. На Луне, оказывается, такой подросток, как Юра, запросто может поднять скалу, прыгнуть вверх на десять метров. Зд орово!

Как-то мальчики пошли с ним из гимназии, довели до дома, где он жил в маленькой комнатке, и зашли к нему. Он сначала очень интересно рассказывал о Пугачеве, о декабристах и о Парижской коммуне. А когда стемнело, показал ребятам звезды и созвездия, туманности.

Потом они пришли к Никандру Ильичу посмотреть восход Марса, который появляется в одиннадцать часов вечера. Пошли, конечно, украдкой от родителей. С Юрой пошла и Лиза. Все они вылезли в окна, и это тоже было интересно, но Никандру Ильичу, конечно, не сказали об этом… Так у них установилось правило по пятницам приходить на «астрономические вечера».

Теперь, после прихода деникинцев, ходить к Никандру Ильичу стало опасно. В Судаке объявлено военное положение. Ребята крались садами и только один раз наскочили на патруль.

Ох, и мчались же они! Юра бежал сзади, следил, чтобы Лиза не отставала. От патруля они убежали: еще бы, они знали каждую тропинку, каждый куст! Почти полчаса просидели они в яме, пока патрульные стреляли и носились по дороге. В сады-то они боялись заходить… трусы!

Конечно же, ребята не стали волновать Никандра Ильича рассказом об этом.

Вторым уроком была русская словесность. Надежда Васильевна вызвала к доске Лизу. Только та начала было:

— Древнейший памятник русской письменности «Слово о полку Игореве» показывает, что когда на Русь напали орды половцев и чепенегов, то есть печенегов, то удельные князья… — как из коридора послышался шум — топот ног, гул голосов, выкрики.

— Чепенеги! — весело заорал Коля. Все рассмеялись. Надежда Васильевна погрозила пальцем.

Но тут дверь класса с треском распахнулась, так что чуть стекла не вылетели. На пороге появился молодой офицер в сияющих лакированных сапогах, при шашке, с серебристым темляком, с перчатками и плеткой в руке. Держась за косяк двери, он покачивался и чуть прищелкивал сапогом со звенящей шпорой.

Театрально прищурившись, он с брезгливым выражением оглядел класс. И вдруг, сделав зверскую рожу, гаркнул:

— Здорово, зубрилы-мученики! Вста-а-ать! На пер-вый-второй рассчитайсь!

Захлопали крышки парт. Некоторые ученики неуверенно поднялись, другие остались на местах. Надежда Васильевна побледнела, а Лиза юркнула за классную доску.

— Отставить! — скомандовал офицер. — Позор! Шпаки несчастные, никакой выправки! — Заметно пошатываясь, он вышел на середину класса. — Впрочем, вы еще сопляки. Вам слова на букву «ять» петь надо…

Взмахнув плеткой, он начал:

Белый, бедный, беглый бес, Убежал, бедняжка, в лес, Долго по лесу он бегал, Там орехом пообедал…

Повернувшись к доске, он оборвал свою «декламацию» и замолчал.

— Боже, что я вижу! — через мгновение воскликнул он. — Где мое пенсне? Какая пара чудных женских ножек!

Из-за классной доски виднелись Лизины ноги. Офицер подошел, нагнулся и похлопал по ним рукояткой плетки.

— Мадемуазель, прошу, покажитесь, одарите поцелуем в моем лице доблестное воинство единой неделимой России!

И он еще раз похлопал плеткой по ногам Лизы.

У Юры сердце бешено колотилось, лоб покрылся испариной. Он привстал, сел, опять привстал. В парте лежал солдатский немецкий кинжал. Юра сунул руку в парту, стиснул ножны кинжала.

Сергей с силой прижал Юру плечом к стене.

— Не дури, Юр, не дури!.. — шептал он, но сам тоже дрожал.

Из-за доски вышла пунцовая Лиза. Офицер, шаркнув ногой и звякнув шпорой, взял ее за подбородок:

— Прелесть моя…

Неожиданно раздался голос Надежды Васильевны:

— Немедленно оставьте в покое графиню Бернист! Уберите руки!

Офицер отступил и, нелепо приоткрыв рот, молча воззрился на нее.

В класс шагнул еще один офицер, в запыленных сапогах, усатый, с дергающейся щекой.

— Подпоручик, гоните недорослей во двор, устроим парад-алле, черт возьми!

Во дворе перед небольшой группой офицеров стояли ученики всех классов и педагоги. Почти все офицеры были в гимнастерках и кителях шоколадного цвета — «английское хаки». На рукавах пестрели треугольные сине-красно-белые нашивки добрармии и какие-то значки. Поблескивали золотом погоны. Было заметно, что все офицеры изрядно навеселе. В стороне стояли их верховые лошади под присмотром нескольких солдат.

— Господа! Надеюсь, что вас еще не развратили большевики? — начал толстенький капитан, и стекла его пенсне грозно блеснули на солнце. — Прогуливаясь по городу и его окрестностям, мы решили поднять истинно русский патриотический дух местных обывателей. На базаре, на площади, в так называемой слободке мы пригнали публику и пытались честь честью спеть с ней наш державный гимн. Увы! Обыватели забыли его, обыватели одичали. Что ж, будем воспитывать… — И офицер поднял своей короткой ручкой тонкий хлыст. — А вы, господа, нас вознаградите. Все утро ищем, с кем бы дружно спеть. А для начала собирателю земли русской Антону Ивановичу Деникину ура-а!

Офицеры нестройно крикнули «ура». Во всю глотку поддержали их первый и второй классы. Козлетоном, с опозданием «уракнул» директор и, глядя на него, некоторые учителя, больше половины старшеклассников не отстали от них.

— А теперь, — сказал капитан, — па-а-апрашу!.. Стройно, с душой… — И, дирижируя плеткой, он затянул: — Боже, царя храни…

Вперед шагнул Никандр Ильич. Спокойно, почти не повышая голоса, но отчетливо, он сказал:

— Нет, это я па-а-апрашу вас, господин штабс-капитан, прекратить увеселение. На каком основании вы врываетесь в казенное учебное заведение, срываете занятия, выгоняете из классов учащихся? Генерал Деникин, насколько мне известно, пока о восстановлении монархии ничего не говорит. Наоборот, утверждает, что он и его армия стоят за конституционно-демократический строй… Оставьте детей в покое.

— Что? — пронзительно завизжал капитан. — Ты кто такой? Конституция, революция, резолюция!.. Развращаешь юношество?! Большевик! Да я тебя… — Он грязно выругался и поднял плетку. — Разгромим большевистское гнездо!

Все оцепенели. Директор юркнул назад и спрятался за спины.

Никандр Ильич подтянулся, будто на голову стал выше. Он решительно шагнул вперед и крикнул:

— Вон! Доложу генералу Боровскому!

К капитану подскочил усатый офицер и, что-то шепнув ему на ухо, оттащил назад.

Капитан резко повернулся. За ним двинулись офицеры.

Садясь на лошадь, капитан закричал:

— Мы еще доберемся до тебя, узнаем, чем пахнут твои потроха!..

Офицерик, заходивший в Юрин класс, послал гимназистам воздушный поцелуй.

Когда офицеры ускакали, директор петушком налетел на Никандра Ильича.

— Кто вас уполномочил?! Вы навлечете на нас беду! Офицерская молодежь немножко разгулялась, не вижу ничего страшного. Порыв юности! Заехали к нам, вспомнили свои гимназические годы… В конце концов, поскольку нет еще нового гимна, «Боже, царя храни…» тоже гимн…

Никандр Ильич рукой отстранил от себя директора, как неодушевленный предмет, и молча вышел на улицу.

Занятий в этот день уже не было. Всех отправили по домам.

Коля напустился на Лизу:

— Это ты все накликала! «Чепенеги, печенеги…» Урока не выучила, привязалась к своим печенегам, вот и накликала их.

С этого дня и пошло: между собой хлопцы стали называть деникинских офицеров не иначе как печенегами.

Все еще полный внутренней дрожи, Юра тихо разговаривал с Сережей:

— Знаешь, еще немного, и я бы этому печенегу, который к Лизе привязался, так дал, так дал!..

Он стал посреди дороги «в позицию» и сделал несколько яростных фехтовальных выпадов. В нем проснулся неукротимый «мушкетер са’Гайдак»…

Вечером в постели, в полусне, ему рисовались жаркие схватки с печенегами в погонах. Он грозный мститель! Он, как Спартак, собирает отважных друзей на склонах Везувия, то есть Георгия. В разгаре битвы он схватывается один на один с тем офицером… Тот у Юриных ног молит о пощаде… И Юра приводит его на суд к Лизе… Как решила Лиза, неизвестно. Юра уснул.

На «астрономическом вечере» у Никандра Ильича на этот раз разговора о звездах не было: слишком много у хлопцев земных новостей, слухов, вопросов…

В порты Крыма пришли английские, французские, греческие, даже болгарские военные корабли. Эскадры! В Севастополе маршируют французские отряды сенегальских стрелков, негры! Говорят, что англо-французские корабли появились и в Одессе, и в Новороссийске.

Хлопцы думали, что французы и англичане станут воевать здесь со своими врагами немцами, но ничуть не бывало! Как все это понять?

Никандр Ильич усмехнулся.

— Буду отвечать вам, молодые люди, вполне официально, а вы уж сами разберитесь, что к чему…

Он взял со стола небольшую газету. Это был «Ялтинский голос». Юра даже заметил дату: «10 ноября 1918 года». Газета эта частенько появлялась в Судаке. Трофим Денисович всегда сердился: «Вонючий листок… Как паршивая собака, перед каждым на задних лапках служит…».

— Так вот, — продолжал старый учитель, — в этом малопочтенном листке трехнедельной давности помещено обращение англо-французского командования «К населению Юга». Поскольку вы тоже принадлежите к этому населению, слушайте: «Мы прибываем на территорию России для водворения порядка, для освобождения ее от власти большевиков. Поэтому распространяемые слухи, что союзные войска, придя на юг России, якобы будут выбивать германцев оттуда, ложны. Германцы, как и мы, являются не завоевателями, а защитниками права и порядка, поэтому их и наши цели здесь сходятся. Весь нездоровый элемент России — большевики и их приспешники — объявляются вне закона. Лица, скрывающие большевиков, подлежат полевому суду. Мы не признаем никаких организаций в России, кроме организаций, борющихся с большевиками, — добровольческой и казачьей армий…».

Никандр Ильич отложил газету в сторону и по своей привычке, будто разговаривая сам с собой, сказал:

— Вот уже четвертый год союзники воюют с германцами и австрийцами. Убивают друг друга, травят газами, опустошают страны… Миллионы человеческих жизней погибло… А тут, видите ли, их «интересы сходятся». В чем же они сходятся? А в том, чтобы терзать Россию. Пользуясь революционными невзгодами, рвать, как свою добычу, лучшие куски России, вмешиваться во внутренние дела нашего народа… И напускать на него своры таких подонков, как эти «добровольцы», что посетили гимназию.

— Почему они называются добровольцами? — спросил Юра.

— Генерал Деникин окопался на Кубани и обратился с призывом к бывшим офицерам: слетайтесь на Кубань, вступайте в мою армию для «священного похода» на большевистскую Москву. Вот так была им создана отборная армия из одних белых офицеров, врагов революции. Это и есть добровольческая армия — главная ударная сила, ядро контрреволюции. Ведь на солдат Деникин не очень надеется — солдаты переходят на сторону большевиков.

— Ага, — сказал Коля, — теперь понятно, почему эти печенеги называются добровольцами!

— Что такое «большевики вне закона»? — спросила Лиза. — Эти слова вы прочитали в «Обращении к населению Юга».

Никандр Ильич вспылил и, что с ним редко бывает, со злостью ответил:

— А означает сие, голубушка, что любой, кто только захочет, сможет запросто убить человека и разгромить его дом. И ничего за это ему не будет. Надо только сказать, что убитый был большевиком или приспешником большевиков. А так как в России таковых немало — и среди рабочих и крестьян, и среди интеллигенции, — то это значит, что «союзники» объявили полную свободу убийств и погромов на Юге России. Вот каковы эти «защитники права и порядка»!

3

Юлия Платоновна сидела с Юрой за столом, проверяла его школьный дневник и «для порядка» немного распекала:

— У тебя стал очень небрежный почерк. И по-латыни тройка с плюсом… Ты даже не сказал мне об этом!

С веранды послышался знакомый голос:

— Что здесь происходит?

Юлия Платоновна побледнела, схватилась ладонями за шею, широко раскрыла глаза. Юра молча привстал. Только Оксана взвизгнула:

— Папа! — и бросилась на веранду.

Через секунду в комнату вошел Петр Зиновьевич с повисшей на его руке Оксаной. Он встал у дверей, опустил Оксану на пол и сказал:

— Живая картина «Не ждали»! По знаменитому полотну Репина.

— Наконец-то! — проговорила Юлия Платоновна и заплакала.

Через час, когда слезы, суматошные возгласы, охи и вопросы без ответов поутихли, когда Петр Зиновьевич умылся с дороги, все Сагайдаки сели за стол. Керосиновая лампа под зеленым абажуром мягко освещала белую накрахмаленную скатерть, оставляя лица сидящих в полутени.

Все молчали. Петр Зиновьевич, устало откинувшись в плетеном кресле, закрыл глаза и внимал неслышной музыке домашнего очага и уюта, музыке «семейной гавани».

— Ну и вырос же ты, сыну! — проговорил он наконец. — Почти в два раза выше стал. Парубок, да и только!

— Гимназическая форма ему теперь по локти, — сказала Юлия Платоновна. — И ботинок не найдешь, ходит в постолах.

Ганна внесла сковороду жареной камбалы, миску перепелов, соленые помидоры. Поставила на стол вино.

— Звиняйте, Петро Зиновьевич, хлиба мало…

Где и как сумела Ганна раздобыть такую роскошь, как камбала и перепела, как изловчилась мигом приготовить их, это навсегда осталось для Юры тайной.

За эти полтора года судьба изрядно помотала Петра Зиновьевича. На Полтавщине он работал агрономом «от крестьянского общества», при советской власти в Ростове служил землеустроителем в земельном отделе, в ставропольских степях застрял на конезаводе.

— Совсем закрутило меня в этом хаосе, который царит теперь на Юге России, — рассказывал он. — Думал, что уже не выберусь. Три раза меня арестовывали, а один раз банда атамана Ангела вывела из поезда на расстрел вместе с другими пассажирами. Чудом спаслись… На «ангелов» налетела другая, враждующая с ними банда батьки Крыжа.

Юлия Платоновна молча слушала мужа, и редкие крупные слезы скатывались по ее щекам.

— Первый раз по чьему-то доносу меня арестовывали гайдамаки гетмана Скоропадского. Привели в тюрьму, где я два месяца сидел под замком немецкого коменданта. Обвинили в большевизме. Думаю, что это дело рук кого-то из Бродских… Потом господа «украинские патриоты» предложили мне пост в их земельной управе — выкачивать хлеб и скот для отправки в Германию. Я удрал в Ростов, думал оттуда переправиться в Крым, к вам. Удалось сесть на пароходик, отправляющийся в Керчь…

Юлия Платоновна перебила мужа:

— Я так ждала тебя! Кто-то передал, что ты отправился в Крым. А тебя нет и нет… Я детям не говорила, чтобы не пугать их.

Петр Зиновьевич продолжал:

— На Ростов с боями наступали красные. Захватили пароходик. «Что за судно, куда направляется, что за люди? Ага, в Крым, в свое змеиное гнездо контрреволюция уползает?» Комиссар был прав: пароход битком набит спекулянтами всех рангов, казачьими офицерами, бывшими царскими вельможами. Арестовали и меня, раба божьего. Сидел я в Чека две недели. Ну, потом разобрались, выпустили. И стал я работать в земельном отделе ростовского Совета. Нужно сказать, что это были лучшие месяцы за все это время. Какие интересные, увлекательные планы! Какое стремление к созидательной работе! Теперь я понимаю, почему профессор Тимирязев, этот большой ученый и народолюбец, столь многого ждет от государственной власти Советов! Если бы не полная невозможность помочь вам, я был бы счастлив. Поехал я по делам в станицу, и там меня настигла беда. Ворвались белоказаки, пришел офицерский полк добрармии Деникина. Это сорвавшиеся с цепи изверги, пьяные опричники. Виселицы, массовые порки, расстрелы, грабежи…

— Печенеги, — вставил Юра.

— Что?.. — не понял отец. — Я воочию убедился, что даже те из станичников, и особенно из «иногородних», которых раньше пугали слова «большевик», «советская власть», — даже они убегали от мобилизации, уходили в отряды «червонного казачества». Деникинцы арестовали меня за службу при советской власти, избили до полусмерти. Четыре месяца я сидел в застенке в екатеринодарской тюрьме, каждый день ожидая смерти. К счастью, заболел там сыпным тифом. Я был без сознания, когда меня с другими покойниками вывезли из тюрьмы хоронить за городом в общей могиле. Пьяные солдаты свалили всех в балку, но не засыпали, отложили до утра. Ночью я от холода очнулся и в полубеспамятстве пополз…

Юлия Платоновна и Ганна уже плакали навзрыд. Синие глаза Юры потемнели, и он бычком уставился в пол, стесняясь проявить свои чувства.

— Ну что вы, что вы… — смущенно успокаивал женщин Петр Зиновьевич. — Теперь все уже позади, все в прошлом, все хорошо.

И он продолжал:

— На рассвете подобрали меня добрые люди, укутали в солдатскую шинель — я ведь голый был — и отвезли на бричке в станицу Динскую, недалеко от Екатеринодара. Привезли меня в хатку бабки Анфисы, у нее сын в «червонных казаках» ходит, а зять, подпоручик, служит топографом в екатеринодарском штабе Деникина, но ненавидит его псов-добровольцев. Очень славный молодой человек, бывший студент Межевого института, землемер. Бабка Анфиса месяц меня выхаживала, а зять ее устроил мне документы, будто я ветеринарный врач войска Донского и по болезни следую к местожительству в Крым. Так и спасся… В Ялту прибыл на пароходе вместе с отрядами добрармии. В дороге насмотрелся на них! Трудно мне еще разобраться в этом слоеном пироге политических партий, разномастных властей, программ, но скажу одно: пусть бог спасет Россию от таких «спасителей», как деникинцы!..

Петр Зиновьевич замолчал, откинулся в кресло, закрыл глаза. Юлия Платоновна увела его отдыхать.

4

Утром еще до завтрака Юра зашел за отцом с полотенцем на плече, чтобы идти купаться. Петр Зиновьевич спал крепким сном. Юлия Платоновна сидела возле кровати на стуле и смотрела на него.

Она приложила палец к губам, чуть слышно прошептала:

— Пусть спит, как он намучился, боже мой! Он на себя не похож!

Юра всмотрелся в спящего отца и испугался. Какой же он худой! И кажется старым, как дедушка в Диканьке. Такой же желтый.

Петр Зиновьевич не встал и на следующий день. Приведенный Ганной из города врач сказал:

— Полное истощение, депрессия, сердце на пределе… Результат перенесенного тифа. — Он удивился, узнав, что больной приехал без провожатого. — Вот что значит нервное напряжение и сила воли! До дому добрался, а приехал, и сразу сдали нервы, сердце. Строгий постельный режим, покой, усиленное питание, мясо, мясо и еще раз мясо — бифштексы по фунту ежедневно, крепкие бульоны, масло… Ну, а природа у вас есть.

Доктор прописал какое-то лекарство и ушел.

«Откуда взять бифштексы? Камнем зайца не убьешь», — думал Юра.

Над домом нависла беда. Юлия Платоновна как-то сразу упала духом.

— Убил бы ты, Юрчик, хоть зайца! — сказала с отчаянием Ганна. — Петр Зиновьевич совсем плох, тает и тает. Да разве ж с такой еды поправишься!

Юлия Платоновна думала, высчитывала.

С приходом в Крым огромной англо-французской эскадры и деникинцев хлебный паек еще уменьшился. Теперь дают только по четверть фунта — сто граммов в день на человека. Фунт масла стоит на базаре двести пятьдесят — триста рублей! Вслед за англо-французами и добровольцами в Крым хлынула целая армия спекулянтов разных рангов. Такого разгула мародерства, спекуляции и взяточничества еще не бывало! Спекулируют бывшие княгини и графини, сенаторы и министры, прапорщики и полковники. Наживают огромные капиталы на всем, начиная от брильянтов и кончая фунтом черных сухарей…

Население городов и городков Крыма голодает, в то время как спекулянты и офицерство прожигают сотни тысяч в безобразных оргиях. А в одном Севастополе уже десять тысяч безработных! Сыпной тиф начинает косить население.

Юра решил поправить дела охотой. Плевать, что охотиться в горах запрещено. В конце концов ему только исполнится четырнадцать лет, и в случае чего — отпустят.

Постоянных деникинских частей и каких-нибудь французов в городе нет, только отряды самообороны. Иногда появляются, правда, патрули и разъезды добрармии, но ничего, он выкрутится.

Взяв из тайника берданку, Юра еще затемно вышел на Капсель. Моросил мелкий дождик. С моря дул холодный ветер. Юра вышел один. Сережа болел ангиной, а Коля по воскресеньям занят в парикмахерской. Теперь, когда пришли добровольцы, работы у отца Коли прибавилось. Он требовал, чтобы Коля помогал ему и по воскресеньям, и после занятий. Господа офицеры любят бриться, стричься.

Юра понимал, что охота много не даст: перепелов нет, а на берегу столько стрельбы — печенеги веселятся, — что все зайцы перебрались дальше в горы.

Он долго ходил, швыряя в кусты камни, но только один дурной заяц выскочил из кустов и побежал неудобно, навстречу ветру, далеко. Юра выстрелил, но не попал: дробь на сильном ветру только, как говорит Гриша, «пощекотала» его, и заяц лишь припустил быстрее.

Долго Юра лазал по скользким крутым склонам и узким лощинкам. Ничего нет… Он очень устал, подолгу отдыхал, съел таранку и три сухаря, взятые с собой. Потом снова шел: а вдруг! Вдруг повезет — и он увидит косулю. Юсуф говорил, что иногда косули появляются, но это бывает очень-очень редко. Три патрона жакана Юра всегда брал с собой на случай, если нападет кабан. Дождик сеет, ветер… Уже поздно, наверно, часа два или даже три. Так и не раздобыл он мяса для папы…

Мрачный, он повернул домой. Очень тяжел обратный путь, скользко. Он вышел на узкую тропинку, бегущую вдоль Алчака. Внизу волновалось и шумело море. Дождика здесь уже нет, над морем синее небо, но в такую волну и рыбачить бесполезно. А у отца Степы рыбы тоже не достанешь: его баркас угнала какая-то офицерская компания в Коктебель. До сих пор баркаса не нашли.

Юра спустился к самой кромке моря: может, хоть нырок покажется, они любят качаться на крутой волне. Правда, эта утка не очень вкусна, и попасть в нее редко удается, но вдруг…

Он долго всматривался в беспокойное море и вдруг увидел что-то черное в волнах. Что бы это могло быть? Камень? Нет, это движется — то дальше, то ближе. Юра подошел к самому прибою, вскочил на камень, перепрыгнул на другой, лежащий подальше в море. Конечно, дельфин, и так близко! Вот показалась спина второго… Если бы удалось подстрелить дельфина, папа сразу бы поправился. Но не попадешь из берданки. Крутая спина то выныривает, то скрывается. Налетела волна, окатила Юру, он чуть-чуть не сорвался с камня, но пригнулся и удержался. Надо удержаться, хотя в мокрых постолах и трудно. Дельфины возвращаются, скоро снова пройдут мимо камня. Эх, была не была!..

Юра быстро вытащил из патронташа жакан, зарядил винтовку. Расставив ноги покрепче, он как бы врос в камень и ждал! Далеко. Вот спина дельфина выскочила из воды, почти прямо перед ним. Юра выстрелил. И тут же налетевшая волна смыла его с камня.

Окунувшись с головой и хлебнув морской воды, он не выпустил берданки из рук. Отхлынувшая волна с силой потащила было Юру в море, по новый налетевший вал снова накрыл его и выбросил на берег. Задыхаясь и отплевываясь, он пополз вперед, спасаясь от очередной волны. Он лежал на мокрой гальке, вконец обессилевший. Коленки саднило, ладони в крови, одна нога босая…

Он сел, всматриваясь в волны. Попал или нет? И увидел дельфина: спина его то появлялась, то исчезала на гребнях валов. Он кружил почти на одном месте. А второго дельфина нет. Неужели попал?! Юра слышал, что убитые дельфины иногда тонут. Тут неглубоко, близко от берега… Если дельфин убит, его все равно выбросит прибоем. Надо ждать, ждать, ждать.

Волны набегали на берег наискось. Юра рассчитал, куда примерно может вынести дельфина, и, хромая, перешел на то место.

Послышался хруст шагов по гальке. К Юре направлялись два солдата с винтовками за плечами. Обход! Он всегда проходит в это время по тропинке, опоясывающей Алчак.

— Ты чего, паря, откудова вынырнул, в кого стрелял? — спросил один, пожилой и бородатый.

Волнуясь, сбиваясь, Юра рассказал, в чем дело.

— Пожалуйста, дяденьки, не прогоняйте меня, не отбирайте ружья, пожалуйста! Мне очень нужно, отец болен! — повторял он. — Посмотрите, у меня патроны с дробью и два жакана… Я охотник…

Первый раз в жизни Юра так просил.

Солдат присел на корточки, повернулся спиной к ветру и закурил.

— Эх, жизня, распроклятая жизня!.. — сказал он, вздохнув. — В охоте я толк знаю. Читинские мы, с Забайкалья… Вдоль-поперек с ружьем сопки исхожены, тайга измерена. Гоша, паря мой, постарше тебя, белкует небось в тайге. Самое время сейчас… Иван, а Иван! — обратился он к своему товарищу, молодому, безусому солдату. — Баринок наш, их благородие прапорщик, не прочухается с этого вина до утра. Воссочувствуем своему человеку — охотничку…

С безразличным видом молодой солдат мотнул головой.

— С румынского фронту мы прошлый год подались, думали до Сибири хоть на брюхе добраться. Куда там! Служим вот… А охота здесь против нашей пустяшная. Ни тебе белки, ни изюбря, ни кабарги, ни кабана, стоющего… Так, баловство… — вслух рассуждал пожилой солдат. — А голодует здешний народ, это правда. Разве ж мы не видим. А после тюрьмы да тифу подкрепление нужно, это верно, это правильно, сынок…

Быстро темнело, свистел холодный ветер. Вымокшего Юру била дрожь.

Бородатый сказал:

— Вот что, паря, беги-ка ты домой. Говоришь — недалечко проживаете? Переобуйся, обсушись, сухое надень. А потом приходи. Мы тут похаживаем, поглядываем. Если твою рыбу выбросит на берег, увидим — месяц сегодня полный.

— Это не ррыба, а ддельфин, — поправил Юра; выстукивая дробь зубами.

— Шут с ней, пускай зверь, все одно!.. А ты дуй до дому. Нам сменяться только в двенадцать.

Часа через три во двор Сагайдаков вкатилась двухколесная тележка. Ее с трудом толкали Ганна, сосед Кономопуло и Юра. На тележке лежала почти половина туши дельфина с обрубленным хвостом. В тушу был воткнут топор.

Мяса было много. Часть его взял Кономопуло, «за помощь».

Солдаты сдержали свое слово. Они даже помогли оттащить дельфина от линии прибоя, а бородач ловко разделал, распластал его.

Ганна принесла для них бутыль вина, но бородач махнул рукой:

— Глаза б мои не видели этого пойла… Мы, забайкальцы, привыкли к стакану хорошей водки, к спирту… Сибирскому охотнику в мороз глоток спирта — разлюбезное дело. А это ваше вино — баловство пустое. Ну, охотничек, — обратился он к Юре, — отчаливай с богом! А то как бы их благородие не явилось. Как-никак, а объявлено военное положение… А ты, паря, смекалистый. И стрелок подходящий. Тащи батьке мясца! Наше дело служба, а кому служим, то сатана ведает…

Ганна мгновенно растопила плиту. Грек научил ее, как повкуснее и получше приготовить жесткое мясо дельфина. Теперь холодно, в погребе оно долго может храниться, и подсолить можно.

Было два часа ночи, когда все уселись за давно невиданное пиршество. В тарелках дымились сочные куски мяса.

На следующий день Ганна выменяла часть мяса на муку и подсолнечное масло. Петр Зиновьевич теперь ежедневно получал сытный обед и заметно пошел на поправку.

5

Возвращаясь из гимназии, Лиза сказала:

— Юр, я приду к тебе готовить уроки, а то у нас будет полный дом гостей.

День был холодный, дождливый и ветреный. К вечеру ветки покрылись тонкой коркой льда и, сталкиваясь, звенели. Это было даже интересно. Юра и Лиза сидели на веранде рядышком над учебником алгебры, и снова от прикосновения Лизиных волос к щеке Юра не мог сосредоточиться. Она понимала это, лукаво поглядывала на него, отодвигалась и опять придвигалась.

— Шла бы ты домой, — сказал наконец Юра.

— Я же сказала — у нас гости!

— И долго они будут?

— Не знаю. Скоро крупные землевладельцы соберутся в Бьюк-Ламбате на какое-то совещание, а у нас предварительно собрались, как папа сказал, «самые влиятельные».

Юра неопределенно хмыкнул. О совещании в Бьюк-Ламбате ему вчера мимоходом сказал Сережа:

— Знаешь, первые гады Крыма собираются. Бьюк-ламбатская банда…

А сегодня Лиза об этом говорит. Только для нее это не «банда», а «влиятельные»… И вообще Юре неинтересны эти разговоры: совещание… совещание… Ерунда!

Но немного позже Юра многое понял.

После бьюк-ламбатского сборища помещики организовали свои собственные карательные отряды из самых настоящих разбойников. Вроде черкесов Бродского в Эрастовке. Чтобы запугать крестьян, посягавших на земли помещиков, охранники устраивали в окрестных деревнях облавы, вспарывали крестьянам животы и набивали их землей, похищали девушек, поджигали дома. Начальником одного карательного отряда стал Осман.

Люди, ужасаясь, все чаще рассказывали о случаях зверств и насилий.

Юра как-то спросил Лизу на перемене:

— Слышала, что твои влиятельные творят?

Лиза покраснела, беспомощно взглянула на своего товарища и убежала. Странной стала Лиза в последнее время. Однажды, ни к селу ни к городу, она проговорила:

— Я ничего не понимаю, ничего не понимаю!..

— Что ты не понимаешь? — удивился Юра.

Лиза не ответила.

Граф навестил больного соседа. Выразил сочувствие, а также радость. Он принялся расспрашивать Петра Зиновьевича: где тот был, что видел, что думает о политическом положении в России.

Петр Зиновьевич благодарил за внимание и помощь семье, но на вопросы отвечал сдержанно, ссылаясь на свою слабость: «Почти все время болел, жил в небольшой станице, вдали от событий».

Граф обрадовался случаю блеснуть своей политической мудростью и осведомленностью перед «полезным интеллигентом, правда с чудачествами», каким он считал Петра Зиновьевича. Аристократ Бернист не любил «выскочек» Бродских и поэтому считал полезным «покровительствовать» этому Сагайдаку, которого Бродские преследовали.

— Наконец-то во главе белого движения стал настоящий вождь, Антон Иванович Деникин! — говорил граф, сидя у постели больного. — Он объединил все антибольшевистские силы на Юге России, собрал под свои знамена отборную армию… Он получает полную моральную и материальную помощь союзников. Шутка ли, за его спиной стоят в портах Черного моря могучие англо-французские эскадры! Это не какие-нибудь немцы, армию которых вконец разложил большевизм… Красные отброшены к Астрахани. Очень повезло, что командующий большевистской Северо-Кавказской армией Сорокин изменил этим летом большевикам и открыл фронт белым войскам.

Поймав на лице Петра Зиновьевича ироническую улыбку, граф с горячностью сказал:

— Не думайте, что Деникин какой-то тупица. Нет, он европейски мыслящий человек. Правда, в его окружении есть оголтелые монархисты, вроде генерала Лукомского, которые недовольны либерализмом Деникина. Но Антон Иванович пока удерживает их на коротком поводке. Его добровольческая армия не преследует каких-либо реакционных целей. Ее задача — воссоздание единой неделимой России. Я лично беседовал с начальником ялтинского гарнизона, французским генералом де Бодье. Антон Иванович известил его, что части добровольческой армии прибывают в Крым исключительно в целях охраны и поддержания порядка и не будут вмешиваться во внутренние дела. Больше того, крымское правительство само просило генерала Деникина прислать побольше его доблестных офицерских войск.

— Что это за правительство? — поинтересовался Петр Зиновьевич.

— О-о-о! Когда немцы убрались, — рассказывал граф, — правительство Сулькевича оказалось без поддержки и рухнуло. И под покровительством союзников образовано новое краевое правительство во главе с Соломоном Крымом. Это вполне современный человек, солидный феодосийский фабрикант и владелец поместий, бывший член Государственного Совета. Это не дикарь Сулькевич! Крым придерживается европейских взглядов, он почти что кадет.

«Смешно, — подумал Юра, слушавший этот скучный разговор. — В Крыму — правительство Крыма».

— Конечно, — продолжал граф, — большевизм просачивается через Перекоп. В горах укрываются вооруженные большевистские банды — «зеленые», как их называет население. Поэтому в Крыму объявлено военное положение, назначена всеобщая мобилизация людей и лошадей. К сожалению, она не очень удалась… Но мы можем спать спокойно: в Севастополе, Феодосии и Керчи стоят корабли союзников. В одном только Севастополе двадцать две тысячи французских, английских, греческих солдат и матросов. А краевым правительством создано Особое совещание для борьбы с большевиками и сочувствующими советской власти. Контрразведке дано широкое право внесудебных арестов.

Петр Зиновьевич устало закрыл глаза. Граф откланялся.

Когда он ушел, Петр Зиновьевич сказал Юлии Платоновне:

— Держись-ка ты подальше от этих графов. Что общего у нас с ними? Ты должна понять, что, если бы не революция, ты бы к ним и в переднюю не попала!..

6

В последнее время мальчики часто возвращались из гимназии через Судак, чтобы узнать, какие продукты появились в лавках (матери просили об этом), и заодно посмотреть на деникинских офицеров. У многих из них была очень красивая форма: черкески с газырями на груди, здоровенные кинжалы, за плечами белые и алые башлыки. У некоторых шашки в серебряных ножнах, а всадники красуются в черных косматых бурках.

Неожиданно они увидели Никандра Ильича. Он сидел перед стаканом вина за столиком в глубине лавочки дяди Кости с молодым французским офицером и мирно беседовал с ним по-французски. Ребята уже разбирались в формах иностранных армий: в Судаке иногда появлялись английские, французские, итальянские, греческие и даже американские офицеры. Самая пышная форма была у итальянцев. У солдат даже перья на шапочках!

Офицеры эти на катерах приходили из Севастополя и Феодосии в Новый Свет, чтобы побывать в знаменитых винных подвалах князя Голицына.

Никандр Ильич заметил своих учеников и подозвал Юру.

— Я слышал от Надежды Васильевны, — тихо сказал он, — что твой отец был совсем плох после тифа, очень ослабел. Мне случайно подарили несколько больших банок американской консервированной ветчины. Сын моего старого друга, французского математика Мориса Салье… Я зайду к вам, принесу. Ветчина очень питательна, отлично восстанавливает силы.

Юра смутился, проговорил:

— Спасибо, не надо… — но очень обрадовался. Не столько подарку папе, а тому, что любимый учитель будет в их доме.

Вечер Никандр Ильич провел у Сагайдаков. Они очень понравились друг другу — Петр Зиновьевич и учитель. Уже через полчаса, сидя на веранде в плетеных креслах, они разговаривали, как старые друзья.

— «Единая неделимая»!.. — язвительно проговорил Никандр Ильич. — Я сегодня беседовал с французским лейтенантом, отличным молодым человеком. Поразительный фактик он сообщил мне. У него есть друг — офицер американской миссии адмирала Мак-Колли при штабе Деникина. Так вот-с этот американец видел в госдепартаменте Соединенных. Штатов карту России, на которой Белоруссия, Сибирь, Кавказ, Украина, прибалтийские области, даже Дон с Кубанью обозначены как отдельные государства, отторгнутые от России. А в комментарии к этой карте говорится: «Всю Россию надо расчленить на большие естественные области, при этом ни одна область не должна быть достаточно самостоятельной, чтобы образовать сильное государство». Понимаете, Петр Зиновьевич? Расчленить всю Россию!.. Вот с какими планами прибыли сюда «союзники». Вот что скрывается за трескучим лозунгом добрармии о «единой неделимой». Спрашивается, на какую сторону баррикады должен стать русский интеллигент, искренне любящий свою родину?

Никандр Ильич умолк, потом, усмехнувшись, продолжал:

— Командование иностранными экспедиционными войсками не очень довольно своими марионетками — добровольцами Деникина. Полковник Франсуа Готье сказал в присутствии моего молодого французского друга: «Черт возьми, мы и англичане вынуждены разоружить и выслать из Крыма значительную часть этих недисциплинированных и охочих до буйства и грабежей отрядов. Они своей разнузданностью только действуют на руку большевикам». И действительно, весь Крым стоит на вулкане. В городах и деревнях, по сведениям французской разведки, создаются боевые отряды из населения, ненавидящего «союзников», деникинцев и «краевое правительство». Мобилизация в деникинскую армию, объявленная краевым правительством, провалилась. Даже офицеры уклоняются. В Симферополе из тысячи тридцати семи человек, подлежащих мобилизации, явилось только сто пятьдесят… Меньше десяти процентов.

У Юры слипались глаза, но он изо всех сил старался не уснуть. Только вчера Сережа просил его запоминать всякие разговоры об иностранных войсках и печенегах и передавать ему. А Коле приказал: «Ты все время крутишься в парикмахерской, там полно офицерья. Прислушивайся, пересказывай мне. Это нужно для наших…».

— А в Судаке, — продолжал Никандр Ильич, — из двухсот мобилизуемых на призывной пункт явилось только двое! Остальные сбежали в другие города или в горы, к зеленым. А контрразведка свирепствует. Аресты, аресты… Вчера ночью арестовали бондаря Трофима Денисовича Куриленко, отца нашего лучшего ученика Сережи!

Юра вскочил. Сонливость мгновенно исчезла.

— Что, Трофим Денисович арестован?! — воскликнул он. — Я сейчас же побегу к Сереже.

— Сиди-ка ты дома, — охладил его пыл Никандр Ильич. — Чем же ты можешь помочь Сереже?

Через несколько минут он распрощался. Юра вышел проводить его.

7

Утром, чуть свет, Юра побежал к Сереже. В палисадничке его встретил… сам Трофим Денисович, опирающийся на костыль. Юра уставился на него, будто увидел какое-то чудо-юдо.

— Чего смотришь так? — спросил бондарь, усмехнувшись в желтые усы. — Полный порядок! Познакомился с господами офицерами. Не знаю, как они там на фронте воюют за «единую неделимую» Россию, но здесь лихо действуют и кулаками и ногами. Чуть ребра мне не высадили… — И он приподнял костыль. — Вот пришлось временной третьей ногой обзавестись…

Из дома вышел Сережа. Оказывается, Трофим Денисович просидел в контрразведке только сутки. Перед самой отправкой в Феодосию его выкупили за солидную сумму немцы-колонисты. И поручительство за него дали. Им никак нельзя было остаться сейчас без такого мастера: бондарь выполнял для них большой заказ. А следователь контрразведки, толстенький капитан, оказался сговорчивым человеком. Большой любитель пения: дважды в день выстраивал арестованных и требовал, чтобы они пели «Боже, царя храни…». Охотников оказывалось мало, так он действовал вовсю своим хлыстом.

— Хлопцы, а я вашего хорошего знакомого в контрразведке встретил. Привели меня на допрос к этому капитану, а у него сидит и вино с ним распивает кто бы вы думали?

— Не знаем, — в один голос сказали мальчики.

— Да этот ваш Макс, великий художник… Разодет что твой принц! Потом уже в арестантской мне о нем рассказали. А что он за человек? Ну-ка, ты, Сережа!

— Он пьянчуга. Черт его разберет! Удрал с немцами… Бабник он, вот кто. Каждый день с новыми гуляет.

— А ты, Юра!

— Макс — сверхчеловек, свободная личность.

— От кого ты это слышал?

— Это он сам так сказал. Он с немцами «Дейчланд юбер аллес!».

— Так этот сверхчеловек, «Дейчланд юбер аллес», сейчас за «единую неделимую». Деникинцы в Судаке. А он уже с ними разгуливает по улице под руку, пьет в шашлычной на брудершафт и укатил с ними в Феодосию. Там господа офицеры первым делом «освободили» товарные вагоны от мануфактуры, мыла, спичек, ниток, кожи, шерсти и других товаров, а цистерны — от керосина. Много успели вывезти немцы из Крыма, а не все. Вот господа офицеры и распорядились! Потом они разграбили цейхгаузы на пристани. Грабили благородно, не так, чтобы заграбастал тюк с мануфактурой на спину и давай бог ноги. Тут же господа офицеры перепродали свои трофеи спекулянтам, а гроши в свой карман. Ну, Макс, конечно, орудовал с ними. А в Судак прикатил на автомобиле. На голове золотистая каракулевая шапка, одет в дорогую шубу, на пальце кольцо с брильянтом, чтобы, когда курит, все видели…

— Он к нам не заезжал! — сказал Юра.

— А на что вы ему сейчас сдались? Он приехал, чтобы в Новом Свете закупить партию шампанского — он открывает в Феодосии бар, под названием «Приют комедиантов». В случае чего осторожнее с ним, не откровенничайте… Ну, марш в гимназию, нечего опаздывать!

Глава III. «ОПЕРАЦИЯ НОЧЬ».

1

Штормовой ветер низко мчал по небу разорванные в клочки облака. Тугой и порывистый, он сгибал тополя в дугу, оттягивая ветки, срывал с крыш черепицу и швырял ее на землю, больно щелкал по лицу камешками, засыпал глаза песком.

Идти навстречу ветру было трудно, но весело, то и дело приходилось подставлять то бок, то спину, а на перевале к Капселю Юра и Степа даже согнулись чуть не вдвое и цепко удерживали в руках ружья.

Вот и берег! Мало сказать, что море бушует или что на море двенадцатибалльный шторм. Чертова свистопляска, вот что делается на море!

Длинные косматые волны, разгоняясь откуда-то из-за горизонта, катили одна за другой, рыча и обливаясь пеной. Не волны, а бешено вращающиеся катки. А ширина каждого катка — от Алчака до Синей горы. У берега каток лопался, закручивался кверху, и тогда сотни «чредой» вышедших из воды водяных коней становились на дыбы, вздымая кверху белые копыта, изо всех сил прыгали «на брег песчаный и пустой» и, перекувырнувшись через голову, катились по песку, расползались, расплывались и бесформенной массой скатывались обратно в море.

Юра и Степа стояли на обрывистом берегу, обдаваемые брызгами и пеной. Конечно, они не за тем сюда пришли, чтобы ожидать, когда «тридцать витязей прекрасных чредой из вод выходят ясных». Прибрежные воды были не ясные, а черные, густые от множества переполнявших их водорослей, кусков дерева, медуз, оглушенной рыбы, камешков.

Рыбу, запутавшуюся в водорослях, то выкатывало на берег, то уносило обратно. Набрать? То, что вода холодная, неважно. Хуже, если собьет с ног и будет таскать туда-сюда. А главное, они пришли сюда совсем не за рыбой. Обычно ветер гонит с моря не только волны, но и уток. Тогда стреляй из засады, а волны выбросят. Но в такой шторм утки, не будь дуры, улетели отсиживаться в укромных местечках. А так хотелось подстрелить парочку…

Друзья вытащили сегодня из тайников свои ружья и «дунули» к берегу в твердом расчете на то, что в такую бурю патрулей на Капселе не будет. Чего им караулить? Ветер? Ведь деникинцы опасаются только большевистских десантов. Говорят, что недавно возле Коктебеля с двух больших катеров высадился отряд красных и ушел с пулеметами в горы. Вот переполошились печенеги! На даче у Володи Даулинга квартируют два офицера, так они три ночи не раздевались, в сапогах спали, боялись нападения на Судак.

Мальчики собрались было уходить, но Степан, пристально всмотревшись в покрытый пеной берег, сказал:

— Погоди… Что-то темное там. Длинное… Видишь?

Пригнувшись, с трудом перебарывая толчки тугого, плотного ветра, они медленно двинулись к морю.

— Человек! — крикнул Степан.

Перед ними на мокрой гальке ничком лежал человек со связанными руками, наполовину покрытый темными водорослями. Рядом валялось излохмаченное, добела изглоданное прибоем большое шлюпочное весло.

Мальчики молча стояли над страшной находкой. Что делать?

Далеко разлившаяся по пляжу волна с шипением набежала на человека, качнула его.

— Живой! Шевелится! — закричал Юра и с испугом отскочил.

— Мертвый! — крикнул Степа и тоже отскочил.

Они оглянулись. Берег пустой, ни души. Только ветер гонит над пляжем водяную пыль.

В двадцати — тридцати шагах от них волна выкатила и, отхлынув, оставила на гальке еще один труп… Мальчики взялись за руки и, тесно прижавшись друг к другу, пошли туда.

— Ты чего дрожишь, холодно? — спросил Степан.

— Это ты дрожишь, — ответил Юра.

За большим камнем лежала женщина, тоже со связанными руками.

— Расстрелянные… — сказал Степан. — Рыбаки говорили, что в Севастополе стоит крейсер «Корнилов», плавучая тюрьма контрразведки. Там расстреливают и сразу — концы в море… И в Ялте, и в Алуште так. Теперь много расстрелов. А здешний капитан из контрразведки — ну тот, что в гимназию приходил, низенький, толстенький, — тоже, говорят, вывозит арестованных на катере и расстреливает в море. Гад!

— Что будем делать, Степа? — спросил Юра.

— Знаешь, отнесем их в кусты, а потом в пещерку под Алчаком, где мы ранцы прятали, — предложил Степан. — А я скажу брату и бате, они что-нибудь придумают.

Так и решили. По очереди снесли расстрелянных в кусты. Нести их было нетрудно, если бы не дрожь, которую Юра никак не мог унять. Мужчину они узнали, это был извозчик Леня, а женщина неизвестная. Она была совсем тоненькая, легкая, лет семнадцати, не больше.

— За что ее?.. — все повторял и повторял Степа.

Уложив мертвых в пещерку и замаскировав вход каменными плитками, мальчики молча разошлись.

Юра шел домой, едва волоча ноги. Он вдруг почувствовал такую усталость! Болела голова, подташнивало. Дома он ничего не сказал. Молча выпил стакан чая и поскорее улегся в постель. Уже темнело.

— Что с тобой, почему так рано отправился спать? — забеспокоилась Юлия Платоновна.

— Устал, много ходили против ветра, — ответил Юра и отвернулся к стенке.

Он проснулся от негромких голосов, доносившихся из комнаты родителей. Прислушался. Чей-то очень знакомый голос, очень знакомый… А вот заговорил Никандр Ильич. Значит, он пришел в гости. Но вот снова тот, первый голос… И вдруг Юру осенило: дядя Яша!

Юра вскочил и, во всю глотку выкрикивая:

— Дядя Яша! Дядя Яша! — с треском распахнул дверь.

В комнате сидели мама, папа и Никандр Ильич. Перед ними расхаживал незнакомый офицер с усиками, кавказской саблей на боку и в золотых погонах.

— Не кричи, ради бога, не кричи! — громким шепотом остановила Юлия Платоновна Юру.

В комнате почему-то было полутемно — ее освещал лишь дрожащий огонек маленького светильничка. Окна закрыты…

Взрослые переглянулись. И Петр Зиновьевич сказал:

— Раз так, придется посвятить хлопца в некоторые обстоятельства…

Оказывается, этот офицер и есть дядя Яша. Юра и сам уже узнал его. Только он теперь не «дядя Яша», а поручик Николай Баранов. Ему угрожает большая опасность. Юра уже не маленький, сам должен многое понимать… Кто бы Юру ни спрашивал, ни выпытывал, он должен отвечать, что дядю Яшу не видел уже три года, а подпоручика Баранова видел в первый раз. Ничего плохого дядя Яша не делал — он храбрый и честный человек, а вот преследуют его негодяи. А теперь Юра может обнять дядю Яшу и немедленно отправляться к себе в постель.

Дядя Яша шагнул к Юре, крепко обнял его плечи, поцеловал, прижал к себе.

— Ну и вымахал же ты, с коломенскую версту! — сказал он. — Наполеона не ловишь? Горизонта не ищешь? Зато я, брат, воюю с паршивыми наполеончиками и теперь хорошо знаю, к каким горизонтам надо пробиваться… Ну, слушай команду отца, до свиданья! Может, скоро увидимся.

За Юрой плотно закрыли дверь. Он был оскорблен: его, как маленького, как Оксану, выставляют при таких важных и интересных разговорах взрослых. Нет уж…

Юра вылез через веранду во двор, но приставной лестнице взобрался на чердак и тихонько, как мышь, залег над комнатой родителей. Сто раз ему твердили, что нельзя подслушивать, стыдно. Сам он презирал шакала Табаки за эту дрянную привычку. Но сегодня — дело другое! Дядя Яша в опасности. Юра, конечно, понимает, в чем дело, с какими «наполеончиками» дядя Яша воюет, почему фамилию переменил. Он, Юра, помогал Грише-матросу в горы уйти, немецкие листовки срывал. А дома с ним, как с первоклассником… Та девушка, которую расстреляли, наверно, только года на три старше…

Снизу доносились негромкие голоса, но каждое слово было слышно.

Как понял Юра, дядя Яша бежал из Ялты. Контрразведка производит массовые аресты по всему Крыму — в Севастополе, Ялте, Симферополе… Нашелся, вероятно, какой-то провокатор, предатель. Разгромлены многие подпольные большевистские комитеты. Но сопротивление деникинцам и иностранным интервентам растет. Отряды зеленых захватывают имения, подрывают воинские эшелоны, даже овладевают городами. В Евпатории восстание. Там действует партизанский отряд «Красные каски», он наводит ужас и панику на добровольцев. Деникинцы с ним не справились, вызвали два английских миноносца, но те тоже не могут подавить евпаторийцев. Главный штаб самого Деникина укрылся в Севастополе, под защиту французских и английских кораблей. А контрразведка свирепствует. Напала и на след дяди Яши. Крымский комитет партии предложил ему временно укрыться в тихом месте. Он избрал Судак, безобидный городишко. Но его документы на имя подпоручика Баранова не очень надежны… И он опасается — не увязался ли за ним «хвост» из контрразведки.

Петр Зиновьевич считал, что их дача очень ненадежное место. Напротив — графская вилла, то и дело шныряют офицеры. И еще этот графский Малюта Скуратов — татарин Осман со своей бандой карателей. Осман недоверчиво относится к Сагайдакам, шпионит. Графиня неожиданно прибегает…

Послышался глуховатый голос Никандра Ильича:

— Да, на этой даче ненадежно. Я живу уединенно, в домике, где одна старуха татарка хозяйничает. Отсидитесь у меня, Яков Зиновьевич. Я вне подозрений, не связан, к сожалению, ни с какими комитетами. Вместе и пойдем отсюда, часа через три. Виноградниками, кружным путем.

Дядя Яша согласился, а успокоенный Юра выполз с чердака и отправился досыпать.

2

В гимназии Юра, конечно, ни словом не обмолвился о ночных событиях. Зато со всеми подробностями они со Степаном рассказали Сереже и Коле о двух расстрелянных, выброшенных морем на Капсель. Подошла Лиза, мальчики замолчали. Но потом как-то незаметно и Лиза была посвящена в эту тайну.

— Поклянись, Лиза, что ты никому в твоем доме не расскажешь об этом, пока не увезут тела из пещерки! — строго сказал Сережа.

Лиза вытащила нательный крестик, поцеловала его и, взглянув на друзей блестящими глазами, произнесла:

— Клянусь!

Отец Степана обещал сегодня в ночь или завтра — море уже утихло — на баркасе вывезти тела казненных. У него есть разрешение на ночной лов: несколько богатых семей, которым он доставлял рыбу, выхлопотали это разрешение.

На глаза Лизы то и дело набегали слезы. Она выпытывала все подробности об убитой девушке.

— Совсем молоденькая, чуть старше тебя, — объяснял Степан. — Волосы в одну косу заплетены. Красивая…

Обливаясь слезами, Лиза тихонько спрашивала, будто бы себя саму:

— Как так, за что ее?.. Ведь расстреливают бандитов, зверей-большевиков, папа говорил. А ее за что? И руки ей связали…

На второй перемене Надежда Васильевна заметила, что у Лизы веки красные, нос распух.

— Что с тобой? — спросила она.

— Потеряла по дороге в гимназию любимую брошку, — не задумываясь, ответила Лиза.

Третьим уроком должна быть математика, но Никандр Ильич не пришел, наверное заболел. Класс немного пошумел, потом мальчики развернули огромную карту Европы и столпились вокруг нее. Дело в том, что карта эта уже совсем не годилась. «Великий географ» класса Володя Даулинг, держа в руках карандаш и резинку, пытался навести порядок на карте. Подумайте только! За один год столько новых государств появилось! Всю географию надо переучивать.

Володя объяснял: была огромная Австро-Венгрия, монархия. А теперь от нее осталась маленькая республика Австрия. Зато надо нанести на карту новые государства: Венгрию — раз, Чехословакию — два, Югославию — три.

— А какой народ живет в Югославии? — поинтересовался Коля.

— Это объединенное государство сербов, хорватов, словенцев и черногорцев, — без запинки ответил Володя.

Потом пытались набросать границы других новых государств вокруг Балтийского моря: Польши, Финляндии, Литвы, Латвии, Эстонии. Дело шло плохо, шумели и спорили. Даже Володя не имел представления о границах Венгрии или Польши. Знал только названия столиц.

— Великий раздел мира, великий раздел мира! — прыгая вокруг карты, кричал Буся Финкельштейн.

Франц Гут мрачно стоял в сторонке.

К концу дня гимназия походила на потревоженный улей. Директору сообщили, что ночью контрразведка арестовала Никандра Ильича.

Всюду — по углам, в пустых классах, во дворе — собирались группы и говорили только об аресте. Никандра Ильича любили.

Перепуганный директор ловил учителей, отводил в сторонку и каждому повторял:

— Я говорил, предупреждал его, просил быть осторожнее… Вы ведь тоже можете подтвердить, что я требовал от него прекратить предосудительные разговоры и строго держаться учебной программы… Ах, он на всех нас навлечет несчастье!

После уроков удрученные друзья молча пошли вместе. Увязавшуюся за ними Лизу прогнали.

«А что же с дядей Яшей? Ведь он ночевал у Никандра Ильича…» — взволнованно думал Юра.

— Никандра Ильича надо спасти! — твердо сказал Колька. — Пусть мы погибнем, но его спасем. Понимаете, хлопцы, ведь и ему могут связать руки — и в море!

Ребята свернули с тропинки в кусты и стали обсуждать план спасения учителя.

Дача, занимаемая контрразведкой на берегу моря, окружена трехметровой высоты каменной оградой. А поверху натянуты на железных стойках три ряда колючей проволоки. Арестованных содержат в каменном подвале. Правда, во время революции народ штурмовал и не такие тюрьмы и освобождал заключенных, но ведь сейчас не революция. Вспомнили, как Никандр Ильич рассказывал о штурме Бастилии во время французской революции.

Юра рассуждал: граф Монте-Кристо, простыни… Дикая, необъезженная лошадь, как у Майн Рида.

Коля предложил переодеться в военную форму и войти якобы для смены караула. Юра сказал, что можно прорыть подземный ход из сарая соседней дачи. Или еще лучше: пойти в горы, разыскать Гришу-матроса, и пусть он приведет отряд зеленых с пулеметами. Ведь добровольцев в Судаке мало. Степа предложил привезти охране пять-десять ведер вина, пусть напьются допьяна, заснут, и тогда можно войти в дачу. Все эти предложения были отвергнуты. За солдат их не примут — они еще не взрослые. Подземный ход если и удастся прокопать, то это займет неделю. За это время Никандра Ильича расстреляют. Где Гриша скрывается в горах — никто не знает. Всех на даче не напоишь допьяна, ведь во внутренние помещения не проберешься с вином.

— Давайте посоветуемся с батей, — сказал Сережа.

Трофим Денисович, оказывается, уже знал об аресте.

Ночью арестовали не только Никандра Ильича. Вместе с ним на его квартире взят какой-то поручик и товарищ Василий. Всю ночь орудовали контрразведчики, обыскали, наверное, двадцать домов и в слободке, и в городе…

Трофим Денисович выслушал друзей и сказал:

— У господ офицеров все продается и покупается. Меня, например, выкупили. Надо только достать денег. А самое главное — иметь руку, знакомство. Может быть, граф поможет?.. — Но сам же ответил на свой вопрос: — Нет, не поможет. Как член особого совещательного комитета при Деникине, он не будет выручать большевиков.

— А разве Никандр Ильич большевик? — удивился Юра. О знакомстве с «подпоручиком» — дядей Яшей — он умолчал.

— Ну, большевик не большевик, не в этом суть, — заметил Трофим Денисович. — Деникинцы весь простой народ подозревают в большевизме. И не напрасно…

— Все-таки, может, их взяли по ошибке, — сказал Юра, но почему-то сразу же сам нашел это объяснение неубедительным.

— Все может быть! — уклончиво ответил Трофим Денисович. — Но тогда зачем же их освобождать? Разберутся и выпустят.

— А если их расстреляют, как тех двоих? — выкрикнул Коля.

— Надо освобождать! — решительно заявил Юра.

— Так ты же, Юра, знаком с Максом, а у него все офицеры — собутыльники. Он запросто пьянствует с капитаном контрразведчиком, — напомнил Трофим Денисович.

— Правильно! — заорал Юра. — Сейчас же побегу!

— Подожди! Может, он не в Судаке, а в Феодосии? Сначала разузнать надо. И что ты ему скажешь?

— Прошу освободить, и все.

— Правильно. Вы, ученики, просите его помочь освободить любимого учителя и его гостей. А учитель ваш никогда не агитировал за большевиков и зеленых, и его арестовали по ошибке. Ну, добавьте, что Никандр Ильич считал Макса гениальным художником. Соврите, что он говорил о Максе: «Через сто лет книгу о нем будут писать». Обещайте вина. Я, хлопцы, раздобуду кое-где деньжат ради такого дела… А если будет ершиться, намекните — тебе, Юра, это сподручнее, — что Красная Армия уже вовсю гонит Колчака и, кто знает, как все повернется, а Максу в случае чего доброе дело зачтется. Действуйте от себя, взрослых в это дело не путайте. А если он не будет соглашаться, то найдется добрая душа и тоже намекнет ему, поможет понять, что к чему…

3

Макс остановился в центре Судака, в гостинице над магазином Триандофило, а маленькую дачку недавно купил на берегу, неподалеку от контрразведки.

Мальчики выследили, когда он остался один на этой своей дачке, и без стука вошли к нему в комнату.

Макс лежал в яркой шелковой пижаме на диване, покрытом персидским ковром, и ел шоколад. Юра вспомнил Пацюка, в рот которому галушки прыгали сами, раньше окунувшись в горшок со сметаной. Плитки шоколада не прыгали сами в рот Максу, а лежали высокой стопкой на кресле рядом. Он с жадностью совал в рот куски шоколада, чавкая, как жирная свинья.

«Вот жрет!» — позавидовал Юра и сказал:

— Здравствуйте!

Макс не повернул головы. Уставясь глазами в потолок, он продолжал жевать.

— Почему не постучал! Невежливо. Чего тебе?

— Да так… по делу.

— Эх, дела, дела! Я устал, как собака, голоден, как волк, даже пообедать некогда, вот и приходится пробавляться английским шоколадом. Спасибо союзникам: они у нас вывозят хлеб, скот, руду. А мы получаем шоколад, игральные карты и дамские чулки, на которых дельный человек может неплохо заработать. Взаимовыгодная операция…

Юра не мог понять, серьезно он говорит или насмешливо.

Не предложив гостю шоколада, не попросив ею сесть, Макс спросил:

— Так чего тебе?

Юра всю дорогу репетировал с друзьями — они и сейчас ожидали его неподалеку, — что и как он скажет. Если Макс ему «так»… то он «так»… А если не согласится, то он тогда начнет его пугать…

Ничего этого не потребовалось. Узнав с первых слов Юры, в чем дело, Макс объявил:

— По двести пятьдесят бутылок шампанского за голову.

— Какую голову?

— Семьсот пятьдесят бутылок — и твой учитель с гостями будут порхать на свободе! Так, говоришь, через сто лет обо мне книги писать будут? Да… Он не дурак, твой учитель!

— Где же я возьму столько вина? — озадаченно спросил Юра.

— Это твое дело. Попроси графиню, попроси княгиню Голицыну… Впрочем, она даром не даст. На днях загрузила итальянский грузовой пароход вином и отправила за границу. Шампанское из Нового Света — это валюта.

— Пятьдесят бутылок! — решительно объявил Юра.

Макс смеялся долго, даже поперхнулся. А откашлявшись, сказал:

— Или семьсот пятьдесят, или катись! Для моего «Приюта комедиантов» ведь тоже нужно из этого числа бутылок триста…

— За мной не пропадет! — повторил Юра пришедшие ему на память слова Гриши-матроса.

И, как советовал Трофим Денисович, напомнил, что Колчака с Урала начали гнать. Всего можно ожидать. Если же Макс поможет, то и Максу помогут в случае чего…

— Это ты-то поможешь? Чепуха!

— Найдутся люди!

— Кто?

— Найдутся.

— Ну хорошо, я всегда сочувствовал революционерам. Я помогу, но ведь и я должен дать. Что же останется мне? Никто не отпустит просто так, за здорово живешь.

— Ладно! Двести пятьдесят бутылок шампанского и сто «куш-каи» за всех, — предложил Юра.

«Куш-каи» — редчайшее вино, секрет производства которого знал только один винодел грек, работавший у князя.

— Я еще не знаю, согласятся ли они, — сказал Макс. — Приходи завтра в это же время, скажу. Все зависит от того, трезв штабс-капитан Семечкин или пьян. Если трезв, плохо. Надо напоить.

— А вы сейчас сходите!

— Нет, разыщи меня завтра утром. А сейчас — бон суар, покеда!

Юра поспешил к товарищам, не зная, радоваться такому исходу или жалеть. Те повесили головы — на двести пятьдесят бутылок шампанского нужна уйма денег, а «куш-каи» — очень редкое вино, стоит еще дороже.

— Отец достанет!.. — объявил Сережа и помчался домой.

— Макс обманет! — покачал головой Петр Зиновьевич, когда Юра рассказал ему обо всем. Он был очень обеспокоен арестом дяди Яши, взволнованно ходил из угла в угол веранды.

— Может, предложить ему нашего вина? Отдадим все сорок ведер, — сказала Юлия Платоновна. — А двести пятьдесят бутылок шампанского да «куш-каи» — это не только огромные деньги, которых нет. Главное в том, что вряд ли удастся уговорить княгиню Голицыну продать. А Максу верить нельзя. Может быть, мне самой с ним поговорить?

— Нет, пусть взрослые не путаются в это дело! — решительно объявил Юра. — Ты только испортишь. Он ведь сам сказал: «Ученики просят за своего учителя. Трогательно!».

На следующий день, уйдя с урока, Юра побежал к Максу.

Дверь была закрыта, пришлось стучать.

Сонный, сердитый голос спросил:

— Кто там?

— Это я, Юра!

— А-а-а-а! Двести пятьдесят бутылок и еще сто. Когда доставишь?

— А сорок ведер вина?

— И сто не пройдет. Только шампанское и «куш-каи». И поскорее, а то может быть поздно…

К уроку истории Юра опоздал. На перемене приятели уединились во дворе.

— У меня новая идея, — объявил Юра. — Как-то я ездил в Новый Свет за вином с отцом Сергием. Бутылки продавали в подвале. У отца Сергия там грек приятель, один из голицынских виноделов. Если прийти и сказать: «Послал отец Сергий», а потом мне остаться и спрятаться в подвале? Кто-нибудь из вас ночью спустит мне веревку в отдушину, а я буду подвязывать бутылки.

— А зачем оставаться? — сказал Степа. — Помнишь, как вы меня спускали в подвал через вентиляционную дырку? Когда мы горный хрусталь искали… Я вам тогда шампанское наверх подал.

— Верно! — закричал Коля. — Всё! Ночью мы спустим Степу в подвал и вытащим все двести пятьдесят бутылок.

— Можно взять нашего осла, — предложил Сережа.

— Двести пятьдесят бутылок да еще сто — это для осла слишком большая тяжесть, — возразил Степа. — Может быть, привезем на нашей лодке?

— Нет, к лодке надо тащить, потом из лодки выгружать… Давайте так: Сережа приведет осла, а я приеду с тележкой с Серым…

Они во всех подробностях обсудили план, который назвали «Операция Ночь».

На большой перемене Юра подошел к отцу Сергию и смиренно попросил от имени отца написать записку виноделу Нового Света с просьбой продать сто бутылок «куш-каи».

— Отец будет вам очень благодарен. Десять бутылок, он сказал, преподнесет вам с благодарностью, — добавил Юра.

— Что ж, от «куш-каи» я не откажусь… Только Голицыны весьма неохотно продают его. Предпочитают вывозить за границу, получая франками, долларами, фунтами стерлингов. Однако попытаемся. «Куш-каи» стоит того… — сказал, поразмыслив, отец Сергий.

И он написал греку записку.

Значит, деньги нужны только на «куш-каи». Тех, что достал Трофим Денисович, как раз хватит.

4

Вернувшись с занятий, Юра показал отцу записку законоучителя к виноделу Нового Света и попросил позволения сейчас же съездить привезти эти бутылки.

Юлия Платоновна не хотела пускать его, говоря, что поздно, он не успеет вернуться к вечеру. Но Юра настоял. Он быстро запряг Серого в телегу, поставил на нее большие плетеные корзины и поехал. В Судаке к нему подсели Коля и Степа с мешками и веревками; Подъехал Сережа в таратайке, запряженной осликом.

В Новый Свет они приехали уже после обеда.

Прежде всего они разыскали грека и передали ему записку отца Сергия. Толстый грек долго шевелил мясистыми губами, вздыхал, крестился. Затем велел оставить три высокие пустые корзины и приехать сюда часа через три, когда стемнеет.

Хлопцы увели Серого и ослика в ложбину и подождали там до сумерек. Когда они явились с осликом к подвалу, грек уже ждал. Они отдали ему деньги и погрузили на таратайку корзины, полные бутылок. Грек велел их крепко привязать к таратайке и ехать осторожно.

Итак, первая часть «Операции Ночь» завершилась благополучно.

Хлопцы перегнали Серого и ослика на склон холма, куда выходила вентиляционная труба. Ведь голицынские подвалы тянутся под землей очень далеко.

Укрыв телегу в густых зарослях диких маслин и подбросив Серому и ослу сена, они взяли мешки и веревки и осторожно, под прикрытием зарослей, пошли на склон.

Больше всего их тревожило — не потолстел ли Степа, пролезет ли он в отверстие? Еще вчера его просили не ужинать, а сегодня не обедать, чтобы поменьше был живот. Говорили шепотом, хотя здесь было безлюдно и невдалеке шумело море.

Разыскав среди кустов полыни дыру, они обвязали Степу веревкой под мышками, а вторую веревку дали в руки. Степа бросил две небольшие корзинки вниз и спустил в лаз ноги. Они влезли легко, живот тоже, но локти застряли.

Степа ужас как боялся застрять в этой вентиляционной норе, как мальчик в рассказе Куприна, который чистил трубы паровых котлов: ни туда, ни сюда. Как его ни тащили, не смогли вытащить. А пароходу надо было уходить. И тогда затопили топку, и он сгорел. Этот рассказ они читали как раз накануне. И еще Степа боялся, что потеряется или погаснет свеча и он заблудится, как Том Сойер и Бекки.

— Подними руки вверх! Сожмись в плечах! — скомандовал Коля.

— Не вылезу! — прошептал Степа, но все же поднял руки вверх, и его начали спускать.

Вскоре веревка ослабела, значит, Степан уже стоит на полу. Наконец Степа дернул веревку два раза. Ее потянули и вытащили корзинку с четырьмя бутылками. Так и таскали: одну опускали, вторую поднимали.

Натаскали уже бутылок сто, когда неподалеку послышался стук колес. Кто-то едет!

Мальчики быстро закрыли бутылки и лаз куртками. В эту минуту рядом фыркнула лошадь. Это Серый отвязался и пошел искать хозяина. Все облегченно вздохнули и снова принялись за дело.

Так волноваться, как они волновались, когда ехали обратно, никому из мальчиков еще не приходилось.

Сгрузив вино в сарай во дворе Степы, друзья разошлись по домам. Наступало утро.

— Где ты пропадал? — спросила мама, когда Юра, поставив повозку и лошадь на место, вошел в комнату. — Я всю ночь не спала. Бегали узнавать к Сереже, но и его не было.

— Все в порядке, мама, вино достали.

Утром в гимназии Сережа сказал:

— Отец говорит, надо Максу дать вино так, чтобы не обманул. Как он будет освобождать? Ведь это самое важное.

Друзья разыскали Макса в кофейной. Он вышел с ними в садик.

— Их повезут в семь утра на линейке в Феодосию, — сказал Макс. — И в двух-трех часах езды от Судака они убегут в горы. Конвоиры будут стрелять вверх. Но сначала доставьте шампанское и «куш-каи» ко мне домой. А то еще обманете.

— А если вы обманете? — тем же тоном ответил Юра.

— Тогда вам не жить! — пригрозил Коля.

— Ну, ты! От горшка два вершка, а угрожает!

— Надо, чтобы их отпустили в Судаке, — сказал Юра (так им наказал Трофим Денисович!). — Пусть их поведут куда-либо на допрос. А вино вы можете посмотреть. Не обманем. Честное слово. И надо предупредить арестованных, в каком именно месте они должны бежать и куда сразу направиться. Там их будут ждать.

— Пойду поговорю. Ждите меня возле береговой дачи.

Следующим утром, когда троих арестованных вели из контрразведки якобы для того, чтобы они указали место за слободкой, где зарыта большая партия большевистской литературы, они бежали.

Трофим Денисович строго-настрого запретил хлопцам и близко подходить к месту, где должен был быть совершен побег.

— Найдутся подходящие люди, которые встретят, помогут и уведут беглецов куда надо, в надежное место. А вам там делать нечего, — сказал он. — Вот только передайте через этого Макса письмо Никандру Ильичу, Василию и поручику Баранову. Насчет этого поручика мне теперь известно все. Освободить его надо, хоть кровь из носу.

Мальчики письмо передали, а первую часть приказа Трофима Денисовича выполнили только наполовину: они все же залегли на винограднике, неподалеку от назначенного места.

Вначале все произошло так, как было намечено. Никандр Ильич, дядя Яша и товарищ Василий, как им было предложено в письме, разбежались на перекрестке узких кривых улочек в разные стороны, чтобы потом сойтись неподалеку. Там их будет ждать повозка с двумя товарищами, одетыми в солдатскую форму. Накрыв брезентом, их повезут к Георгию, а оттуда тропками проведут в горы, в партизанский отряд, где Гриша-матрос. Таков был план Трофима Денисовича.

Все бы шло хорошо. Подкупленные конвоиры выполнили свою роль, отлично стреляли в воздух. Но в контрразведке у Никандра Ильича разбились очки с толстыми стеклами. А без них он был беспомощен, как ребенок. Он побежал совсем не в ту сторону, потом спохватился и медленно, из-за одышки, вернулся к перекрестку. Там его и застрелил случайно подвернувшийся полупьяный офицер, видевший за три минуты до этого всю сцену побега.

Никандр Ильич упал замертво. Вокруг него столпились конвоиры, убийца-офицер, прибежавший на выстрел Трофим Денисович… Подбежали мальчики, пытались приподнять Никандра Ильича.

Учитель был мертв. Приехавшая через час подвода увезла его тело в контрразведку.

Убитые горем друзья поплелись к Сереже. Коля плакал и говорил:

— Я знаю этого офицера, он живет в гостинице. Я его убью, возьму ружье и убью…

Вернулся Трофим Денисович, злой, мрачный. Покусывая усы, он сказал:

— Ну, поручик Баранов и товарищ Василий в порядке, вывезли их удачно. А вот учитель… Эх, пропал хороший, настоящий человек!..

На следующий день в Судаке только и было разговоров, что о побеге. К вечеру прикатили контрразведчики из Феодосии, но беглецов и след простыл. Зато в Судаке быстро нашлись «очевидцы». Один рыбак утверждал, что «своими глазами» видел, как в бухту зашла моторка, причалила к берегу, беглецы прыгнули в нее и умчались в море.

Другие, наоборот, не верили в побег. Они тоже «своими глазами» видели автомобиль, в котором везли арестованных в Севастополь. А кое-кто говорил и так: «Сами расстреляли арестованных, а делают вид, будто ищут».

Для подобных разговоров были все основания, так как даже арестованных по подозрению нередко расстреливали без суда и следствия.

В Судаке о Никандре Ильиче сожалели многие, и еще долго его имя поминалось добрым словом. В «клубе» возле парикмахерской часто можно было услышать: «Жаль, нет профессора… Он бы точно объяснил». А отец Коли, горестно качая головой, повторял: «Святой человек был, мудрый…».

Осиротевшие мальчики после смерти учителя посуровели и как-то сразу повзрослели.

Глава IV. СЕМЬДЕСЯТ ПЯТЬ ДНЕЙ.

1

Ранняя весна 1919 года. Юра с Лизой забрались в «сховище» и вдвоем молча читают книгу де Костера «Легенда об Уленшпигеле». Эту книгу Никандр Ильич дал Сереже незадолго до своей гибели. Юра долго выпрашивал ее, но Сережа упрямился:

— Никому никогда не дам… Мало ли что может случиться с книгой! Не выпущу из дома.

Все же Юра выпросил ее только на четыре дня. И вот теперь они с Лизой, пользуясь каждой свободной, минуткой, читают ее вместе, чтобы сэкономить время. Перед тем как перевернуть страницу, Юра взглядом спрашивает Лизу. Она молча кивает: «Переворачивай, можно».

…Яростный, храбрый Тиль Уленшпигель, его веселый толстый друг Ламме Гудзак, подруга Тиля — верная Нелле… Их Фландрия в огне, в виселицах, свирепые поработители топчут ее, грабят. А отважные, веселые и беспощадные гёзы борются за свободу родины. Как похоже на то, что происходит сейчас в Крыму! И Гриша-матрос похож на настоящего гёза.

— Пепел Клааса стучит в моей груди! — тихо шепчет Юра и думает о Никандре Ильиче.

Наверху, у графа, как всегда, гости, офицеры.

— Что, Жоржик, — сказал невидимый Юре гость, — видно, опять драпать будем? — и грубо выругался. — Красные уже к Каховке и Мелитополю подступают, жмут вовсю, вот-вот в Крым ворвутся, ей-богу! На фронт идти — дураков нет, сразу пулю в грудь получишь. А здесь большевистские партизаны пулю в спину влепят… Кругом шестнадцать, Жоржик! Пора сматывать удочки и о шкуре своей подумать. Есть дельце на пару: в Алупкинском дворце я десяточек картин присмотрел. Легко взять можно. Да два ящика старинного серебра на виду имею. Покупатель есть, американский капитан…

— А какими деньгами платить будет? — спросил второй офицер. — Если деникинскими «колокольчиками», вались он к дьяволу! Только валюта!

Голоса удалились. Юра закрыл книгу. «Драпать будут? — удивился он. — Надо Трофиму Денисовичу сказать. И про картины. Он ведь говорил, что печенеги разворовывают ценности из крымских дворцов, следить надо…».

Послышался звон шпор, стук отодвигаемых стульев. На веранду вышли гости.

— Господа, положение весьма тревожное! — произнес кто-то с сильным иностранным акцентом.

— Это полковник Труссон, командующий союзными войсками в Крыму, — шепнула Лиза.

— Я просил добровольческую армию продержаться на подступах к Крыму хоть месяц, чтобы подготовить оборону Севастополя, а она сейчас удирает при приближении красных с изумительной быстротой. Да! Я даже готов отдать приказ миноносцам обстрелять части добровольческой армии и топить, если они будут без боя удирать через пролив. Позор! Мне донесли, что на одном участке фронта большевики были еще в двадцати двух километрах, когда началось беспорядочное паническое бегство. Всюду разложение, разврат, грабеж, трусость! И дай бог, если в белой армии есть хоть треть благородных людей… Штабы огромны, а в дивизиях по триста человек. Ничего подобного я не видал!..

— Ну-ну, дорогой полковник, вы, право, преувеличиваете! Лучше ознакомимся, как знатоки, с этой коллекцией вин нашего любезного графа, — сказал кто-то.

— Я говорю вполне серьезно! — не унимался Труссон. — Мы бескорыстно даем деньги, оружие, содержим здесь свои эскадры. Через Севастополь вы получили английские танки, сотни тысяч снарядов, в прошлом месяце вам прислано сто тысяч английских сапог! Где это все? Ваши добровольцы предпочитают держаться подальше от фронта и в тылу торговать сапогами и «штурмовать» бутылки и женщин…

— Господин полковник! — перебил француза хриплый бас. — Разрешите напомнить, что стойкость и храбрость русского солдата известны всему миру! И я не позволю…

— Сдаюсь, сдаюсь! — поспешно сказал француз. — Вы справедливо говорите о замечательном русском солдате. К сожалению, храбрые русские солдаты у большевиков. А офицеры «белой идеи» у вас!.. — язвительно закончил он. — Мобилизованные же вами солдаты при первой возможности переходят на сторону Советов…

В разговор вступил граф:

— Мосье Труссон, не упрекайте! Большевики отбирают солдат не только у нас, но и у вас. В Севастополе матросы линкора «Мирабо» восстали, арестовали офицеров и посадили крейсер на мель. В Одессе взбунтовались экипажи ваших лучших кораблей, подняли красные вымпелы, отказались стрелять в большевиков. И вы вынуждены были отвести корабли от берега, арестовать сотни матросов. На линкоре «Франс» — революционный комитет! У вас ежедневно происходят стычки между офицерами и матросами. На греческих, английских и французских кораблях открыто распевают «Интернационал». Вот почему вы боитесь двинуть свои войска хоть на десять верст внутрь Крыма. Не надо упрекать друг друга, у нас общая опасность, общий враг!

— Браво, граф! — закричал кто-то. — А насчет «бескорыстной помощи» союзников лучше умолчать. В случае победы над большевиками союзникам возвращаются царские долги — одиннадцать миллиардов золотом. Ого-го! Куш! А если победят Советы, вместо куша они получат кукиш! Ленин не собирается платить царских долгов. Ну, и нам известно, что в Париже и Лондоне уже созданы компании по эксплуатации украинской руды, кавказской нефти, архангельского леса…

Француз, видимо, очень рассердился:

— Я возмущен этим торгашеским тоном господина Рябушинского, но извиняю, понимаю его нервозность! Ведь Советы успели конфисковать больше половины его капиталов, кажется восемь или десять миллионов. Сочувствую…

Наверху замолчали. Судя по звону бокалов, гости занялись пробой графских вин.

— Ваше сиятельство, — раздался чей-то елейный голос, — вы, как всегда, бесконечно правы насчет большевизации союзных войск. Я, как офицер контрразведки, имею точные сведения об этом.

Граф сурово оборвал контрразведчика:

— Господин штабс-капитан, чем кумушек считать трудиться… Черт знает, что делается у вас под носом! Вы хватаете, вешаете, тюрьмы переполнены, а толку никакого! Большевистское подполье обнаглело. Всеобщая забастовка в Севастополе, волна забастовок по всему Крыму. Железные дороги парализованы. Электростанции, заводы, пекарни не работают. Нападения на воинские штабы, гарнизоны… Захватывают склады с боеприпасами… Большевистскими листовками и воззваниями наводнены города и деревни, а вы никак не можете ликвидировать тайные типографии. Позор! Есть сведения, что в Симферополе даже состоялась общекрымская коммунистическая конференция! Вот до чего дошло! А отряды красно-зеленых? Они контролируют крымские горы, поднимают на бунт целые деревни, большие села, в керченских каменоломнях базируется целая повстанческая армия. Командование для борьбы с ними вынуждено снимать с фронта воинские части! А контрразведка слепа, не в состоянии выследить, обезвредить большевистские гнезда. Кстати, кто мне толком расскажет о пресловутых евпаторийских «Красных касках»? В чем там дело?

Юра навострил уши: о «Красных касках» он уже давно слышал. Коля даже предлагал ему, Сереже и Степе бежать в Евпаторию и вступить в этот отряд. Но Сергей отговорил: прогонят, не примут.

— Ваше сиятельство, я участвовал в операции против «Красных касок», могу доложить, — сказал кто-то. — Разрешите?

— Прошу, подпоручик…

— Этот партизанский отряд сформирован из евпаторийских коммунистов и сочувствующих им элементов. Командовал им рабочий каменоломни большевик Петриченко. В отряде насчитывалось человек двести — двести пятьдесят…

— Только-то?! — удивился граф.

— Да, ваше сиятельство… Но действовали они весьма умело: блокировали железную дорогу, громили гарнизоны, воинские склады, имения помещиков. А сами неуязвимы! Положение создалось такое, что Евпатория в любой момент могла оказаться во власти партизан и городских большевиков. Началась паника. В Евпаторию были посланы крупные силы: наши казаки, офицерские отряды, карательный отряд немцев-колонистов, артиллерийская батарея. Держатся большевистские повстанцы, и черт их не берет! Заняли оборону в каменоломнях. Пришли два английских миноносца, открыли мощный огонь из тяжелых орудий. И под прикрытием этого огня на штурм «Красных касок» двинулось наше войско. Все же мы одолели партизан…

— Еще бы! — воскликнул граф. — Против горсточки взбунтовавшихся рабочих подняли тысячи две пехоты и военные корабли. Позор!

Контрразведчик, повернувшись к графу, сказал:

— А вы, ваше сиятельство, в обиде на контрразведку… Сами сейчас изволили слышать, до чего неподдающийся народ здесь обитает! Действуем мы беспощадно, без церемоний! В Феодосии окружили забастовщиков и на месте расстреляли двадцать четыре души. В Симферополе накрыли собрание металлистов, схватили всех вожаков и по дороге в тюрьму — в расход. В деревне Чау-су укрывали партизан. Приказал деревню сжечь, каждого пятого жителя расстрелять, скот угнать! Чтоб другие трепетали! На железных дорогах за забастовку — расстрел! Как же иначе, осадное положение! Я, знаете, противник всяческой там судебной волокиты, адвокатов и прочей парфюмерии. А находятся чистоплюи, что нас попрекают: мол, неделикатно действуете, перед Европой неудобно… Вон она, Европа, — полковник Труссон! Требует еще круче действовать!

— Ну, это вы, батенька, загнули! И толку от вашего разбоя мало: одного вожака и подстрекателя ликвидируете, смотришь — на его место уже трое встают, — заметил басовитый подполковник.

— Трудно понять… — раздумчиво проговорил граф. — В Крыму собрался цвет державы российской: лица императорской фамилии — великие князья; бывшие министры; заслуженные генералы; финансовые тузы, как господа Рябушинский, Гужон… Лидеры всех партий, на любой вкус: сам господин Пуришкевич от монархистов, виднейшие кадеты! Набоков и Винавер даже в краевое правительство введены. Больше того, держим здесь даже меньшевиков и эсеров, социалистов, так сказать!.. Все они златоусты, ораторы, умницы! А появится большевик — какой-нибудь полуграмотный матрос или рабочий, студентик или учителишка, — и народ за ним в огонь и воду идет!..

Печальные размышления графа прервал поручик:

— Утром стало известно, что красные на крымском направлении Мелитополь взяли, на другом фланге к Николаеву и Херсону подходят. Мы здесь в мышеловке можем оказаться… Большевики сформировали специальную армию крымского направления. В ее составе много матросов-черноморцев, украинских и таврических партизан. И знаете, кто ведет их на Крым? Дыбенко, знаменитый балтийский матрос! Тот самый, что вел кронштадтцев на штурм Зимнего. Кумир всей матросни!

Юра и Лиза тихонько выбрались из «сховища» и вышли за ворота. Группа верховых с винтовками въезжала с дороги на черный двор Бернистов. На одном из коней всадник поддерживал беспомощно свесившегося забинтованного человека.

— Что это за патруль, в штатском, без мундиров? — спросил Юра.

— Карательный отряд самообороны владельцев имений, — ответила Лиза. — Командует этим отрядом Осман. Ненавижу его!

Навстречу бежал Коля.

— А я ищу, ищу вас! — заговорил он торопливо. — Сергей сказал, что вы читаете «Тиля Уленшпигеля». Я тоже хочу, примите меня третьим. Ведь мне Сергей не даст. А вы видели, как повезли Османа? Схлопотал он наконец пулю. Его сначала привезли в аптеку, чтобы перевязать. Я видел. Люди говорят, что они ночью целую деревню сожгли. Ну, на обратном пути деревенские хлопцы подстерегли Османа и его разбойников, всыпали им. Двух убили, а Османа ранили.

— Жаль, что только ранили! — мрачно сказал Юра. — Этому Осману еще надо отомстить за матроса-ревкомовца…

2

Трофим Денисович, стоя по щиколотку в приятно пахнущей стружке, вовсю орудовал рубанком, когда перед ним появился Юра, с заговорщическим видом оглядываясь вокруг. Бондарь отложил рубанок в сторону, уселся на бочонок подальше от стружки и закурил, щурясь на мартовское солнце.

— Ну, выкладывай, что принес? — спросил он.

Юра картинно и подробно рассказал ему обо всем услышанном в «сховище». Памятью своей Юра гордился.

Трофим Денисович обрадовался.

— Да ну?! Каховка и Мелитополь взяты Красной Армией? Вот за эту новость спасибо, не знал еще. Быстро дело идет. Припекает, значит, «цвет российской державы»? Чемоданы, говоришь, собирают, друг с дружкой грызутся? Все это нам известно, мы в курсе, хоть и в сторонке от больших дел живем, в тихом Судаке. А твой граф умный-умный, но дурак! Не понять ему, почему простой большевик сильнее в народе всех ихних мудрецов, вместе взятых. И почему на место одного погибшего борца встают трое… Запомни, Юра: самый умный человек из отживающих классов, если он цепляется за старое, всегда в дураках останется. Вы с Серегой учитесь, образование получаете. Скоро за книгу «Коммунистический Манифест» Карла Маркса сможете взяться. Мы еще при царском режиме на крейсере эту книгу тайно читали, матросским кружком. За нее мой дружок пять лет плавучей каторги получил. Научная эта книга и беспощадная, огневая! Про буржуазию и рабочий класс.

Имя «Карл Маркс» Юра уже слышал не раз. Его упоминали некоторые ораторы еще в Екатеринославе. А во время советской власти в Судакском ревкоме висел на стене, над столом председателя, портрет человека с большой бородой.

Пришел Сережа, шепнул что-то на ухо отцу. Трофим Денисович поднялся:

— У меня дела, хлопцы, некогда с вами рассиживаться…

Сережа был занят. И Юра распрощался и ушел. Скоро он вспомнил, что хотел поговорить с Сережей об алгебраической задаче, заданной на завтра. Очень трудная задача. И он повернул назад.

Чтобы сократить путь, Юра, не обогнув дома, перелез в проулочке через забор Сережиного участка, спрыгнул в маленький сад и кустами вышел во двор. Во дворе под навесом сидели и мирно беседовали Трофим Денисович, Сережа и… Гриша-матрос.

Все трое оглянулись. Гриша в сердцах сплюнул, потом рассмеялся:

— Ну и парень! Всегда как черт из коробочки выскакивает. Ладно, садись, сват! — И он, смеясь, рассказал, что Юра уговаривал Ганну выйти замуж за него, Гришу.

Юра вспыхнул — он очень рассердился на Ганну, что та не умеет держать язык за зубами.

Левая рука Гриши, крепко прибинтованная к дощечке, висела на бинте, перекинутом через шею. Странно, для глаза Юры, выглядел Гриша без привычной матросской формы — в кепочке, в солдатской гимнастерке, высоких сапогах. Его ранили возле Старого Крыма, когда их партизанский отряд отбил у белогвардейского конвоя восемь подпольщиков, которых везли в симферопольскую тюрьму.

— В двух местах кость перебило, — показал Гриша на свою руку, — и бедро прострелили. Ходить не мог. Хорошо, что в соседнем отряде доктор-партизан оказался, залил руку гипсом. Ну, а потом сюда, в безопасный Судак переправили. Теперь все в порядке, можно к своим возвращаться. Время горячее. Дыбенко и Федько жмут беляков с фронта, и нам тут лечиться некогда…

— Вон в той бочке я его привез, бедолагу! — смеясь, сказал Трофим Денисович.

Гриша, улыбаясь, посмотрел на Сережу с Юрой.

— А такие хлопчики, как вы, может, чуть постарше, тоже «дают жизни» белякам, — сказал он, вытаскивая из брюк сложенный вчетверо листочек. — Вот, читайте.

Сережа развернул листок и вслух прочитал:

— «Товарищи! Знают белогвардейцы, что пришел час, когда они должны будут расплатиться за жизни тысяч рабочих, расстрелянных ими на Украине и в Крыму… Чуя смертный час, они звереют с каждым днем больше, они ложью и клеветой на нашу Красную Армию пытаются запугать народ… Лгуны они, не верьте им, товарищи! Они хотят вернуть свои капиталы, имения и сладкую жизнь на крови и поте трудящихся масс. Вот чего хочет эта сволочь!

Они позвали на помощь французов, американцев, англичан. Да просчитались. В армиях и флотах «союзников» тоже пролетарии, одетые в военную форму.

Смерть белогвардейцам! Бей их, братва!

Бастуйте, стреляйте, не выполняйте их приказов! Пулей да сапогом им под мягкое место! Туда и дорога! А мы, рабочие и крестьяне, бедняки, сами построим себе счастливую жизнь.

За Советы и советскую власть, вперед, товарищи!».

— Зд орово написано! — сказал Гриша. — Вот такие листовки вроде этой набирали, печатали и распространяли под носом у контрразведки ученики феодосийской типографии, крепкие хлопцы. А в Симферопольском уезде действуют боевые отряды сельской молодежи из четырех деревень. Человек восемьдесят!

Юра и Сережа обменялись взглядами и отлично поняли друг друга: пока настоящие ребята где-то действуют, воюют, печатают листовки, они в этом Судаке задачки по алгебре решают…

Гриша посмотрел на мальчиков и, казалось, понял их мысли. Он молча полез в карман и вытащил еще листок.

— Вот у меня воззвание есть насчет текущего момента и задач советской власти в Красном Крыму. И о вас, гимназерах, партия большевиков не забывает… От, слушайте! «Красная Армия, освободившая Украину от кулацко-офицерских банд Петлюры, в своем победоносном шествии катится к берегам Черного моря. Северная часть нашей области (Таврия) уже освобождена. Очередь за Крымом, ставкой русской черносотенной контрреволюции»… Нет, где насчет вас?.. Ага, нашел! — И Гриша прочитал: — «Советская власть раскрепощает старую классовую буржуазную школу и превращает ее в трудовую школу, дающую новому поколению политическое воспитание в коммунистическом духе». Поняли? Вижу, не очень. И я тут не шибко разбираюсь. Но раз сказано «раскрепощает» и опять же «трудовая школа», значит, правильно!

3

Нежным апрельским вечером Петр Зиновьевич сидел на террасе дачи и «гонял чаи», как он любил говорить, с доктором Иваном Сергеевичем. Чай был морковный, а вместо сахара в стакан бросался крохотный кристаллик сахарина.

Как все судачане в эти дни, мужчины говорили о новостях, слухах.

На днях на своей даче в Ай-Тодоре был расстрелян отрядом партизан известный московский фабрикант миллионер Гужон. Из-за него в пятнадцатом году на русско-германском фронте погибли сотни тысяч русских солдат: снаряды на заводе Гужона делались негодные, ими нельзя было стрелять. Зато Гужон нажил на этих снарядах миллионы… Бежали за границу на английском корабле великий князь Николай Николаевич Романов, императрица Мария Федоровна, князь Юсупов, Рябушинский и другие.

Конференция профсоюзов в Севастополе потребовала удалить из Крыма добровольцев, освободить арестованных и установить советскую власть. В ответ на это профсоюзы и другие рабочие организации были разгромлены, начались массовые аресты, кровавые расправы. То же самое и в Симферополе. Для создания видимости демократии еще в прошлом месяце краевое правительство назначило выборы в Крымский сейм. Провалились эти выборы. В Феодосии, например, голосовало всего лишь восемнадцать процентов избирателей.

Петр Зиновьевич особенно возмущался случаем в Керчи. На заседании керченской городской думы выступил гласный думы Новиков с запросом по поводу систематических расстрелов арестованных по дороге в тюрьмы. А на следующий день его самого схватили и расстреляли. На немецкую колонию Герцберг налетели деникинцы с англичанами и французами. Батраков пороли шомполами так, что шесть человек умерло!

Юлия Платоновна сокрушалась:

— Сколько крови, жестокости! А скоро придет Красная Армия, и тоже начнутся расстрелы…

Петр Зиновьевич рассердился:

— Ну, знаешь! Пусть прихода большевиков боятся те, у которых руки в крови и тяжелые чемоданы с награбленным. Нам бояться нечего!

Самую интересную новость доктор приберег напоследок:

— Краевое правительство сбежало из Симферополя и перебралось на французский крейсер. Министры захватили с собой одиннадцать миллионов рублей золотом государственных денег из банков. А сам председатель правительства господин Крым, кроме того, выкрал шестьдесят тысяч ведер лучшего вина из массандровских подвалов и переправил их на свое имя в Париж. Но французский полковник Труссон потребовал «деньги на бочку». «Отдайте деньги, — заявил он, — иначе вы не уедете». И министры отдали ему семь миллионов, а четыре оставили себе. Каковы гуси! И министры, и «союзник»… Так чего же требовать от какого-то пьяного поручика? Все они грабители, разворовывают Россию кто оптом, кто в розницу…

Юру со двора окликнула Лиза, и он побежал к ней. Еще с утра он заметил, что к графской даче то и дело подъезжали экипажи. Видимо, что-то случилось.

— Папа опять собирается уезжать. За ним пришла английская подводная лодка! — печально сказала Лиза.

— Где? — обрадовался Юра.

— На Капселе!

— Можно посмотреть?

— Не знаю. Папа сказал, чтобы его не провожали.

— А что случилось?

— Генерал Деникин приказал взорвать Чонгарский мост, чтобы красные не прошли по нему. Но Красная Армия уже переходит вброд Сиваш и завтра ворвется в Крым…

— Вы тоже уедете?

— Не знаю… Мама хочет. Ведь нам предложили уехать из Ялты на дредноуте «Мальборо» в Англию. Но папа говорит — оставайся. Надо сберечь имущество, дом, картины, фарфор. Женщину с детьми большевики не тронут. Папа говорит, что рано или поздно он вернется в Россию. Во время французской революции аристократов тоже казнили на гильотине, а потом Наполеон опять призвал их к управлению государством. Папа говорит, что то же будет и в России. Но сейчас ему надо уехать, не подвергать себя риску.

Юра и Лиза вышли на улицу. Они издали увидели, как экипаж с графом и английским офицером выехал из ворот и быстро покатил в сторону Судака.

Лиза отвернулась, вытирая слезы.

— Лиза, Лиза! Где ты пропадаешь? — кричала с крыльца графиня. — Почему не попрощалась с отцом? Он тебя искал. Скорее иди в дом, не смей без спроса уходить! В Крым вошли красные!

Юра в тот же вечер побежал рассказать об этих потрясающих событиях Трофиму Денисовичу. Тот, как только услышал, что Красная Армия ворвалась в Крым, сейчас же надел шапку и ушел.

Юра предложил Сереже попытаться, когда деникинцы будут драпать, раздобыть в суматохе по револьверу и по винтовке, а может быть, утянуть и пулемет. Оружие это спрятать и, если возле Судака начнется бой, ударить по печенегам с тыла.

Рассудительный Сережа усмехнулся:

— Ну и выдумщик же ты, Юрка! Сказки для первоклассников тебе сочинять надо. Глупости все это!..

Но все же оба побежали к Коле, вместе с ним — к Степану, а затем вчетвером пошли по улице, наблюдая. Юрину идею Коля с восторгом подхватил. Но в городе было спокойно. Бегущих не видно. Оружие на улице не валялось. Да и военные почти не попадались. Неужели опоздали?

Сергей посмеивался над товарищами:

— Да в Судаке и роты печенегов не наберется… Отец сказал, что если шайку курултаевцев увидим или отряд немцев-колонистов, то чтобы сразу прибежали и сказали: сколько их, куда направились.

Но и курултаевцев не было видно.

Возле парикмахерской шел разговор о том, что деникинцы напоследок могут реквизировать у населения лошадей. Часовщик рассказывал, что три офицера позвали к гостинице Костю-извозчика с пароконной коляской, вынесли чемоданы. А потом сбросили Костю с козел, ударили по коням и помчались в сторону Феодосии. Остался Костя без коней и без экипажа.

Мальчики сейчас же помчались по домам. Юра волновался за Серого, как бы его не реквизировали. Он увел своего любимца в самый конец виноградника и там привязал.

Но все обошлось…

Седьмого апреля красные войска взяли Джанкой, а одиннадцатого в пять часов вечера первый отряд Красной Армии вступил в Симферополь. На следующий день красные конники, разгромив белогвардейский полк на перевале, стремительно вышли к морю в районе Алушты.

В Судаке над управой еще раньше взвился красный флаг.

Зажиточные владельцы дач и беженцы из богатых всячески ругали «лягушатников» французов и англичан: обещали не пустить в Крым большевиков, а сами садятся на свои корабли и удирают. Берут с собой только аристократов, миллионеров, министров…

Приехал из Симферополя брат Степана, Максим. Он рассказал, что почти все города Крыма взяты Красной Армией. Только под Севастополем идут сильные бои. Да за Керченский полуостров деникинцы, как репей, уцепились, крепкую оборону создали. С моря их позиции огнем английских дредноутов поддерживаются. Пока никак не удается выбить белогвардейцев с этих позиций. И еще рассказал он, что в Евпатории уже создан ревком. Председатель его — доктор Дмитрий Ильич Ульянов, брат Ленина. Доктор Ульянов, оказывается, все это время жил в Евпатории, был одним из руководителей евпаторийского подпольного комитета большевиков. Ну, а евпаторийские большевики, известно, занозой торчали в деникинском тылу. Еще очень здорово получилось в Симферополе: за три дня до того, как в город вступила дивизия Дыбенко, симферопольские рабочие напали на тюрьму и освободили всех политических заключенных. Сидел там и руководитель севастопольских коммунистов Городецкий. Его тоже освободили.

А что в Симферополе творилось одиннадцатого апреля, в день вступления Красной Армии в город! Улицы запружены народом. Тротуары, окна, трамвайные столбы и заборы-все усеяно людьми. Вооруженные рабочие патрули поддерживали полный порядок.

К пяти часам дня с Евпаторийского шоссе показались первые конники Красной Армии. И тут такое «ура» загремело над площадью, что оно даже заглушило два оркестра, игравших «Интернационал». Многие плакали, обнимались.

После приветствий торжественное шествие двинулось по городу. Впереди — представители ревкома и рабочих организаций, за ними — раненные в боях красноармейцы на повозках и освобожденные из тюрем политические заключенные. Потом батальоны советских войск. Гимнастерки пропыленные, потные, сапоги разбитые… Многие перевязаны бинтами: у кого голова, у кого рука. Но шагают стройно, гордо, железными рядами. А за ними растянулась версты на две колонна профсоюзов. Гремит «Интернационал», люди поют пролетарские революционные песни…

— Век не забуду этого дня! — закончил Максим свой рассказ.

Мальчики завороженно слушали Максима, отчаянно завидуя ему.

Все ребята в гимназии ожидали, что в связи с событиями занятия будут временно отменены. Этого не случилось. В Судак приехал конный отряд красноармейцев и пулеметчики на тачанках, побыли два дня и уехали. Занятия шли регулярно даже в тот день, когда гимназия была переименована в «Трудовую школу первой и второй ступени».

Через неделю в центре Судака, возле магазина Триандофило, на деревянном щите появились декреты и указы. Они были подписаны: «За председателя Временного рабоче-крестьянского правительства Крыма Дмитрий Ульянов».

Вокруг этой доски всегда толпился народ. И «мужской клуб», что образовался возле парикмахерской, теперь перекочевал сюда. Его завсегдатаи очень одобрили приказ об охране курортов и имений, оставленных бежавшими капиталистами и помещиками.

«Временное рабоче-крестьянское правительство ставит своей задачей немедленное превращение бывших царских и буржуазно-помещичьих курортов Крыма в места отдыха для уставших борцов пролетарской революции, красноармейцев, рабочих и крестьян и для детей трудящихся России, Украины и Крыма… Расхищение и разрушение построек, инвентаря и художественных ценностей будет караться вплоть до расстрела…».

«От это правильно, — рассуждали люди, — давно пора! Ведь разворуи из деникинской грабьармии и «союзники» обдирали Крым, как липку».

Юру особенно поразило постановление крымского советского правительства о запрещении «всякой охоты на зубров, оленей и муфлонов, населяющих важные для науки леса крымского народного заповедника».

Он, конечно, не охотился на зубров и муфлонов, да вокруг Судака они и не водились, но все равно… Слова «запрещение охоты» его всегда сердили. «Вот так фунт! — думал он. — Запрещают охотиться! Сегодня на зубров, а завтра, может быть, на перепелов? Декрет этот против охотников».

Вечером перед сном Юра рассказал об этом декрете отцу.

Петр Зиновьевич усадил Юру против себя и. сказал:

— Отличное, прекрасное постановление! Я давно хотел поговорить с тобой о твоих охотничьих подвигах. Слишком ты горяч, слишком увлекаешься пальбой. Стрельба по всему живому, что бегает по земле и. летает по воздуху, — это не охота, а разбой. Настоящая охота, как и всякий спорт, имеет свои строгие правила. Вот ты увлекался французской борьбой… Скажи, если борец положит противника не по правилам, даст ему подножку, ударит ногой в живот, как ты отнесешься к этому? Конечно, начнешь кричать: «Долой!», «Позор!», «Неправильно!».

— Обязательно буду кричать. Ведь это жульничество!

— Вот именно, — продолжал Петр Зиновьевич. — Есть много таких жульнических охотников, браконьеров. Они истребляют зверей и птиц в запретные для охоты месяцы, когда те выводят детенышей и гнездятся; они зазря, просто чтобы пальнуть, убивают полезных птиц, например дятлов. Они не знают удержу и готовы, если случай подвернется, набить хоть сто зайцев, тысячу перепелов! Если им дать волю, они истребят все живое, и через десять лет вообще никакой охоты не будет. Чтобы леса и озера оставались живыми, а не мертвыми, чтобы не прекращался «птичий и звериный род», настоящий охотник твердо должен соблюдать правила. Ведь главное в охоте — не убить побольше дичи, а добыть немного, но интересно, с трудом, перехитрив, выследив… И еще — побыть наедине с природой, с красотой леса, гор, лугов. Охотник должен быть другом природы, а не ее врагом.

Юра, насупившись, выслушал длинную речь отца. Что греха таить — любил Юра пострелять, почувствовать отдачу ружья в плечо. И азарт поиска. И чтобы побольше настрелять. Тысяча перепелов! Ого! Весь Судак гудел бы… Но он понимал, что отец прав.

— Я это знаю, папа, мне Юсуф об этом говорил, — сказал Юра. — Но почему зубров стрелять нельзя? Они ведь не полезные. И еще заповедник этот… Один охотник сказал, что лучшие охотничьи места в Крыму забрали под заповедник.

— И правильно сделали! Дикие помещики и жадные купцы грабили и расхищали природные богатства России. Беспощадно вырубали леса, от чего большие беды пошли… Ну, это особый разговор. А теперь — о заповедниках. Для науки очень важны нетронутые, девственные участки природы — гор, лесов, степей, озер. Там можно спасти от полного истребления исчезающих животных и птиц. В России, например, почти начисто вымерли зубры, почти нет уже бобров, диких лошадей, соболей, благородных европейских оленей…

Петр Зиновьевич, помолчав немного, закончил:

— Заповедники, Юра, не для пустого любования, они не только живой музей природы. Там наука учится у природы. До сих пор человек грабил природу. Но она во сто раз больше обогатит человека, если он с ней будет дружить. Так-то, Юрок. И меня очень радует, что крымский совнарком в разгаре войны, когда так много неотложных нужд, не забывает об охране природы, о будущем нашей земли. Отличное постановление подписал доктор Ульянов. Я слышал, что такой же декрет уже давно издан в Советской России.

Занятия в гимназии кончились. Мальчики стали проводить целые дни на пляже и в горах.

Было объявлено, что рабочие могут вселяться в дома буржуазии, но никто не вселялся. У рабочих были свои домики… Кроме того, все еще боялись, говорили: «Сегодня — красные, завтра — белые, время неустойчивое».

Затем был объявлен приказ, запрещающий ходить без пропусков после девяти часов вечера. В нем говорилось: всем патрулям самоохраны из граждан выполнять свои обязанности по усиленной охране домов, имея при себе удостоверения ревкома. Самочинные реквизиции, аресты и обыски строго воспрещаются. Обыски и аресты могут производиться исключительно по ордерам ревкома и только до девяти часов вечера. Всякие попытки к грабежу, насилию, самосуду и погромной агитации будут караться беспощадно, вплоть до расстрела.

Ганна объявила:

— Мой письмо прислал, скоро приедет, — и зачастила в Судак.

Ночью городок был разбужен орудийными выстрелами со стороны моря и пулеметными очередями. Снаряды рвались где-то неподалеку за Судаком.

Юра приподнялся на постели, прислушался и уже хотел было улизнуть на Алчак, чтобы посмотреть сверху, что происходит на море и на берегу: на небе сияла полная луна. Но тут в комнату вошла перепуганная Юлия Платоновна и будто прочитала Юрины мысли.

— Никуда не смей уходить! Не подходи к окнам!

Утром узнали, что ночью на Капселе высадился с военного катера небольшой белогвардейский десант, человек пятнадцать — вероятно, разведчики. Их заметила подошедшая в это время караульная рота красноармейцев, стоявшая в Судаке, и феодосийский рабочий отряд, патрулировавший побережье. Они стали обстреливать ночных «гостей»: белогвардейцы бросились назад и под прикрытием пулеметного огня с катера погрузились на него и удрали. А с моря сопровождавший их миноносец открыл по берегу артиллерийский огонь. К счастью, никто не пострадал ни из красноармейцев, ни из жителей. А беляки унесли с собой несколько раненых или убитых.

Была объявлена регистрация офицеров: «Кто не зарегистрируется в указанный срок, считается вне закона». А всем раскаявшимся офицерам добрармии, честно перешедшим на сторону революционного народа, обещана амнистия.

Ганна очень волновалась, по нескольку раз в день шепталась с Юлией Платоновной.

4

Наконец приехал Семен. Он был в той же кожаной куртке, но под ней не тельняшка, а офицерская гимнастерка, до блеска начищенные сапоги. На куртке желтели ремни новенькой портупеи, на боку в желтой кобуре наган. Кобура скрипела и приятно пахла кожей. Семен высокий, крутолобый, костлявый, с дотемна загоревшим лицом, на котором светились большие светло-синие глаза, очень понравился Петру Зиновьевичу.

Комиссар протянул всем, даже Оксане, сильную, большую руку. Он приехал из-под Севастополя, начальство отпустило его на неделю. Под Севастополем было очень горячо. Англо-французская эскадра открыла по наступающим частям Красной Армии плотный огонь тяжелой артиллерии. К счастью, большой беды не случилось — все снаряды ложились с перелетом, «в божий свет». Говорят, что французские и английские матросики так уж постарались…

— Быстро вы Крымом овладели! Деникинцы без боя из многих городов убежали, — заметил Петр Зиновьевич.

— Это только здесь, когда в Крым ворвались, — ответил Семен. — А до этого тяжелые бои были. И под Каховкой, и под Александровском. А на правом фланге Херсон, Николаев, Одесса большой кровью достались… Я ведь приехал забрать у вас Ганну, — неожиданно сказал он. — Хочу, чтобы она со мной была. Если придется снова в бой, вместе воевать будем. А если контрреволюцию окончательно придушим — советскую мирную жизнь будем вместе строить.

На глазах Ганны показались слезы, и она убежала на кухню. Юра сердито посмотрел на Семена: «Ганну забрать! Тоже нашелся!» Только теперь Юра почувствовал, как пусто станет в доме без веселой, ласковой Ганны, как он привязался к ней.

Решили, что вечером все снова соберутся — отпраздновать свадьбу.

— А пока прошу вас, — попросил Семен Юлию Платоновну, — поехать с нами в ревком. Там мы с Ганной зарегистрируемся. Час-два, больше не задержитесь.

— Юра, сбегай приведи линейку! — сказал Петр Зиновьевич.

Юра отправился на конюшню. Он там долго, сердито запрягал Серого и даже огрел его вожжой и прикрикнул: «Балуй!» — чего ещё никогда не бывало.

К вечеру все уже было приготовлено. На столе появилось вино в кувшинах, расставлены тарелки с копченой скумбрией и камбалой, банки с английскими консервами, раздобытые Ганной в городе. В бричке, запряженной парой рослых горячих коней, приехал Семен с двумя товарищами-артиллеристами.

Незадолго до этого к Петру Зиновьевичу пришла учительница Надежда Васильевна — приглашать его на собрание интеллигенции, которое созывал в Судаке феодосийский культпросвет — отдел по культурно-просветительной работе при исполкоме. Она уже собралась уходить, но ее уговорили остаться.

Все торжественно уселись за стол. Были налиты стаканы.

— Ему тоже! — распорядился Семен, показывая на Юру.

И Ганна налила полстакана.

Семен поднялся со стаканом в руке и только хотел было начать речь, как на веранде появился Юсуф.

Юра бросился ему навстречу. Ганна подошла и даже его поцеловала, отчего сдержанный и немногословный Юсуф совсем растерялся.

А Ганна сказала:

— Заходьте, будьте так ласки, Юсуф Ибрагимович, сидайте за стол! К добру вы пришли…

Семен поднял стакан.

— Выпьем, друзья-товарищи, в наш с Ганной счастливый день за мировую революцию!

Все встали. Юра, боясь, что мама не даст ему допить, сразу же выпил свои полстакана и встретил строгий, осуждающий взгляд Юлии Платоновны.

— Вы думаете, будет мировая революция? — раздался чей-то голос с крыльца.

Все оглянулись. На веранду вошла графиня. Петр Зиновьевич отвернулся и уставился в пол бычком, точь-в-точь как иногда Юра. И надо же было так случиться, что она явилась!

— Мировая революция? — переспросил Семен. — Обязательно будет, гражданка. Не позже чем через три месяца совершится мировая социалистическая революция. И под знаменем пролетарского интернационала весь мир станет коммунистическим! Смотрите, уже Венгерская Советская Республика есть! Баварская Советская Республика есть! Выпьем, гражданка, за братские советские республики!

Варвара Дмитриевна подошла к столу и, здороваясь с комиссаром, представилась:

— Бывшая графиня, а теперь простая гражданка.

Она с удовольствием выпила стакан вина, сразу второй, а потом и третий. Расправляясь со скумбрией, она расспрашивала Семена. А тот распалялся все больше и больше.

— Здесь в Крыму мы разгромили змеиное гнездо контрреволюции. Скоро добьем золотопогонных гадов и под Керчью. Гидра контрреволюции еще поднимает там голову, но меч классовой пролетарской ненависти снесет головы всем, кто душил рабочий класс! Не будет пощады никому, кто сосал рабочую кровь! Почему вы не уступите ваш роскошный дворец пролетариату? В Феодосии очищено сто буржуазных квартир. В них теперь вселились рабочие.

— Да хоть сейчас переезжайте к нам жить. Дом вместительный. Мне будет веселее. Вы очень интересный молодой человек и будете за мной ухаживать.

— Никуда Семен не пойдет! — сердито предупредила Ганна.

— Браво, Ганна! — воскликнула Варвара Дмитриевна. — Учись управлять комиссаром, это теперь весьма выгодная партия. Молодец!

Семен насупился.

— Вы, гражданка бывшая графиня, не очень… У нас полное равноправие, никто друг другом управлять не собирается, А мы с Ганной нашли свою судьбу под красным знаменем феодосийского восстания, под свист пуль. И на ее руках я истекал горячей кровью, пролитой мною за дело рабочего класса. А теперь она будет работать в женотделе, чтобы разъяснять текущий момент женским массам.

Юра, хоть и был немного сердит на Семена, смотрел на него с восхищением: уж очень хорошо и зажигательно говорит!

Захмелевшая графиня собралась уходить, но напоследок спросила:

— А если Ганна разъяснит мне текущий момент и я стану сознательной, вы не будете своим мечом рубить мне голову?

— Мы не деникинцы… Но все равно вам не миновать изъятия излишков у буржуазии.

— Изъятие излишков — это же грабеж!

— Нет! Это буржуазия обогатилась за счет грабежа чужого труда. А теперь прячет продукты, прячет товары. Не хочет отдавать награбленное. Не хочет отдавать народу фабрики, землю, золото. Заставим! Но это не значит, что советская власть разрешит грабить. Бандитов мы расстреливаем. Свершится мировая революция, и жизнь наладится. Будет мировой товарообмен.

— Ага, теперь мне все понятно. Выпьем за мировой товарообмен! — сказала графиня, выпила целый стакан и ушла.

— Если будет мировая революция, можно будет поехать в Индию? — спросил Юра.

— В Индию? Конечно! Будешь помогать делать революцию, бороться с мировым империализмом, — ответил Семен.

— А когда можно поехать? — деловито поинтересовался Юра.

— Не морочь хлопцу голову! — сказала Ганна. — А то он от тебя не отстанет и завтра в Индию соберется.

Ганна сидела за столом розовая, красивая, нарядная. Но Юра считал, что больше всего ей идет матросский бушлат и красный платочек. Он даже спросил тихонько:

— Почему ты не надела бушлат? — но она только отмахнулась.

Юсуф беседовал с Петром Зиновьевичем.

— Теперь простому мусульманину жить можно! А раньше эти бандиты курултаевцы, эскадронцы жить не давали. Пугали аллахом и гнали служить то русскому генералу, то турецкому… Совсем беда! Разбойников из татар делали. Приказывали резать другие нации, резать соседа. Муллы и сейдаметовцы совсем задурили татарские головы. А теперь совсем по-другому стало. В Крым приехал большевик-татарин, и простой мусульманин очень слушает его, любит его.

— А в Африке тоже будут советские республики? — интересовался Юра.

— Обязательно будут! — гремел Семен. — Мировая революция освободит от рабства все народы!

— Поеду воевать за революцию в Африку! — заявил Юра. Видимо, полстакана вина чуть вскружили ему голову.

Сидевшая рядом Надежда Васильевна засмеялась:

— Вот что, Юра! Пока ты еще не уехал в Африку — займемся нужными делами. Издан декрет о том, чтобы ценнейшие библиотеки во дворцах князя Юсупова, миллионера Мальцева, Канкрина и другие были взяты под охрану. Они должны стать достоянием народа. Но прежде их надо привести в порядок, сделать опись книг. Надеюсь, что ты и твои друзья помогут мне в этом. У графа Берниста огромная библиотека, ею надо заняться. Потом надо составить список тех семей в Судаке, в которых отцы убиты на войне и дети сильно голодают. Голодающим детям будут выдавать бесплатный паек. Много дел, Юра… — И, обратившись к Петру Зиновьевичу, она сказала: — На днях я беседовала с известным писателем Вересаевым. Он теперь в Феодосии. Комиссар просвещения. Просто удивляешься, сколько начато замечательных дел на культурном фронте. А всего только два месяца прошло, как утвердилась в Крыму советская власть… Ну, я пошла. Так приходите на собрание интеллигенции, Петр Зиновьевич! Столько дел впереди, столько больших дел!

Утром Семен с товарищами и Ганна уезжали в Феодосию. Собирая свои вещи в сундучок, Ганна плакала. Юлия Платоновна хлопотала вокруг нее, совала то одну, то другую вещь и тоже плакала.

Мужчины сидели на веранде и говорили о всякой всячине, стараясь не замечать плачущих женщин. Семен рассказывал, как он в апреле, когда советские войска подходили к Севастополю, проник в город.

— Как раз там проходила огромная — несколько тысяч человек! — демонстрация рабочих, требующих, чтобы «союзники» убрались из города. Смотрим — на мачтах французских линкоров «Жан Барт» и «Франс» взвились красные флаги. Народ с набережной кричит: «Ура!» — а с французских кораблей отвечают: «Вив ля революсьон!» А потом на берег сошли с пением «Интернационала» несколько сот французских революционных матросов и присоединились к нашей демонстрации. Вот тут многие прослезились, и я, грешным делом. Вот что значит на деле «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!».

Наконец Ганна кончила свои сборы, уезжающие уселись в бричку, застоявшиеся кони рванули вперед. Юра выбежал за ворота и долго смотрел на медленно оседавшую на дороге пыль.

Пролетевшие вслед за этим две недели почти не остались в памяти Юры.

Началось изъятие излишков у буржуазии. Юра с хлопцами под командой Надежды Васильевны составляли список книг графской библиотеки. Их было много — около десяти тысяч! Лиза помогала.

Дни стояли жаркие. Хлеб выдавали по карточкам, мало и не каждый день. Юра ловил с мальчиками рыбу — «не для удовольствия, а для продовольствия».

В тот день в конце июня они ушли с рыбалки днем. Все было спокойно. А вечером прибежал Сережа, принес в мешке три буханки хлеба, несколько банок консервов и записку от Семена.

«Пишу от себя и от Ганны. Пока прощайте! Писать некогда. Друзья кричат — скорее, а то белые накроют. До свиданья. С революционным приветом. Семен, Ганна.

Пусть контрреволюция не радуется. Мы вернемся под победными знаменами революции! Только семьдесят пять дней стояла сейчас власть Советов в Крыму, но народ увидел, чего она хочет, к чему стремится. И советская власть вернется в Крым, чтобы стоять крепко навеки! Семен».

Сначала Судак опустел, так как кое-кто переехал к родственникам и знакомым подальше. А в следующие дни сюда опять понаехало немало народа из других городов.

В Судак снова вошли деникинцы.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. СХВАТКА.

Глава I. СНОВА «ЕДИНАЯ НЕДЕЛИМАЯ».

1

Красная Армия оставила Крым, ушла на север. Правительство Крымской Советской Республики, советские учреждения, многие семьи красноармейцев и командиров эвакуировались. Снова через Судак проходят и проезжают печенеги. Только теперь они еще злее и нахальнее, чем прежде. Снова на щите объявлений появились грозные приказы, подписанные генералом Деникиным, генералом Слащевым. И в каждом приказе обязательно повторяются слова «единая неделимая Россия» и «расстрел». Трехцветные царские флаги торчат на доме бывшей управы, на пристани. В гостинице день и ночь идут офицерские попойки, из окон несутся пьяные крики и песни, а иногда и стреляют: мимо опасно ходить. В комендатуру ведут окровавленных, избитых арестованных…

Слухи, один другого страшнее, приходят из Керчи, Феодосии, Ялты.

Мальчики, ошеломленные, подавленные неожиданной переменой, слонялись по городку, по пляжу. Быстро, как одна неделя, промелькнули два с половиной месяца советской власти. А в Судаке она просуществовала и того меньше. Так и не успели они довести до конца перепись книг для пополнения городской библиотеки, хотя им стали помогать и Рая, и Володя Даулинг, и даже Франц Гут. К осени библиотеку должны были перевести в большую дачу, оставленную каким-то бывшим петроградским министром. Осенью же думали открыть клуб молодежи с разными кружками… Прошло только пять дней, как Сережа уехал в Симферополь, чтобы познакомиться там с ребятами из Союза молодежи, посмотреть, чем они заняты. Он еще не вернулся. Что с ним? Говорят, что в Симферополе деникинцы устроили резню, расправу…

Что же случилось в эти июньские дни, почему так быстро вернулись деникинцы? Только много позже хлопцам стали понятны события лета 1919 года на Юге России.

В апреле деникинская армия в Крыму еще не была добита. Остатки ее зацепились на Керченском полуострове и окопались там, поддержанные сильной английской эскадрой. Эти белогвардейские части генерала Боровского все время усиливались и морем получали пополнение из Новороссийска, с Кубани.

Прежде всего они подавили у себя в тылу, потопили в крови легендарные повстанческие отряды керченских рабочих. Лишь в один день пятого июня в Керчи было убито в бою, зарублено шашками, повешено на фонарях полторы тысячи рабочих и матросов этого небольшого города. Днем и ночью бронепоезда, два английских крейсера и шесть миноносцев обстреливали каменоломни и подземные катакомбы, где укрывались больные и раненые бойцы, женщины, старики и дети. Деникинцы взорвали бассейн, питающий каменоломни водой, завалили выходы — заживо погребли людей. Пять тысяч человек пали жертвой кровавого разгула белогвардейцев. Теперь у генерала Боровского были развязаны руки, с тыла ему никто не угрожал, и он приготовился к прыжку из керченского угла на Советский Крым.

В Коктебеле, между Феодосией и Судаком, ночью высадился под прикрытием английских кораблей крупный десант генерала Слащева. Он вклинился в тыл советских войск. Одновременно перешла в наступление керченская белогвардейская армия.

А на севере, за Перекопом, предатель и авантюрист Григорьев, командовавший группой советских войск, повернул оружие против советской власти. И рядом с ним, в Таврических степях, начала открыто бесчинствовать бандитская армия «батьки» Махно. До сих пор Махно скрывал свое истинное лицо, лавируя между революцией и контрреволюцией.

В любой день Крым мог быть полностью отрезан от Советской Украины, от Советской России. Центральное советское правительство не могло оказать скорой военной помощи Югу: силы Красной Армии были заняты гигантской битвой с Колчаком за Урал и Сибирь, борьбой с интервентами под Архангельском, с Юденичем под Петроградом.

В такой тяжелой и сложной военной обстановке было принято решение об эвакуации Крыма. По призыву партии большевиков, под ружье добровольно встали тысячи крымских рабочих, крестьян и матросов и ушли вместе с Красной Армией. Советские войска отходили, нанося сильные встречные удары деникинцам под Симферополем, Армянском. Бронепоезд под командой матроса Железняка прикрывал отступление советских частей по железной дороге от Феодосии до Джанкоя. В этих боях Железняк был убит, и к Перекопу бойцы бронепоезда привезли своего мертвого командира, легендарного героя-балтийца.

Начались занятия в гимназии. Теперь по утрам Юре выходил из дома с отцом. Еще весной Надежда Васильевна познакомила Петра Зиновьевича с директором гимназии, и тот пригласил «уважаемого коллегу» преподавать естествознание и географию: «Я слышал о сельскохозяйственном училище, в котором вы директорствовали. Очень-очень лестные отзывы…».

Трехцветный флаг во всю стену висел в гимназическом зале. Перед началом учебного года сюда собрались все учащиеся и педагоги на торжественный молебен. Отец Сергий пробасил также молитву «о ниспослании победы православному русскому воинству в его борьбе с большевистской крамолой и супостатами», а потом и молитву «о здравии христолюбивейшего воина, болярина, генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина».

— Ами-инь! — гремел бас отца Сергия.

И стекла в окнах чуть позвякивали.

Пронесся слух, что высшее начальство недовольно совместным обучением мальчиков и девочек и что девочек собираются «отсадить» в отдельные классы, устроив в гимназии «вторую смену». Шестой класс волновался и негодовал.

Со времени приезда из Симферополя Сережа похудел, был угрюм и неразговорчив. В Симферополе он был свидетелем прихода белых и навидался там такого! Генералом Кутеповым на город была спущена свора самых озверелых карателей из бывших полицейских, собранных со всей России, кубанских и донских белоказаков. Над безоружными людьми чинились дикие расправы, пьяные каратели глумились над женами красноармейцев и членами профсоюзов, громили и грабили квартиры.

Дрожа и заикаясь, Сережа рассказывал, как однажды утром он шел по главной улице и вдоль нее, по обе ее стороны, качались висящие на фонарях страшные мертвецы с черными лицами. В Симферополе, как при царе, начальствует генерал-губернатор, в других городах — градоначальники.

В конце сентября в гимназию приехала разодетая, пахнущая духами, сияющая графиня Варвара Дмитриевна. В большую перемену она вошла с директором к гимназистам и обратилась к ним с речью:

— Милые дети! Благодарный Судак собирается дать в честь доблестного освободителя Крыма генерала Слащева торжественный бал-прием, который состоится на нашей даче. Приглашен цвет офицерства из разных мест Крыма. Я надеюсь, что вы поможете мне красиво и патриотично встретить наших героев и примете участие в живых картинах.

После уроков мальчики пошли вместе.

— Ха! А это она видела? — решительно проговорил Коля и показал кукиш. — Гад буду, если пойду встречать ее «героев»!

Сережа молча сплюнул. Степан сказал:

— Тухлой камбалы могу принести ей. Пусть угощает печенегов…

Юра мотнул головой и заявил:

— Хлопцы, никто из нас не пойдет. Это ясно. Но как помочь Лизе? Она чуть не плачет…

— Пусть простудится, — посоветовал Коля. — Пусть ночью посидит в платье в море и потом мокрая станет на сквозняк.

Дома Юра узнал некоторые подробности о предстоящем бале. К Юлии Платоновне забегала Варвара Дмитриевна и, как обычно, расхвасталась. По ее словам, приедет не только Слащев, но и генералы Кутепов и Добровольский. Будут даны артиллерийские салюты. Очень жаль, что не удалось достать настоящих гирляндных фейерверков, знаете — праздничные вензеля, звезды… Но комендант, очень любезный офицер, предложил вместо них разноцветные военные ракеты. Обещал прислать солдат с ракетницами.

Вечером Юра был у Сережи и рассказал ему о визите Варвары Дмитриевны.

Трофим Денисович сидел в сторонке, курил, молчал, крутил ус. Когда Юра собрался уходить, он остановил его, усадил на табуретку и сказал, обращаясь к нему и Сереже:

— Вот что, хлопчики! От графской затеи не увертывайтесь, а, наоборот, обязательно постарайтесь быть на этом балу и взять там на себя побольше дел, поактивнее участвовать в разных там салютах и фейерверках… И Степан с Колей пусть будут. Прислушивайтесь к генеральским и офицерским разговорам. Запомните их и толком потом перескажите. Запомните лица генералов, имена, фамилии и чины их адъютантов, контрразведчиков. Но самое главное — ракеты! Они вот как нужны. — И он провел ладонью по горлу. — Постарайтесь, хлопцы, сообразите…

Сережа сбегал за Колей и Степаном. И еще целый час Трофим Денисович наставлял их и под конец предупредил, чтобы они на большой риск не шли, действовали осторожно. Двух-трех коробок ракет достаточно. Трудно будет — не надо рисковать, достанем другим путем.

2

Ветер дул с юга. Море шумело, волны с грохотом обрушивались на берег, пена и брызги долетали до каменных оград. В этот ветреный, зато солнечный октябрьский день всех участников сегодняшнего праздника отпустили домой после первого урока. Шли веселой гурьбой через виноградники: виноград уже убран по всей долине, но в садах еще рдеют на деревьях поздние сорта яблок и желтеет айва.

Бал в честь генерала Слащева и по случаю тысячеверстного победоносного марша добровольческой армии на Москву и взятия ею города Орла обещал быть действительно грандиозным. Сначала будут произноситься речи, потом — салют из пушек, а после «живых картин», исполненных учениками гимназии, — концерт с участием известных артистов, танцы, два духовых оркестра, ужин под открытым небом. А после каждого тоста в небо взовьются разноцветные ракеты из десяти ракетниц. Зд орово!

Программу этого пышного празднества составил вместе с графиней Макс. Он же сочинил сценарий «живых картин» и был их режиссером. Уже состоялись три репетиции, после которых хлопцы яростно отплевывались. Коля каждый раз говорил: «Не могу участвовать в этой гадости, сбегу!» Но Сергей и Юра напоминали: «А ракеты дядя достанет?» И Коля сдавался.

Приятели очень просили Лизу, чтобы она поговорила с графиней и им разрешили помогать артиллеристам при пушечном салюте и ракетном фейерверке. Ведь Лиза сама очень хочет пальнуть из пушки и из ракетницы.

Не сразу, но согласие было получено при условии, чтобы «дети» повиновались старшим и соблюдали осторожность. «Дети… — ворчал Степа. — Милые дети…».

К балу и приему гостей готовилась вторая графская дача, «парадная», на берегу моря.

Угощение предполагалось на славу. Привезли несколько возов чубука — сухих прошлогодних виноградных лоз, жар которых считался непревзойденным для шашлыков, жаровни и древесный уголь для изготовления чебуреков. Были привезены сервизы из великокняжеских имений, шампанское и вина из Нового Света. Под наблюдением Сайдами, деда Османа, были зарезаны, освежеваны и замочены в уксусе молодые жирные барашки.

Юра с ребятами и Лизой тоже готовили дачу к приему. Они помогали четырем солдатам вычищать стволы старинных пушек от птичьих гнезд, камней и прочего сора.

Две огромные чугунные пушки стояли на каменных лафетах у ворот, выходивших на дорогу, опоясывавшую Ферейновскую горку. Их не трогали. Чистили, шесть маленьких медных пушек, стоявших вдоль ступеней парадного входа. Они были закреплены цементом в гнездах широких каменных перил, тремя коленами опоясывавших мраморные ступени. Это были пушки времен Крымской войны 1854 года.

Не сорвет ли пушки из их гнезд при салюте? Выдержит ли цемент? Юра и Коля настаивали, чтобы артиллеристы пальнули хотя бы из одной для пробы. Хлопцы по очереди дули в запальную дырку, чтобы доказать годность пушек для стрельбы. Из этих пушек надо стрелять так же, как из шомпольных ружей, только вместо пистона подносят зажженный фитиль.

Но больше всего ребята интересовались ракетными салютами: какие ракеты бывают, кто и как их будет пускать, откуда? Ведь им разрешили помогать артиллеристам.

Солдаты объяснили, что на здешнем оружейном складе есть ракеты четырех цветов: красные, синие, белые и оранжевые. Бывают еще и осветительные, чтобы на войне осветить ночью местность: не подбираются ли к позиции вражеские разведчики, не собирается ли проскользнуть шпион. Чуть услышишь подозрительный шум, пустишь такую ракету, и вся местность перед тобой, как днем, как на ладошке видна. А пускают ракеты из пистолетов-ракетниц.

Пожилой усатый солдат вынул из кармана шинели большой пистолет с широким дулом. «Очень похож на старинную запорожскую пистоль из музея Дмитро Ивановича», — подумал Юра.

— Десять солдат с ракетницами сегодня нарядили сюда, — сообщил артиллерист.

— Зачем десять? — возразил Коля. — Ведь здесь нас четверо да еще Лиза… Нам разрешили пускать фейерверки!

— Это как унтер скажет, — дипломатично ответил солдат.

Юра почти забыл о поручении Трофима Денисовича. Он увлеченно возился возле пушек, торопил солдат:

— Давайте пальнем разок для пробы хоть из одной пушечки. И заряды для холостых выстрелов приготовлять пора.

— Надо бы съездить за порохом и ракетами, — сказал солдат. — Коня нам не дали: не генералы, говорят, пешечком пробегитесь. А пешком туда-обратно не очень охота… Вот коня бы вы, господа хорошие, раздобыли нам…

Парламентером опять отправили Лизу.

Через несколько минут была запряжена линейка. Старший солдат, Коля, Степа и Юра, сразу захвативший вожжи в свои руки, поехали в комендатуру.

Офицер уже знал, что нужен порох для салюта и ракеты, и лишь спросил у солдата:

— Сколько надо?

— А в какой упаковке порох? — поинтересовался солдат.

— Не знаю. Эй, вахмистр, проводи к; фельдфебелю. Пусть возьмут, сколько им надо.

Мальчики многозначительно переглянулись. У них на этот счет уже был подготовлен свой план. Ракеты для Трофима Денисовича — первым делом! Но они решили и для себя поживиться черным порохом для охоты.

Порох стоял в жестяных банках — девять банок. А ракеты — в картонных коробках, по десять штук в каждой. На коробки были наклеены цветные ярлыки.

— Трех банок пороха да по коробке ракет каждого цвета хватит, — сказал солдат.

— На все залпы? — спросил Юра. — На все фейерверки?

— На какие все? На один.

— Залп и ракетный салют в честь генерала Слащева! Залп и салют по случаю взятия Орла! Залп и салют за взятие Царицына! — И Юра загнул сначала один, потом второй и третий пальцы.

— По случаю взятия Киева! — напомнил Степа.

— За победу Юденича под Петроградом и Колчака в Сибири, — добавил Коля.

— Ну, это ты, хлопец, хватил лишнего, — усмехнулся солдат. — Адмирал драпает уже четвертый месяц…

— Ладно, и без Колчака получается пять, — сказал Юра и показал ладонь с растопыренными пальцами.

— Вы что, господа хорошие?! Да столько выстрелов пушчонки эти не выдержат, разнесет их на черепки…

— Ну, пусть не из пушек, пусть за все остальное будут ракетные салюты, — предложил Коля.

— За какое остальное? — удивился солдат.

— Тост за победу генерала Миллера, наступающего с англичанами от Архангельска и Мурманска! — сказал Степа.

— За вступление в Москву на белом коне! — предложил Юра. — Это главный салют из пушек и ракет.

Артиллерист хмыкнул, пожал плечами, усмехнулся.

— Тащите! Все равно пушчонки сорвет с первого выстрела…

— Да забирайте хоть половину, не жалко! — хрипловатым басом предложил фельдфебель.

И мальчики немедленно стали перетаскивать порох и ракеты на линейку. Было взято семь банок черного пороха и двадцать четыре коробки с ракетами — по шесть коробок каждого цвета.

— Только не курить! — строго предупредил солдат.

— Что, мы не понимаем, что ли? — ответил Коля. — Гони скорее!

Но их никто и не думал задерживать.

— А куда же мы сложим боеприпас, чтобы надежнее? — спросил артиллерист, как только они въехали во двор.

— В кладовку возле конюшни, — сразу сказал Юра.

Пока все складывалось очень хорошо, как по расписанию…

— Ключ я возьму! — заявил солдат, когда все было перенесено в кладовку.

Юра протянул ему ключ, солдат сунул его в карман и пошел к товарищу, чистившему пушечные стволы.

Юра подмигнул Коле, тот — Сереже. И все трое вразвалочку, не спеша спустились в сад. Степа был оставлен возле солдат на всякий случай.

Со стороны сада дом был двухэтажный, с двумя широкими верандами во всю длину дома, увитыми зеленью. Сейчас Осман с помощью двух рабочих-татар опускал виноградные лозы на землю, чтобы открыть среднюю часть нижней веранды. В ней уже была выпилена вся середина деревянного борта. Это была сцена. Рабочие снимали с воза и устанавливали рядами садовые деревянные скамейки.

— У тебя? — раздувая ноздри, спросил Коля.

Юра молча вынул руку из кармана и показал второй такой же ключ.

— Сейчас нельзя, заметят, — предупредил Сергей. — Мы пошли пока к пушкам, поможем солдатам. А ты, Юра, сходи к Максу, посмотри расписание салютов и тостов. Пусть поменьше будет, скажи, что пороху и ракет мало…

3

Вечерело. Подъезжали линейки, фаэтоны, на рейде стояло небольшое военное судно, прибывшее из Ялты, во двор въезжали автомобили. Осман не позволял кучерам и шоферам оставаться во дворе, а отправлял их на ближайший пустырь у поворота дороги, где была приготовлена еда для людей и фураж для лошадей.

По саду уже разгуливала оживленная толпа разодетых дам, офицеров, мужчин во фраках.

Мальчики и Лиза, волнуясь, ждали, когда появится «милый поручик Жан, взявший на себя командование всей артиллерийской и феерической частью праздника», — как выразилась Варвара Дмитриевна.

Скоро перетянутый ремнями, худой, как жердь, поручик Жан появился возле пушек. На его лакированных сапогах звенели крошечные серебряные шпоры. Пришел унтер. Судя по его красному лицу, он уже где-то напробовался вина. Солдаты вскочили, отдали честь начальству.

— Значит, комендант прислал пятнадцать человек под твоей командой? — спросил унтера поручик.

— Так точно, ваше благородие! — рявкнул унтер.

— По двое человек поставишь на каждую пушку. Залпы — по моей команде. Потом будем салютовать ракетами. Сколько ракетниц принес?

— Десять, ваше благородие!

— Пускать ракеты отсюда вверх, в направлении сада. Я буду стоять на углу верхней веранды с белым платочком. Как взмахну платочком, ты командуй — «огонь». Ясно?

— Так точно, ясно, ваше благородие!

Сергей незаметно толкнул Лизу. И та подошла к поручику, поздоровалась, сделала книксен.

— Господин поручик, — мама разрешила мне с друзьями пострелять из ракетниц. Нас пятеро… Распорядитесь, пожалуйста!.. — попросила она.

Поручик Жан звякнул шпорой, поцеловал у Лизы руку и сказал:

— Графиня Лизи, я ваш слуга. Варвара Дмитриевна предупредила меня, что дети хотят пускать ракеты, и я был несколько озабочен этим. Но какие же это дети? Я вижу перед собой прелестную воинственную амазонку и четырех рыцарей.

И он велел унтеру выдать молодой графине и ее друзьям по ракетнице и объяснить, как обращаться с ней.

— Пусть каждый из вас возьмет ракетные патроны определенного цвета, — сказал он. — Вам, Лизи, наиболее к лицу голубой цвет.

Получив ракетницы, хлопцы немедленно сунули их за пояс. Большие рукоятки пистолетов торчали у них поперек животов, как у пиратов на картинках. Юра был очень доволен.

Поручик подошел к пушкам, осмотрел их, пощупал лафеты, покачал головой.

— Один залп разрешаю, больше — ни-ни… Боюсь, вырвет пушки из гнезд. Клади по полбанки на каждую, не больше! — строго приказал он.

Наконец солдат принес три банки пороху и отдал ключ от кладовки унтеру.

Сергей мигнул Степе. И тот побежал за небольшими мешками, спрятанными в винограднике. А сам с Юрой направился к кладовке.

Степа принес мешки. Юра, волнуясь, чувствуя, как часто бьется сердце, открыл вторым ключом дверь и проскользнул со Степой в кладовку. Сергей запер их снаружи.

В кладовке было темно, свет через зарешеченное окно чуть проникал, но банки и коробки на полках белели. Они сложили в мешок шесть коробок с ракетными патронами. Плохо, что из-за темноты цветные наклейки едва видны: вдруг унесешь одни красные или голубые… Пришлось каждую коробку подносить к окошку, но все равно не очень видно. Потом, тяжело дыша от волнения, они открыли две банки пороха и из каждой отсыпали по половинке. Круглые, как бобы, куски плотного черного пороха сыпались в мешок легко. Подумав, Степа взял еще четыре коробки ракет.

— Ничего. Зато Трофим Денисович будет доволен, — шепнул он Юре.

Получилось два довольно больших свертка. Плохо… Мешок с ракетами совсем громоздкий. И тяжелый.

В углу лежала груда мешков. Они выхватили два, отложили в них часть ракет. Получилось четыре аккуратных свертка.

Юра осторожно постучал в дверь. Донесся кашель. Сергей давал знать — нельзя. А время шло. Что, если артиллеристы придут? Правда, там сторожат Коля и Лиза. В случае чего, они прибегут.

Тихо приоткрылась дверь.

— Где вы? Скорее! — послышался взволнованный шепот Сергея.

Юру со Степой не надо было торопить. Они моментально оказались за дверью. Толпа спешила вниз, туда же двинулись друзья со свертками под мышкой.

— Ребята, что несете? — спросил Володя Даулинг.

— Для живых картин костюмы, — ответил Сергей.

Через ворота выйти опасно — там стояли два пулемета на тачанках и при них солдаты, а в пятидесяти, шагах справа и слева улица преграждена шлагбаумами, возле которых тоже солдаты. Мальчики побежали по винограднику к калитке, выходившей на пляж. И там поставлена охрана!

— Ребята, оставим пока в винограднике, — шепнул Коля. — В темноте заберем.

Так и сделали.

— Теперь, хлопцы, надо отделаться от ракетниц. Надо вернуть их. Нам незачем торчать где-то в стороне, когда будут произноситься речи, — сказал Сергей. — Зря связались с ними.

— Сережа, ну хоть по две-три ракеты выпустим! — взмолился Юра.

— Ты что, маленький? Нам ведь нужно речи и разговоры слушать!

Пришлось вернуть ракетницы солдатам.

Когда генерал Слащев вышел на верхнюю веранду и провозгласил тост за доблестную добровольческую армию, а графиня крикнула: «И ее крымского героя генерала Слащева!» — ударили пушки.

Два ствола сорвало на землю, а четыре пушки вылезли из своих гнезд.

Все закричали: «Ура!» Офицеры вытащили револьверы и начали стрелять вверх.

Высокий, худощавый, с землистым, изможденным лицом и почти черными кругами под глазами, генерал Слащев поднял руку, призывая к тишине. Потрясая белой табакеркой, зажатой в ладони, он отрывистыми, лающими фразами, с каким-то неестественным возбуждением стал выкрикивать фразы:

— Торжество белой идеи наступает! Всего четыре месяца назад я высадился с отборными частями в Коктебеле, я отбросил красных, я удержал Крым! Это позволило генералу Деникину объявить поход на Москву! Добровольческая армия уже под Тулой! Уже близки стены Московского Кремля!

Последние слова Слащев выкрикнул истерически, «петухом». Стоявший за его спиной молодой красивый адъютант подал ему стакан вина.

Отпив, Слащев продолжал:

— Я заставлю тыловую сволочь воевать! Крым переполнен трусами и спекулянтами в офицерской форме. И я заставлю другую часть господ офицеров заняться черной работой — беспощадно искоренять большевизм в тылу! Истреблять все советские элементы! Большевизм надо потопить в крови, парализовать ужасом. Расправимся с ним, как в Венгрии, где офицерство не побоялось испачкать ручки и задушило, расстреляло, повесило и зарубило всех красных, и сочувствующих им, и сотрудничавших с ними. В предместьях Будапешта вырезаны целые кварталы. Бог простит… Зато теперь уже не существует Венгерской Советской Республики.

На губах Слащева показалась пена. Помолчав, он заговорил уже другим тоном:

— Господа офицеры! Юденич под Петроградом. Добровольческая армия победно идет к Москве. Поднимаю бокал за двуглавого орла Российской единой неделимой державы! Надеюсь, мы скоро встретимся с вами на таком же балу в Московском Кремле!

Все снова закричали: «Ура!» Над садом взвились желтые, голубые, красные ракеты.

Юра и раньше слышал, что командующий крымской армией Слащев своей свирепостью и беспощадностью затмил всех белогвардейских генералов. Офицеры трепетали перед ним. А в рабочих районах, деревнях, железнодорожных поселках по его приказу чинились невиданные до сих пор кровавые, гнусные расправы.

Дамы и господа поплотнее уселись перед верандой. Начался концерт. Его вел пузатый мужчина во фраке; второй подбородок у него отвисал, как большой пустой мешок.

Певец спел «В двенадцать часов по ночам» и арию Сусанина. Выступали виолончелист и скрипач. Артистка, одетая в костюм Пьеретты, пела песенки Вертинского. А затем вышла молодая цыганка с гитарой и страстно запела «Очи черные». Потом она плясала и била в бубен, взвизгивала и трясла плечиками. Мичман с усиками спел песню о храбром «мичмане Джоне»: «Чем крепче нервы, тем ближе цель».

Самое интересное было впереди: фокусник и акробаты. Но ребята их не видели.

— Скорей, скорей, надо одеваться к живым картинам! — говорил Макс, бегая по саду и собирая гимназистов. — Скоро начинаем!..

Занавес раскрылся.

Степа и Коля, одетые в красные рубахи и огромные папахи, с ножами в зубах, втащили на сцену Лизу в сарафане и кокошнике, молча взывавшую о спасении. Тотчас же на помощь ей бросились чистенькие молоденькие «офицерики», иностранные и добровольцы в формах своих армий, со шпагами в руках. Англичанина с английским флагом изображал Володя Даулинг, француза — Юра, итальянца — Сережа. Конечно, «большевики» в красных рубахах были побеждены, Лиза-Россия освобождена и усажена в кресло — трон. Ее окружили мальчики и девочки, одетые в национальные костюмы народов России, образовав круг коленопреклоненных подданных. Затем появился одетый в царский трехцветный флаг Вася и вложил Лизе в руки скипетр, а на голову надел корону. Из боковых кулис вытянули на протянутой проволоке большого черного двуглавого орла.

— «Боже царя храни…» — затянула графиня, вставая.

И тотчас же все офицеры вскочили и громко подхватили гимн.

— Преждевременно, господа! Преждевременно! — сказал Слащев, поморщившись. — Был приказ временно воздержаться…

— Мы не в строю, мой генерал, а собрались частным образом, — возразила Варвара Дмитриевна. — Не будем хоть здесь скрывать свои чувства.

После гимна грянул марш. Гостей пригласили к подвалу, около которого пылали костры и были расставлены столы с батареями бутылок, бокалами и железными шампурами, на которые были нанизаны ароматно пахнущие шашлыки.

— У меня в животе колокола зорю бьют, — объявил Коля, вдыхая запах шашлыков и чебуреков.

Участникам «живых картин» выдали по длинному шампуру с нанизанным на нем шашлыком и по стакану легкого вина. Управившись с этим, Юра двинулся было вслед за другими гостями в подвал, чтобы посмотреть, как пьют вино из бочек.

— Стоп! Подвал — потом. Сначала — ракеты, — остановил его Степан. — Посмотрим, может, караул сняли.

И они побежали к дальней калитке, выходившей на пляж. Но там на земле по-прежнему темнел пулемет и виднелись фигуры трех солдат.

— Нам бы хотелось на Алчак прогуляться, компанией, — сказал Юра солдатам, опускаясь на землю у пулемета.

— Принес бы ты нам, милок, чего пожрать, — ответил один из них. — С графского стола.

— Принесешь — пропустим, — добавил другой. — Гуляйте, нам не жалко.

— Ну?.. Сейчас!

И мальчики со всех ног помчались обратно.

Добежав до столов с закуской, они схватили по полковриги хлеба и по бутылке шампанского. И в кустах закатали это в трехцветный флаг, которым был обернут Вася. А четыре шампура с шашлыком сорвали прямо с костра и, несмотря на вопли Сайдами, умчались в кусты. Отдышавшись там и присоединив шашлыки к хлебу и вину, они боковыми дорожками вышли к калитке.

— Вот это добрый графчик! — обрадовались солдаты.

— Юра, а здорово трусят эти печенеги, — сказал Степа. — Смотри, какую охрану понаставили: тачанки с пулеметами, улица перегорожена, у всех калиток пулеметчики, конники вокруг разъезжают… Ох, и боятся красно-зеленых…

— Какие тебе тут красно-зеленые, они же где-то в горах! — возразил Юра.

Степа оглянулся и прошептал на ухо Юре:

— А про тех, что в Капсихоре высадились с материка, слыхал? Матросы, солдаты… То-то…

Солдаты набросились на шашлыки, запивали их из горлышка пенящимся вином.

А Юра побежал искать Сергея, Колю и Лизу.

Коля ходил взад и вперед у ворот, выходивших на улицу.

— Где ты шляешься? — набросился он на Юру. И, кивнув головой на тачанку с пулеметом за воротами, добавил: — Надо что-нибудь придумать.

— Уже придумано, — весело ответил Юра. — Зови Сергея, Лизу. Пойдем гулять к Алчаку. Там спрячем и вернемся.

— Ты что? Не пропустят!

— А я говорю — пропустят!

Взяв в винограднике свертки с ракетами и порохом, друзья направились к дальней калитке.

— Это мы, идем гулять! — громко объявил Юра солдатам. — Не стреляйте в нас, мы не зеленые.

— Приятно прогуляться, графчик! — добродушно ответили ему.

Вблизи Алчака ребята спрятали свою добычу в знакомой пещерке возле каменной осыпи.

— Давайте в горелки! — крикнул, вернувшись, Юра и так закрутил Лизу, что та едва не упала.

— Сумасшедший! — вскрикнула она. — Какие горелки в такой темноте! Пойдемте лучше танцевать.

Мальчики охотно согласились. Они на радостях готовы были не только танцевать, но даже кувыркаться через голову.

Когда возвращались, Юра еще издалека крикнул:

— Свои!

— Слышим! — отозвались солдаты.

4

Возле подвала по-прежнему ярко пылали костры. Хлопали пробки, звенели бокалы. Поблескивали золотые погоны офицеров. Громкие, возбужденные голоса заглушали доносившиеся со стороны дачи звуки вальса.

Офицеры прыгали через огонь, и дамы прыгали, и мальчики прыгали, даже лучше всех.

В сторонке, возле бочки с вином, собралась группа офицеров. Качаясь, как маятники, они громко поют:

У нас теперь одно желанье — Скорей добраться до Москвы, Увидеть вновь коронованье, Спеть у Кремля алла-верды.

Кто-то сел верхом на бочку, дирижирует и запевает новый куплет:

Алла-верды, господь с тобою…

В ближнем костре затрещала охапка брошенного в него чубука, пламя взметнулось кверху, а Юра так быстро шарахнулся назад, что ударился спиной о дерево и остался в тени. Неужели это Гога? Да, это он. Вот встреча! Нет, Юра к нему не подойдет. Ни за что!

Юра тихонько отошел. «Надо собрать ребят и по домам! — решил он. — Хватит. Никаких разговоров нет, только дурацкие песни да пьянство».

Он услышал за собой быстрые шаги и не успел оглянуться, как сильно запахло духами, чьи-то руки прикрыли его глаза, чьи-то губы расцеловали.

— Креольчик! — весело закричала Тата. — Я так рада тебе. Когда я вижу тебя, я вспоминаю молодость.

— Вы и теперь молодая! — сказал Юра, глядя на нее, как говорится, в оба глаза.

— Юрочка, мы теперь живем в Алуште. Гога стал героем! И Джон в армии. Ах! Я так много за это время пережила. Работа такая тяжелая. — В веселом, только что улыбавшемся лице Таты появилась какая-то жестокость и настороженность.

— Работа? — переспросил Юра, всматриваясь в Тату.

— Конечно, работа! — отвечала она, обнимая его. — Я сейчас мобилизую девушек идти агитировать красноармейцев перестать воевать. Да-да! Пробраться через фронт и убедить красноармейцев разойтись по домам… А ты почему не воюешь?

— Я? Я еще молодой…

— Чепуха! Для того, кто хочет взять оружие в руки, возраст не имеет значения. Иди добровольцем! Я помогу. Впрочем, сколько тебе лет?

— Четырнадцать…

— Ах, я все забываю, очень ты вытянулся… Как вы живете здесь? Отец здоров? Я о вас от графини слышала, хотела навестить. А как все ваши? Ты дядю Яшу давно не видел? Остроумный студент был. У меня к нему очень важное письмо есть. Только он теперь, кажется, поручик Баранов? Глупое недоразумение с ним приключилось…

У Юры кружилась голова от выпитого вина и от всех треволнений сегодняшнего дня. Но он ответил:

— Дядю Яшу давно не видел, с Эрастовки. А поручика Баранова один раз видел — он комнату у нас хотел снять, но больше не приходил…

Тата пытливо посмотрела на Юру, усмехнулась.

— Хорошо, мой креольчик, мы еще увидимся, я заеду к вам. Дай я поцелую тебя…

Юра бродит по саду, заходит на веранду, ищет своих друзей.

Вот знакомый Юре по прошлому году низенький толстячок в пенсне, контрразведчик. Обратив лицо к веранде, на которой за столиком сидит Слащев, он громко поет в небольшой группе офицеров:

Как ныне сбирается храбрый Слащев Отмстить неразумным Советам…

Слащев подозвал проходивших мимо Гогу с Татой.

— Надеюсь, Бродский, что ты покажешь еще не один пример, как надо расправляться с комиссарами. Я помню твое алуштинское дело… — сказал он Гоге и, подозвав солдата с подносом, взял бокал и предложил: — Выпьем за дам! За прелестную твою сестру!

Подходит графиня.

— Простите, генерал, я покинула вас ненадолго, обязанности хозяйки… Я слышала о волчьих эскадронах Шкуро. Я восхищена! Вот это мужчины! Они носятся на бешеных конях по тылам красных и сеют ужас. Мне рассказывали сейчас, что Шкуро выезжает к своим эскадронам и здоровается: «Здорово, волки!» А те в ответ «у-у-у» по-волчьи. И после этого наводят порядок. Как романтично!

Слащев усмехнулся:

— Да, волки Шкуро чисто работают, черти. Без сентиментов…

Сидящий рядом со Слащевым граф слегка поморщился. Он сидел молчаливый, вежливый и надменный. Юра слышал от Лизы, что граф очень недоволен этим праздником, особенно приглашением Слащева, который, как он считал, «груб и истеричен».

Юра пошел в сад: никого из хлопцев не найти, наверное ушли домой.

Его окликнула Лиза:

— Куда идешь, мой маленький креольчик? — И, сказав это, она убегает.

Юра грустно идет домой. Издалека все глуше доносятся песни, крики. Небо осветилось разноцветными ракетами, вылетевшими из-за графского сада. Ракеты! Юра улыбнулся.

Придя домой, хотя и было поздно, Юра все же сводил Серого к арыку и положил ему в кормушку сена. У ворот застучали подковы, послышались незнакомые голоса.

Испугавшись, что могут взять Серого, Юра быстро отвязал повод и вывел его в сад, привязав там к скамейке, и вернулся домой. Возле крыльца солдат держал верховых лошадей, здесь же стояла чужая линейка.

Юра колебался, идти ли в дом. Его подтолкнули сзади какие-то двое, пришедшие со стороны домика, где раньше жил Юсуф.

В комнате горели две лампы и все было перевернуто.

— Мальчик! — крикнул невысокий худощавый офицер. — Когда у вас был поручик Баранов? Отвечай! Живо! Ну!

— Один раз, очень давно, не помню уж когда…

— Кем вам приходилась госпожа Бровко Ольга Платоновна? — обратился офицер к Юлии Платоновне.

— Приходилась? Сестрой. А что с ней случилось? — сразу разволновалась Юлия Платоновна. — Она же во Франции, учится…

— Так… Все ясно… Советую вам, — офицер строго посмотрел на Петра Зиновьевича и Юлию Платоновну, — советую не посещать дом графа Берниста, ваши родственные связи слишком предосудительны…

Офицеры ушли. Петр Зиновьевич вышел вслед за ними.

Юлия Платоновна и Юра стали приводить комнату в порядок.

Когда Петр Зиновьевич вернулся, Юлия Платоновна сказала:

— Ну, я понимаю, взяли золотые часы, но костюм!

— Тебя это удивляет?

— Так ведь это офицеры!

Петр Зиновьевич махнул рукой и, глядя в сторону, процедил сквозь зубы:

— Банда!

— Не понимаю, почему они интересовались Олей, — задумчиво и беспокойно спросила Юлия Платоновна. — Она же во Франции.

Когда Юлия Платоновна вышла, Петр Зиновьевич сказал:

— Не говори маме. Не надо ее сейчас расстраивать. Случилось несчастье. Ты уже большой и должен знать: Оля была арестована в Одессе за распространение большевистской литературы среди французских матросов и убита при попытке к бегству. Так мне сообщил этот, с позволения сказать, офицер.

Петр Зиновьевич помолчал.

— Такой светлый был человек! — печально сказал он.

Юра вспомнил веселый смех тети Оли, ее ласковые руки и прекрасные, глядящие в душу глаза…

Юра отвернулся. Комок застрял в горле, и никак нельзя было проглотить его. «Тетя Оля, милая тетя Оля… Веселая, красивая, боевая тетя Оля… Как хорошо она тогда рассказывала о подвигах Геракла. И вот я не увижу ее никогда…», — думал Юра, глотая слезы.

5

Шли черные месяцы хозяйничанья белогвардейцев и интервентов в Крыму. Вначале казалось, что это — навеки. Где-то там, совсем далеко, маленький островок советской земли отчаянно отбивается. Красная Москва вот-вот падет. Наперегонки рвутся к ней Деникин, Колчак, Юденич. «Великий час близок, бог услышал наши молитвы! Наше доблестное воинство победоносно продвигается к сердцу России, и слух наш уже улавливает перезвон московских колоколов» — так писали в газетах.

Но прошли месяцы, а Москва все еще держится и не думает сдаваться! Больше того! Все настойчивее ползут слухи, что Колчак и Юденич разгромлены и бегут, что деникинский «великий поход» на Москву тоже провалился. В октябре Красная Армия перешла в контрнаступление и выбросила деникинцев из Орла, погнала их на юг. Молодые советские полководцы — вчерашние солдаты, матросы, унтер-офицеры — громят отборные корпуса, руководимые генералами царской армии и генеральными штабами союзников.

Этот поворот событий вызвал сумятицу, склоку, грызню за власть, перетасовку фигур в генеральском стане и не на шутку встревожил правительства в Париже, Лондоне, Нью-Йорке, Токио. «Кто виноват? Как могло такое случиться? А подать сюда виновника!».

Звезда Деникина закатывалась. С каждой неделей хозяйничанья белой армии в каком-либо городе или уезде росли к ней ненависть и презрение со стороны большинства населения. Даже вначале нейтральные, колеблющиеся и аполитичные люди очень скоро прозревали. Деникин выступил в поход на Советскую республику под лозунгом Учредительного собрания, и это сбило с толку многих, особенно из среды интеллигенции. Но по мере наступления этот лозунг терялся, а когда деникинское офицерство дошло до Орла и дальше, то уже открыто пело «Боже царя храни!». Каждый шаг белогвардейцев вперед множил число их врагов.

Под натиском Красной Армии деникинские полчища, откатываясь на юг, покидали Украину, Донбасс, Северный Кавказ. Трудовое казачество откалывалось от контрреволюции: сформировались грозные конные армии красных казаков во главе с Буденным, Примаковым, Городовиковым. Свара в генеральском лагере разгоралась. Барон Врангель обвинил Деникина во всех неудачах, подал в январе в отставку и отбыл в Англию. Диктатором Крыма стал кровавый генерал Слащев.

Разложение в рядах белой военщины и гражданской администрации, спекуляция и казнокрадство в тылу, массовые аресты, порки и расстрелы населения — все это возмущало и часть деникинской офицерской молодежи. В феврале командир симферопольского полка капитан Орлов поднял мятеж, арестовал все высшее начальство, двинулся на Ялту, Алушту. Программа Орлова была нелепой, политически бессмысленной. Он требовал «чистой» контрреволюции: «Я борюсь не только против старых генералов, но и против коммунистов, — заявлял Орлов. — Я за свободу. Долой высшие чины офицерства и иностранный капитал! Да здравствуют низшие чины и мелкая собственность! Я требую установления порядка и очищения тыла от сволочей для спасения фронта».

Генерал Слащев уговорил капитана Орлова сначала повести свои отряды на фронт, отличиться там, а потом уже наводить порядок в тылу. По пути на фронт отряды Орлова и сам он были расстреляны из пулеметов в спину по приказу Слащева.

В марте 1920 года добровольческая армия была окончательно разгромлена, прижата к морю. Пароходы с эвакуированными прибывали из Новороссийска в Крым, в Феодосию. Беженцы с ужасом рассказывали, как чудовищно трудно было проникнуть на пароходы. Корпус генерала Кутепова захватил корабли, бросив на произвол судьбы донскую армию, и прибыл в Крым почти в полном составе — триста тысяч человек! Часть войск прошла через Судак. У всех были хмурые, злые лица.

В графском доме началась суматоха. Бернист приехал с высоким гостем. Одутловатый, невысокий Антон Иванович Деникин, с седой бородкой клинышком и брюшком, был угрюм и расслаблен. Только накануне он сложил с себя звание главнокомандующего.

Через несколько дней на английском сверхдредноуте «Император Индии» возвратился из бегов барон Врангель. А 25 марта с амвона Владимирского собора в Севастополе был оглашен указ:

«Именем закона… Промыслом Божьим предназначено новому главнокомандующему встать во главе военных сил и гражданских… в исключительно важный исторический момент, когда невзирая на героические усилия Доблестной Армии большевистские полчища стоят на подступах к Крыму…».

«Черный барон» Врангель возглавил всю огромную массу белых войск, загнанных к лету 1920 года в Крым — последний оплот российской контрреволюции.

ГлаваII. НЕОБЫКНОВЕННЫЙ ДЕНЬ.

1

В сентябре 1920 года стояла неспокойная погода. Часто штормило. Многодневный норд-ост, окутавший горы темными тучами и нагнавший холод, к вечеру стих. Перед рассветом подул с моря южный ветер и сдул тучи с гор. Желто-красно-коричневые, а вдали фиолетовые в осеннем покрове лесов, горы четко рисовались на бледно-голубом небе.

К восходу солнца четверка неразлучных друзей уже поднялась на Георгий. Не дойдя до вершины, они двинулись вдоль склона, там, где начинаются каменисто-шиферные осыпи, прорезанные щелями, как их называл Юра. Хлопцы шли гуськом. Посредине Юра и Степа, в двухстах шагах впереди — Коля, а на такой же дистанции позади — Сережа. Юра и Степа поднимали зайцев, скидывая вниз тяжелые камни: обычно зайцы выскакивали и пускались наутек в гору, наискось. Вот тут-то Коля и Сережа с флангов должны были стрелять в них. Но сегодня зайцев было мало. Норд-ост согнал их всех вниз, к Капселю. Сейчас лучше всего было бы охотиться поближе к морю, но там нельзя — запрещено. Внизу патрулируют солдаты с кордона на даче Хорвата, разъезжают конники. Начнешь стрелять, обязательно прискачет патруль и если не арестует, то «всыплет» и ружье отберет. Уже были такие случаи. Боятся после истории в Капсихоре — приморской деревне за Новым Светом. Там в середине августа ночью к берегу тайно пристал большой катер красных и с него высадились красные командиры, выгрузили оружие. После этого красно-зеленые все чаще нападают на врангелевцев. В горах будто бы созданы целые полки партизан и действует их штаб.

Контрразведка вывесила объявление, в котором обещает всем, кто укажет, где прячется этот штаб красно-зеленых, очень большие деньги в награду. Карательные отряды охотятся за штабом, а поймать в горных лесах не могут.

К полудню мальчики добыли трех зайцев и были рады-радешеньки. Полдничать вернулись к источнику, что у тропинки, ведущей в Судак. Вода в этом источнике прозрачная, вкусная. Каждый внес свой пай — хлеб или лепешки, соленую камсу, брынзу, яблоки. После завтрака Юра и Сережа принялись набивать патроны.

Юра вынул газету «Юг». Он теперь, прежде чем разорвать на пыжи, просматривал ее, а сейчас даже стал читать вслух:

— «Чудо на Висле. Красная Армия, начавшая летом контрнаступление против польских войск, подошла в августе к стенам Варшавы. Участь польской столицы и войска маршала Пилсудского, в беспорядке бежавшего под натиском красных, была, казалось, предрешена. Но произошло чудо! В предместьях самой Варшавы наступление Красной Армии выдохлось, приостановлено. Большевики начали мирные переговоры. Однако это чудесное спасение Польши осложнит положение наших войск, ибо освободившиеся от войны с Польшей дивизии Красной Армии могут быть брошены против Крыма».

«Отборные части нашей армии при поддержке танков, артиллерии и авиации уже третью неделю продолжают упорно штурмовать каховский плацдарм советских войск, которые еще седьмого августа неожиданно прорвались на левый берег Днепра и заняли район Каховки».

«В Симферополе в военно-полевом суде слушалось дело коммунистов, произведших взрыв железнодорожного полотна. Подготавливалось покушение на главнокомандующего генерала Врангеля, возвращавшегося из Феодосии вместе с генералами Кутеповым и Слащевым. Суду предано шестнадцать человек. Из них тринадцать приговорено к смертной казни через повешение. Приговор приведен в исполнение».

Мальчики переглянулись. Юра оторвал эту страницу газеты и положил ее в карман, на пыжи рвать не стал.

Степа взял оставшуюся половину и продолжал читать:

— «Кино: «В погоне за миллионами», «Сказка любви дорогой», «В омуте Парижа», «Тайны Нью-Йорка» — шестая серия…» Вот это да! — вздохнул Степа. — Посмотреть бы.

— Мура! — пренебрежительно бросил Коля.

Потом, строго посмотрев на друзей, он вытащил из кармана вчетверо сложенный листок и сказал:

— Вчера я нашел это под стулом в парикмахерской, когда убирались после работы. Кто-то подкинул. Слушайте:

«Крым должен быть красным, Врангель должен быть добит!

Не потому, что в Крыму много хлеба или сала, не потому, что Крым богат железной рудой или углем, не потому, что нам очень нравятся дачи, в которых отдыхали летними месяцами от «трудов праведных» русские помещики и капиталисты, нет, не потому туда идет рабоче-крестьянская Россия и Украина, а потому, что в Крыму засел окруженный сворой золотопогонной сволочи, шайкой грабителей и насильников бандит Врангель, агент международной контрреволюции. Он несет не буржуазную республику, нет, он несет самое беспросветное, гнусное романовское самодержавие, плеть, помещичью кабалу и карательные отряды для крестьян и виселицы для рабочих.

Крым — это глубокий злокачественный нарыв на теле Украины. Крым, ни разу не видевший как следует советской власти, собрал «цвет» всей бывшей деникинской сволочи, собрал всех «героев» корниловских походов на Кубань и красновских на Дон, собрал всех бандитов, которые всё потеряли и хотят вернуть сладкую жизнь.

Генерал Врангель хочет прорваться к донецкому углю, подорвать русское хозяйство, остановить железные дороги и фабрики, Врангель хочет крови донецких рабочих.

Крымский очаг контрреволюции, питающий надеждами российскую и западноевропейскую буржуазию, должен быть разрушен.

Ген. Врангеля надо добить!

Ген. Врангель будет добит!

Белый Крым станет красным!

Да здравствует Советский красный Крым!»

Хлопцы помолчали. Коля аккуратно сложил листок.

— Приклею его в гимназии, перед большой переменой.

— Интересно, кто эти листовки разбрасывает? — раздумчиво произнес Сергей. — Хорошо бы познакомиться, помогать…

— Глядите! Глядите! — Степан вскочил, протягивая руку к морю.

Из-за мыса Меганом показалось судно.

— Десант! На Капсель! — выкрикнул Коля.

— Держит мимо! — определил Степа и, всмотревшись, добавил: — Товарняк!

Послышался шорох осыпающихся камней. Мальчиков будто ветром сдуло.

— Стой! Это я!.. — донесся знакомый хрипловатый голос.

Мальчики, оказавшиеся уже на сто шагов ниже, осторожно выглянули из-за кустов.

— Гриша-матрос! — радостно объявил Сережа и стал карабкаться наверх.

Гриша был в бобриковой куртке, на голове заячья шапка, брюки заправлены в толстые шерстяные чулки, на ногах постолы. За плечами двустволка.

— Хлопцы, что у вас в Судаке нового? — спросил матрос.

— Зайцы в море переехали, — ответил Юра.

— Я серьезно. Не знаю ничего, болел… В город появиться нельзя: нашего брата морячка господа врангелевцы пускают в расход или везут на броненосец «Корнилов», а там — буль-буль-буль!.. В Судаке много войска?

— Было немного, но в последнее время понаехало уймища, — сообщил Коля. — Только и разговоров, что о красно-зеленых. Бешуйские угольные копи взорвали. А под деревней Сартаны, здесь недалеко, бой был. Красно-зеленые самого полковника Боржековского в плен взяли, начальника крымского штаба по борьбе с партизанами. Говорят, что в судакских лесах теперь много красно-зеленых, командиром у них матрос Мокроусов… Я слышал, что из Судака, Старого Крыма и Феодосии все беляки на днях пойдут в горы, чтобы окружить красно-зеленых.

— Ну и силен ты, Колька! Где это нахватался? — удивился Гриша.

— А в парикмахерской. Там офицеры не молчат: тары-бары…

— Та-а-ак… Значит, на днях из Судака все беляки в горы пойдут повстанческую армию Мокроусова ловить? Очень хорошо! А все же много беляков в Судаке?

— На Ферейновской горке две роты чехословаков, — сказал Сережа. — На берегу у морской комендатуры полсотни пехоты да полсотни казаков…

— Меньше, — вмешался Степа. — Сорок пехоты и двадцать конников. Ну, при коменданте команда есть, человек двадцать. Да контрразведка…

— И по дачам стоят, — напомнил Юра. — У графа пятеро.

— В немецкой колонии человек тридцать, — дополнил Степа. — И в Новом Свете человек пятьдесят с пулеметами. Только и я слышал, что их против красно-зеленых отправляют.

— А еще что нового в Судаке? — спросил Гриша. — Поймите, хлопцы, мое положение: я жениться собрался, а к невесте в гости боюсь зайти.

Мальчики засмеялись.

— А ты красно-зеленых видел? — поинтересовался Юра.

И мальчики, которых этот вопрос, видимо, тоже интересовал, с любопытством уставились на матроса.

— Красно-зеленые? — Гриша-матрос нахмурил лоб, как бы вспоминая. — Что-то не припомню. Да и откуда им быть здесь? А ты сам видел?

— Нет. Только слышал, будто в Капсихоре высадился самый старший их комиссар с помощниками и у каждого по чемодану денег и золота. И тому, кто укажет, где они находятся, контрразведка в награду обещает кучу денег.

— Да ну? Вот вам, хлопцы, редкий случай разбогатеть.

Коля презрительно хмыкнул и не ответил. Сережа многозначительно улыбнулся. Степа весело засмеялся, а Юра язвительно спросил:

— А почему бы тебе самому не разбогатеть?

— Потому, хлопцы, что только иуда польстится на эти сребреники! Ну, про красно-зеленых не слышал. Не знаю. Не видел. Точка!

— Мы не маленькие! — обиделся Юра.

— Маленькие не маленькие, но вы таких хитрых вопросов лучше мне не задавайте.

Юра покраснел.

Чтобы сгладить свою резкость, матрос положил руку на Юрино плечо.

— За прошлогодний подарок, за ракеты, спасибо вам, хлопцы. Выручили. Ракетницы были, а запас ракет сгорел. Люди поразбросаны по горам и долинам, связь нужна. Опять же ночные операции. В дело пошли ваши ракеты. А теперь оружие нужно и боеприпас. Ох, как нужно! Ну, ничего, раздобудем…

— Дядя Гриша, один рыбак говорил, что тот катер в Капсихоре — «Гаджибей», он его узнал, — сообщил Степан.

— Да ну? — деланно удивился Гриша. — Тот самый, на котором Ваня плавает? Скажи пожалуйста!..

И вдруг, сразу посерьезнев, он сурово сказал:

— А вы помалкивайте насчет этого. Обознался ваш рыбак. И скажите Трофиму: как только из Судака солдат в горы поведут, чтобы сей минут сообщил. А кому — он сам знает. А вы помогайте ему, посматривайте. Передавай, Сережа, привет отцу. Ну, бывайте, хлопцы! Хорошо, что на вас набрел. Думал, придется ночи ждать.

— Хлопцы, дадим дяде Грише зайца! — предложил Юра.

— Возьму. Хоть ружье у меня и на плече, а стрелять-то не очень!.. Ну, за мной не пропадет!

— Бери всех! — закричали мальчики.

— Куда столько! И так тяжело ходить по горам. И вот что: больше здесь не стреляйте, а то подвалят кавалеристы, а у меня нога болит.

Мальчики с гордостью пожали Грише-матросу руку и пошли вниз — к судакским виноградникам. Там подстрелили еще одного зайца.

2

В это сентябрьское воскресное утро Юра встал раньше обычного. Солнце еще не взошло, из виноградника не ушла ночная прохлада, и роса, обильно покрывавшая траву, холодила руки. «И откуда только берется столько росы, если серая земля суха и тверда, как кость, и вся растрескалась: ладонь залезет в трещины!» — думал Юра, стараясь захватить в горсть пучок травы побольше: надо нарезать травы и виноградных побегов для Серого, еще мешок корове и кроликам. Кроликов, двух серых фламандцев, Юра недавно купил у Жени Холодовского, а сарайчик для них построил из калыба, который сам же изготовил из земли, воды и навоза. Сначала он долго месил клейкую смесь ногами, потом набивал ее в деревянную форму, выколачивал, потом сушил. Дело это было совсем не легкое, он только Лизе хвастал, что работа — «одно удовольствие». Хорошо еще, что строить крольчатник ему помогали товарищи. Вместе они нарубили на горе Георгий жердей и веток для крыши.

Корова появилась у них месяца два назад. Отец выменял ее на последнее вино прошлогоднего урожая у немецкого колониста. Черно-белая, выросшая в горах, она лазала по кручам, как коза. Раз как-то выпустили — и целую неделю не могли загнать. Теперь корова — ее прозвали «Ку» — стоит в сарае «на стойловом содержании». Доит ее мама. Только лучше бы этой коровы не было: молока дает мало, а ест много.

То ли дело Серый! Правда, вначале он тоже дичился, недаром вырос в горах, но потом привык. И теперь Серого даже не надо вести к арыку за повод: скажешь «пить», и он послушно идет за тобой. Стройный, сильный, злой, с сухой головой и огненным взглядом темных глаз, Серый был удивительно красив и в упряжке и под седлом. Ну, как не полюбить такого!

Вот и сейчас Серый встретил появление Юры негромким дружелюбным ржанием.

— Здравствуй, здравствуй! — ласково проговорил Юра, потрепал своего любимца по шее и высыпал ему в кормушку полмешка травы и виноградных побегов. Остальные полмешка он отдал корове, сначала напоив ее из ведра.

Пока Серый «хрумтел» траву, Юра любовно чистил его скребницей и щеткой.

— Стоять! Стоять! — покрикивал он с притворной строгостью на своего любимца, который то прогибал спину, то отводил бока, прижимая уши. — Ты же самый красивый, самый сильный, самый умный конь во всем Судаке!

Вот Юра нажал на скребницу чуть сильнее, кожа Серого задергалась под ней, и он ткнул Юру мордой в бок — нельзя ли полегче. Юра начал приглаживать щеткой и без того гладкую, лоснящуюся шерсть, и Серый выгибал шею, подставляя ее под щетку.

— Ты как ветер, — продолжал Юра, — как ураган, шторм, самум, тайфун!

А когда щетка коснулась живота, Серый от удовольствия поднял голову и задрал верхнюю губу, обнажив десну.

— Нечего смеяться! Сегодня тебе придется побегать. Съездим к греку за мукой — это раз. К Кильке — учительнице французского языка — это два. Потом с ней же в колонию за мешком муки для нее и обратно — это три. Поэтому получишь немного овса.

В сарае звякнуло ведро — мама пришла доить корову. Юра замолчал — домашние посмеивались над его сентиментальными разговорами с Серым.

Уходя в кладовку за овсом, Юра нарочно отвязал Серого. Отец рубил дрова возле арыка. Оксана умывалась. Набрав овса, Юра остановился возле веранды, свистнул два раза и звякнул ведром. Раздалось ржание, Серый в одно мгновение перескочил через арык и был около него.

Оксана захлопала в ладоши и крикнула:

— Юра, ты как Дуров!

Несколько дней назад Юра читал ей рассказ о великом дрессировщике Дурове. Оксана сама начала было дрессировать кошку, но та ее сильно поцарапала, и на этом сестрины опыты закончились.

— Опять фокусы! — недовольно сказал отец.

— Серый, прыгая через арык, сбил только пять яблок! — отозвался Юра. — Но я ему скажу, чтобы он больше не прыгал, а ходил по мостику. За мной!

Серый послушно пошел за Юрой, пытаясь засунуть морду в ведро.

— Балуй! — с притворной строгостью крикнул Юра, подражая Ильку, эрастовскому кучеру.

Завтракали, как обычно, на веранде, за круглым столом, на котором мама быстро расставила молоко, красные помидоры, жареный перец.

— Поедешь к греку, — сказал отец, — пусть или сегодня же даст мешок муки и бутыль масла, или вернет задаток. До чего же хитер этот грек: взял задаток, а масло и муку не дает, каждый раз назначает новую цену, тянет. А деньги с каждым днем дешевеют, так что скоро вместо мешка муки он выдаст только три фунта… Нет, лучше я сам съезжу. Поедем позже, через два-три часа.

Все пестрело под лучами яркого солнца. Становилось жарко.

Вдруг со стороны Перчема донеслись выстрелы, а потом начали постреливать и за Ферейновской горкой, на берегу.

— А может быть, пока стреляют, вам лучше не ездить? — встревожилась Юлия Платоновна. — Вдруг там опять пьяный сумасшедший стреляет.

— Какой пьяный сумасшедший? — испросил отец.

— Вчера мне рассказывали. Один офицер на Ферейновской горке, из тех, что прибыли на днях, до того напился, что начал палить из пулемета по железной бочке — якорю на рейде, а потом по Генуэзской крепости. Пули залетали даже в немецкую колонию. Потом начал палить по пляжу. Паника была ужасная. Хорошо, обошлось без жертв. А когда к нему подбежали, потащили от пулемета, он выхватил револьвер и ранил двух солдат. Ужас какой!.. Подожди, поедешь, когда перестанут стрелять.

— Мама, я же обещал Кильке.

— Обещал — выполняй! — проговорил отец и пошел вместе с Юрой запрягать Серого, хотя Юра все время повторял:

— Не надо! Я сам!..

Серый нетерпеливо дергал головой, прося повода, но разве можно быстро ехать по дороге, которая еще только позавчера служила руслом ливневому потоку, принесшему из ущелья камни, шифер, ветки! Повозка так и подскакивала.

Купец, темный, как маслина, и подвижной, как обезьяна, клялся всеми святыми, что ключи от амбара находятся у сына, который уехал к бабушке. Но Петр Зиновьевич, уже изучивший его уловки, не хотел ничего слушать и сказал, что если так, то он не даст греку ни одного литра вина из нового урожая: они раньше договорились, что греку будут проданы три бочки очень дешево. Услышав это, грек нырнул в дом. Мешок муки и четвертная бутыль масла были погружены на повозку.

3

Юра отвез отца домой, поставил на повозку корзину груш Бер-Александр и поехал тем же путем в Судак.

Узкая щебенистая дорога, огороженная с обеих сторон колючей живой изгородью, вывела его на перекресток с дорогой, окружавшей Ферейновскую горку.

На перекрестке, словно три богатыря с картины Васнецова, стояли три всадника: два казака и офицер. Только вместо лука, меча и копья у всех поперек седел лежали винтовки, а находившийся посредине офицер в золотых погонах смотрел не из-под руки, а в бинокль.

На подъеме обычно переводят лошадь на шаг, но Юра захотел «шикнуть» перед кавалеристами, благо отца с ним не было. Серый резво вынес повозку на перекресток, но тут случилось неожиданное. Офицер, опустив бинокль, крикнул: «Стой!», а ближний к Юре казак стал Серому поперек дороги. Тот озлился, ощерился на чужого коня, заставив его податься назад, но все же повозка останов вилась.

Офицер подъехал. Он был немолод, кряжист. С широкого морщинистого, в оспинах, лица, из-под густых насупленных бровей на Юру внимательно смотрели глубоко запавшие пытливые глаза. Пышные усы вразлет порыжели от табака. Одет он был, как на парад. Русый казачий чуб выбивался из-под синей с красным околышем фуражки. Синие шаровары с широкими алыми лампасами были заправлены в начищенные до блеска сапоги. На мундире, стянутом ременной портупеей, красовались две георгиевские медали и крест. На погонах три звездочки — значит, поручик. А конь? Картинка! Редкостной буланой масти, высокий, белоногий, с длинной белой отметиной на морде, он имел небольшую сухую голову и очень мускулистую грудь. А седло? Отличное казацкое седло с подушкой.

У поручика на луке кавалерийский карабин, на левом боку шашка, на правом, в кобуре, наган. У казака слева английская винтовка, а у второго — русская трехлинейка. И у всех подвешены на поясе гранаты — «лимонки» и «бутылки», патронташи.

— Солдаты в долине есть? — спросил офицер. Голос у него был простуженный, с хрипотцой.

— Какие солдаты? — не понял Юра-.

— Ты дурачком не прикидывайся, а то я тебе живо чертей всыплю! — пригрозил казак, стоявший слева.

— Помалкивай! — приказал офицер и пояснил: — Офицеры где у вас в долине размещаются?

— Офицеры береговой охраны живут на кордоне и возле кордона, рядом с пристанью. И еще живут офицеры на даче Ферейна и в Гюль-Тепе, там же и солдаты.

— Много солдат? Может, не те, что нам нужны? Ты говори, не бойся.

— А я не боюсь. На Ферейновской горке ближе к Алчаку стоят две роты пехоты. — Юра показал на Столовую гору, на склоне которой они стояли.

— Не бреши! — опять вмешался казак.

— Шарики нам вкручивает! — добавил второй.

— А зачем мне врать?! — рассердился Юра.

— И то правда! — согласился офицер.

— Да как же правда, ваше благородие? Ведь в приказе ясно сказано: «Все отряды из Карасубазара, Старого Крыма и Судака выведены в район Сартаны с целью облавы на красно-зеленых в лесу Альминского лесничества». Откуда же здесь двум ротам взяться?

— Как давно эти роты заявились сюда? — спросил офицер.

— Одни, правда, ушли, а эти прибыли вчера и заняли те же помещения. Там и окопчики есть. Одна рота размещается на даче Ферейна и рядом в палатках, а вторая — в Гюль-Тепе.

— Вчера, говоришь? — Офицер многозначительно посмотрел на обоих кавалеристов. — Это, наверное, те, которых мы ищем.

— Да, вчера.

— Понятно! А орудия есть?

— Орудий нет. А пулеметы есть. И «максимы», и кольты, и ручные — «люисы».

— А ты, видать, грамотный. Твой отец, часом, не офицер?

— Нет. Он агроном и учитель, преподает географию у нас в гимназии.

— Понятно! — Цепкий взгляд офицера остановился на Сером. — А хозяин у коня, сразу видать, не казак. Конь у тебя добрый. Только улегает твой конь на правую заднюю, а ты гонишь, не поглядишь.

Отвечая «Я не боюсь», Юра сказал правду. Когда он сердился, то никого и ничего не боялся. Но за Серого он сейчас испугался — вдруг возьмут? Но офицер кивнул своим, и вся тройка направилась по дороге на Ферейновскую горку.

Юра слез, поднял правую заднюю ногу Серого и увидел, что небольшой плоский камень заклинился в подкове, он-то, видимо, и давил. Выдернуть крепко засевший камешек удалось не сразу. «Ну и глазенапы у этого казачьего офицера! А я и не заметил», — подумал с горечью Юра, садясь в повозку, и поехал в город. Офицер ему понравился, добрый. Надо было патронов у него попросить. Юра с огорчением вспомнил о своем долге Жене Холодовскому за купленных кроликов: надо было попросить денег у отца… Раньше Юра оправдывался тем, что «хитрый грек» не дает задаток за вино, а теперь? Конечно, Женя опять будет насмехаться и, чего доброго, потребует вернуть кроликов.

Эти беспокойные мысли помешали Юре обратить внимание на толпу, собравшуюся перед магазином Триандофило. К нему выводило шоссе, по которому ехал Юра.

Подъехав ближе, он удивился. Солдаты сидели в плетеных креслах, стоявших перед магазином. Только вместо чашек с кофе на столиках лежали винтовки. А два заседланных коня стояли на тротуаре у магазинной витрины.

Серый нетерпеливо дергал головой. Юра отпустил вожжи, и Серый понесся. Юра верил, что у коня тоже есть самолюбие и что ему тоже приятно с шиком промчаться по главной улице, чтобы все восхищенно охали и ахали.

С берега по-прежнему доносился дробный стук выстрелов. Вокруг военных толпились судачане. Толпа выплеснулась даже на шоссе — проехать с шиком нельзя. Подумаешь, невидаль какая, не видали солдат, что ли!

Юра умерил бег коня. До перекрестка оставалось шагов сто, когда свист в четыре пальца заставил его оглянуться.

В открытых воротах дворика Раи стояли семиклассник Леня Межиров и Франц Гут. Они призывно махали ему руками, да как! Будто взлететь хотели. Перекресток можно было объехать переулком за двором Раи. Юра круто повернул коня налево и вскоре остановился перед товарищами. Но Леня, не говоря ни слова, взял Серого за уздечку и ввел во двор, а Франц Гут сейчас же закрыл ворота.

— Я же спешу! — вскинулся было Юра.

Но Леня, коренастый, мускулистый крепыш-спортсмен, с узкими черными щегольскими усиками, как-то по-особенному взглянул на него и только спросил:

— Ты что, обалдел?

Юра окончательно разозлился. А тут еще подошел Франц Гут, согнутым указательным пальцем больно постучал Юре по лбу, а затем этим же пальцем постучал по деревянному брусу повозки.

— Сам ты думмер копф [1], и ты, Леня, тоже думмер копф. Я же спешу! Какого черта вам надо?

— Он еще спрашивает? — Леня обворожительно улыбнулся, но в глазах у него Юра заметил тревогу. — Ты что, ослеп? Красно-зеленые в городе!

— Красно-зеленые? Но сегодня ведь не первое апреля! Я сказал вам, что спешу! — И Юра резко потянул левую вожжу.

Послушный Серый повернул на месте, но левая оглобля уперлась в стену — надо было заносить задок повозки.

Юра, слишком злой, чтобы просить помочь, соскочил, схватился за задок повозки, но поднять его не смог.

— У тебя что, крабы вместо ушей? Не слышишь боя? — спросил Леня, с лица которого не сходила улыбка.

— Каждый день стреляют! — пробормотал Юра, багровея от усилий передвинуть задок повозки.

— Ты просто глуп, Юрий! — сказал Франц. — Как только ты выедешь, у тебя сейчас же красно-зеленые реквизируют повозку. Они уже реквизировали несколько подвод, чтобы везти захваченное на комендантском складе оружие, продовольствие и снаряжение.

— А склад на пристани! В два счета ухлопают! — добавил Леня.

Юра перестал дергать повозку. Нет, Серого он не намерен подставлять под пули.

— Врете… — неуверенно сказал он.

— Нам не веришь, а своему Кольке, Рае, Сережке поверишь? — спросил Франц.

— Позови их, Франц! — скомандовал Леня и молча сел на повозку.

Коля прибежал радостный, возбужденный, озабоченный только тем, как бы ему поскорее уйти.

— Да, город заняли красно-зеленые. Я сам, своими глазами видел, как они стройными рядами, с песней «Хаз-Булат удалой» и со свернутым знаменем вошли в центр Судака. Впереди — полковник и два поручика. Всего человек полтораста. Все встречные офицеры козыряют им. Я сам думал, что новая часть пришла. А по дороге со стороны Айсавской долины вошел в город отряд кавалеристов, человек двадцать пять. Впереди едет казачий офицер. Конь у него — загляденье! Буланый.

— Бросьте меня разыгрывать! У красно-зеленых погон нет, а у этих есть, значит, врангелевцы! — решительно заявил Юра. — Какой полковник может быть у них?

Коля свистнул и объявил:

— Так они же переодетые!

— Переодетые?

— Ну да, нацепили погоны. Поэтому в Судак вошли без выстрела. Лесной комендант спрашивает: «Какая часть?» — и тоже честь отдал их командиру — полковнику. А тут знаменосец вдруг развернул знамя, а на нем слова: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Третий Повстанческий Симферопольский полк». Ей-богу, сам читал! И началось! Офицеров с улицы как ветром сдуло, из окон гостиницы палят… Туда сразу красные бросились, гостиницу заняли, стали наступать на кордон. Морской комендант и другие офицеры успели сбежать на лодках в море. Слышишь, стреляют?.. По ним и садят. Я уже был там. Лодки — за железным буем, пустые, офицеры спрятались по горло в воду и за лодки держатся руками. А красно-зеленые разбились на отряды и собирают в одно место винтовки, пулеметы, обмундирование…

Коля подмигнул, поправил рубаху, и из штанов его на землю посыпались патроны в обоймах. Он смутился и стал быстро собирать их.

В последние дни белогвардейские газеты были полны сообщениями о дерзких налетах крымских партизан — красно-зеленых. Карательные отряды врангелевцев рыскали по всем горным дорогам, но враг был неуловим. О геройских похождениях большевика Макарова, ухитрившегося стать адъютантом генерала Май-Маевского, командующего ударной армией деникинцев, наступавшей на Москву, ходили легенды. Теперь Макаров стал командиром повстанческого партизанского полка. Уже все знали, что с десантом красных командиров, высадившихся у Капсихора с катера «Гаджибей», прибыл и матрос Алексей Мокроусов, объединивший маленькие отряды красно-зеленых в повстанческую армию.

Чертовски любопытно хоть одним глазком взглянуть на Макарова, на Мокроусова. Мелькнула догадка: «Вот почему Гриша-матрос просил сообщить, когда солдаты выйдут из Судака в горы…».

— А правда, будто лошадей реквизируют? — спросил Юра.

— Ага! Все подводы, какие были на улице, зеленые уже забрали. Татары своих лошадей в виноградники спрятали. А ты зачем прикатил на Сером?

— Еду к Кильке заниматься.

— Нашел время! Уматывайся поскорее, пока твоего Серого тоже не забрали. А потом приходи к Сереже, будем Шерлока Холмса читать, — сказал Коля и незаметно подмигнул.

— Безопаснее переждать здесь, пока эти разбойники очистят город, — посоветовал Франц.

— Никакие они не разбойники! — возразил Коля. — Война есть война…

— А лесного коменданта зачем застрелили? — спросил Франц.

— Он же стрелять стал, как увидел красное знамя. А солдаты в Гюль-Тепе не стреляли, руки вверх подняли. Их не трогали, только оружие забрали…

— Поставь коня к нам в сарай! — прошептала Рая.

— Красно-зеленые ходят по дворам и найдут! — возразил Леня.

— А ну, хлопцы, заноси задок! — скомандовал Юра и побежал открывать ворота.

— Куда ты? — крикнула Рая.

Но Юра вскочил на повозку и схватил вожжи.

— Домой! — ответил он и сгоряча хлестнул Серого два раза.

Серый бешеным галопом вынесся на шоссе, повернул вправо, повозку занесло, и Юру чуть не сбросило. Подскакивая, повозка понеслась к подъему на перекресток. Позади послышались крики:

— Стой! Стой!..

Юра еще раз хлестнул Серого.

4

Резвый конь, которого никогда не хлестали, стлался в галопе. И вдруг Юра понял: на такой скорости ему не удастся благополучно свернуть на перекрестке вниз — повозка непременно опрокинется и разобьется. Он натянул вожжи. Но Серый не слушался: опустив голову и закусив удила, он несся изо всех сил. Тогда, вспомнив, как это делал Илько, Юра начал яростно передергивать вожжи.

Только на самом перекрестке ему наконец удалось заставить Серого поднять голову и запрыгать почти на месте. Но в это время нагнавший его кавалерист ловко схватил левую вожжу и потянул ее на себя. Серый круто рванулся влево и врезался бы в колючую проволоку и кусты держидерева, если бы не сел на задние ноги. Проехав так немного, он все-таки ткнулся мордой в кусты. Хомут задрался к самым его ушам. Юра соскочил и помог Серому откатить повозку назад, так что она стала теперь поперек дороги.

— Удираешь, гад, удираешь, гидра контрреволюции! — срывающимся тенорком закричал остановивший его кавалерист.

Был он маленький, щуплый, юркий. Над морщинистым маленьким личиком вздымалась черная папаха. Лошадь под ним плясала.

Кавалерийский карабин был направлен на Юру, и тот сел на повозку в полнейшей растерянности.

— Беляков предупредить хотел?! Я таких, как ты, контриков, тысячами в расход пускал! Именем революции я твоего коня реквизирую, а ты уматывайся, пока я тебя из винта не срезал!

— Не отдам коня! — объявил Юра, опустив по-бычьи голову и уставившись глазами в землю.

— Ште? — Кавалерист прицелился. — А ну, уматывайся!

— Не слезу!

— Шлепну! Уматывайся! Не хочу твоей черной кровью повозку пачкать! — Кавалерист передернул затвор карабина, и патрон упал на землю.

— Мышонок!.. — донесся сзади чей-то окрик, и к ним подскакал высокий всадник в английском френче с погонами унтер-офицера.

Маленький стал объяснять:

— Разведчик контриков! Подосланная гидра контрреволюции! Коня с повозкой забираю…

— Опять своевольничаешь? И выпил? Ты эти свои махновские штучки брось! Что сказано в пункте пятом приказа товарища Мокроусова?.. «Командирам строго следить… Замеченных пьяных расстреливать на месте».

— Ну-ну, стоп травить! Пара пустяков! Амба! Каюк! Точка!.. А почему он не выполняет, если ему приказывают именем революции?

— Ты, паренек, куда скакал?

— Домой!

— А зачем коня в галоп пустил?

— Чтобы не забрали!

— Смывался, гад!..

— Помалкивай, Мышонок!.. И не хотели бы брать, дружище, да приходится! Надо оружие, продовольствие, теплую одежду вывезти, а на чем?

— Стреляйте, а с повозки не слезу! — объявил Юра.

— И не слезай! Довезешь до Таракташа. Там мы перегрузим на подводы, а ты поедешь домой.

— Правда?! — обрадовался Юра.

По тому, как этот конник с трехлинейкой за плечом сидел боком в седле, Юра решил, что он не настоящий кавалерист. Но все-таки он показался ему симпатичным.

— Шлея разорвалась! — Юра показал.

— Дело знакомое, — сказал унтер-офицер, неловко слезая с коня. — Дай-ка! — Он взял из рук Мышонка плетку с множеством ремешков на конце, отрезал один и, орудуя ножом, как шилом, быстро сшил ремешком порвавшуюся шлею.

Над их головами со свистом пронесся рой пуль, и с Ферейновской горки донесся стук пулемета.

Мышонок пригнулся к гриве коня и повернул его к Судаку.

— Подожди! — крикнул унтер.

Взяв винтовку в руки, он напряженно вглядывался вперед: по склону, по направлению к ним скакали три всадника.

— Бескаравайный со своими! — объявил унтер-офицер и опустил винтовку.

В приближающихся всадниках Юра узнал казачьего офицера и его товарищей, с которыми он разговаривал на перекрестке. За ними никто не гнался. Выстрелы смолкли.

— Что там? — спросил унтер-офицер у подъехавших.

— Беляки окопались. Две роты. Ну, наши дали по ним из пулемета. Держат их там крепко. Как под арестом…

— Да ты, Бескаравайный, ранен! — перебил его унтер-офицер.

— Я?

— У тебя левое ухо и щека в крови.

Бескаравайный дотронулся пальцами до головы, посмотрел на свои окровавленные пальцы.

— Вот чертяки! Опять царапнуло!

— Слезай, Бескаравайный, садись на повозку и гони к нашему фельдшеру, — сказал унтер-офицер.

— Я и так доеду. Ну и кровей, как с резаного бугая!

— Садись, говорю, на повозку! — настаивал унтер-офицер.

— Ша! Я скажу, — вмешался Мышонок. — Парнишка ненадежный, разведчик контриков, завезет тебя к белякам….

— Зря ты на него, — отозвался Бескаравайный. — Это он нам рассказал про беляков на горе. Правильно, две роты. — И, переведя взгляд на Юру, добавил: — Ты, паренек, не страшись. До Таракташа довезешь, а там отпустим домой.

— А я и не боюсь, — ответил Юра. Он очень хотел спросить, нет ли здесь Гриши-матроса, но решил промолчать. Ведь Гриша сказал: «Никому ни слова…».

Возле магазина Триандофило фельдшера не оказалось.

— Поедем в больницу, — предложил Юра.

Казачий офицер, а на самом деле командир красно-зеленых разведчиков, пересел к Юре, а своего коня привязал, к задку повозки.

На улицах толпились судачане. И Юра, никогда не упускавший случая похвастаться своим конем, пустил Серого крупной рысью.

— Не гони, дружище, дюже голова болит, — негромко сказал Бескаравайный.

В больнице доктор очень удивился, увидя Юру, но тот с гордостью заявил, что его мобилизовали подводчиком.

Доктор выстриг на голове Бескаравайного волосы возле уха, забинтовал и, отпуская раненого, посоветовал ему полежать, избегать сотрясений.

— А вы дайте матрас и подушку, на повозку положить, — попросил Юра.

Врач сердито посмотрел на него, но все же велел принести.

Бескаравайный улыбнулся и сказал доктору:

— А теперь, товарищ доктор, прикажите принести побольше лекарств для полка, бинтов, ваты. Вы не беспокойтесь, не серчайте — я расписку дам, что все это реквизировал у вас. Врангелю англичане еще привезут.

Скоро принесли целый ящик лекарств. Не успели они уехать, как в больницу доставили еще троих раненых.

А когда Юра усадил их всех на повозку, командир отряда в полковничьей форме, как оказалось — сам Мокроусов, приказал поставить на задок еще ящик с оружием.

Юра решил освободиться от корзины с грушами.

— Ешьте беру, она вкусная, — угощал он раненых.

Их, конечно, долго упрашивать не пришлось. А Юра с неменьшей жадностью брал в руки и рассматривал уложенные в ящике пистолеты.

Глава III. ГОРНЫМИ ТРОПАМИ.

1

Солнце опустилось за горы. Быстро темнело. Ярко-зеленые лес, виноградники, сады посинели, потускнели, потемнели. С гор повеяло прохладой. Партизанский полк Мокроусова, выполнив свою задачу, уходил из Судака.

На подводах везли продовольствие, теплую одежду, захваченные боеприпасы, много оружия, даже двадцативедерную бочку вина, которую рабочие винного подвала Мордвинова выкатили им на дорогу.

Мокроусов со связным часто проезжал вдоль колонны. Юре он нравился — высокий, длиннолицый, смуглый, с черными усиками, подтянутый — настоящий командир. Однажды, поравнявшись с Юриной повозкой, он сказал Бескаравайному, что нападение на Судак обязательно заставит Врангеля снять с фронта кое-какие части.

Впереди, с боков и сзади колонну сопровождали конники — боевое охранение.

Со стороны Судака донеслась частая ружейная и пулеметная стрельба. Все прислушались. Ординарец командира поскакал в конец колонны. Через полчаса он вернулся вместе с тремя верховыми, только что галопом прискакавшими из Судака. Оказалось, что в городе начался новый горячий бой: рассыпавшись цепью, в город вступил отряд врангелевцев, посланный «на выручку» Судака. А беляки приняли их за партизан. Началось сражение белых друг с другом, продолжают драться и сейчас.

Партизаны шли по обочинам дороги, рядом с подводами. Известие о новом бое в городе их очень развеселило. Они громко смеялись, шутили, разговаривали. Среди них Юра узнал брата старшеклассника Коли Сандетова. Когда Сандетов обгонял повозку, Юра его окликнул, но тот не ответил: то ли не счел нужным здороваться с подростком, то ли был очень занят.

Юра двигался вслед за пароконной подводой судачанина Умара, сдававшего лошадей напрокат. На Юриной повозке посредине лежал раненный в грудь партизан и вперемежку со стонами громко ругал при каждом толчке всё и всех: и ранивших его беляков, и самого себя, полезшего под пулю, и повозку, у которой такие жесткие рессоры, и дорогу, и лошадь, и Юру. А когда Бескаравайный не вытерпел и крикнул, чтобы он замолчал, он принялся ругать и Бескаравайного — за бесчувственность.

Длинная вереница подвод двигалась медленно.

К Мокроусову подъехал высланный вперед разведчик и доложил, что перед Таракташем татары устроили засаду. Мокроусов приказал подводам остановиться, а сам с группой бойцов быстро двинулся вперед. Юра мечтал: «А может быть, в Таракташе его не отпустят, возьмут дальше с собой? И он найдет Гришу-матроса и останется с партизанами? Вот позавидуют ему хлопцы!» Жаль, что их нет здесь.

Он снова стал рыться в ящике с оружием. Ему особенно понравилась японская винтовка. Легкая, словно игрушечная, она, казалось, была создана для него. Здесь же лежали и патроны — четыре обоймы. Две обоймы Юра сразу же сунул за пазуху, а две другие не успел — проходивший мимо партизан взял из его рук винтовку, осмотрел и повесил себе на шею, а свою тяжелую «Витерли» положил на повозку. И еще закричал:

— Эй, хлопцы, кому наганы нужны?

Наганы разобрали сразу. Разобрали и пистолеты с патронами. Все же Юра успел сунуть за пояс маленький велодок, негромко сказав при этом:

— Чтобы не свалился…

Этот пистолетик почти помещался на ладони. Патроны — длинные, узкие. Пули — маленькие. А спусковой крючок не торчал вниз, а отгибался к барабану: чтобы выстрелить, отведи пластинку вниз и тогда нажимай — красота!

В темноте он переложил велодок под рубаху, а за ремень засунул огромный револьвер, который одни из подходивших партизан называли большим смит-вессоном, а другие — морским наганом. Охотников взять морской наган было много, да патронов к нему не было. Юра же обнаружил, что к нему подходят патроны от японской винтовки. «Вот здоровый, как пушка! Чего доброго — на пятьсот шагов ахнет! — радовался Юра новому приобретению. — Хорошо бы попробовать». Он слез с повозки и пошел к находившимся впереди партизанам, готовый тоже выстрелить, когда те начнут стрелять. Но партизаны сидели и разговаривали так спокойно, словно никакого врага и в помине не было. Радовались удачному бою:

— Офицеров уложили не меньше полсотни, а наших потерь — восемь человек… Они еще друг дружку понабьют, будь здоров! А начальник гарнизона из города сбежал. Полковник их, который убит, говорят, из штаба Врангеля приехал голицынское вино попить. Допился!.. Здорово архиповская тройка сработала: и телеграф и телефонную станцию в дым разбили, начисто отрезали связь с Судаком…

— Ребята, а начальник городских стражников полдня в нужнике сидел, в яме, — смеясь, говорил молодой партизан. — Потом только узнали. А писаря коменданта с печатью, бланками и шифром в плен взяли, с собой везем. Пригодится…

— И еще пленные есть. Сына помещика Неффа заложником взяли. Сынок этот помещицкими карателями командовал, — рассказывал партизан-бородач.

— Главное, братцы, не это. Главное — оружие, одежду, продовольствие везем! Организованно, по плану склады взяли.

Вскоре подошли два бойца и передали приказ двигаться — впереди все спокойно.

— Не убег? — опросил Бескаравайный вернувшегося Юру.

— Охранял! — Юра показал морской наган и рассказал о своем открытии — японские патроны подходят.

— Баловство!.. Ну и башка трещит…

Въехали в Таракташ. Нигде ни одного огонька. Но людей, молчаливо стоящих на улицах вдоль стен, было немало. Кое-кто из них также молча подходил к прибывшим партизанам и жал руку.

Юре несколько раз казалось, будто он видел Юсуфа. Или показалось? Он громко позвал его.

Юсуф словно вынырнул из темноты:

— Ты звал меня? Что надо?

— Сейчас нас отпустят. Но я попрошу, чтобы меня оставили. Сходи утром к нам домой, скажи тихонько папе, что я у партизан. Пусть не беспокоится…

— А вас не отпустят… Я слышал разговор. Мулла и богатые запретили давать подводы. Дальше поедете.

— Правда? — обрадовался Юра.

Но Юсуф уже исчез.

Юра спросил Бескаравайного.

Тот подумал и сказал:

— Впереди Салы. Только нам ни большой шлях, ни Феодосия, ни Карасубазар, ни Симферополь ни к чему. Это не наши места. — Потом неожиданно спросил: — Что это за татарин?

— У нас работал. Хороший человек. Четыре Георгия. Звали в татарский эскадрон — не пошел.

— А ну, кликни кого из командиров.

Юра нашел того унтер-офицера, который спас его от Мышонка.

Бескаравайный посоветовал ему оставить тяжелораненого в Таракташе, у верного человека, и назвал Юсуфа. Тот ушел. Но как только колонна вышла из деревни, подводы остановили и раненого унесли. Юсуфа при этом не было.

Пока стояли, еще двое раненых с повозки перешли к своим на можару с сеном.

Бескаравайный перевернулся на другой бок и положил голову на подушку.

— Будто кувалдой по башке тарабанят. В случае чего, ты меня, браток, ежели засну, буди. Пригляди за моим конем, чтоб какой любитель чумбур не отвязал… Кинь ему сена… Арбуза бы соленого…

— Кровь у вас сочится, — сказал Юра. — Надо перевязать. — И, стараясь сделать это как можно аккуратнее, сменил окровавленную повязку.

— Трогай! — раздалась команда.

— Никуда не трогай! — закричал стоявший впереди Умар. — Сменить в Таракташе обещали! Дальше не поедем! Разгружайте!

Сзади тоже послышались голоса:

— Разгружай! Обещали до Таракташа!..

Из темноты донесся голос Мокроусова:

— Всех подводчиков ко мне!

Юра тоже подошел.

— Товарищи! — обратился к ним Мокроусов. — Татарские буржуи не дали подвод и запретили беднякам помогать нам, а ссориться с местным населением нам не с руки. Вы — народ трудовой, сознательный и должны понимать, что одно дело, когда вас мобилизуют возить что-либо беляки, а другое дело помочь своим. Разве вы за черного барона Врангеля и его банду помещиков и спекулянтов? Разъясняю — скоро вас отпустим. Дальше Садов не поедете.

— Обманешь! — с отчаянием в голосе крикнул Умар.

— Не обману. Мы уйдем в горы, а там, сами знаете, колесных дорог через хребты, где мы ходим, нет.

— А наших лошадей не возьмешь? — опросил Умар.

— Лошадей ваших не возьмем, — обещал командир. — А сейчас проголосуем, кто хочет ехать, а кто нет. Кто за то, чтобы помочь своим, поднимите руки!

— Товарищ командир, ты не слушай Умара. Мы поедем! — сказал кто-то из подводчиков.

— Поедем! — крикнул Юра.

— Что там голосовать, поехали — и все!

— Кому же тогда помогать, как не своим!

И все же командир, хотя и было темно, заставил проголосовать. Только Умар не поднял руки. Колонна двинулась дальше.

Часа через полтора остановились.

— Аджибей, немецкая колония!.. — пошло от одного к другому. Несколько бойцов отправились в селение.

Умар ушел в темноту. «Сбежал все-таки. Даже своих коней бросил», — решил Юра. Но вскоре Умар появился с большим ворохом сена в руках, бросил его к ногам лошадей, разнуздал их.

— Где взял? — быстро спросил Юра.

— Там! — махнул Умар рукой в темноту.

Убедившись, что его лошади дружно принялись за еду, он взял веревку и опять отправился за сеном. Юра сейчас же отвязал вожжи и поспешил следом. Стог душистого горного сена оказался в пятидесяти шагах от дороги. Юра сложил вожжи вдвое, свалил на них сено и поволок по земле. Серый уже издали показывал ржанием нетерпение. Юра разнуздал его, отпустил чересседельник, бросил ему охапку, вторую положил на задок повозки коню Бескаравайного и снова побежал к стогу. Он сходил еще два раза, разбудил Бескаравайного, помог слезть, расстелил сено на повозке, а сверху положил матрас, и хотел опять идти за сеном, но Бескаравайный его остановил:

— И так вздыбились, сидим, будто куры на насесте, как бы вниз отселе не загреметь.

— Не для себя стараюсь — для лошадей, — ответил Юра.

— Пущай едят, а будет речка — напоим.

Вернулись партизаны, ходившие в поселок. Принесли четыре винтовки, пять охотничьих ружей, три револьвера и пригнали отару баранов.

— У кого свободно? Кому положить?! — крикнул один.

— Сюда! — отозвался Юра.

Ружья и винтовки положили на повозку.

Прискакал верховой с донесением:

— Братцы, где командир?

Мокроусов стоял возле повозки, беседовал с Бескаравайным. Верховой доложил ему, что засада, оставленная повстанцами за Судаком на Феодосийском шоссе, дождалась беляков. Врангелевские части спешно шли на Судак. Засада неожиданно ударила по ним из пулеметов: по голове и хвосту колонны. Беляки разбежались, оставив много убитых, бросив подводы, боеприпасы и продовольствие.

— Отлично! — сказал Мокроусов. — Побольше переполоху наделать — наша задача.

— Подъем! Пошли! — разнеслась команда.

И подводы двинулись дальше.

Позади разгорелся пожар. Оказывается, партизаны подожгли сложенные вдоль дороги штабеля шпал.

Линия бушующего огня тянулась километра на два, причудливо освещая колонну повстанческого полка.

— Здорово горит! — радовались бойцы. — Жарко сегодня барону! Подпекает!

В темноте монотонное движение успокаивало. Теперь, когда отблеск пожара падал на людей, на повозки, Юре казалось, что невидимый враг следит за ними. На всякий случай он вытащил из-за пояса морской наган.

— Слушай, пацан, как тебя кличут? — спросил Бескаравайный.

— Юра.

— Ты чего крутишь у себя перед носом этой пушкой? Это ты брось! Еще ненароком в кого пальнешь или меня по голове саданешь. Так с оружием не обращаются.

Юра ничего не ответил. В самом деле, не мог же он ему признаться, что совсем не машет перед носом «пушкой», а целится в подозрительные темные пятна у дороги. Вдруг там засада? Выстрелы! Он — вперед: «Сдавайтесь!» Берет в плен генерала с военными бумагами, со всеми военными планами Врангеля. Когда-то, давным-давно, он мечтал захватить в плен Наполеона. А сейчас он, Юра, едет ночью в крымских горах вместе с отрядом и, уж конечно, будет воевать. Это не сон и не фантазия! Это факт. Лишь бы только не сразу отправили подводчиков, а дали повоевать. Он — красно-зеленый! Он будет мстить и за матроса-ревкомовца, и за тетю Олю, и за Никандра Ильича.

— Пепел Клааса стучит в моей груди! — вслух произнес он.

— Ты чего это? — опросил Бескаравайный.

— Уж очень все неожиданно…

— На войне завсегда так… Тяжелое дело! — сказал Бескаравайный как бы в раздумье.

Вдруг подводы остановились. Впереди слышался спор. Мокроусов приказал свернуть с шоссе на лесную дорогу, а Умар противился.

— Не поеду! Ты обещал ехать в Салы, а сейчас куда? — кричал он.

— Командир сказал: не дальше Салов, — напомнил чей-то голос. — Так оно и будет.

— Товарищи подводчики, кто поедет вперед, а то нам эти споры ни к чему! — громко крикнул Мокроусов.

Вызвались многие. Юра не стал ждать, объехал подводу Умара и поехал впереди. Вожжи он привязал за передок повозки. Серый шел по лесной дороге за пешими партизанами. Ветки задевали лицо Юры. Он все ждал, когда же будет засада, и даже устал от ожидания. Он то дремал, то просыпался и, когда Серый остановился, чуть не свалился с повозки.

2

Рассвет застал их в глубоком ущелье, на узкой лесной дороге, размытой ливневыми потоками. Куда ни посмотришь, деревья и кусты: дубы, грабы, ясень, кизил, боярышник. Местами на поросших травой склонах торчат каменные ребра. Слева, невидимая за деревьями, журчала речка.

— Стой! Дневка!.. — цепочкой побежало по колонне.

Юра, как и другие, свернул с дороги на поляну, под дуб, выпряг Серого и привязал его к повозке, а буланого — к дубу и задал обоим сена.

Бескаравайный спал, похрапывая. Повязка на его голове намокла, покраснела от крови. Будить или не будить? Пусть спит, намучился, решил Юра.

— Товарищи! — послышался голос командира роты. — Надо зарезать и освежевать двух баранов на варево. А ну, живее! Кто барашка разделает — получит шкуру.

Умар тут же поймал одного барашка и потащил его вниз. Один из бойцов схватил было второго, но тот вырвался и побежал. Юра, расставив руки, бросился ему наперехват. В этот момент чьи-то руки, протянувшиеся из-под куста, схватили барашка за задние ноги.

— Держи его, а то даст стрекача, как заяц!

Юра быстро обернулся на знакомый голос:

— Гриша-матрос?! Вот так встреча!

— Привязывай! Веревка на земле. Смотрю — и глазам не верю: сам сват мой собственной персоной! Ты как попал сюда? А где весь ваш экипаж? Сергей вроде и не собирался уходить из Судака.

Юра подсел к матросу, коротко рассказал обо всем и спросил:

— Где мы сейчас находимся?

— В урочище Суук-Су. Речка эта тоже Суук-Су. А тебе, того, тоже «суук»? [2]Замерз? Или, наоборот, в жар бросает. Дня через три, когда выяснится обстановка, вас всех отпустят. Нам столько подвод ни к чему.

— Я не хочу, чтобы меня отпускали. Я могу остаться. Скажи Мокроусову…

— Да ну?

— А куда мне спешить? Уроки нагоню.

— Ты о своих подумал?

— Юсуф сообщит, где я.

— А ты под пулю не спеши и не воображай, будто здесь охота на зайцев или гулянка. Придет советская власть — для вас, хлопцы, много дел найдется. А пока до свиданья. Пойду к своим…

Вернулся Умар с тушей барашка и шкурой. Он разрезал тушу, помыл каждый кусок в речке и стал раскладывать мясо по трем ведрам. В этот момент проходивший мимо Мышонок подхватил снятую шкуру и уже почти скрылся за деревьями.

Умар запричитал:

— Ай-ай, плохой человек!..

— Брось! — крикнул Мышонку Юра. — Эту шкуру дали Умару!

Он догнал Мышонка и схватился за шкуру:

— Командир обещал шкуру тому, кто барашка разделает!

— Ты что обижаешь, Мышонок, моего кореша? — раздался голос быстро появившегося матроса.

— Этот — твой кореш?

— Ага. Вместе охотились. Вместе Врангеля в плен брать будем.

— Думал занести шкуру Фросе в Эльбузлы. В хозяйстве пригодится…

— А ну, подойди!

Мышонок подошел к Грише, они о чем-то пошептались. И Мышонок протянул шкуру Юре:

— Бери, не жалко…

— Это не мне, Мышонок, это Умару, — сказал Юра.

— Какой я тебе Мышонок! Я — Машенок! Слушай сюда! Я прошел огонь, воду и медные трубы. Работал в цирке и в порту. Был у анархистов. Меня сам батько Махно боялся. Два раза меня вешали, три раза расстреливали, я сто раз бежал с тюрьмы. Я психованный, если меня заведут. А для своего кореша я всю молдаванку выверну наизнанку. Давай пять!

Пальцы у Мышонка были как железные.

Юра помогал Умару варить бараний суп в трех ведрах. Много таких ведер кипело под деревьями. Юра подкладывал дрова, солил, пробовал и был очень горд своей поварской самостоятельностью.

Когда суп поспел, Юра получил, как все, большую жестяную кружку вина, краюху пшеничного хлеба и стал черпать вместе с Умаром из большой миски горячий, душистый, крепкий бульон и куски баранины. После обеда он лег под повозкой и сразу же заснул.

Его разбудило требовательное ржание Серого. День клонился к вечеру. Жеребец нетерпеливо рыл копытом землю и успел вырыть большую ямку. Юра поспешил к своему любимцу, гладил его по шее, тихонько называл ласковыми именами. Серый негромко ржал и, тычась атласными губами в руку хозяина, просил, чтобы его напоили. Юра повел его к реке.

Конь сунулся губами в журчащую воду в одном месте, в другом, пока не нашел тихое местечко, и стал с удовольствием, не спеша пить. Несколько раз он поднимал голову, вздыхал и снова пил и пил, пока не раздулся, как бочка. Затем, стоя в воде, потянулся к зеленой траве на берегу. Юра привязал длинную вожжу к дереву — пусть пасется. Затем привел буланого, напоил и его.

На открытых горных лужайках трава в июле уже сохнет, а здесь, в тени, возле воды, было еще много зеленой травы. На другой день Юра так же кормил обоих коней, не выводя из реки. Было ясно, солнечно, безветренно. Спали на траве солнечные зайчики. Доносившийся сюда шум лагеря не нарушал, а усиливал впечатление лесного покоя.

Возвращаясь с Серым в лагерь, Юра встретил Гришу-матроса.

— Слушай, Гриша! — зашептал он с жаром. — В Аджибее у кулаков отобрали охотничьи ружья-централки. Красота! Ну, зачем они партизанам? Возьми два ружья — себе и мне. Мы ведь охотники. Попроси командира.

— Э, нет, браток… Распоследнее это дело — на войне о своей прибыли думать, барахолить. Мы воюем не за новые штаны себе. Заруби это на носу!

— Ну, если так нельзя, то давай сами смотаемся в колонию и реквизируем у кулаков.

— Совсем сдурел! Мы не бандиты. У нас — кто грабит, того к стенке. Понял? Нет, ум у тебя еще короток, к папе-маме надо тебя отправить.

Юра смутился, покраснел. Действительно, какие глупости городил… Он виновато посмотрел на матроса и нерешительно спросил:

— А немного овса Серому можно?

Матрос засмеялся, хлопнул Юру по плечу и скоро принес ведро овса. Юра свистнул, и Серый заржал в ответ.

Бескаравайный спал на матрасе, разложенном на земле под кустом, и что-то бормотал во сне. Лицо его раскраснелось.

Юра пошел искать фельдшера.

После ужина многие партизаны пошли к речке. Сняли пропотевшие гимнастерки, сапоги и с наслаждением, вскрикивая и взвизгивая от обжигающей ледяной воды, плескались в быстрых струях горной речки. Потом разожгли на береговой лужайке большой костер и запели любимую свою песню, сообща сложенную в отряде. Юра лежал на спине, смотрел в глубокое крымское небо с крупными ясными звездами. Порывы ветерка иногда обдавали его вкусным, приятным дымком костра. Чуть скосишь глаз — и видишь на фоне неба темные хребты гор. Юре было так хорошо, так хорошо, как никогда в жизни!

Партизаны пели. Запевал лихой разведчик Яша Хейф, феодосийский наборщик:

Мы очень долго голодали И спали в стужу на снегу. Походы часто совершали, Война была вся на бегу. Вдали трещали пулеметы, Лилася всюду кровь в горах, Повстанцев смелые налеты, У белых паника и страх. Мы знаем крымское подполье И всю работу в городах. Погибло много за свободу, Угрюмо смотрит Чатыр-Даг.

3

Разведчики доложили, что в Салах остановился карательный отряд белых с пулеметами и двумя пушками. На другой день в полдень комиссар отряда собрал подводчиков и обратился к ним с речью:

— Вот что, товарищи! Контрреволюционеры много брешут на красных, на советскую власть, на коммунистов. Даже капля камень точит… А я расскажу вам правду, какое сейчас международное и внутреннее положение, расскажу о нашем рабоче-крестьянском вожде — Владимире Ильиче Ленине. И тогда вы поймете, кто такие красно-зеленые, а точнее — бойцы повстанческих советских полков, потому что зелеными называет себя и шайка дезертиров в горах. Расскажу вам, за кого, за что мы воюем. Кто нас ненавидит, кто задушить нас хочет?.. Сами это знаете и видите: генералы, министры, князья, фабриканты, помещики, белоофицерская свора. А кто нам помогает, кто в наших рядах? Рабочие, крестьяне, солдаты, матросы, все народ трудовой. И еще большевикам помогают и многие большие ученые, доктора, учителя, агрономы. Они тоже трудящиеся люди. А теперь сами соображайте, за какой лагерь вам стоять надо: за генеральско-баронский или за народный?

Комиссар сидел под деревом, обняв руками колено, и, простодушно улыбаясь, спросил:

— Как вы думаете, почему разрушенная, голодная, холодная, раздетая Советская Россия не только разгромила отлично вооруженные, одетые, обутые, накормленные армии Колчака, Деникина, Юденича и других белых генералов, но и полчища Англии, Франции, Америки, Японии, Греции и других интервентов?

Никто не ответил. Юре комиссар нравился. Уж очень он доброжелательно и запросто, как старый знакомый, разговаривал. Юра сел так же, как он, поджав под себя левую ногу, а руками обхватил приподнятое правое колено.

— Почему, — продолжал комиссар, — в Германии, в Австро-Венгрии, Турции и других странах по примеру русского народа сбросили царей, королей, султанов и началась революция? Почему восстали французские военные матросы в Одессе и Севастополе и отказались воевать против нас?

И опять никто не ответил. А комиссар продолжал:

— Я не буду вас агитировать за советскую власть. Сами видите, особого труда не требуется, чтобы понять, на чьей стороне сила и правда. Ну, вот ты, например, — комиссар показал на Умара, — что ты знаешь о нас?

— Я — что? Я ничего. Сказали, зеленые забирают подводы… Ну, забрали и меня.

— Ну, а ты что слышал? — обратился комиссар к пожилому подводчику.

— Я скажу, что знаю, а вы, того, не рассердитесь?

— Говори откровенно.

— Говорят, что большевики продали Россию немцам и что будто зелеными командуют бандиты-каторжники.

— Неправда! — вмешался другой подводчик. — Я знаю. Зелеными командуют большевики-матросы Мокроусов и Папанин, что высадились в Капсихоре, и большевик Макаров, который обдурил генерала Май-Маевского и был его адъютантом.

— Ну, насчет того, кто кому продает Россию в розницу и оптом, мне вам нечего рассказывать. Вы в Крыму здесь насмотрелись сами, — еще мне расскажете… А насчет зеленых… Правильно! Мы, советские повстанческие полки, помогаем Красной Армии тут, в тылу у белых, освободить Крым, последний оплот контрреволюции. Врангель боится партизан и хочет, дурак, залучить нас к себе. Вот его воззвание. Слушайте! «Братья красно-зеленые! Протяните нам руки, и мы пожмем их. Все преступления, совершенные вами, прощаются». А Макаров ему ответил: «…Сумасшедший «стратег» Врангель! Вы пишете: …красно-зеленые, протяните нам руки, и мы их пожмем». Но как мы можем пожать ваши подлые, грязные руки, обагренные кровью рабочих и крестьян?! Жаль, что вашу гнусную авантюру не понимают солдаты и рядовое офицерство, втянутое в нее обманом. Мы-то их действительно примем, как братья, и гарантируем жизнь и будущее. Ваше же положение сейчас незавидное: красные подходят к Варшаве, на вашем фронте появляются все новые и новые части Красной Армии. Советская Россия разгромила всех врагов на всех фронтах. Остался только Врангель. Но приходит час расплаты с ним!

Товарищи солдаты, офицеры! Мы обращаемся к вам с последним призывом: покидайте ряды белых, идите в лес! Вы найдете там нас. Не дайте уйти приспешникам буржуазии, которые за вашими спинами грузят чемоданы, чтобы удрать за границу»…

Комиссар сложил листок и продолжал:

— Подписал это письмо Макаров.

— А Мокроусов?

— В тысяча девятьсот двенадцатом году царская охранка уличила Мокроусова, молодого матроса с миноносца «Прыткий», в революционной деятельности. И он бежал с подложным паспортом в Англию. Там он работал на шахтах, плавал на многих судах. А когда Мокроусов возвращался с китобойного промысла в Буэнос-Айрэс, он узнал о революции в России и через Японию прибыл в Россию. Партия прислала его в Симферополь. Он организовал из моряков Первый Черноморский революционный отряд, который сражался против Каледина на Дону, против немцев под Николаевом и Херсоном, против сейдаметовцев в Крыму.

— А зачем шпалы сожгли? — спросил кто-то.

— Шпалы сжигаем, чтобы не дать построить железнодорожную ветку Джанкой — Перекоп. Эта железная дорога нужна Врангелю для бронепоездов и подвоза снаряжения и войск. А дрова сожгли, чтобы белогвардейцам нечем было топить паровозы. Бешуйские угольные копи мы взорвали.

— А беляки снова лес нарубят! — сказал кто-то из подводчиков.

— Мы снова сожжем!

— А они снова нарубят!

— Снова сожжем!

4

К комиссару подошел молодой партизан в английской форме, без погон (теперь все были без погон) и, наклонившись, о чем-то негромко спросил.

— Не возражаю, товарищ Комсомол. Бери молодых. Беседуй.

Товарищ Комсомол позвал партизан и подводчиков помоложе и повел за собой. Они спустились к реке, расселись под старым тенистым дубом. Всего собралось шесть человек. Юра хорошо знал только Манаса, с которым дружил два года назад, с остальными же, хотя он и видел их в Судаке, знаком не был. Всем ребятам было на вид лет по шестнадцать-семнадцать.

— Пусть старшие говорят там, — начал партизан, взлохматив пятерней копну русых волос, — а здесь у нас будет свой разговор. Кто из вас знает, что такое эркаэсэм?

Собравшиеся недоуменно переглянулись. Партизан продолжал:

— Неужели никто из вас не слышал о комсомоле?

— Так это же ваша фамилия! — чуть улыбаясь, медленно подняв огромные ресницы, отозвался Манас.

Юра рассмеялся. Он знал от Сережи, что комсомол — это Коммунистический Союз Молодежи.

— Зачем смеяться? — лениво сказал Манас. — Его же сам командир назвал «товарищ Комсомол»…

— Ладно! — улыбнулся партизан. — Давайте знакомиться. Я секретарь комсомольской ячейки. Зовут меня Лука.

— Разве вы не партизан? — спросил один из подводчиков.

— Я комсомолец-партизан.

— А как вы стали комсомольцем и партизаном? — спросил Юра.

Лука засмеялся и сказал:

— Долго рассказывать… Но если интересно, как становятся… Сам я сын столяра. Учился в городском пятиклассном училище. Там ребята собирались вместе книги читать по домам, по очереди. Читали «Мать» Горького, «Спартак» Джованьоли, «Что делать?» Чернышевского, «Овод» Войнич…

— Вас тоже выдал священник, узнавший о тайном обществе? — спросил Юра. И добавил: — А Джемма у вас была?

— Нет, все иначе! — засмеялся Лука. У него были ровные белые зубы, и смеялся он так, что все тоже заулыбались.

— Читали книжки Рубакина о науке, о прошлом нашей планеты, о первобытном человеческом обществе. Потом достали несколько толстых книг «Земля и люди» Реклю с замечательными картинками. Дальше — больше. Мы собрали много книг и давали их читать ребятам. Свою библиотеку мы назвали «Буревестник». Кто-то принес «Коммунистический Манифест» Маркса и Энгельса. Прочитанные книги обсуждали. Создался кружок. Конечно, все мы мечтали о героических подвигах во имя народа. А в это время брали на войну всех — и старых и молодых. Я пошел в школу прапорщиков, окончил, сбежал от беляков и стал подпольщиком. Однажды спал я дома на чердаке. Дом окружили белогвардейцы. Я уложил офицера из нагана, вылез на крышу и удрал. Пробрался к партизанам… Так вот насчет эркаэсэм. Буква «р» значит российский, «к» — коммунистический, «с» — союз, «м» — молодежи: Российский Коммунистический Союз Молодежи! А в разговоре называется «комсомол». Его главная задача помогать Коммунистической партии строить советскую власть и защищать ее от врагов. Значит, вы ничего не слышали о комсомоле?

Все промолчали.

— Ну и ну! Придется начинать с самого начала.

Лука нахмурил мохнатые брови, всем своим видом подчеркивая сложность задачи, выпавшей на его долю. На его щеках выступил румянец, большие серые глаза блестели.

— Коммунисты, большевики — самые храбрые и бескорыстные борцы за благо народа, за рабоче-крестьянскую власть. Молодость не мешает быть такими же сознательными, такими же храбрыми и честными. В истории много примеров отваги подростков и юношей из народа. Они участвовали во французской революции еще сто тридцать лет назад, в Парижской коммуне — пятьдесят лет назад, в русской революции девятьсот пятого года…

Лука рассказал, что в дни Парижской коммуны даже двенадцатилетние ребята храбро воевали в батальонах национальной гвардии. Особенно отличились подростки Эрнест и Феликс Дюан — они бросились в штыковую атаку и захватили баррикаду. Горнист-подросток обнаружил, что версальцы устроили засаду на одной из баррикад. Версальцы его поймали, приказали сдаться и молчать. А он протрубил своим сигнал и тут же пал, сраженный пулями.

…Революционные армии всегда и везде превосходят противника воинской доблестью, патриотическим воодушевлением. Во время Великой французской революции голодная, разутая и плохо обученная народная армия выгнала интервентов из Франции, разгромила свою контру. А почему? Каждый ее солдат, ради того чтобы отстоять завоевания революции, не задумываясь, жертвовал собой. Он сражался за народ, за свободу. Поэтому, когда белогвардейцы твердят о том, что наша Красная Армия плохо одета, голодает, плохо обучена, всегда вспоминайте уроки истории…

И тут Юра не вытерпел и быстро, чтобы не прервали, выпалил:

— В Отечественную войну тысяча восемьсот двенадцатого года у нас подростки тоже воевали в ратном ополчении и проявляли чудеса храбрости.

— Правильно. Только тогда защищали Россию от нашествия Наполеона, а Владимир Ильич Ленин призывает нас воевать за Советскую Россию, за рабоче-крестьянскую власть, за диктатуру пролетариата. Наш лозунг: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Они нам помогают, а мы помогаем им.

Потом Лука отвечал на вопросы, а вопросов было много: как же так, Ленин не рабочий и не крестьянин, а за революцию? Как узнать, предан ли подросток революции? Может ли комсомолец ходить в церковь, если его родители заставляют? Можно ли вступить в комсомол по секрету от отца? Могут ли дивчата вступать в комсомол? Если свадьбы отменяются, то как же тогда жениться или выйти замуж?

Юра спросил: дают ли комсомольцам оружие? Вместо ответа Лука похлопал по кобуре своего пистолета, как бы говоря: «Видишь?».

Все для Юры было новым. Больше всего его воображение увлекли революционные взрывы во многих странах. Лука говорит, что даже в таких странах, где она пока еще не «бушует», она вот-вот разразится. Там уже стачки, забастовки и вот-вот начнется вооруженное восстание. Во всяком случае, если пока и не началось, то грянет после разгрома белых. И они, комсомольцы, поедут в далекие страны — в Африку, Индию, Мексику — помогать своим братьям по классу отрубать голову гидре контрреволюции.

«Колониальные народы восстанут и сбросят ярмо колониализма». Юра вспомнил, что когда-то индийским повстанцам капитан Немо помогал освободиться от владычества англичан.

И Юра «зажегся».

Увлекшийся Лука красочно описывал, как молодые венгры боролись за Советскую Венгрию, как молодые немцы боролись за Советскую Германию, как молодые арабы восстают против поработителей. Послушать его — всемирная революция уже началась, теперь главное — не опоздать.

— Если поедем в Индию, — спросил Юра, — лошадей где оставим? Лучше их отвести домой, а уже потом ехать.

Услышав это замечание, Лука замолк, потом сказал, что, прежде чем ехать в Индию, надо освободить Крым, сбросить белых в Черное море, разбить белополяков, а уж потом самые боевые из комсомольцев, преданные международной революции, поедут каждый по своему выбору: хочешь — в Южную Америку, хочешь — в Северную, в Австралию, в Индию — куда угодно!

Юра тут же попросил, чтобы его послали в Индию. Он очень любит эту страну, а по-индейски говорить быстро научится.

— Не по-индейски, — поправил Лука, — индейцы живут в Америке, а по-индийски.

Тут пришло время ужина. Ни в этот вечер, ни на другое утро Юра не мог думать ни о чем ином, только о том, как он поедет помогать индийским повстанцам. Он увидит Индийский океан, Гималаи, Бомбей, священную реку Ганг. Словно Ким, тот самый мальчишка, ставший английским разведчиком, о котором писал Киплинг. Но ведь Ким — за англичан! Значит, он враг индийцев. А сам индиец?! Нет, полуиндиец-полуирландец. А потом, национальность не играет роли, главное — чью сторону держит человек. Юра вспомнил картину Верещагина «Расстрел сипаев»: сипаи — индийцы-партизаны — привязаны к жерлам пушек, а английские солдаты стоят наготове с запалами.

5

Юра уже два раза подходил к Луке, чтобы поподробнее разузнать, как должна делаться мировая революция в такой стране, как Индия. Комсомольскому секретарю было некогда, поэтому он отвечал как можно короче: «солидарность мирового пролетариата», «свергают помещиков», «революционная стратегия»…

Зато Мышонок, маленький, юркий Мышонок, которого некоторые партизаны называли «анархист», знал все это совершенно точно.

— Что надо? Собрать братву, пулеметы на тачанки. И даешь мировую революцию! Контриков — к ногтю! Да здравствует всемирное народное правительство! Нет, заврался, никакого правительства не надо! Сам слышал, как один говорил: отомрет государство и государственная власть, и не будет ни милиции, ни судов. Полная свобода! Долой частную собственность! Твое — мое! Долой семью! Хочешь — любишь, хочешь — нет, у солдата денег нет! Все пьют, все песни поют! К черту богов! Даешь мировую революцию!

Проходивший мимо Мокроусов услышал разглагольствования Мышонка, подошел и сказал:

— Ты что пацану голову морочишь своей анархистской чепухой?

— А разве при коммунизме не все будет общее?

— Ты мне лучше скажи, если все станут только пить, петь и жрать, то когда же люди будут пахать, сеять и печь хлеб. Что пить и жрать будешь? Да, насчет выпечки хлеба… Поди-ка посоветуйся с Бескаравайным, у кого в Эльбузлах выпечь хлеб для отряда.

— За что такое недоверие рабочему классу, товарищ командир? Это у меня раньше анархизм был, а сейчас я самый сознательный и за мировую революцию свою единственную голову не пожалею. Бескаравайный ни Фроси, ни Дуси не знает. Осечка получится. Я смотаюсь к бабенкам, привезу муки и скажу: «Айн-цвай-драй, чтобы был хлеб по щучьему велению!» И сразу сюда привезу.

— А помнишь тот раз?

— Братишка! Я же ясно сказал — «сразу сюда». Конь о четырех ногах и то спотыкается. Пошли меня, и сальдо будет в нашу пользу. Мне это пара пустяков…

— Хорошо! Посмотрим! Вернешься — сразу же явишься ко мне, доложишь. А за хлебом поедешь с Бескаравайным. Не спорь! И еще Сандетов поедет. Дождешься ночи и иди договаривайся.

— Беляки еще не получили из-за границы такой бинокль, чтобы меня днем увидеть. Я как та невидимка. Раз — и в дамках!

— Иди, но предупреждаю…

— Испаряюсь!..

«Мышонок, — подумал Юра, — как полковник Жерар у Конан-Дойля. Такой же маленький, хитрый и быстрый».

— «Ту би ор нот ту би, зет из зе квесчен?» — громко сказал Юра, когда привел Серого с водопоя.

Серый отдохнул и «играл».

— Ты что бормочешь? — спросил Лука, беседовавший с Бескаравайным.

— «Быть или не быть, вот в чем вопрос?» — так говорил Гамлет, принц датский. Если ехать в Индию, то что делать с Серым? Вот в чем вопрос!

— Слушай, друже, тогда меня занесло. И мне уже влетело от командира за «мировую революцию». Собери ребят, и я расскажу вам о наших крымских делах.

И снова они сидели под тем же дубом.

— Еще до войны служил в Симферополе в солдатах, — рассказывал Лука, — молодой паренек, бывший рабочий, сообразительный, грамотный — за четыре класса реального экзамены сдал. И самообразованием занимался. Началась война, много младших офицеров поубивало. И вот вызывает начальство этого солдатика и предлагает идти в школу прапорщиков. Через полгода он командует взводом, а потом и ротой на румынском фронте. Подружил с солдатами, познакомился с большевиками-подпольщиками. Началась революция. «Долой войну за интересы царя и капиталистов!» — провозгласили большевики. И прапорщик распустил свою роту по домам, а сам махнул в Крым, на революционную работу… В апреле восемнадцатого года молодой большевик в офицерской форме без погон, с мандатом областного военно-революционного штаба в кармане, шел по улице. И вдруг натыкается на белогвардейских офицеров. «Кто вы такой?» — спрашивает штабс-капитан Турткул, палач у полковника Дроздовского. Ну, а кто такие дроздовцы — вы сами знаете. Самая свирепая банда душителей советской власти, самая оголтелая офицерская дивизия белых. Что бы вы сделали на месте молодого большевика?

— Убежал бы! — сказал Коля, один из подводчиков.

— Выхватил бы наган и офицеров уложил! — заявил Юра.

Остальные промолчали.

Лука, улыбаясь, посмотрел на него.

— Он поступил хитрее. Он козырнул и доложил: «Штабс-капитан сто тридцать четвертого Феодосийского полка Макаров». Он действительно раньше служил в этом полку на румынском фронте, но прапорщиком. «Почему без погон, где документы?» — спрашивает белогвардеец. «Господин капитан, какие документы и погоны, если кругом красные?! Пробираюсь с трудом, чтобы быть там, где решается судьба России. Только здесь мое место!» Нашелся один офицер, который подтвердил, что знает его по румынскому фронту. И попал молодой большевик Павел Макаров в адъютанты к самому генералу Май-Маевскому — правой руке Деникина. Ну что бы вы делали на его месте? — опять задал вопрос Лука.

— Убил бы генерала! — объявил Коля.

— Сообщал бы военные секреты своим! — сказал Юра.

— Убить неумно, — заметил Лука. — А вот военные планы белых, секреты он действительно сообщал советскому командованию через брата, которого устроил к Май-Маевскому ординарцем. А главное, он мешал Май-Маевскому, войска которого наступали на решающем направлении: Орел — Тула — Москва, командовать своей армией. А как? Генерал был пьяницей, и Макаров использовал эту его слабость. Генерал был очень самолюбив, и Макаров это тоже использовал. Генерал был бабник, Макаров использовал и это. Макаров ссорил деникинских генералов между собой, натравливал их друг на друга. И тогда за неудачи Май-Маевского сменили и назначили Врангеля. А Май-Маевский уехал в Крым, и Павел Макаров с ним. Богатая и красивая молодая женщина, полюбившая Макарова и тоже переехавшая в Крым, предлагала ему уехать с ней за границу. Однако Макаров, верный революционному долгу, отказался. Потом Макаров ушел в горы, создавал партизанские отряды, не давал жизни белякам. Врангель приказал во что бы то ни стало доставить его живым или мертвым и назначил за него крупную награду. В январе этого года должно было начаться вооруженное восстание в Крыму. Контрразведка через агента выследила в Севастополе штаб восстания во главе с Владимиром Макаровым, братом Павла, и расстреляла весь подпольный штаб. Организовался второй подпольный комитет большевиков. Провокатор Мацкерле, по кличке «Барон», выдал и их контрразведке. Этого мерзавца мы поймали и расстреляли в балке.

— А когда самого Макарова арестовали, то он бежал из Севастопольской крепости, — дополнил Юра.

— Да. А откуда ты знаешь?

— Слышал. Народ говорит. Смелый, говорят, отчаянный!

— Вот какие у нас командиры. Чтобы сорвать заготовку шпал для постройки железной дороги, Макаров решил захватить присланные на это деньги. Партизаны явились в контору. Макаров выдал себя за контрразведчика из Севастополя и под видом проверки номеров серий присланных кредиток заставил отдать ему десятки тысяч рублей, ну, и оружие, конечно. А деньги — подпольному комитету.

— Вы же сказали, что подпольный комитет партии разгромили, — напомнил Юра.

— Создали другой… Да их не один, как и партизанских отрядов… Сейчас многие мелкие партизанские отряды сливаются в крупные. Нас уже несколько полков. Скоро с нами сольется Степной партизанский отряд. Им командует перебежавший от Врангеля штабс-капитан Бродский.

— Степной отряд? — выкрикнул Юра. — Бродский?

— А что тебя удивляет? Партизаны есть и в горах, и в городах, и на берегу, и в степи.

— Капитан Бродский — врангелевец, белогвардеец!

— Ну и что? Как-то мы встретили переодетых офицеров. Спрашиваем: куда? Туда, отвечают, где настоящая Россия. Они ушли из врангелевской армии и хотели укрыться у рыбаков, чтобы перебраться в Советскую Россию. Мы взяли с собой их и их товарищей, притаившихся в кустах. Думаем: верить им или нет? А ночью явился Иван Пашков и спрашивает: «Офицеры появлялись? Они люди честные, и послал их подпольный комитет большевиков».

— Значит, правда, что партизанским отрядом командует Бродский?!

— А тебе не все равно? — Лука снисходительно засмеялся.

Но Юра уже вскочил и быстро зашагал в сторону.

— Эй, куда ты? Я еще не кончил! — крикнул ему Лука.

Но Юра шел, опустив голову, не оглядываясь.

6

Поглощенный своими мыслями, Юра подошел к кустам, возле которых оставил Серого с повозкой. Ни повозки, ни лошадей, ни Бескаравайного не было. Перепуганный, он бросился к реке. Стреноженные лошади паслись вдоль берега, а неподалеку, привалившись спиной к дереву, полулежал Бескаравайный. Неуклюжее сооружение из бинтов и ваты, сделанное на его голове Юрой, грязно-черное от пыли и крови, сменила аккуратная, легкая снежно-белая повязка. Выглядел он совсем здоровым. Рядом с ним сидели два партизана. Одного из них Юра видел с Бескаравайным на перекрестке в Судаке. Второй — огромный, рыжий, в фуражке на затылке, — с увлечением о чем-то рассказывал. Заметив подошедшего Юру, он резко оборвал рассказ, вскинув на него злые, прищуренные глаза. Последние его слова, которые Юра расслышал, были: «…так что теперь наши станичники не дюже в почете!».

Другой партизан — тот, который раньше видел Юру, — тоже смерил хлопца подозрительным взглядом и сказал:

— Шел бы ты, милок, отсель, не мешал бы нам про меж себя толковать…

Юра отбежал к ручью и сел на каменистом берегу, свесив ноги. Он все еще не мог прийти в себя. «Гога Бродский перешел на сторону советской власти? И этому верят? Какая чушь! Но я-то знаю, что это невозможно!».

Подошел Бескаравайный.

— Что ты бормочешь, как сыч? Бубнишь: «черт». Обиделся на Петра? — обратился он к Юре.

— Да нет, другое… Так…

— Чудачок ты!

— Вы же скрытничаете! Прогоняете. Значит, не доверяете. Так чего же я!.. — От волнения Юре трудно было говорить.

— От чудак-рыбак! Ну, что тебе, молодому, в наших казацких делишках?

— Ага! Значит, вы считаете меня мальчишкой, да? А кто вам про две роты на Ферейновской горке сообщил? Кто вас вез и голову вам перевязывал?! Кто сторожил вашего коня?

— Ну, чего нам лясы точить? Про все про это, про что мы говорили, писалось в нашей газете «Донской вестник», а когда Врангель ее закрыл, то в «Голосе Дона».

— А почему казачьи газеты закрыли?

— Ты как тот репей! — Бескаравайный опустился на траву и, потягивая цигарку и позевывая, заговорил лениво.

Из его слов Юра понял, что деникинское войско состояло из двух армий: добровольческой и донской, из донских казаков. Кроме того, были еще кубанские казаки, у которых тоже свои генералы. Когда деникинцы драпали из Новороссийска в Крым, то добровольцы захватили почти все суда. Почти двести тысяч деникинцев бежало! Казаков погрузилось немного, да и тем пришлось бросить лошадей, а многие даже остались без оружия. Он, Бескаравайный, хоть седло спас, а вообще жаль, что не остался там. Начальство донских казаков — атаман и Войсковой круг — удрало со всей казной на пароходе «Дунай» в Турцию, в Константинополь. Среди казаков, которых привезли в Евпаторию, начались разговоры, что надо помириться с советской властью, вернуться в родные станицы, так как даже дураку ясно, что война проиграна, за большевиков — народ! В Красной Армии, в коннице Буденного было много донских казаков, так что тем казакам, которых привезли в Крым, приходилось воевать против своих же станичников.

В казачьей газете «Донской вестник» была напечатана статья о необходимости примирения казачества с Советской Россией. Врангель закрыл газету…

Бескаравайный с товарищами и группой казачьих офицеров плюнули на Врангеля и ушли из поселка Саки, рассчитывая пробраться на Дон. Это им не удалось, и после многих мытарств одни решили вернуться к белогвардейцам, а другие, в их числе и Бескаравайный, пристали в деревне Товель к партизанам. Павло же с группой казаков перебежал из врангелевской армии недавно. Он рассказывает, что Врангель задумал высадить десант казаков где-нибудь поближе к Дону и поднять восстание казаков против Советов.

— Только эта затея зряшная, — закончил рассказ Бескаравайный. — Казаков поумнее к Семен Михалычу Буденному тянет… А ты зря взбучился! Никаких секретов у меня нет.

— Меня не это обидело, а почему Лука мне не верит. Я говорю: «Белогвардеец Гога не такой, чтобы перейти на сторону советской власти», а Лука отвечает: «Почему ты так думаешь, перешли же к нам честные офицеры!» Так то честные!

— Это что за Гога? — как бы нехотя спросил Бескаравайный.

— Штабс-капитан Гога Бродский, который командует Степным партизанским отрядом…

— Степным? Это тем отрядом, который с нами будет соединяться?

— Ага! Этот Гога в восемнадцатом году, когда немцы входили в Крым, заманил в Алушту советское правительство Таврии. Ответил им по телефону, что в Алуште советская власть и путь на Феодосию свободен. А когда они приехали, расстреляли их. И сам Гога тоже расстреливал!.. Слушайте, об этом же знает Гриша-матрос. Вы его спросите!

— Да ты понимаешь, чего наговорил, а?! — Бескаравайный уже не зевал, а пытливо, даже сердито смотрел на Юру.

— А что здесь не понимать?! Гога Бродский никогда, никогда не перейдет на сторону советской власти! Он сын богатого помещика в Екатеринославской губернии и против революции.

— А ну, пойдем к командиру!

Бескаравайный легко встал, и они зашагали к большому шалашу.

Командир выслушал Бескаравайного.

— Интересно! — сказал он. — И откуда ты, хлопец, живя в Судаке, знаешь о том, что творится в степи? Да еще у партизан? Ты садись. Говори не спеша. Обстоятельно.

Юре очень нравился командир: разговаривает не свысока, как равный с равным. И Юра рассказал все, что знал о Гоге.

— Только я о Степном отряде ничего не знаю. Я знаю Бродского и его семью. А его фамилию назвал Лука. Будто он командует этим отрядом…

— Тут только одна заковыка, — сказал Бескаравайный. — С чего б это гимназер двадцати одного года вышел в штабс-капитаны?

— Я же сказал вам, что он в восемнадцатом году в Алушту советское правительство Таврии заманил и сам участвовал в расстреле. Его тогда сразу же сделали поручиком… А потом пошло.

— Ладно! Проверим. За сведения спасибо! — объявил командир. — Только ты обо всем этом никому ни пол слова. Обещаешь?

— Обещаю. А за овсом и сеном можно съездить?

— Сколько ты привезешь на рессорной повозке?! Я можару пошлю.

— Ну как? — спросил Юра уже поздно вечером, когда Бескаравайный, стащив с повозки матрас и подушку под дерево, укладывался спать.

— Здоровый…

— Я спрашиваю о Степном отряде.

— Разведают. Если этот партизанский отряд — белогвардейская липа, то ты уберег нас. Понимаешь?

Глава IV. НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА.

1

Утром к Юре подошел Сандетов и передал ему приказание командира хорошенько накормить коня и быть готовым к выезду. Поедут Бескаравайный, Мышонок, Юра и Сандетов, за хлебом. Отсюда возьмут муку.

— Много? А то Серый не довезет, — спросил с беспокойством Юра. — И овса нет.

— Овес ночью привезли. Пойди возьми. А поедешь не один ты — отсюда муку, а оттуда хлеб повезет пароконная подвода. На повозку сядут люди.

В путь тронулись, когда стало темнеть.

— Присохло, как на собаке, — сказал, усмехнувшись по поводу своей раны, Бескаравайный, снимая с головы белую повязку.

Мышонок был очень возбужден, рассказывал всевозможные истории, хлопал Юру по плечу, по груди, по спине.

Начался подъем на перевал. Местами горная дорога шла ущельем. Чтобы не нарваться на засаду, вперед пустили легкую повозку с Юрой, а в ста шагах позади ехали на подводе партизаны. Уговорились, что, если Юра заметит людей, он должен громко гикнуть, погоняя коня.

Ночь безлунная, светят только звезды. Справа и слева крутые голые шиферные скалы. Наверху — темные силуэты, пойди разбери, что это — низкорослые деревья или притаившиеся солдаты? Юра до боли напрягал глаза: что, если он прозевает и сверху дадут залп? Вон там слева три фигуры. Он закричал на Серого. Но когда подъехал ближе, увидел, что это кусты. Ветер шевелит ветки, а кажется, что крадутся белогвардейцы… Когда Юра в третий раз объявил ложную тревогу, запыхавшийся Мышонок догнал его и зло сказал:

— Ты что? Псих? Чокнутый? Ты зачем нас на пушку берешь? Мы — стреляные, не боимся, а ты, обезьянья морда, от страха каждый куст за беляка принимаешь. Знали бы мы, что ты такой трус, не взяли бы. Если ты и дальше будешь паниковать, гад буду, если фонарей тебе не наставлю!

Юра решил доказать, что он не трус. Раз двадцать он пугался — даже пот прошибал. Но он все же не подавал сигнала, хоть и ждал выстрела в грудь, и было мучительно трудно ехать молча и держаться так, будто все спокойно. Наконец Серый вывез повозку на перевал, и вдали за поляной показались огоньки села. Юра облегченно вздохнул. Бескаравайный, Сандетов, Мышонок снова сели на повозку.

— Это Салы? — спросил Юра.

— Эльбузлы! Прибавь ходу! — весело объявил Мышонок. От нетерпения ему не сиделось.

— До Салов еще несколько верст, — пояснил Бескаравайный. — Я проехал всю эту шосу — от Феодосии на Симферополь. Хотел определиться на работу. В Карасубазаре директор сельскохозяйственного училища Прокоп Федорович Вовк брал было меня на конюшню, да тут Врангель опять объявил мобилизацию. Пришлось деру дать.

За версту до Эльбузлов Мышонок скомандовал повернуть на полевую дорогу. Остановились за кустами, не доезжая села. Село было малюсенькое — десятков пять домов, не то что в степной Украине, где вдоль балки белеют сотни, тысячи хат. Мышонок побежал на разведку. Но обратно явился не он, а молоденькая женщина, почти девочка.

— Жора прислал за вами.

— Кто это такой Жора и кто ты такая? — насторожился Бескаравайный.

— Да Жора ж ваш, маленький…

Вмешался Сандетов:

— Это Дуся, своя. Два года назад вышла замуж в Севастополе, а ее мужа контрразведчики на третий день после свадьбы забрали.

— Завелся! — сердито сказала Дуся, вспрыгнула в повозку и отобрала у Юры вожжи.

— Тоже мне фон-барон, не мог сам явиться доложить! — ворчал Бескаравайный. — Что в станице?

— Сейчас белых нет. Были позавчера. Злющие-презлющие! Ходят по домам с обысками и тащат все, что ни попадется. Мне, Фросе и другим молодкам пришлось в лесу хорониться.

— Хлеба напекли? — поинтересовался Бескаравайный.

— Напечь-то напекли, да не всё хорошо спрятали, и каратели заграбастали. Только вы не беспокойтесь. Допекаем. Пока в селе будете, поспеет, — успокоила Бескаравайного Дуся.

Повозка, а за ней пароконная подвода въехали в открытые ворота.

— Явление героев народу! — с театральной напыщенностью объявил Мышонок, выходя на крыльцо.

Бескаравайный держал винтовку наготове.

— Идите в хату! — пригласила Дуся, разнуздывая Серого и привязывая его к кормушке с сеном. Юра опустил чересседельник, ослабил подпругу и пошел вслед за другими.

— А ты что же не идешь? — спросил он по пути подводчика с можары.

— Еще коней сопрут! Эй, хозяйка, а где тут сено?

— Вон стог, возле сарая.

Юра вошел на крыльцо дома, крытого черепицей.

2

В большой, чисто выбеленной комнате с дощатым полом подвешенная к потолку лампа с абажуром освещала стол, уставленный всякой снедью. Весь левый угол занимала широченная кровать с множеством взбитых подушек в узорчатых наволочках. У стены напротив стоял комод с зеркалом. Над кроватью на ярком ковре красовалась гитара, на других стенах висели фотографии. Все три окна были наглухо закрыты наружными ставнями, и в отверстия железных ставенных полос, что выглядывали из оконных рам, всунуты шкворни. Бескаравайный заглянул на кухню, в кладовую и только тогда снял фуражку и сел на лавку. Но винтовку поставил рядом.

— Окна куда выходят? — осведомился он у Дуси, которая непрерывно бегала из комнаты в кухню.

— В сад! А за садом поле, — ответила Дуся, пододвигая стулья к столу.

— Тогда шкворни с болтов долой! Дверь у вас одна?

— Шкворни я сниму, — отозвался Мышонок. — Только ты, казак, не беспокойся. В случае чего, нас предупредят.

— Береженого бог бережет!.. А это что?.. Зачем?..

Вопрос относился к вошедшим в комнату. Дуся, улыбаясь, несла в объятиях четвертную самогона. За нею низенькая толстушка шла с четвертью вина.

— Даешь жизнь! Есть чем горлышко промочить! — восторженно закричал Мышонок и широко развел руками, словно раскрывая объятия.

Бескаравайный разгладил усы и крякнул. Сандетов бросился помогать ставить четвертные на стол.

— Прошу за стол, дорогие гостюшки! — пригласила Дуся, ставя на стол еще четверть. — А ты что стоишь? Садись. Как тебя зовут?

— Юра.

— Садись рядом со мной. — Она ласково улыбнулась, показав ровные белые зубы.

Юре было приятно смотреть на нее.

— Одну четвертную оставьте, — сказал Бескаравайный, — а остальные долой. И вот что — на выпивку не наваливайтесь… Сами должны понимать.

— Пей, да ума не пропивай, — поддакнул Сандетов. Желваки на его худой шее заходили, кадык тоже.

— Ты чего хочешь? — спросила Дуся.

Юра осмотрел стол: жареная свиная колбаса с кислой капустой, яичница, сало, холодец, салат из помидоров с луком, пирожки — многое из этого он давно уже не пробовал.

— Колбасы! — прошептал он и обвел языком запекшиеся губы.

— Фрося! — представила гостям свою подругу Дуся, показывая на низенькую толстушку.

Мышонок налил всем в стаканы самогона.

— Юре — виноградного вина! — объявила Дуся и сама налила ему стакан из другой четверти.

— Девочки, подставляйте стаканчики, а то будет поздно! — покрикивал Мышонок, больше всех обрадовавшийся представившемуся случаю выпить.

Женщины сначала отказывались, потом выпили «за победу», «за то, чтобы белым скорый конец пришел».

Бескаравайный каждый раз, перед тем как выпить, браво разглаживал усы, а выпив, крякал и смачно закусывал.

— Наше дело, — говорил Бескаравайный, — беляков в море скинуть, а ваше — помогать нам. Вы перекажите, чтобы мужики не сполняли трудовой повинности, дров не заготовляли, скрывались от мобилизации.

Юра предложил позвать второго подводчика.

— Не надо, — возразил Бескаравайный, — пусть покараулит. А отнести, поесть ему надо.

Фрося наложила полную миску всякой снеди. И Юра отнес ее подводчику.

— Ну, пора и честь знать! Где ваши паляницы? Куда муку сгрузить? — Бескаравайный встал с раскрасневшимся лицом.

— Кто же от такого добра уезжает! — запротестовал Сандетов.

— «Нам некуда больше спешить…» — запел было Мышонок, но сразу же смолк, будто поперхнувшись.

Бескаравайный так посмотрел на него, словно это был самый ненавистный враг. Но Мышонка не так-то легко было пронять.

Ударив себя в грудь, он поднял руки к потолку и, снизив голос, насколько было возможно, подражая дьякону, произнес нараспев:

— Господи боже! Все помню! Не пронзай меня глазами насквозь! Жора всегда готов на жертвы ради революции!

Муку завезли в соседний дом. Здесь же взяли соломы, устелили ею дно можары и ее почти двухаршинной высоты деревянные бока, а на солому уложили первые двадцать буханок еще теплого хлеба. Потом заезжали за хлебом еще в несколько дворов.

— А остальные придется подождать, — объявила Дуся.

— Долго? — Бескаравайный нахмурился.

— Часа полтора. Может, чуточку побольше. Он еще горячий. С пылу с жару нельзя навалом везти — сомнется. Надо дать остыть.

— А если каратели наскочат? — рассуждал вслух Бескаравайный.

— Я тут все тропки знаю, — успокоительно сказал Мышонок. — Да и Шурка, — он кивнул на Сандетова, — тоже знает. В случае чего — через поле прямо в лес.

— Не пропадем, — подтвердил Сандетов. — Как учуем, тропинками уйдем!

— А хлеб? — зло спросил Бескаравайный.

— Можару отправим сейчас, — посоветовал Сандетов, — а остальной на повозке довезем, а сами пешком пойдем. Хочешь, сам поезжай на можаре, мы догоним.

— Хлеба много еще? — спросил Бескаравайный.

— Паляниц шестьдесят! — быстро отозвалась Фрося.

Казак от огорчения даже крякнул.

— На повозке не довезете — рассыплете!

— А если в мешках? — подсказал Сандетов.

— Ты, Федя, уматывайся с готовым хлебом! — посоветовал Мышонок. — А мы дождемся остального и — как из пушки. Пара пустяков!

— К чему ты это зачинаешь? Думаешь, ежели у меня голова раненая и болит, так не понимает? Я уеду, а ты за стол и полную анархию разведешь?

— Думаешь, только один ты сознательный! — быстро возразил Мышонок, искусно разыгрывая обиженного. — А про женщин, которые нам хлеб пекли, забыл? Приедут каратели и найдут у них столько хлеба — что им говорить?

Бескаравайный помолчал, хмуря брови, потом сказал:

— Значит, так! Я повезу хлеб на можаре. Ты, Сандетов, останешься за старшего. Не волынься туточки, не жди, пока хлеб остынет, грузи его спорше. И гоните, штоб вам этот хлеб боком не вылез!.. Только коня не запалите… И штоб больше не пить! Одуреете.

Затем, повернувшись к Мышонку, с угрозой в голосе добавил:

— Слышишь, ты, анархист?!

— Капли в рот не возьму! — с трудом скрывая радость, поспешил отозваться Мышонок.

— Ты мне не скалься! Не выполнишь, я тебе таких чертей всыплю!

— Брось бузить, Федор, не маленькие! — огрызнулся Мышонок.

— Вот что, «не маленькие»! Раз вы здесь задерживаетесь, пущай Дуся кликнет мужиков, которые не контры. И вы с ними погуторьте по-хорошему — кто мы, чего добиваемся, штоб шпалы и дрова не заготовляли, трудповинности не сполняли.

— Если не спят! — обещал Мышонок.

3

Еще не затих скрип колес можары, а Мышонок, грозя кулаком вслед уехавшему Федору, захлебываясь, как ребенок, от радости, что наконец-то его оставили без присмотра, звал всех к столу:

— Мешок смеха! Я свою свободу не продавал! Пошли! Эх и гульнем!..

И вот все они опять в той же комнате. Фрося начала песню, все подхватили, в руках у Дуси появилась гармонь.

Хазбулат удалой, бедна сакля твоя, Золотою казной я осыплю тебя…

Юра старался петь громче всех.

— К черту «Хазбулата», даешь «Яблочко»! — закричал Мышонок и, выбежал на середину комнаты.

Гармонь в Дусиных руках заиграла залихватскую мелодию «Яблочка».

Мышонок пустился в пляс, выкрикивая слова:

Пароход идет, волны кольцами, Будем рыбу кормить добровольцами. Э-э-ээх, яблочко! Д’куды котисси? К Махну попадешь — не воротисси!

Всех перетанцую! Даешь Крым!

— Шурка, замени! — крикнула Дуся и, быстро передав гармонь задыхающемуся Сандетову, сорвала Юру за руку со стула и потащила танцевать.

— Эх, хорошо! — крикнула она, кружа Юру вокруг себя.

А Юра в мыслях уже превратился в зрителя, который смотрит и не налюбуется: ох и лихо же танцует этот молодой герой-партизан!

Мышонок сорвал со стены гитару и запел:

По улице ходила большая крокодила, Она, она голодная была…

Однако танцоры настолько разошлись, что готовы были плясать и под «Крокодилу».

— Каратели в деревне! Белые! — громким шепотом произнесла Дуся, тряся Юру за плечо.

В руках у нее был ковшик, из которого она поливала Юрину голову водой. За ней из комнаты выбежала Фрося с посудой.

Юра вскочил — сон как рукой сняло. Из сеней, где его, охмелевшего, уложили на сене, он вбежал в комнату, и увидел, как, распахнув окно, Мышонок, а за ним и Сандетов поспешно вылезали наружу, волоча за собой винтовки.

Юра кинулся за ними, но Дуся поймала его возле окна за рубаху:

— Стой, куда ты?

Пока Юра отрывал ее цепкие пальцы, Дуся успела схватить его за шею.

— Шура приказал тебе остаться! — в отчаянии крикнула она, почувствовав, что Юра ее одолевает.

В окне показалась взлохмаченная голова Сандетова.

— Назад! — яростным шепотом приказал он, упираясь прикладом винтовки в грудь Юры.

— Так каратели же! — воскликнул Юра.

— Тебе-то что? Ты же вольный! Заехал переночевать — и все! Про партизан ни слова. А будешь удирать — и коня и тебя поймают. Да не трясись, балда!

— Это я от х-хо-лод-д-ной воды! — с трудом произнес Юра.

— Беляки поищут — никого нет — и угомонятся, а ты с хлебом через задний двор к перевалу! Дуся проводит. Спросят про нас, скажи: были какие-то в погонах, самогон пили, а кто — не знаем, уехали, не заплатив.

Донесся тихий свист.

— Ну, покеда! Главное — не теряйся! Выполняй. Приказ есть приказ! За невыполнение в расход пускают.

— Скорее! — донесся из темноты сдавленный голос Мышонка.

Сандетов захлопнул оба окна, прикрыл ставнями и даже всунул внутрь шкворни с нарезкой.

Дуся и Фрося метались от стола в кухню и в кладовку. Через несколько минут стол был уже застелен чистой скатертью, и на нем появился букет цветов в кувшине. Лампу прикрутили. Комната погрузилась в полумрак. Открыли дверь. Обе забегали по комнате, размахивая полотенцами, выгоняя винный запах, а потом заперли дверь и побрызгали одеколоном.

— Юра, ложись в кровать, к стенке и сделай вид, будто спишь.

Дуся толкнула его в постель, велела лечь под одеяло, быстро сбросила платье и легла сама. Фрося потушила лампу и тоже легла. Было слышно, как мимо дома проскакали конные.

Раздались удары в дверь. Били ногами и прикладами.

— Лежите тихо… — прошептала Дуся, а потом крикнула сонным голосом: — Кто там ломится? Нахлещутся самогону и людям спать не дают…

— Открой! Не откроешь — дверь высадим!.. — слышались крики за дверью.

— Да кто там?

— Открывай! Солдаты!

— Сейчас оденусь! — Дуся не спеша встала, надела платье, шепнула: — Юра, спрячься за кровать под одеяло, — и вышла.

4

В комнату ворвались солдаты. Яркий свет фонарика обежал комнату и вернулся к Фросе. Она громко зевала и спросонок терла глаза кулаками.

— Где зеленые? Отвечай! — крикнул кто-то из темноты.

— Та вы что, с ума сошли! Какие зеленые? — Фрося то таращила сонные глаза, то закрывала их от света.

— Ошиблись адресом! — не без кокетства объявила Дуся.

— Обыскать!.. А ну-ка, хозяйка, зажги лампу!

Лампа осветила комнату. Солдаты заглянули под шкаф, под кровать, в кухню, в кладовку, слазили на чердак.

Юра закрылся одеялом и, не поднимая головы, выглядывал в щелку. Он увидел молодого офицера в зеленом английском френче с погонами и белой повязкой на левом рукаве. Офицер сжимал в руке наган и все время круто поворачивался, будто боясь неожиданного нападения сзади. Двое солдат внесли и поставили на стол одну почти пустую и вторую полную четвертные с самогоном, тарелки с остатками колбасы, сала и другой снеди.

— Так что вещественные доказательства, ваше благородие! — сказал пышноусый, уже немолодой фельдфебель.

— Куда спрятали зеленых? — кричал офицер на Дусю.

— Я же вам говорю: никаких зеленых не было! — отвечала та обиженным тоном.

— Введи, Федорчук, этого! — приказал офицер фельдфебелю.

И тот ввел пожилого мужчину в штатском.

— Где же ваши зеленые? — накинулся на него офицер.

— Здесь гуляли, вот! — Вошедший показал на стол.

— Будешь врать, хозяйка, шомполами накормлю! — пригрозил офицер.

— И вам не стыдно наговаривать на нас, одиноких женщин, господин Фролов? — обратилась Дуся к вошедшему мужчине.

— А ты, Дуська, не ври! Точно известно! — огрызнулся тот.

— Врет он с пьяных глаз, господин офицер. А почему? Ухаживал за мной, а я ему от ворот поворот.

— Ах ты, тля красная!

— Считаю до трех! Говори, куда зеленых спрятала? — неистовствовал офицер.

— Я вам сказала, господин офицер, никаких зеленых! — решительно заявила Дуся. — Приезжали такие же, как вы, при погонах. Двое просят — продайте самогона. А самогон, сами знаете, все село гонит. Почему не заработать… Продала четверть. А они спросили закусить и сели выпивать, нам поднесли. А потом уехали и даже за закуску не заплатили. Вот вы, к примеру, захотите выпить, закусить — пожалуйста! А потом уедете, и явятся другие и будут кричать — где зеленые! А кто вы и что вы, мы же не знаем.

— Мы — карательный отряд! И ты мне зубы не заговаривай. У тех были белые повязки на левых рукавах?

— Не было.

— А где они?

— Около часа как уехали.

— Эй ты, встань с постели! Обыскать постель!

— Так хоть отвернитесь, я платье надену! — попросила Фрося.

— И так встанешь! Пороть будем — совсем разденем.

Фрося встала, солдат откинул одеяло, и все увидели лежавшего за кроватью Юру.

— Это кто? — Офицер вскинул наган. — Встать!

— Я? Я — Юра! — Юра поспешно застегнул ворот, встал и рукой поправил подол рубахи, висевший поверх брюк.

— Так это же братик мой двоюродный!

— Этот тоже был с ними! — зло сказал Фролов.

— И как же вам, Степан Петрович, не стыдно людям в глаза неправду говорить. А еще бывший урядник! Юрочка приехал раньше. Если бы он был с ними, он бы и уехал с ними, а не остался… Ведь так же, господин поручик? Я же про ихнего Петруся ничего не говорю…

— Какого-такого Петруся? — насторожился офицер.

— Раз точно не знаю, где он, то и не говорю, — продолжала Дуся. — Мало ли что люди болтают про грабителей да про золото…

— Документы! — требовательно крикнул офицер Юре.

— Я ученик шестого класса судакской гимназии. Никаких документов у меня нет…

— А почему здесь околачиваешься?

Вбежал пожилой солдат и доложил:

— Его благородие господин штабс-капитан приехали!..

Послышались шаги, и в комнату вошел офицер.

— Опять прохлопали?! — крикнул он срывающимся голосом. — Как вы не поймете! Мне нужен живой партизан из отряда Мокроусова. И теперь же! Понимаете? Сейчас!

— Захватили вот этого, — доложил поручик. — Хозяйка говорит — ее двоюродный брат, а он уверяет, будто он судакский гимназист.

Молодой штабс-капитан повернулся, и… Юра узнал в нем Бродского.

— Гога! — воскликнул он.

— Что за черт! — отозвался тот. — Ты…

— Юра Сагайдак. Помните Эрастовку? Первую екатеринославскую гимназию?

— Ничего не понимаю. Почему ты здесь?

— Я… Я ездил в Карасубазар к директору сельскохозяйственного училища… Ну и остановился здесь переночевать.

— Как зовут этого директора?

— Прокопий Федорович Вовк…

— Где Федорчук? Позвать!

Вошел фельдфебель с пышными усами.

— Федорчук, есть в Карасубазаре сельскохозяйственное училище?

— Так точно!

— А как зовут директора?

— Прокоп Хфедорович Вовк. Когда говорит, чмыхает в нос. Мы там семерых студентов взяли.

— Ладно! — Гога снова обратился к Юре: — Были здесь партизаны?

У Юры сердце билось так, что ему казалось, будто это слышат все присутствующие.

— Были двое солдат. В погонах… — Для убедительности Юра коснулся рукой плеча. — Мы, говорят, разведчики из карательного отряда. Спрашивали про зеленых.

— А белые повязки на левых рукавах у них были?

— Таких, как у вас, не было. Потребовали самогона. Потом спросили закуску. Играли на хозяйской гармони, пели… А разве они зеленые?..

— Давно ушли?

— Я заснул, не знаю…

— С час, как ушли, — ответила за него Дуся.

— Так где же твои зеленые? — повернулся Гога к человеку, который привел их в хату. — Этот?.. Чтобы впредь не врал, всыпать ему двадцать!

Фролова увели.

5

— Григорий Владиславович, — обратился к Бродскому поручик, видя, что тот бросает взгляды на стоящие на столе четвертные и тарелки. — Не находите ли вы, что нам можно воспользоваться этими трофеями?

— А ты сам как считаешь? — ответил Гога вопросом на вопрос.

— Я понимаю срочность и важность задания, но ведь ночью нам ни одного живого мокроусовца не поймать. В кои-то веки!.. «Марш вперед, труба зовет! Черные гусары!» — запел поручик.

Женщины забегали, накрывая на стол. И снова в комнате заиграла гармонь.

— А ты, гимназер? Садись и ты!

— Не могу пить!

— С красными мог, а с нами — не могу! Хорош гусек!

— Ну что у тебя за вид, Сагайдак? Волосы всклокочены. Рубаха без пояса. Босой. Приведи себя в порядок — и за стол! — приказал Гога.

Юра надел ботинки, причесал волосы, даже посмотрелся в зеркало, стоявшее на комоде, и сел за стол.

— А пояс? — спросил Гога. — Твои одноклассники-гимназисты уже щеголяют у нас в офицерской форме. Загоруй-Полесский — прапорщик. Боевой!

— Он старше меня, два раза второгодничал, — ответил Юра. — А пояс, когда мне стало плохо, я снял и не знаю, где он.

Не мог же он признаться, что пояс у него на брюках, и, заправь он рубаху в брюки, будет виден велодок, засунутый за пояс.

— «Коперник целый век трудился, чтоб доказать земли вращенье…» — пропел поручик.

Все выпили.

— Вот что, Сагайдак, заедешь к нам на дачу и скажешь — на днях буду!

— Письмо напишете?

— Осточертело писать! И так каждый день приговоры строчим. А ты очень вырос и возмужал. Надеюсь, поумнел? Я хорошо помню ту дурацкую историю в семнадцатом году. Ты тогда разыскивал в гимназии на чердаке спрятанные нами от реквизиции учебные винтовки, хотел передать их красным.

— Мы же для себя винтовки искали — пострелять!

— Смотри, Сагайдак, чтобы при твоем вздорном характере ты не докатился до банды и мне не пришлось тебя вешать. А тебя, памятуя делишки твоего отца, я повесил бы без сожаления. Распустились, сволочи! — выкрикнул Гога, и лицо его исказилось, глаза закатились под лоб, и он задергался.

Поручик быстро поднес ко рту Гоги стакан с водкой.

Гога перестал дергаться, крикнул:

— Федорчук, любимую!

Федорчук заиграл «Марш вперед, труба зовет!».

Пили, ели, даже плясали. Дуся играла на гармони.

Вернулся выходивший Федорчук и доложил:

— Ну и коня же я вам, ваше благородие, нашел. Серый жеребец! Справный, в теле! Огонь, а не конь!

— Как удалось?

— Да тут же, во дворе, возле повозки рессорной привязан.

— Так это же мой Серый! — Юра вскочил.

— Были ваши, стали наши, как говорят «товарищи»! — Захмелевший Гога злорадно смеялся. — Не дрейфь, орел! Отдам своего донца. Запален, немного да, отощал от переходов, а хорош!

— Ну, Гога, ну, пожалуйста! Он же у нас… — Тут Юру осенила блестящая мысль. — Лидия Николаевна его у нас покупает.

— Мать?

— Ну да… Даже задаток дала… пять мешков муки.

— А ты не того, а?

— Узнает, что ты отобрал, скандал будет. Ты же себе любого коня подберешь, а Серого под тобой убить могут. Ну, Гога, пожалуйста! Мы ведь не богаты, сам знаешь…

Оглушительно захлопали близкие выстрелы. Донеслись крики.

Гога мгновенно оказался возле окна с наганом в руке, поручик — возле другого.

— Федорчук! — крикнул он. — Бегом! Выяснить!..

Юра, Дуся и Фрося со страхом прислушивались: «Неужели поймали Сандетова и Мышонка».

— Идиоты! — визгливым, тонким голосом выкрикивал Гога, глядя на них. Лицо его перекосилось. — К стене или на пол! Жи-во!

Все трое стали у стены. Стрельба на улице прекратилась.

Гога опустил наган. Прислушался.

Вбежал Федорчук:

— Обыскивали дом неподалеку, а там оказали вооруженное сопротивление.

— Партизаны? Схватили?

— Никак нет! Застрелили!

— Идиоты! Кретины! Болваны! Я же приказал!

— Подпоручика господина Спотаки и рядового Лютова наповал уложили и того, что приводил нас сюда, тоже.

— Как было дело?

Федорчук выглянул в дверь и кому-то крикнул:

— Иди доложи!

Вошел молодой унтер-офицер с наглыми глазами. Козырнув Гоге, он с завистью посмотрел на стоявшие на столе четвертные, проглотил набежавшую слюну, откашлялся и начал:

— Так что, когда я повел того человека, которому вы, ваше благородие, приказали всыпать, он вдруг мне и говорит (подпоручик господин Спотаки сзади шел): «Золотые часы хочешь?» А я, значит, слушаю, а у самого в голове: «Ловок, подлец, только это не пройдет, не на таковских, братец, напал». Но вида, конечно, не показываю. И ему: «Кто же от такого подарка откажется?» А он мне: «Пошуруете, говорит, и еще золотишко найдется. Только меня тоже не забудьте…» И вот привел тот человек нас к дому. Стучим — не открывают. Нажимаем дюжее. Дверь высадили. А в доме разодетая барыня. Видная такая из себя, сердитая. «Иуда!» — кричит на того человека. А на нас: «Хамы, бандиты, сейчас отряд придет, перевешает вас!» Ну, подпоручик, извиняюсь, по портрету ей как даст! Да еще раз! Озлился. А этот бывший урядник шепчет: «Шибче ищите, у них золота невпроворот!» Услыхал это подпоручик и обыск объявляет. А она к двери гордо так идет и в руке большую сумку красного бархата несет. «У меня, говорит, муж — полковник. Он вас, мерзавцев, на дне морском найдет, головы посвертывает!» Подпоручик смеется: «Приятно познакомиться, мадам красная полковница», — протягивает ей руку и хвать за сумку да как рванет! Сумка раскрылась. Из нее на пол посыпались — боже ж мои! — кольца, серьги, золотые портсигары, золотые десятки… Увидели мы это и аж задрожали…

Тут унтер закашлялся, воровски метнул взгляд на Гогу и закончил деловым тоном:

— Думали, ваше благородие, что на казначейство Мокроусова наткнулись, на ихнее золото, значит.

— Дальше, дальше что было?! — визгливым фальцетом торопил Гога.

— А дальше, ваше благородие, барынька увидела, что господин подпоручик, я, Лютов и тот человек по полу ползаем и раскатившиеся кольца и золотые десятки собираем. Чтоб порядок был, значит, чтобы кто не украл потом. Да… Увидела да как закричит: «Разбой! Грабят!» Тут дверь из сенцов распахнулась настежь. И выскочил из нее мужчина, извиняюсь, в исподнем, с кольтом и браунингом в руках. Только крикнул: «Держись, красная банда!» Да сразу из двух пистолетов почти что в упор — бах-бах-бах! Мы ведь на карачках… Лютов да тот, кто привел нас, сразу свалились замертво. Господин подпоручик упал, дергается на полу… Хорошо, что я за комод схоронился. Но сделать ничего не могу, винтовка в углу стоит. Ну, тот мужчина к кровати бросился, галифе натягивает и чемодан из-под одеяла вытянул. «Эге, думаю, да это тот золотой чемодан, с которым комиссары на Капсихоре высадились». Слух такой был. Ладно… А подпоручик повернулся на полу на бок, вытащил из кобуры наган и в мужчину — бац! Тот — брык и готов! Барынька — в сенцы, из сенцев во двор. Я выскочил, винтовку схватил и за ней, кричу: «Стой!» Она через тын, и тут я ее из винтовки срезал.

— Жива?

— Готова! Значит, ваше благородие, в том доме зеленые прятались, там кассу держали.

Слушая унтера, Дуся, отвернувшись, раза два хихикнула.

— Чего смеешься, дура! — прикрикнул на нее Гога, а потом набросился на унтера: — А золото где? Сумка у кого?

— Там осталась. А когда господин фельдфебель Федорчук от вас прибег, мы с ним тот чемодан с кровати на стол переставили, а из него золотые браслеты, кольца, кресты так и сыплются!

Федорчук зверем посмотрел на молодого унтера и подтянул галифе с оттопыренными карманами.

— Самоуправство! Взломали чемодан! Я вас, разбойников, знаю! — взвизгнул Гога. — За мной! — и шагнул к двери.

Но его за руку удержал Юра.

— Я уеду. Дай записку, чтобы не отобрали Серого. Ну, пожалуйста!

— Черт с тобой! Павлик, выдай! — И Гога исчез за дверью.

— Эх, нашел время! — с досадой сказал поручик, торопившийся бежать за своим начальником.

— Я помогу! — Дуся приподняла толстую полевую сумку, висевшую на нем, и помогла открыть ее. Наконец поручик вытащил пачку бланков с печатью.

— Как имя?

— Юрий Петрович Сагайдак. Жеребец по кличке «Серый», еду в Судак.

Поручик написал на бланке пропуск. Дуся собрала бланки со стола и сунула их в сумку. Бросив пропуск Юре, поручик быстро выскочил за дверь. За ним выбежали фельдфебель и унтер.

Только они ушли, как Дуся принялась тормошить Юру:

— Слушай, они ведь друг дружку постреляли! Тот убитый подполковник этих карателей за зеленых принял. А они его — за партизан! Из-за золота они все сдурели там, ополоумели! А подполковник этот — начальник каких-то врангелевских складов, первый спекулянт и грабитель. Вся деревня знает. В том доме батька его писаря живет. Наверное, подполковник этот жинку свою с ворованным добром привез. Чуют, что недолго еще царствовать… А теперь, Юра, снимай башмак.

— Зачем?

— Спрячешь бланки. Передашь Шурке Сандетову.

— Какие бланки?

— Те, которые я у офицера украла. От облав! Быстро!

Юра, дивясь смелости и ловкости Дуси, быстро спрятал бланки в башмак, и они поспешили к повозке. На ней, засыпанные сеном, уже лежали мешки с хлебом.

— Скидывай! — решительно приказал Юра и потянул мешок. Он хотел лишь одного — поскорее исчезнуть, а чем легче возок, тем быстрее поедешь.

Дуся ухватилась за его руку.

— Не смей! Это же хлеб! Для партизан! Ты что? Запрягай скорее!

Юра расправлял чересседельник, когда Дуся подбежала к повозке с охапкой сена.

— Зачем так много?

— А если увидят мешки с хлебом?

И Юра снова подивился ее предусмотрительности.

Потом Дуся побежала в хату, принесла оттуда неполный мешок с овсом и так уложила его, чтобы на нем можно было сидеть, не смяв хлеба.

Веселая сноровистость Дуси, ее бесстрашие и преданность партизанам помогли Юре побороть охвативший его страх. Он быстро завел Серого в оглобли, затянул хомут. Появившаяся Фрося открыла ворота.

— Скажи, — шептала Дуся, — записку оставлю под камнем. Жора и Шура знают.

Юра ударил Серого вожжой, и возок выкатился на улицу.

По пути его дважды останавливал патруль, но пропуск сделал свое дело.

6

За селом Юра еле удерживался, чтобы не погнать Серого во всю прыть. Но нельзя, это походило бы на бегство. Лишь когда дорога пошла лесом, он стегнул Серого — «будь что будет».

Вдруг от темной стены кустов отделилась фигура. Юра схватился за револьвер. Стрелять или показывать пропуск?

— Юрка? — услышал он голос Мышонка.

— Я!

— Ну, счастлив твой бог, пацанок! А мы, как услышали стрельбу, думаем: не выдержал Юрка характера, рванул. Кокнули его!

— Хлеб везешь? — спросил подошедший Сандетов.

— Везу.

— Молодец! Как это тебе удалось вырваться?

Юра соскочил с повозки и, держа вожжи в руках, пошел рядом с ними.

— Да не тяни ты кота за хвост! Выкладывай!

Юра рассказал, как ловко Дуся и Фрося успели убрать со стола, даже проветрили комнату. Как каратели перестреляли друг друга из-за золота.

— Ой, мамочка родная! — закричал Мышонок и схватился за голову. — А мы песни распевали, когда рядом такие златые горы были! Эх, нету мне фарта, нету удачи…

— Ты что, тоже ополоумел? — прикрикнул на него Шура. — На старое тянет?

Мышонок сразу, сник. Он виновато взглянул на Сандетова и проговорил:

— Так я ж не для себя. Мы бы этот чемодан Мокроусову сдали… — и запел: — «Когда б имел златые горы…».

— Прекрати… Если Бескаравайный спросит, где задержались, — сказал Сандетов Юре, — отвечай, что ждали хлеба, агитировали население не работать на беляков, не заготовлять шпалы и дрова, не выходить на трудповинность.

— Но я же должен рассказать насчет Гоги Бродского, который будто бы командир степных партизан, а на самом деле каратель, И об этом воре-подполковнике.

— Да, это правильно, — согласился Сандетов, — Только не рассказывай, что мы пили и плясали. Говори, что хлеб нас задержал.

— Ладно, — нехотя проговорил Юра. — Да, Дуся велела передать тебе бланки карателей для пропусков. Они у меня в башмаке. Приедем — отдам.

— Ну и молодчина! Как же это ей удалось? Рассказывай!

7

Утром Юру разбудил Серый. Привязанный к задку повозки, он толкал мордой спавшего хозяина и тихонько ржал.

Юра сел и громко зевнул. Глаза еще слипались, голова болела. И вдруг вспомнилось все! Сразу исчезла сонливость. Солнце уже стояло высоко. Юра сводил Серого к реке, сам выкупался и от студеной воды горной речки сразу подбодрился. Он напоил буланого и насыпал обоим коням по полведра овса.

Теперь к командиру! Надо все рассказать.

Однако часовой, стоявший у командирского шалаша, не пустил его.

— Командир на операции!

— На операции? — удивился Юра, но сейчас же сообразил, что речь идет не о медицинской, а о военной операции.

Умар и другие подводчики ловили в лесу барашков на обед. Юра присоединился к ним, но барашек никак не давался ему в руки.

— Шура, помоги! — крикнул он проходившему мимо Сандетову.

— Не до баранов! — ответил тот. — Командир сотни приказал еще двадцать бойцов привести.

— Куда? — Юра бежал уже рядом с поспешно шагавшим Сандетовым.

— Ну, что пристал? В засаду на шоссе. Беляки из Салов в Судак идут. Ага, вот и командир.

— Я тоже пойду, — заявил Юра.

— И думать не моги. Ты подводчик. Каждый на своем месте должен быть. Лови баранов. Вари обед. И чтобы к нашему приходу поспел!

Как?! После вчерашнего Шурка говорит с ним, как с мальчишкой, как с чужим? Юра был возмущен. Он докажет! Жаль только, что винтовки нет.

Швырнув Серому и буланому по охапке сена, он отправился к речке, взял из своего тайника в кустах морской наган и японские патроны и побежал за Сандетовым. Но того и след простыл. «Засада у шоссе», — вспомнил Юра и побежал к шоссе, но не по дороге, а лесом, сокращая путь. «Наверное, — думал Юра, — Сандетов с партизанами заляжет в засаде там, где шоссе идет между крутыми шиферными склонами, сверху поросшими кустарником». Юра бежал и на ходу заряжал наган.

Издали послышалась стрельба. Трещали пулеметы, рвались гранаты. Юра прибавил ходу, скоро нагнал партизан, которых почти бегом вел Сандетов, и пристроился сзади. Но когда сандетовский взвод выбежал к обрыву над шоссе, там все уже было кончено. Бой затих так же внезапно, как и начался. Колонна белогвардейцев была разгромлена, большая часть офицеров и солдат разбежалась, на шоссе лежали убитые, валялось брошенное оружие.

На полянке стоял командир, а перед ним — три пленных офицера.

Пленный штабс-капитан говорил:

— Мы мобилизованные. Воевать за Врангеля не хотим. Нас заставляют терзать родину, Россию, которая отбилась от всех врагов и должна начать мирную жизнь. Мы поверили вашим листовкам и сразу сдались в плен. Если оставите нам жизнь, будем честно служить народу, служить Советской России.

— Шлепнуть! — крикнул Мышонок, потрясая винтовкой. — В расход гадов!

Командир спокойно и твердо приказал Мышонку, Сандетову и другим побыстрее собрать оружие на шоссе, погрузить все на лошадей и уходить в лес. Пленных, в том числе и офицеров, взять с собой. За жизнь их командиры взводов отвечают головой!

Тут же был выделен заслон.

— А ты как здесь очутился? — спросил командир, увидев Юру.

— Я? Воевать!

— Молод еще!

Когда партизаны возвращались в лагерь, Юра шел возле командира и рассказывал ему о вчерашних событиях в Эльбузлах. Закончил он просьбой зачислить его в какую-нибудь партизанскую роту или, еще лучше, в конный взвод Бескаравайного.

— Пойми, дружок, ты будешь нам полезнее в Судаке, если захочешь, — сказал командир. — Может, услышишь что-нибудь новое о Степном отряде. Похоже, что это фальшивые партизаны, провокаторы. Белые стягивают войска. Предстоят серьезные бои. И вас, подводчиков, мы скоро отпустим по домам. Большой обоз только мешать будет, руки свяжет.

В лагере командир вызвал к своему шалашу человек двадцать, в том числе Бескаравайного, Сандетова, Мышонка. Юра остался возле шалаша. «Раз не прогоняют, значит, можно», — решил он.

— Мне известны случаи нарушения воинской революционной дисциплины в наших рядах, — начал командир. — Предупреждаю в последний раз: людей, уличенных в пьянстве и буйстве, в анархических выходках, в самовольных действиях будем карать беспощадной пролетарской железной рукой. Из многих маленьких и разобщенных отрядиков создана Крымская повстанческая армия, сформированы полки. Здесь не махновское Гуляй-Поле, где каждый сам себе батька и атаман. С пленными и перебежчиками из врангелевской армии приказываю обращаться с умом, не запугивать и не отпугивать их. С населением обращаться вежливо! За продовольствие и фураж будем платить. Ясно? Самовольные реквизиции запрещаю! Виновных будем расстреливать. Особо предупреждаю перебежчиков из махновских отрядов. — Тут командир взглянул на Мышонка.

Юра чувствовал себя очень нехорошо. «Вот почему, — думал он, — командир не хочет меня оставить… Он узнал, наверное, о вчерашней гулянке…».

Потом командир приказал созвать всех мобилизованных в Судаке подводчиков. Он сказал, что повстанческая армия состоит только из людей, добровольно вступивших в нее.

— Каждый наш боец пришел в горы, чтобы сражаться с оружием в руках за советскую власть и против белогвардейщины. Пришел по своему личному убеждению и по зову сердца.

Он сообщил, что, как было обещано, подводчиков отпускают по домам, к своим семьям. Но строго приказал им молчать обо всем, что они видели и слышали.

— Ехали-де ночью, в лагере держали нас в лесу, отлучаться не разрешали; а сегодня утром проснулись — никого нет, партизаны ушли. А вам приказали побыстрее сматываться. Сколько всего партизан, как вооружены, вы не знаете. Ваше дело было привезти груз. Пробыли несколько дней, и вас отпустили. Ясно?.. Мне известно, — говорил он, — что некоторые из вас припрятали трофейное, взятое у беляков оружие. Мы посоветовались с товарищами. Решили вас не обыскивать и оружия не отбирать. Это оружие никогда против нас не повернется. Верно я говорю?

— Верно!

— Правильно!..

Юра грустно побрел к своему возку. Он прощался с Бескаравайным. Казак обнял его, поцеловал:

— Держи, хлопец, хвост пистолетом! Бог даст — встретимся. Благодарствую, сынок, за заботу. Хоть рикошетная была пуля, но шибко контузила… А ты молодец!

Подошел Лука:

— До свиданья, Сагайдак! Ты парень грамотный, в комсомоле такие нужны. Ну, бывай!

Мышонок сказал:

— Давай все пять, кореш! Надейся на Жору, как на брата родного!

С Сандетовым Юра не попрощался. Его все время мучило, что они командиру не сказали всю правду.

Пустые подводы и повозки быстро катили по дороге в Судак. Жар полуденного солнца. Стрекот цикад. Пыльные кусты и деревья у дороги. Юра едет вторым, вслед за Умаром.

Все подводчики веселы. Кто не обрадуется возвращению домой! Веселы и встревожены: не попасть бы в лапы контрразведки. Там шутить не любят… Многих беспокоило оружие. Если хорошенько поискать в подводах, найдут. И тогда… Поэтому возле Таракташа подводчики свернули с шоссе на плохую, но безлюдную дорогу, а на перекрестке разъехались.

Глава V. ИСПЫТАНИЕ.

1

Дома ворота были заперты. Пока Юра вытаскивал деревянный засов, к нему выбежали все. Конечно, объятия, поцелуи, слезы, вопросы.

— Потом, потом! Сейчас же идите все домой! — строго приказал отец. — А мы с Юрой выпряжем Серого. Идите! Идите же!.. Правь к сараю! — распорядился отец, закрывая ворота.

Пока Юра распрягал, отец говорил:

— Никому: ни домашним, ни знакомым, ни тем более в контрразведке о партизанах ни слова! Все видели, как ты вез раненого. Слышали, как ты требовал в больнице матрас и подушку. В Таракташе тебя тоже видели.

— Я только с Юсуфом говорил…

— При чем тут Юсуф? Тебя видели многие. Будут допрашивать, скажешь: «Силой мобилизовали. Заставили ехать ночью в горы, куда — не знаю. Какой численности был десант красных, не знаю. Нас никуда не пускали, стерегли. Был все время возле лошади. Потом отпустили. Поэтому я ничего не знаю».

— Командир тоже учил нас так говорить. Только никакого десанта не было. Они — крымские.

— Был или не был, не все ли равно. Здесь считают, что Судак был захвачен высаженным с моря красным десантом. Для борьбы с ним Врангель отозвал с фронта вторую конную дивизию, мобилизовали военные школы, даже гардемаринов из Севастополя послали в район Судака. Переполох страшный… Теперь дальше: ты болен!

— Я здоров, как бык!

— Не спорь! Притворись больным. У тебя очень болит голова, тебе трудно говорить, болит горло, болит живот. Одним словом, ты еле живой. Если надо будет, доктор подтвердит. А теперь быстро беги в дом и ляг в постель.

Петр Зиновьевич испытующе посмотрел на Юру:

— Ты не привез с собой оружие? Зная твою болезненную страсть…

Юра успокоил его. Никаких пулеметов, винтовок, гранат и наганов у него нет. О велодоке за поясом под рубашкой он умолчал. Направляясь в дом, он, однако, сначала забежал в крольчатник, вынул из стены один колыбный кирпич и в этот тайник спрятал велодок.

Когда Юлия Платоновна с тарелками и стаканом чая на подносе вошла в комнату, Юра, лежавший под одеялом, объявил, что он болен: голова раскалывается на куски, болит горло, в животе рези. Обхватив руками голову, он застонал как можно жалобнее и начал надрывно кашлять, а потом схватился за живот и стал конвульсивно дергаться.

— Боже мой! Я сейчас же пошлю папу за доктором, или пусть он сразу отвезет тебя в больницу, ты, наверное, заразился тифом! — испуганно запричитала Юлия Платоновна.

— Ага! Зд орово получается! Это папа мне приказал, чтобы я был больным.

Не прошло и десяти минут, как с веранды послышался голос Варвары Дмитриевны:

— Где же он? Я вся сгораю от любопытства услышать из уст нашего мученика и героя о том, как ему удалось удрать из плена.

Юлия Платоновна распахнула дверь, пропуская Варвару Дмитриевну с Лизой. Юра сделал «зверскую физиономию», застонал.

— Бедный! Он так страдает! Тебя истязали?.. — воскликнула Варвара Дмитриевна, склоняясь над Юриной кроватью.

— Голова раскалывается… Горло болит! В животе такие рези.

Лиза настороженно прищурила глаза. И Юра понял, что переборщил.

— Юлия Платоновна, что же вы медлите? Скорее доктора!.. — затараторила Варвара Дмитриевна. — И надо сообщить сотруднику «Юга» о том, как красные истязают детей! Эти палачи… Ужасно!

— Успокойтесь, дорогая, уже все сделано, — сказала Юлия Платоновна. — Ему предписан полный покой. Пройдемте на веранду. Я вам все расскажу.

— Юра, ты в самом деле болен? — спросила Лиза, когда они остались одни.

— Разве ты не видишь?! — буркнул Юра. — Я здоров, только молчи об этом, Джемма… Нет, Нэлле… Я был у гёзов!

— Может быть, ты, правда, немножко болен, Юра? — сказала Лиза, смотря ему в глаза. — Я попрошу маму, чтобы мне разрешили ухаживать за тобой.

Теперь Юра был бы очень рад заболеть на самом деле и пожалел, что сказал Лизе правду. После прошлогоднего бала они несколько месяцев были почти в ссоре. Лиза поддразнивала его «креольчик!» и дулась. Но в последнее время они снова подружились. Однако Лиза, сложив губы в ехидную улыбку, нагнулась к Юре и сказала:

— Знаешь, твоя «невеста» сейчас в Судаке. Узнает, что ее «креольчик» болен, и прибежит целовать его.

Юра подумал: «Хорошо бы и Лизе и Тате рассказать обо всем, что с ним случилось! Бешеная скачка! Засада на шоссе. А главное — приключения в Эльбузлах! Мышонок и Шура прыгают в окно, как Григорий в «Борисе Годунове». Чемодан золота! Стрельба!».

Юра решил рассказать Лизе только о Дусе. «Вот это дивчина! Смелая, хитрая! А танцует как!».

Лиза выслушала рассказ про Дусю довольно холодно.

— Интересно ты веселился там… Овод так бы не поступал…

Юра опешил. Действительно, главного он не рассказал, а про вино, закуску, пляску наболтал. Глупо! И Юра мысленно послал себе «дурака». Это все Мышонок наделал. Да-да, из-за Мышонка и этой гулянки он валяется под одеялом, а мог бы скакать сейчас верхом на коне за Бескаравайным…

Когда гости ушли, в комнату к сыну зашел Петр Зиновьевич. Он присел на кровать.

— Я сам советовал тебе не болтать, но все же я должен знать подробно, что с тобой приключилось.

Юра рассказал, ничего не утаивая. Судя по выражению лица Петра Зиновьевича, Лука, Бескаравайный и особенно командир ему очень понравились. Он несколько раз переспрашивал о Гоге, брезгливо морщился и сказал:

— Слякоть, грязь… Это страшно, когда таким ублюдкам дают в руки оружие и право распоряжаться человеческими жизнями!.. Слушай, Юра, — серьезно и строго проговорил он, — меня очень беспокоит оружие. Ты мне правду сказал, что ничего не привез? Ведь если найдут боевое оружие, буду отвечать я. И не надо прикидываться сверхбольным, а то твои «колики» похожи скорее на цирковой номер.

2

За окном послышался цокот копыт о гальку. Петр Зиновьевич вышел. А вскоре Юра услышал его голос, взволнованно уверявший кого-то:

— Господа, он же болен!

В комнату вошли два офицера, за ними отец.

— Па-апрашу! — высокий, дородный офицер, улыбаясь, показывал отцу на дверь.

— Дайте же сыну оправиться после потрясений… — пытался убедить Петр Зиновьевич.

— Не смею задерживать, господин Сагайдак… Ваше присутствие необязательно. Не заставляйте меня выходить за рамки приличий. — Говоря это, офицер легонько теснил Петра Зиновьевича к двери и, когда тот оказался на веранде, запер дверь на внутренний крючок.

Второй, низенький и худой, производил странное впечатление: ноги — колесом, непомерно большой нос на узком, как ребро, лице тоже колесом, единственный глаз был выпуклым, а второй, левый, закрыт черной бархатной повязкой на черной резинке. Своим единственным глазом он пристально всматривался в Юру. При этом его кривой нос шевелился, будто принюхивался к Юре. «Карла», — мысленно назвал его Юра, а улыбавшегося окрестил «Фальстафом». Обоих он знал в лицо: контрразведчики с дачи на берегу.

— Кто из знакомых тебе судачан был среди зеленых? — спросил Карла, раскрывая полевую сумку и доставая блокнот и карандаш.

— Князь, не спеши! — многозначительно воскликнул Фальстаф и спросил Юру: — Ты бойскаут?

— Нет. У нас в гимназии только-только организовался отряд, а потом Пал Палыч ушел в армию…

— А ты хотел быть бойскаутом?

— Хотел…

— Жаль, что не удалось. Ведь так увлекательно быть следопытом, разведчиком, раскрывать тайны. Сообразительных и способных даже учить этому не надо — это в крови у мальчиков. Я знаю, ты первый ученик в классе.

— Первая — Инна Холодовская. В нашей гимназии девочки вместе с мальчиками учатся.

— Ну, второй, какая разница! Значит, ты способный, а способных, как я сказал, и учить наблюдательности не надо. Как ты думаешь, зачем я услал твоего отца?

— Чтобы остаться со мной наедине.

— Без свидетелей. Ведь, ей-богу, все, что ты скажешь, останется между нами. Ни одна живая душа не узнает.

— Эсли узнаэт, нэ будэт живая! — смешно пошевелив носом, добавил князь.

Фальстаф бросил на него предупреждающий взгляд и продолжал:

— Поэтому я просил бы тебя быть откровенным… Рассказать нам все, что ты видел и пережил.

— Мне больно говорить…

Офицеры переглянулись.

— Ты очень провинился перед добровольцами, то есть перед нашей, русской национальной армией, — уже не улыбаясь, сказал Фальстаф. — Ты это понимаешь? Ты стал пособником красных бандитов. Возил их, помогал им…

— Меня заставили…

— Мотивы меня не интересуют. Повторяю, ты служил у этих бандитов и заслуживаешь суровой кары. Только из уважения к твоим родителям мы решили ограничиться твоим чистосердечным признанием. Говори же и не бойся. Никто не узнает.

— Я ничего не знаю… Ночь. Куда едем — не знал. Куда приехали — не знал… Никуда не пускали. Голова очень болит… — Юра замолчал.

— А куда ты возил кого-то там ночью на повозке? Видишь, нам все известно.

Юра отвернулся и уставился глазами в пол. Фальстаф уговаривал его, Карла пугал. Юра упорно молчал.

— До чего же ты, братец, упрям! — сказал Фальстаф. — Разве что действительно болен и говорить не в состоянии…

Офицеры вышли.

Когда затих цокот копыт, Юра взбунтовался. Во-первых, заявил он отцу и матери, он не может все время лежать. Во-вторых, пусть ему дадут настоящий обед. Принесенные сухарики и чай для виду могут остаться, а он хочет есть…

Юлия Платоновна уже убирала посуду, когда на пороге комнаты появилась Тата, как всегда, красивая, завитая, разодетая.

Юлия Платоновна попыталась было предотвратить этот визит:

— Ради бога, Таточка! Очень прошу, зайдите потом! Юра очень болен!

— Подруга детства обязана самоотверженно ухаживать за своим товарищем! Вы хотите разлучить нас? Никогда!.. Правда, Юрочка?

— Входи, Тата, входи! — Юра в знак приветствия поднял руку.

Все-таки он был рад ее видеть.

— Что с тобой, жених? — участливо спросила Тата, присаживаясь на краешек постели.

— Заболел. Голова болит. И горло… И живот… — Юра повыше натянул на себя одеяло.

Юлия Платоновна вышла, унося посуду.

— «Болит сердце, болит печенка, ах, не любит меня девчонка», — пропела Тата. — А я думала, ты охотник, спортсмен, что тебе нипочем ни огонь, ни холод, ни вода! А он провел несколько дней на свежем воздухе и уже раскис, расклеился, из носика течет, горлышко болит… Геракл! «Мамочка, положи компрессик на животик», — смешливым голосом сказала она.

— Да я же здоров! — воскликнул Юра, задетый за живое.

— Здоров?

— Абсолютно! — Юра соскочил в трусиках с постели, перевернулся колесом.

— Ничего не понимаю. К чему же тогда этот спектакль?

— Спектакль? — Юра опомнился. — Так я же действительно немного болен, — произнес он, ложась в постель.

— Ничего не понимаю. Почему ты вдруг скис? — Она задумчиво окинула взглядом комнату, сняла висевшую на стене гитару, взяла несколько аккордов и запела:

Мой костер в тумане светит, Искры гаснут на лету…

Юра очень любил еще мальчиком слушать ее пение и особенно эту песню.

Песня кончилась, а Тата все еще перебирала красивыми пальцами струны гитары.

— Скажи, ты любишь сидеть у костра? — спросила она. — Там, в горах, наверное, жгут костры, вокруг сидят мужественные, бородатые воины. Чудесно! — Тата вздохнула.

— Нет, бородатых там не видно. А у костра, правда, хорошо было. Хочешь, я тебя новой песне научу, там пели у костра.

И он тихонько запел:

Мы очень долго голодали И спали в стужу на снегу.

. . .

— Ин-те-рес-но, очень интересно! — протянула Тата. — Я потом запишу слова.

Через мгновение, нахлобучив на голову соломенную шляпу Петра Зиновьевича, Тата схватила яблоки и стала быстро жонглировать ими. Глядя на нее, Юра забыл и думать о своей «болезни». Эта способность Таты мгновенно менять облик, перевоплощаться, представляя новый и новый образ, всегда так захватывала Юру, что он при каждой встрече смотрел на нее, как на необыкновенное существо.

Вдруг Тата отбросила яблоки и, взяв Юру за руку, шепотом спросила:

— Почему все-таки ты притворился больным?

— Так надо! — тоже шепотом произнес Юра.

— Юрочка, ты молодец! Я горжусь тобой! — с восхищением произнесла Тата. — Вот не думала! Всех провел! Неужели родителей тоже?

— Ага. Так надо!

— Понимаю, понимаю! Тайна! И не спрашиваю, — сказала Тата.

Вошел Петр Зиновьевич.

— Хочешь перед дамой казаться здоровее, чем ты есть? — спросил он Юру. — Простите, Таточка, мальчику нужен покой.

— Я буду сидеть тихо-тихо, как мышонок. Мы же с Юрой старые друзья.

— Простите, но сейчас я вынужден настаивать, чтобы он остался один. Перевозбуждение! То он скачет, то лежит, то плачет, то хохочет. Я знаю, что это невежливо, но здоровье сына мне дороже.

Тата поднялась, сдвинув брови, и бросила уже на ходу:

— Поправляйся, Юрочка! Приезжай к нам.

Отец подождал немного, затем повернулся к сыну и с необычайной резкостью произнес:

— Я кое-что слышал из вашей беседы. Что ты нарушил обещание, данное партизанам, это меня не касается. Но ты нарушил также обещание, данное мне, — разыгрывать больного и не болтать!

— Я ничего не говорил о партизанах! — с отчаянием закричал Юра.

— А партизанская песня? А костры? А признание, что ты здоров и только симулируешь болезнь? А эти дурацкие слова: «Так надо». Намек, что ты владеешь какой-то тайной? Хвастун и болтун, вот кто ты! Увидел хорошенькую мордочку и раскис. Позор! Еще немного, и ты мог стать предателем!

Дверь так грохнула за отцом, что стены задрожали.

Юра ткнулся в подушку и заплакал.

— Так мне и надо, так и надо!.. — с отчаянием шептал он.

Тихонько скрипнула дверь. На край постели присел отец.

— Я немного погорячился. Но как после случившегося можно доверять тебе? — сказал Петр Зиновьевич, еле сдерживая кипевшее в нем возмущение и вместе с тем с явным беспокойством. — Какая в тебе поразительная смесь ребячества и взрослости! Пора, мой милый, переходить из мира детской фантазии в мир реальный. Поразительно, до чего ты не умеешь разбираться в людях, анализировать события. Ты слишком поддаешься чувствам. А теперь Хорошенько запомни следующее. Если контрразведчики снова явятся за тобой, то, ни в какие разглагольствования не вступая, они моментально поймают тебя на слове. Отвечай кратко: «Да, нет, ночь, не помню, не знаю, не видел, больной». На уговоры не поддавайся. Имен не называй, ни на кого не ссылайся, Не наговаривай, даже если будут тебя пугать или подкупать. Даже оставаясь в комнате с знакомым, не болтай зря. Помни — чужая комната часто имеет уши. Твой главный аргумент — ты молод, ты еще мальчишка, а какой с мальчишки спрос! Это и они понимают и, думаю, больше трогать тебя не будут.

Петр Зиновьевич ошибся.

Не прошло и полчаса, как за Юрой прислали коляску из контрразведки. Родителей просили не беспокоиться.

Когда Юра выезжал из ворот, сидя в коляске рядом с франтоватым солдатом, к даче подходили Сережа, Коля и Степа. Увидев Юру в известном всему Судаку экипаже контрразведки, хлопцы молча остановились, будто остолбенели. Через мгновение они опрометью мчались в город напрямик, чужими виноградниками, прыгая через арыки и низкие каменные ограды, сопровождаемые отчаянным лаем возмущенных собак.

3

С сильно бьющимся сердцем, но стараясь не обнаружить страха, Юра опустился на стул, положил руки на колени, потом скрестил их на груди, как Наполеон, и решил пребывать в такой гордой позе до конца.

В кресле за столом восседал Фальстаф. Он улыбался добродушно, даже сочувственно. Как это непохоже на то, что Юра слышал об этом месте: дачи контрразведки — это разбойничьи притоны на берегу моря. Трупы топят на заре… Расправы без суда… Страшные пытки… Расстрелы «при попытке к бегству»…

Признаться, он, Юра, именно этих пыток и страшился. Рассказывали такое!..

Когда Юру ввели, он прежде всего окинул взглядом комнату, но не увидел никаких орудий пыток. Даже плетки с проволочными и свинцовыми концами на стенах не видно. На стене над столом висит только портрет барона Врангеля. Он совсем непохож! На самом деле у Врангеля голова, как алебарда. Лицо-лезвие приделано к очень длинной и тонкой шее, поднимающейся прямо к темени. Очень странная голова… Это и поразило Юру, когда он увидел Врангеля в доме Бернистов, где барон прятался два года назад под чужим именем от советской власти. «Зря его советская власть освободила из-под ареста», — сказал тогда Трофим Денисович.

На стене против Юры карта России. Маленькие флажки на булавках отмечают линию фронта. Юра хорошо ее знает, даже где стоят какие части. В гостиной Бернистов тоже висит такая же карта с флажками. Первая армия генерала Кутепова стоит от Азовского моря до Александровска на Днепре, охватывая всю Таврическую губернию. В эту армию входят знаменитые офицерские дивизии: орловская, марковская, донские части. Вторая армия генерала Драценко вытянулась от устья Днепра вверх по реке до Александровска. Кроме них, флажками отмечены автоброневой и конный корпуса генерала Барбовича. Там действуют кавалерия с тачанками, бронеавтомобили. И, наконец, группа генерала Бабиева — так называемая «дикая дивизия». Все в бешметах, с кинжалами, в бурках на плечах. Головорезы!

— Любуешься? Кстати, я давно не отмечал наших побед. — Фальстаф подошел к карте, выдернул один флажок и вколол его повыше со словами: — Станция Синельниково. — Вколол второй, сказал: — Юзовка, — и, глядя на карту, стал рассуждать вслух: — Если вторая армия выйдет на правый берег Днепра в тыл каховской группе красных, ей конец. Как красным удалось создать этот плацдарм на нашем берегу Днепра? Пришла новая дивизия — сплошь коммунисты. Во главе — немецкий генерал Блюхер. Захватим Херсонщину — это два… Ну и займем Донбасс. И будет уголь — это три. Соединимся с поляками — это четыре. А там — на север. И Москва наша! — И, быстро повернувшись к Юре, в расчете захватить его врасплох: — Вам, подводчикам, лесные товарищи что говорили о военном положении?

Юра смолчал, соображая, говорить или нет? Потом все-таки решил сказать:

— Говорили что-то насчет командира Блюхера… Из рабочих он. Русский. И что-то насчет неудачных десантов врангелевцев на Дон и на Кубань.

— Не врангелевцев, а вооруженных сил Юга России! Насчет Блюхера врут. Немецкий генерал, это совершенно точно. И насчет десантов врут.

Юра хотел возразить. Бескаравайный рассказывал партизанам о том, как тысяча казачьих офицеров высадилась под командованием полковника Назарова между Таганрогом и Мариуполем, чтобы поднять восстание казачества против Советов. Меняя лошадей в богатых станицах, казаки легко уходили от преследования в глубь Донской области. Утром двадцать пятого июня они встретились в районе Константиновки с красными казаками и были наголову разгромлены.

Говорил он и о десанте генерала Улагая. На побережье Азовского моря высадилось четыре тысячи штыков и четыре тысячи сабель, двести сорок пять пулеметов, семнадцать орудий!

Было страшное сражение. Белые восемь раз ходили в атаку, и все-таки их прижали к морю и разгромили, рассказывал Бескаравайный.

— Большевики уже проиграли войну! — донеслось до слуха Юры, вспоминавшего разговоры Бескаравайного у костра. — Вот пустим танки, а мы их много получили, и красные побегут до самой Москвы. Ты видел танки?

— Нет… — И это была правда.

Хотя разговоров об участии танков в каховском сражении он слышал много. Офицеры в парикмахерской Колиного отца особенно ругали какого-то инженерного офицера Карбышева, «продавшегося большевикам» и создавшего на левом берегу Днепра у Каховки предмостное укрепление. На этот плацдарм врангелевцы бросили много бронеавтомобилей и десять английских танков. Думали, что красноармейцы, еще ни разу не видевшие танков, разбегутся. Но красные подбили три танка, три захватили, а четыре сожгли.

— А много среди красно-зеленых ты видел десантников?

— Каких десантников?

— Которые высадились, с моря и напали на Судак.

— Не знаю таких…

— И о том, что Мокроусов и Папанин высадились у Капсихора, тоже не слышал?

— Слышал. Все в Судаке слышали.

— Так сколько же красных десантников?

Юра пожал плечами. Конечно, он мог бы многое рассказать. Он слышал в лагере, что в повстанческой армии, которую возглавлял Мокроусов, есть полки — Симферопольский, Карасубазарский, Феодосийский, Первый конный. Правда, это только по названию полки. В настоящих — больше четырех тысяч солдат, а у партизан — полтораста — двести. И никаких десантников в Судаке, не было — это всё крымские партизаны. Неужели белые взяли Юзовку? Ведь она недалеко от Харькова. Нет, Фальстаф врет… «Чем крепче нервы, тем ближе цель». Надо держаться! В чем его вина? Ну, возил… Но ведь его заставили. Да и страшных нагаек в комнате нет.

Юра с облегчением вздохнул.

— У меня, — сказал Фальстаф, усаживаясь в кресло, — ворох дел, а тут, — он вынул из кармана золотой портсигар и стукнул его ребром по лежащей перед ним тощей папке, — приходится тратить время на ерунду.

Юра повеселел.

— Я бы не возился с тобой, но мне из-за тебя влетело от начальства.

— Из-за меня?

— Да! Неприятности из-за чепухи: придираются, что я не запротоколировал наш разговор. А ведь и так все ясно. И я не чернильная душа, не канцелярист. А ты мне нравишься. Ты ведь охотник?

— Да!

— Вы тогда ловко стащили ракеты и черный порох! Молодцы!

— Когда?

— Не прикидывайся, мне все известно. Ракеты и черный порох из комендатуры, который мы реквизировали у взрывников, добывавших камень… Ладно! Я ведь и сам был молодым и проказничал почище Макса-Морица. Ненавижу канцелярщину, и мне писанина вот где… — Он провел портсигаром по горлу. Затем вынул папиросу, закурил и, выпустив одно за другим несколько дымовых колец, предложил Юре: — Кури!

— Спасибо, не курю!

— Скажи пожалуйста! Или боишься, что дома всыплют? На этот счет можешь быть спокоен: о том, что здесь происходит, не узнает никто и никогда. Наша фирма умеет хранить свои тайны. Ты не бойся, чувствуй себя как дома.

— Я не боюсь!

— Вот и хорошо. Я тоже люблю охоту, но больше — рыбную ловлю. Тоскливо здесь, Юра. Если откровенно, ненавижу эту работу… Ну ладно! Сейчас учтем некоторые детали и окунем свои грешные тела в прохладные морские хляби.

Под ним струя светлей лазури, Над ним луч солнца золотой, А он, мятежный, ищет бури, Как будто в бурях есть покой!

Я часто повторял эти строки в тюрьме, куда меня, солдата-революционера, засадила царская охранка.

— Ре-во-люционера? — удивленно переспросил Юра, откашливаясь, чтобы голос ему лучше повиновался.

— А что удивительного? Врангель, например, был студентом Горного института. Между нами говоря… Ты меня не выдашь?

— Нет!

— Я за настоящую свободу и демократию, и лозунг «единая неделимая» считаю вредным для дела. Надо дать автономию Украине, Грузии, Польше. Другим народам… Хай живе вильна самостийна незалежна Украина!

Юра с запальчивостью сказал то, о чем почти ежедневно слышал дома от отца:

— «Самостийна Украина» одна быть не может. На украинский чернозем, каменный уголь, железную руду точат зубы Германия, Англия, Франция. Русский и украинский народы — кровные братья-близнецы, и разлучить их хотят только враги Украины, чтобы ослабить ее и сожрать. Автономная Украина в едином государстве с Россией (он чуть не сказал с Советской Россией, но вовремя удержался) — вот что правильно!

— А твой отец как считает?

— Вот он так и считает.

— Верно! Я тоже за автономию. У нас с ним полное единомыслие.

Юра, недовольный тем, что вдруг ослабил контроль над собой, поглядывал исподлобья.

— А ты море любишь? — вдруг спросил Фальстаф и посмотрел в окно.

— Люблю!

Окно, затянутое снаружи колючей проволокой, выходило на маленький дворик, отгороженный от пляжа невысоким каменным забором, по верху которого, укрепленная на железных кольях, была натянута в несколько рядов колючая проволока. Но море было отлично видно, и Юра не мог отвести завороженных глаз от окна. А вот Девичья башня, самая высокая башня Генуэзской крепости. Эх, очутиться бы сейчас там!

Все уголки Генуэзской крепости он облазил с товарищами. Даже с закрытыми глазами Юра нарисует все изгибы крепостной стены, покажет, где находится башня Лукини де Фиеско Лавани, где башня Коррадо Чикало, где древняя мечеть, где консульская башня и где та самая Девичья, в которую заточили Марусю Богуславку за то, что она устроила побег семисот невольников-запорожцев.

Хорошо еще, что «этот» не знает о том, что он, Юра, тоже помогал бежать из этой самой контрразведки Никандру Ильичу, дяде Яше и товарищу Василию.

Где теперь Коля, Сережа и Степа? Куда побежали, увидев, что его везут контрразведчики.

4

Из задумчивости Юру вывел голос Фальстафа:

— Мечтаешь о море?

— Что? — не сразу понял Юра.

— Расскажи-ка поподробнее о своей поездке.

— Ночь была… Я боялся… В Суук-Су не отходил от лошади.

А про себя Юра, вспомнивший «Овода» Войнич, подумал: «Я тебе не Артур, а ты не поп, чтобы я тебе исповедовался. Поп и тот предал, а ты…».

— Сейчас от тебя зависит, как скоро ты сможешь искупаться, а потом идти стрелять перепелов. Запишем для проформы…

С этими словами Фальстаф положил перед собой чистый лист и стал читать вслух написанное им раньше:

— «Юрий Петрович Сагайдак вез корзину груш Бер-Александр своей учительнице французского языка, но, узнав по приезде в Судак, что город захвачен высадившимся десантом красных, к учительнице не поехал, а направил коня вскачь домой. По дороге его остановил разъезд красных и под угрозой смерти заставил везти на своей повозке раненых бандитов и награбленное оружие. Один раненый был выгружен с повозки в Таракташе.

В дальнейшем он, Ю. П. Сагайдак, участвовал в разграблении сена, принадлежавшего немецким колонистам из Аджибея, после чего служил у красно-зеленых бандитов в урочище Суук-Су и без всякого принуждения, за оплату натурой, варил для них обед. Ю. П. Сагайдак ездил в Эльбузлы за хлебом для красно-зеленых бандитов».

Юра был потрясен осведомленностью Фальстафа. «Подумать только, знает, что я Кильке груши вез». После долгого молчания он пробормотал:

— Голова болит… Не помню…

— А может, сбегаем искупаемся, чтобы освежиться?

— Мне нельзя, я болен… — с трудом выдавил из себя Юра.

Фальстаф как-то странно рассмеялся, подошел к окну и на обратном пути погладил Юру по голове и спросил:

— Шерлока Холмса, Ната Пинкертона, Ника Картера любишь читать?

— Люблю, — не очень уверенно произнес Юра, смущенный неожиданностью вопроса.

— Я тоже трепетал, читая «Баскервильскую собаку», «Кровавый след», «Месгревский обряд»!

Он замолчал. И тогда Юра, обрадованный переменой темы разговора, начал перечислить:

— «Голубой карбункул», «Лига красноголовых», «Пять зернышек апельсина»…

— Я и сейчас преклоняюсь перед гениальностью дедуктивного метода, — прервал Фальстаф. — Помнишь, как по забытой старой шляпе Шерлок Холмс предложил доктору Ватсону определить характер владельца. Тот не смог, а Шерлок Холмс сделал это блестяще.

— Конечно, помню! — охотно отозвался Юра, надеясь, что Фальстаф увлечется и забудет о красно-зеленых. — «Ватсон оглядел шляпу и увидел, что это была самая обыкновенная черная шляпа, сильно потрепанная. Да на подкладке шляпы Ватсон разглядел дырочку для резинки, но самой резинки не было. Вообще шляпа была рваная и вся в пятнах — владелец замазывал их чернилами!..».

— У тебя изумительная память, — похвалил Юру Фальстаф. — Ты почти точно цитируешь.

— Все говорят, что память у меня отличная, — подтвердил Юра.

— А ведь я тоже Шерлок Холмс!

— Вы?..

— А что удивительного? Это моя профессия. Я, например, совершенно точно могу сказать, что ты не болен, а прикидываешься больным. Я отлично все понимаю. Родители, чтобы уберечь свое чадо от допроса, приказали тебе притвориться больным.

— Я сам…

— Хочешь их обелить? Ты напрасно хитришь со мной. Я все знаю и без тебя. Мне лишь хотелось убедиться, честный ли ты парень или брехун.

Юра молчал.

— Отвечай быстро, сколько пулеметов в отряде красно-зеленых бандитов?

— Один видел…

— А еще?

— Не знаю.

— Какой численности отряд?

— Не знаю.

— Человек двадцать?

— Больше…

— Двести?

— Не считал…

— Знакомых встречал?

— Нет!..

— Врешь! Гришу-матроса встретил там, вы здоровались, как старые друзья. Сандетов ездил с тобой в Эльбузлы. А в Таракташе ты тоже встретил знакомого. О чем у тебя был разговор с Юсуфом?

— С Юсуфом? Просил, чтобы он сообщил отцу и матери, что меня с лошадью мобилизовали.

— Вот и хорошо, что вспомнил. Тяжелораненого он взял?

— Нет, не он.

— Кто?

— Не знаю.

— Значит, встречу с Юсуфом подтверждаешь? К кому вы ездили в Эльбузлы?

— Не знаю. В какой-то дом…

— Вот план села. — Фальстаф уже не улыбался. Протягивая Юре лист бумаги, на котором были обозначены дорога и по бокам ее дома, он смотрел на мальчика с нескрываемой злобой.

«Тот» дом был третьим от края. Но выдать Дусю, Фросю? Никогда!

— Ночь была, не запомнил…

— Краснеешь от собственной лжи? Смелее! Скажи, от кого ты услышал о Степном партизанском отряде и что будто бы капитан Бродский им командует?

Юра смотрел ему в глаза, продолжая молчать.

— Долго же ты вспоминаешь. О Степном отряде и что будто бы им командует капитан Бродский сказал комсомолец Лука, когда агитировал вас за мировую революцию и ты вызвался отправиться в Индию. Фантазируй сколько влезет! Я сам фантазер. Лука твой — фантазер! Степной отряд — это шайка красных бандитов, командир у них действительно Бродский, но совсем не тот, а однофамилец, еврей-сапожник. Ясно тебе? Ты сегодня врешь мне, а там врал своим партизанам. Но не это главное…

Лицо Фальстафа внезапно изменилось. Улыбка исчезла. Он жестко и зло смотрел на Юру.

— Ты натравливал партизан на капитана Бродского, сказал им, что он лично расстреливал главарей крымского большевистского правительства в восемнадцатом году и пытал их. Донес врагам России на доблестного офицера. Кто тебе сказал об Алуште? От кого узнал? Ну!

Юра молчал. Не мог же он сказать, что от Гриши-матроса. Вдруг его осенило.

— Узнал от генерала Слащева, — нехотя проговорил он.

— Что?! Ты понимаешь, что ты говоришь? Да я тебя… Издеваешься? Врешь!

Разъяренный Фальстаф вскочил и поднес к Юриному лицу кулак. Он взволнованно забегал по комнате, выписывая сложные восьмерки.

А Юра обрел вдруг уверенность и продолжал:

— Нет, не вру. Честное слово. При мне генерал хвалил Бродского за алуштинское дело. И еще графиня Бернист говорила, что Гога герой, что он не церемонился и расстреливал связанных комиссаров. А граф сказал, что это не офицерское дело…

— Не офицерское дело, значит? Чистенькими хотят быть их сиятельство! — вырвалось у Фальстафа. Но он сразу овладел собой. — Значит, ты сознаешься, что подслушивал разговоры высших начальников и сообщал о них красным? Значит, ты советский шпион? Так и запишем… Понимаешь, чем это пахнет? — И он стал быстро что-то писать на листке бумаги.

Покончив с этим, он поднял голову. И Юра вновь увидел улыбчивое, добродушное лицо.

— А знаешь, как поступают со шпионами? Это я по доброте душевной трачу на тебя время. Попадись ты князю — помнишь, он приезжал со мной, с черной повязкой на глазу, — так он, человек злой и мстительный, церемониться не будет. А я жалею твою шкуру, дурачок, жалею твою семью… И дам тебе возможность выпутаться из этой истории, если ты опомнишься и ответишь мне искренне. Подумай о своей маме, об отце, сестре: легко ли будет им узнать о твоей казни?

Юра внутренне содрогнулся, ему стало холодно.

— Так кто же командовал вашей группой в Эльбузлах? Вспомни фамилию, наружность. Сколько человек было?

Юра молчал.

— Ну, может, вспомнишь имя командира всего отряда? Обращались же к нему люди, как-то называли. Какой он, высокий, низенький?

— Темно было…

— Тэк-с… А теперь, дружок, расскажи, как вы убили и ограбили подполковника Брагина и его жену, куда свезли чемодан с драгоценностями? Ты видишь, мне многое известно… А потом, когда нагрянул карательный отряд капитана Бродского, вы убили подпоручика и солдата. У тебя винтовка была? Интересненько: ты говорил, что поехали в Эльбузлы за хлебом, а на самом деле, чтобы убить подполковника и ограбить его. — Фальстаф вдруг усмехнулся. — Правда, покойный сам был изрядным грабителем, между нами говоря… Но сие к делу не относится. Отвечай на вопросы. Расскажи мне все начистоту и отправляйся на охоту.

Юра уставился глазами в пол. Он ничего не понимал. И вдруг догадался!

— Того подполковника с женой убили каратели из отряда Бродского. А подполковник застрелил офицера и солдата… За золотом побежал сам Гога, куда его отвез — не знаю. А мне он пропуск дал… Они друг в дружку стреляли.

Юра замолчал, боясь, что и так наговорил лишнего.

Теперь Фальстаф смотрел на него с нескрываемой ненавистью.

— Врешь, подлец! Я не младенец, чтобы твои арабские сказки слушать. Итак: ты красный шпион — это раз, ты участник убийства и ограбления подполковника Брагина и его жены — это два. Ты участник стычки с карательным отрядом, в результате которой убиты офицер и солдат, — это три. Хватит на три виселицы!

— Честное слово, правда, я не вру! — сказал Юра так, что Фальстаф вдруг отбросил свой наигранный тон и пытливо посмотрел в Юрины глаза.

А Юра вызывающе смотрел офицеру в глаза, как в игре «кто кого пересмотрит».

— Ты говоришь, что люди Бродского убили Брагина, а Бродский побежал за чемоданом? Хм… Весьма, весьма интересно… — И Фальстаф улыбнулся каким-то своим мыслям. — Отлично-с!..

Он взглянул на Юру, сдвинул брови и деловито сказал:

— Ты сочиняешь небылицы… Впрочем, у тебя будет время подумать и освежить память. — Фальстаф позвонил.

Вошел солдат с винтовкой.

— Проводи арестованного во вторую. — Фальстаф показал пальцем в пол. — А ты, когда захочешь откровенно поговорить со мной, сообщи об этом начальнику караула.

В коридоре Юра машинально повернул налево, к выходу. Солдат схватил его за рукав, дернул и сказал:

— Поворачивай!

— А вы воли рукам не давайте! — Юра оттолкнул его руку.

— Что? Бунтовать?

Тотчас в грудь уткнулось острие штыка и нажимает-нажимает. Больно же, совсем одурел солдат. Юра судорожно ухватился за штык. Солдат дернул винтовку к себе.

— Пристрелю! Жив-ва-а по коридору шагом арш! Руки назад!

Глаза солдата стали совсем сумасшедшими, вздрагивающие губы обнажили большие неровные желтые зубы.

Броситься под ноги. Сбить на пол. Выхватить винтовку…

И тут Юра впервые в своей жизни при таком приступе злости, обычно делавшем его безрассудным, заставил себя сцепить руки за спиной и двинулся дальше в указанном направлении.

5

Юра оказался в низком подвальном чулане. Ни кровати, ни табурета, даже бревна нет. Голый земляной пол. Темно — крошечное, в два кулака, окошко под потолком затянуто колючей проволокой. Но вот постепенно стала заметной сидящая на полу фигура.

Дверь захлопнулась. Человек, сидевший в углу, вскочил. Это был подводчик Умар.

— Все рассказал? — спросил он. — Я спрашиваю: ты все рассказал?

— Нет! — с гордостью ответил Юра.

— В какой дом ездил в Эльбузлы, тоже не сказал?

— Нет!

— Подводчик не может забыть дом, куда он заезжал. Все надо говорить, все! Так мне сам мулла сказал.

— Значит, это ты разболтал про Суук-Су, про Эльбузлы и все другое? Как же ты? Ведь командир предупредил нас — не болтать!

— Бандит он, а не командир! Бандитов, поднимающих руку на достойных людей, сказал мулла, жалеть не надо. Пусть их скорее повесят! Плевал я на его приказ! Понимаешь? Я жить хочу! Понимаешь? Я не хочу, чтобы меня здесь били! Понимаешь? Смотри! — Умар повернулся, задрал рубаху — на спине его виднелись темные полосы. — Видишь?

— Вижу.

— Тогда иди скорее и все рассказывай!

— Да ты что, обалдел?

— Боишься? Тогда мне скажи, в каком доме в Эльбузлах вы останавливались?

— Иди ты к черту!

Умар обхватил Юру и сильно, как медведь, потащил к двери.

— Пусти, дурак! Тебе-то какое дело?

— Мне офицер сказал так. — Умар разжал руки. — Сейчас вызовем Юру Сагайдака, если он все подтвердит, во всем признается, сразу же вас обоих выпустим. А если он не подтвердит, не признается, и он и ты будете сидеть здесь до тех пор, пока он не скажет правду. Юрка, очень тебя прошу! Сколько хочешь денег, говори!

— Ты что, одурел от страха? Отстань!

— Не признаешься?

— Нет!

— Тогда я сам буду бить тебя, пока не признаешься!

В следующее мгновение Юра лежал на спине, а на нем верхом сидел Умар и дубасил его кулаками. Юра рванулся, но вырваться не мог. Тогда он укусил Умара. Тот вскочил. И Юра отбежал в угол. Умар снова бросился было к нему, но Юра увернулся. Так ему удалось увернуться еще раз, но потом Умар сшиб его на пол и начал топтать.

Юра никак не ожидал, что из него будут выбивать признание руками Умара. Ах, так! С трудом вскочив, он изо всех сил ударил Умара головой в солнечное сплетение. Умар сразу согнулся пополам, а когда Юра ударил его ногой под коленки, а кулаками толкнул в грудь, Умар рухнул на пол, как сноп. Не помня себя от ярости, Юра набросился на него. Умар завопил, призывая на помощь.

Вбежали солдаты. Они отшвырнули Юру и выволокли Умара.

Юра не в силах был стоять и должен был сесть на пол у стены. Его грудь вздымалась, как у загнанного коня. Из разбитого носа сочилась кровь. Левый глаз закрылся. Но Юра был доволен. Приемы джиу-джитсу пригодились…

Явившийся вскоре солдат повел Юру наверх.

В той же комнате за столом, где раньше сидел Фальстаф, Юра увидел князя. Его огромный нос шевелился.

— Я даже покойников, мой дорогой, могу заставить говорить, — сказал он, устремив на Юру свой единственный глаз. — Поэтому не испытывай моего терпения и отвечай сразу, к кому заезжали в Эльбузлах, кто убил подполковника Брагина, куда девали золото.

Опустив голову и глядя себе под ноги, Юра молчал.

От криков и ругани князь перешел к побоям. Он бил Юру, которого держал солдат, сначала кулаками, потом стеком. Вдруг зазвонил телефон.

— У меня… Нет еще… — доносилось сквозь нахлынувший туман до слуха Юры. — Скажет, клянусь Казбеком!.. Зачем прерывать? Лучше не прерывать!.. Понимаю… Он скоро? Буду ждать.

Бросив трубку на рычаг, князь приказал увести арестованного.

Юра очутился в своей камере. Он был один. Шепча проклятия и угрозы, он прислонился к стене. Затем силы окончательно его покинули. Он сполз на пол и заснул.

Проснулся он от удара в бок. «Вставай, каратели», — послышался ему голос Дуси. Второй удар вернул его к действительности. Яркий свет электрического фонарика слепил, и Юра зажмурил глаза. Ему опять показалось, будто он в Эльбузлах и надо бежать. Он вскочил.

— Этот самый! — послышался голос Гоги Бродского.

Юру охватил ужас, и он стал мысленно всячески ожесточать себя, чтобы как-нибудь держаться.

— В пятую! — раздалась команда.

Солдат взял Юру сзади за шиворот, как щенка, и повел, толкая перед собой. Юра уже не вспоминал героев из прочитанных книг, а только повторял про себя все самое плохое, что он знал о Гоге, разжигая свою злость.

Его ввели в большую комнату. Канцелярский стол и два стула. Посредине — широкая скамья. Яркая лампа под низким потолком.

Князь сел за стол, вынул лист бумаги. С ним рядом стал Гога Бродский.

— Ты сказал, — в голосе Гоги клокотала с трудом сдерживаемая ярость, — что подслушал генерала Слащева и донес на меня партизанам об алуштинском деле… Ты приписал моим людям и мне убийство и ограбление подполковника Брагина?

— Сказал! — Юра уже весь кипел от злости, теперь ему было море по колено.

— Мерзавец! А кто врал мне в Эльбузлах, будто едет из Карасубазара, где был у директора сельскохозяйственного училища, кто врал мне, будто моя мать вашего коня покупает? Кто убил подпоручика Спотаки и рядового Лютова? Твои друзья-бандиты, которых ты привез!

Юра молчал, опустив голову и глядя себе в ноги.

— Знакомая поза! Но у меня ты заговоришь! Яремчук, сними-ка с этого бывшего гимназиста Первой екатеринославской классической гимназии штаны и рубаху.

Юру бросили на скамейку. Кто-то надавил ему на плечи, кто-то сел на ноги.

— Так, — услышал он ненавистный голос Бродского.

Гога громко объявил:

— Молокососов порют нагайками, но я уже знаю твою упрямую хохлацкую натуру… Ты большевистский агент, шпион, подосланный в Судак. — Взяв из рук солдата шомпол, он продолжал: — Я заставлю тебя вспомнить, как ты крал в гимназии винтовки для красных, как ты обманул меня в Эльбузлах, как ты оклеветал меня!

Раздувая ноздри, Гога поднял шомпол над головой и шагнул к скамейке. Юра закрыл глаза, стиснул зубы и решил держаться, как тот запорожец, о котором рассказывал Дмитро Иванович: «Казалы, воно боляче, колы з жывой людыны шкиру знимають, а мени воно неначе комахи кусають». Нет, он не закричит!

Свистнул шомпол. Юре показалось, будто его рассекли пополам. Его тело изо всех сил рванулось кверху. И нечеловеческий вопль вырвался из его груди.

— Ага, запел! — прохрипел Гога.

И второй удар снова швырнул Юру кверху.

— Говори! Будешь говорить? — Гога снова изо всех сил ударил его шомполом.

Кровь из рассеченной кожи залила Юрину спину. Гога отшвырнул шомпол.

— Всыпь ему, Яремчук! А вы, — крикнул он державшим Юру солдатам, — учитесь!

Ненавидя себя за жалобные вопли, мертвея от боли, Юра впился зубами в левую руку и порывисто, шумно задышал носом.

Свистнул шомпол, тело рванулось, но он не крикнул.

На седьмом ударе в комнату вошел Фальстаф и, еще не закрыв за собой дверь, недовольным тоном крикнул:

— Шомполами? Зачем? Прекратить!

— Я приказал! — сказав это, Гога встал, тем самым как бы подчеркивая нежелательность чьего-либо вмешательства. — Продолжай, Яремчук! Высеки искру правды!

— Звонил генерал! Приказал сейчас же выпустить Сагайдака!

— Но это же черт знает что! Мальчишка многое знает! Разведчик бандитов! Клеветник!..

— Не будем преувеличивать… Приказ есть приказ! А мальчишка действительно кое-что знает. В деле об убийстве и ограблении подполковника Брагина появились некоторые пикантные обстоятельства… — Фальстаф сказал это Гоге, любезно улыбаясь. — Но я полагаю, что джентльмен с джентльменом всегда найдут общий язык. А этот мальчишка с его враками не стоит нашего труда… Полезнее его отпустить, этого мальчишку! А то он такого наговорит!

— Арестованного не выпускать! Я сам поговорю с генералом! — крикнул Гога и очень торопливо вышел.

— Жаль! Очень жаль! Еще немного, и он бы заговорил, — отозвался со своего места князь, которому экзекуция явно доставляла удовольствие.

Через минуту вернулся взбешенный Гога.

— Нет, так мы не победим! — выкрикивал он, брызгая слюной. — Я буду жаловаться… А ты… Дуракам счастье! Нашлись сиятельные заступники! Но мы с тобой еще встретимся! Лгун!..

Собрав последние силы, Юра с трудом поднялся со скамейки, дрожащие ноги подламывались.

Гога и князь ушли.

— Я сделал все, чтобы избавить тебя от боли. Не вздумай болтать, будто тебя били. Мигом опять очутишься здесь. А второй раз будет хуже!.. Понял? — Фальстаф уже был совсем другим: злым и чем-то встревоженным. — И советую, нет — требую, молчать обо всем! Раньше я требовал слов, а теперь молчания.

Юра не ответил. Пересиливая боль, он кое-как надел штаны и рубаху.

— Яремчук, выведи его за ворота! — кивнул Фальстаф в сторону Юры.

620.

Закусив губу, еле передвигая ноги, Юра наконец выбрался во двор. Его ослепило солнце и ярко сверкавшие на выбеленных стенах соседних домов зайчики. Что сейчас: утро? день?..

За перевитыми колючей проволокой железными воротами на противоположной стороне мостовой он увидел линейку, запряженную Серым, и сидевшего на ней отца. Но прошла целая вечность, пока он туда добрался.

6

Отец торопил:

— Садись скорее!

Серый повернул голову и приветственно заржал. Но Юра был не в силах поднять ногу на подножку.

Еле шевеля губами, он прошептал:

— Уезжай! Я пойду пешком…

— Почему? Садись! Я тебе помогу!

— Не могу ни сидеть, ни лежать…

— Били?

— Ага! — кивнул Юра и, медленно переставляя ноги, двинулся по дороге к дому.

Отец ехал рядом.

— Ложись на линейку животом! — предложил отец.

Линейка чуть тащилась. Петр Зиновьевич сдерживал.

Серого. Юра лег. Под палящими лучами солнца его рубаха и штаны присыхали к сочившимся ранам, и каждый незначительный толчок вызывал мучительную боль.

Куда ему до запорожца! Как девчонка, кричал. Позор! Нет! Он потом тоже не кричал. А Гоге он отомстит! Он возьмет велодок, подстережет Гогу и пристрелит!

Юра жестоко страдал от своей, как он думал, слабости, не зная, что от удара шомполом кричат и взрослые люди.

Лежать на линейке все труднее. Присохшая одежда вызывает страшную боль в ранах. Юра попросил отца остановиться и слез с линейки. Лучше он пойдет пешком. Потихоньку дойдет, отдыхая. Отец стегнул Серого и крикнул, что выйдет Юре навстречу.

Послышался цокот идущей широкой рысью пары лошадей. Графских рысаков, гнедых со звездой на лбу, Юра узнал сразу. Ему никого не хотелось видеть, и он повернулся к забору и стал внимательно рассматривать каменную кладку. Экипаж остановился у него за спиной.

— Мой милый, поздравляю с освобождением! — раздался голос Таты. — Благодари же скорее свою избавительницу — графиню!

— Спасибо! — Юра старался сказать это как можно спокойнее, но голос его прозвучал хрипло, неестественно. Что ответила графиня, он не расслышал: в ушах шумело.

— Графиня, мерси, я уже приехала!.. — произнесла Тата. — Что ты на меня смотришь, будто не узнаешь? Какой ты бледный! У тебя солнечный удар? Юрочка, ты должен мне все-все рассказать! — Она попробовала обнять его, но Юра отпрянул.

— Что с тобой?

Юра сделал шаг вдоль стены.

— Боже, у тебя вся рубашка в крови! И ниже тоже!.. Тебя били?.. Какие звери! Какие звери!..

В ее глазах, голосе было столько искренности…

Свернув с шоссе, они медленно шли через долину к Юриному дому. Опустив глаза и стиснув зубы, он думал только о том, чтобы держаться возможно прямее и не стонать. Тата что-то ему говорила, но ее слова не доходили до сознания.

На повороте им пришлось остановиться, чтобы пропустить всадника. Неожиданно он остановился возле них. Это был Гога.

— Совет да любовь! — крикнул Гога и засмеялся. — Выпоротый кавалер!

— Скажи, неужели там бьют таких… — Тата хотела сказать «детей», но вовремя остановилась. — Таких молодых? — В ее голосе слышалось возмущение.

— Когда князь высекает шомполами искру правды, то мало думает о возрасте.

— Как? Ты хочешь сказать, что Юру тоже били шомполами? Моего Юрочку?

— Именно! Сняли штанишки и шомполом «ать»! Ничего, за одного битого двух небитых дают!

— А тебя, недостреленного, скоро достреленным сделают! — вскипел Юра. Он в мыслях уже выпустил в Гогу все пули из велодока.

— Грозишь, подлец?! Эх, жаль, не запорол тебя, а только мундир твоей кровью замарал!..

— Как, ты сам?! Юру? Дважды нашего соседа и моего друга? Ты зверь! Палач! Гнусный палач!.. — крикнула Тата.

— А ты, ты!.. — срывающимся голосом, захлебываясь от ярости, выкрикнул Гога. Он вспомнил о предстоящих неприятностях из-за Брагина. Хорошо, если удастся откупиться, заткнуть рот золотом этому контрразведчику. — А ты можешь? Баронесса Станиславская-Мацкерле-Нерукова!

— Подлец! Ты пожалеешь об этих словах!

— Иди ты к черту вместе со своим Юрочкой. Сама же его посадила, а теперь разыгрываешь святую невинность! — А он, дурак, уши развесил!.. — со злорадством выкрикнул Гога и, ударив коня плетью, поднял его с места в галоп.

— Пьяный негодяй! — крикнула Тата вслед поскакавшему брату. — Я доложу генералу!.. Не верь ему, Юрочка. Нет, каков подлец! Он все эго нарочно, чтобы нас поссорить. Неужели ты можешь поверить дикой клевете, будто я…

— Ты тоже иди к черту… леди Винтер! — заорал Юра. — К черту! К черту!

— Вы оба сошли с ума! Опомнись!

В глазах Таты он увидел враждебную настороженность.

— Как ты можешь так разговаривать со мной? Мальчишка! Щенок! Я тебя жалела, а теперь скажу — мало пороли тебя, негодяя! Ты еще пожалеешь!

Повернувшись, Тата быстро ушла.

Юра двинулся к реке. Как он сейчас ненавидел Тату! Проклятая леди Винтер! Только Атос проявил твердость… Наконец он добрался до реки, опустился на камни на колени, а потом вытянулся на животе в воде, опустив лицо в холодные струи. Юра осмотрелся — кругом ни души. Он снова стал на колени, отодрал присохшую к ранам рубаху, стянул ее через голову и стал отмывать в воде.

7

— Где это тебя так разукрасили? — раздался сзади незнакомый голос.

Юра обернулся и увидел стоявшего у тополя на противоположном высоком берегу одного из дачников-беженцев. Он и раньше встречал его. Его звали не то Томский, не то Томилкин. Юра сначала решил было не вступать в разговор, однако вопрос повторился:

— Кто это тебя?

— Да такая же, как ты, белая сволочь! Всякие там бароны Станиславские-Мацкерле-Неруковы! — рассвирепев от боли, стыда и ожидаемых насмешек, крикнул Юра.

Уголком глаза он видел, что дачник приближается к нему. Наклонившись, Юра схватил речной камень и, повернувшись к дачнику, крикнул:

— А ну, сыпь своей дорогой! Я в перепела попадаю с первого камня.

Он показал зажатый в руке камень.

Дачник остановился, но уходить, видимо, не собирался.

— Перепела камнем? — удивился он. — Не может быть!

— Вон у тополя ежевику видите? — И, чтобы не оставалось сомнения в правдивости сказанного, Юра со злостью, морщась от боли, метнул камень и попал точно в указанный куст.

— А ты мог бы мне продавать перепелов? В обмен на пистоны и порох? — спросил дачник.

Разговор становился интересным. Юра даже обрадовался.

— Можно! — быстро ответил он. — А у вас много пистонов и пороха?

— Найду. За банку пороха сколько дашь?

— За банку? — Юра быстро соображал. В банке сто зарядов, на перепелов можно считать даже двести. Но он решил поторговаться. — Пятьдесят! Ведь будут промахи…

— Ну что же, я согласен. Только ты меня с кем-то путаешь! Я никакой не барон. Как ты сказал? Станиславский-Мацкерле-Неруков — так, что ли?

— Так, только это я не вас. Это, наверное, у белых такое ругательство. Когда Гога Бродский со злости назвал Тату баронессой Станиславской-Мацкерле-Неруковой, она так рассердилась, что пригрозила доложить генералу… А куда зайти к вам за порохом?

— Я сам принесу. Ты где живёшь?

Юра нахмурился и замолчал. «Разыгрывает!» — пронеслось у него в голове.

А дачник продолжал:

— Я очень люблю перепелов! Что может быть вкуснее борща из перепелов или плова?! Объедение! А если поджарить…

Откуда было Юре знать, что его собеседник заинтересовался совсем не перепелами, а фамилией барона или баронессы Станиславской-Мацкерле-Неруковой.

Станиславская, Мацкерле, Нерукова — это все фамилии разоблаченных крупных агентов, провокаторов врангелевской контрразведки, пославших на смерть немало большевиков-подпольщиков.

Юриному собеседнику обо всем этом было хорошо известно. Слывший среди соседей за беженца, он на самом деле был одним из работников вновь созданного большевиками подпольного штаба по подготовке вооруженного восстания в тылу врангелевских войск.

— До свиданья! — сказал Юра. Ему уже не терпелось добраться домой.

Осторожно пробравшись в свой сад, собрав силы, он поднялся на веранду. За столом сидели мама, такая взволнованная, отец с нахмуренными бровями и Оксана, не то испуганная, не то собирающаяся плакать…

Когда с него сняли заскорузлую, бурую от неумелой стирки в реке рубаху, мама заплакала. Черно-багровые рубцы покрывали спину. Отец смазал раны канадским бальзамом.

Когда стемнело и в доме все затихло, Юра осторожно оделся и тихо вылез из комнаты через окно. Движения причиняли сильную боль, но он заставлял себя думать единственно о том, как он расправится со своим ненавистным врагом — Гогой. Эта мысль давала ему облегчение.

Сунув в карман вынутый из тайника велодок, не оглядываясь, он двинулся к даче Бродских. Идти было недалеко, и вскоре он уже сидел, притаясь, с велодоком в руке в кустах сирени у дорожки, по которой обитатели дачи обычно возвращались домой.

По аллеям сада стояли скамейки-диваны из толстых дубовых досок. За одной из таких скамеек Юра и выбрал место для засады.

Теплая крымская ночь была тиха. Ни звука. Потом донесся тяжелый стук колес — можара или телега. На такой Гога не поедет. А вот цокот копыт. Многих копыт. Ехали верховые. Если даже Гога Бродский не один, все равно он, Юра, будет стрелять. Кавалеристы проехали мимо.

Светлый купол лунного света на вершине дальней горы опускался быстро — вот он достиг подножия, лесничества… Это оттуда наступала цепь красно-зеленых. В саду посветлело. А как хорошо слышно! Голоса доносятся даже из Судака.

От дачи Бродских послышались легкие шаги. Юра лег за скамейкой и притаился.

На скамейку села женщина. По запаху духов Юра узнал Лидию Николаевну Бродскую. Вскоре послышались шаги со стороны графской дачи. Немного погодя к скамье подошел граф Бернист. Юра желал только одного, чтобы черти пронесли их мимо.

— Ужасно! — послышался голос Лидии Николаевны. — Так вдруг сорваться с насиженного гнезда, бросить все и отправиться в неизвестность!..

— Но ведь вы каждый год надолго уезжали за границу и знаете Ниццу и Париж, как Судак. Считайте, что это будет затянувшееся турне, и только.

— На сколько лет?

— Н-не знаю, но, думаю, не больше десяти…

— Вы по-прежнему верите в перерождение советского строя?

— Безусловно! Вспомните республиканца Бонапарта, «генерала от революции». Он провозгласил себя императором Франции, расправился с левыми, восстановил титулы. Реставрация в России неминуема.

— Не знаю, не знаю! Поэтому прошу вашего совета. Я верила в Деникина. Эту веру внушили мне вы, его доверенный и советник. Боже мой! Совершить тысячеверстный победный марш, занять Орел, быть рядом с Тулой, откуда до Москвы рукой подать, а затем постыдно бежать, отдать все, все! Наш старик говорит, что во всем виновато дикое упрямство Деникина. Ну что стоило обещать Малороссии, где все бурлит, автономию! Так нет же: «Да здравствует единая неделимая!» Глупо!.. А это соперничество с Колчаком за верховную власть, кончившееся крахом обоих. И разве можно было разрешать массовые грабежи мирного населения! Потребовалось выступление Ллойд-Джорджа в английском парламенте о недопустимости грабежей и насилия, чтобы Деникин издал приказ о том, чтобы, когда грабят, выдавали расписки.

— Это что, камешек в мой огород? Я давно советовал Антону Ивановичу принять самые жесткие меры для восстановления дисциплины в армии. Надо было расстрелять пол-армии, чтобы спасти другую половину как боевую величину. Но ведь именно из-за этого я и поссорился с Антоном Ивановичем!

— Но потом помирились?

— Потом временно помирился!

— Что же мне теперь делать? Жизнь в Ницце требует больших средств, — взволнованно продолжала Лидия Николаевна.

— Всем известно, какие суммы Эраст Константинович перевел в Лондон и Женеву после революции пятого года. Он всем и каждому об этом рассказывал.

— Всеволод Ростиславович, вы не представляете, как фантастически скуп старик! Он не даст нам ни сантима! Львиную долю он завещал своему любимчику Джону. Странный мальчик. Ведь он был правой рукой Орлова в этом восстании. Но мальчику везет! Когда Слащев расстреливал из пулемета орловцев, отправившихся на фронт, Джон остался жив. Не знаю, удастся ли ему эта операция со Степным партизанским отрядом, командиром которого его определил Гога…

— Джон командует партизанским отрядом? Я не ослышался?..

— Ах нет! Это только вывеска. Ядро отряда Гога составил из опытных карателей, но об этом не знает никто, даже другие бандиты из этого отряда.

— Бандиты?

— Ну да! Ведь как создавался этот отряд? Группа переодетых карателей под командованием Гоги разгромила — это было заранее условлено — тюрьму и выпустила заключенных, среди которых были всякие, и в том числе подсаженные в тюрьму каратели. Поэтому в отряде есть и настоящие большевики, и наши замаскированные агенты.

— Но какой смысл всего этого?

— Смысл ясен. Они вольются в полки красно-зеленых, и ядро из карателей захватит всех красных вожаков: этого бывшего адъютанта Май-Маевского и, как там его, Мокроусова и других.

— Понимаю… Но все-таки Джон очень рискует… Эраст Константинович может вовсе остаться без наследника…

— Ах! Теперь о главном. Дорогой Всеволод Ростиславович! Я прошу вас, как старого друга нашей семьи и соседа, спасите моего Гогу. Вы сами сказали — Джон очень рискует. А Гога — в еще большей степени. От вас зависит, чтобы он остался жив.

— Как?!

— Да! Какой-то нелепейший инцидент в Эльбузлах. Знаете, там красно-зеленые убили этого интенданта, этого грабителя и вора подполковника Брагина с его супругой-спекулянткой. Давно надо было расстрелять его по суду. Но кто-то уже доложил барону, что в этом замешан Гога. Пропал какой-то чемодан… В общем, нелепость. Но я в ужасе! Барон приказал немедленно отправить Гогу на фронт, завтра! Вы в хороших отношениях с бароном Врангелем. Умоляю — позвоните ему, попросите отменить приказ. Уверяю вас, это интриги контрразведки. И потом, эта нелепая ссора Таты с Гогой… Она пожаловалась генералу, и тот тоже ополчился на бедного мальчика.

— Ничего не понимаю. При чем здесь Тата и послушный ее воле генерал?

— Ах, это так все не просто. Тата наша — крымская Жанна д’Арк. Ну, вы же знаете…

— Да! Ну и что же?

— Гога в запальчивости выдал ее тайну, ее связь с контрразведкой. Потом она сказала генералу, что Гога выболтал тайну о Степном отряде. И все это произошло из-за мальчишки Юры Сагайдака.

— Хороши нравы! Сестра доносит на брата!

— Да-да, это ужасно! Но дело не в этом. Степной отряд могут распустить и сформировать новый, под другим названием…

— Так в чем же дело?

— А дело в том, что Гогу пригласили в контрразведку для уточнения. И он так разозлился, вы не можете представить, как в гневе он ужасен! — что приказал выпороть Юру шомполами.

— Я уже об этом знаю от Вареньки. Глупо! Подобные меры восстанавливают население.

— Я то же самое сказала. Но Тата сгоряча пожаловалась генералу. Потом это дело Брагина… И Гогу завтра же утром направляют на фронт.

— Хорошо, я постараюсь отменить приказ, постараюсь, но не уверен в успехе. Врангель знает мое отрицательное отношение к нему и его политике. Я отказался стать его советником.

— Что же делать, боже мой!

— Все широко распропагандированные планы Врангеля провалились. Ему не удалась попытка создать южнорусское антибольшевистское государство, в котором были бы решены проблемы, оказавшиеся не по зубам Деникину. Основная задача — одновременный удар Врангеля с юга и Пилсудского с запада — провалилась. Польша вынуждена заключить мир с большевиками. Теперь уже ничто не поможет Врангелю. Падение Крыма лишь вопрос времени. И, уж конечно, кому-кому, а Гоге и Тате надо обязательно уехать. Мой совет — уезжайте, и немедленно… Ну, скажем, не позже чем через неделю. Гога должен «заболеть».

Вначале Юра старался мысленно внушить сидящим: не мешайте, уходите! Уходите скорее! Когда же он услышал о Тате, Гоге и Джоне, то стал внимательно вслушиваться и внушать им другое: говорите, не уходите! Говорите все!

Командир отряда перед отъездом Юры сказал ему: «Если сможешь, когда вернешься, разузнать в Судаке побольше, передай нам. Красная армия тебе потом скажет спасибо». Завтра же он пойдет к Трофиму Денисовичу, надо предупредить о Степном отряде. А Тата! Не услышал бы — не поверил. Это ужасно. А он дурак все время ей верил…

Граф и Бродская поднялись и ушли.

Глава VI. «ДОБЕЙ ВРАНГЕЛЯ!».

1

Осторожно открыв дверь, выходившую на веранду, Юра пробрался в свою комнату. На его постели лежал отец и при свете лампы, стоявшей на стуле, читал книгу. Отец взглянул поверх очков, спустил ноги и, положив книгу на стул, спокойно сказал:

— А я жду тебя, чтобы на ночь смазать рубцы. Раздевайся.

Юра молча снял рубашку.

— А это что? — спросил Петр Зиновьевич и показал на ранку с запекшейся кровью на груди — след от штыка солдата в контрразведке.

Пока отец смазывал ранку йодом, Юра коротко рассказал, как это получилось, и замолк, ожидая вопроса о том, где он был. Соврать отцу он не мог, а говорить правду не хотелось.

— Помню, я тоже пострадал от штыка, — сказал после некоторого молчания отец. — Это случилось в Петровской сельскохозяйственной академии, в дни Московского восстания пятого года. Когда начались волнения, нас заперли в одном из корпусов и кругом поставили солдат. А надо было обо всем, что у нас произошло, сообщить на Красную Пресню. Послали меня. Я уже почти вылез через окошко уборной ногами вперед. Но подбежавший солдат уперся в меня и кричит: «Лезь назад, не то проколю!» А я уже вишу на руках. Помню, мне так хотелось спрыгнуть в сторону и вырвать винтовку у солдата так же, как хотел сделать ты. Глупый каприз обиженного мальчика! Ну, одолел бы я одного солдата, а потом? И конечно, я не выполнил бы своего поручения. Я полез обратно и уже через окошко поговорил с солдатом. Его злоба улеглась. И он даже сам помог мне вылезти. Убивали царей, а что толку? На смену одному приходил второй, и царский строй оставался. Только революция, всенародная рабочая революция смогла изменить ход истории. Поэтому не надо поддаваться чувству личной мести, надо всегда действовать в интересах общего дела. К примеру, контрразведчики тебя очень обидели. Стоит ли ценой своей жизни платить за жизнь негодяя, который все равно не уйдет от расплаты?

— А я не боюсь смерти!

— Да, ты смелый, я бы сказал — отчаянный малый, но слишком впечатлительный, порывистый и временами безрассудный. Ты, например, восторгался Котовским. Но ведь у него огромный опыт, а у тебя? К тому же кому и какая будет польза от твоей смерти? Пойми — Врангель и его опричники обречены. Это ребенку ясно. Красная Армия приближается к Перекопу.

— Это говорит и Владислав Ростиславович. — И Юра пересказал отцу разговор Берниста с Лидией Николаевной.

— Тем более! А зачем ты там был?

— Чтобы отомстить Гоге.

— Как?

— Шарахнуть в него из велодока.

— А тебе кто-нибудь поручал убить Бродского? Ты получил приказание?

Юра недоуменно посмотрел на отца.

— Ну, пальнешь ты в Гогу, даже попадешь, а потом? — спросил Петр Зиновьевич.

— Пусть он тоже помучается!

— Надо сражаться с врагами в общих рядах, а не по личной прихоти, не по личному выбору. То, что ты хотел сделать, называется обыкновенным убийством, а убийство никогда никакой чести и славы не приносит. Убийство всегда отвратительно!

Юра промолчал.

— Забудь о своей личной мести и не глупи с револьвером. Пусть он почти дамский, но неприятности он может доставить серьезные…

Ночь проходила тяжело. Юра стонал и метался, кричал во сне. Появились жар, озноб. Не помогли ни канадский бальзам, ни другие мази. Облегчение давала только мокрая простыня, пока она холодила. Когда рассвело, Юра начал торопливо одеваться.

— Куда? — испуганно спросила мать.

— В Судак… — И, не давая Юлии Платоновне вымолвить слово, сказал: — Нет, у меня не бред. Просто надо. Я скоро вернусь.

Юра стыдился ковылять на виду у всех и пошел дальней дорогой — на Таракташ. По знакомым ему тропинкам, через сады, он добрался до дома Трофима Денисовича. Увидев Юру, бондарь поднял брови.

Юра сбивчиво, скороговоркой, пока никто не пришел, выпалил все, что узнал о Степном партизанском отряде, о Тате, о том, что ограбление Брагина Гога свалил на партизан, а сам присвоил чемодан с драгоценностями.

— Так вы передадите?

— Это кто же тебе поручил такое передать, да еще через меня?

— Никто не поручал. Ведь вы же тогда сами мне сказали: «Узнаешь что-нибудь интересное, сообщи».

Трофим Денисович дружески хлопнул его ладонью по спине. Юра ахнул, сделал шаг назад и чуть не упал.

— Что ты? Ах, я старый дурень! Воды дать?

— Да! — прошептал Юра, тяжело дыша открытым ртом и вытирая ладонью сразу вспотевшее лицо.

Трофим Денисович вынес из мастерской чашку воды.

Юра жадно выпил.

— Дай я погляжу!

— Не надо!

— Что значит — не надо? Да ты не стыдись. — Трофим Денисович приподнял сзади Юрину рубаху, крякнул и осторожно опустил. — Как же тебя такого отпустили из дому?

— Сам ушел. А про спину никому не говорите. Чтобы не смеялись.

— Эх ты, хлопчик мой хороший! Так это же, как раны в бою. Гордиться надо. Умар — сукин сын! А ты герой! Я даже удивляюсь, как ты после всего таким гоголем передо мной стоишь. Сейчас придет Сережа, он тебя проводит.

— Не надо. Я сам…

— А если по дороге свалишься от солнечного удара, например? Ты же бледный как мел.

— Не свалюсь!

Домой Юру провожали Сережа с Колей. Он рассказал им о порке в духе: «Казалы, воно боляче… а мени неначе комахи кусають…».

— Врешь! — в восторге воскликнул Колька.

— Ей-богу!

— И ты молчал? — спросил потрясенный Сережа.

— Как рыба! — ответил Юра и показал опухшую забинтованную руку. — Впился зубами и молчал.

Хлопцы смотрели на Юру почтительно. И тот, почувствовав себя героем, впервые за эти дни улыбнулся.

Пока они шли, он успел рассказать друзьям многое: как его партизаны мобилизовали в подводчики, как жили в лагере. И о бое на шоссе, о Луке и о комсомоле. Но наибольший восторг вызвал рассказ о том, как в Эльбузлах беляки перестреляли друг друга из-за ворованного золота. «На закуску» Юра сообщил, что в ближайшее время в Индии будет революция и Лука обещал отправить его туда на помощь индийским товарищам.

— А о нас ты забыл?! — возмутился Коля. — Тоже друг!

Решено было, что, когда заживут Юрины раны, все соберутся в лощине на склоне Георгия и обсудят вопрос о создании тайного судакско-индийского комсомола. В Индию они поедут все вместе. Много спорили о названии организации. Решили назвать так: «Коммунистическая молодежь всемирной революции» — сокращенно «КМВР».

Коля подмигнул друзьям и с таинственным видом, молча свернул на тропинку к подножию Алчака. Он привел их к той пещере, где они прятали ранцы, куда снесли тела расстрелянных, выброшенных морем. Коля юркнул туда, вынес бумажный рулон и развернул его. Хлопцы увидели большой плакат.

На плакате был нарисован Крымский полуостров и сидящий в нем, как в кувшине, барон Врангель с зловещей, зверской физиономией, но очень похожий. Он вытягивал из горлышка кувшина длиннющую хищную руку с когтистыми пальцами. Эта рука тянулась из Крыма к Украине, Донбассу. А сбоку нарисован во весь рост красный богатырь, взмахнувший широким мечом, чтобы отрубить эту руку. Внизу крупно написано: «Добей Врангеля!».

Таких плакатов в рулоне было шесть.

— Где взял? — шепотом спросил Юра.

— Контрразведка арестовала вчера одного дачника. А сегодня я нашел это на винограднике за дачей, где он снимал комнату. Выбросили, наверное, перед обыском.

— Вот это плакат! — с восхищением сказал Сережа. — Что будем делать?

— Давайте расклеим их ночью по городу, — предложил Коля. — Ты, Серега, стащи у батьки банку крепкого столярного клея. Ночью мы втроем все сделаем. А тебе, Юра, нельзя. Надо отлежаться…

Утром судачане любовались этими плакатами, но к полудню солдаты соскребли их ножами.

Дома Юра снова почувствовал себя совсем больным. Он не понимал, как у него хватило сил дойти до Судака и обратно.

— Тебя поддерживало нервное возбуждение, — объяснил отец.

Много дней промучился Юра в темной комнате. Его поставили на ноги настойки трав, принесенные Айше, женой Юсуфа.

2

В ночь на восьмое октября 1920 года Врангель приступил к осуществлению так называемой заднепровской операции.

Вообразите себе гигантского спрута. Его тело — мешок величиной с Крымский полуостров. И из этого мешка, где сосредоточено почти полумиллионное войско, протянулись щупальца к Донбассу, к Украине.

Белым удалось переправить через Днепр свои лучшие части, в том числе марковскую дивизию, и занять город Никополь. Ударом с тыла одновременно с наступлением на фронте Врангель рассчитывал окружить и задушить каховский плацдарм Красной Армии.

Группа войск Красной Армии под командованием Ивана Федько разгромила переправившиеся через Днепр части белогвардейцев.

На Каховку с фронта наседала армия генерала Витковского, усиленная английскими танками, броневиками, французскими самолетами.

Четырнадцатого октября семь танков из двенадцати были уничтожены. Дивизия Блюхера, защищавшая каховский плацдарм, перешла в контрнаступление. В тот же день третий «щупалец» белых — войска, наступавшие на Апостолово, были разгромлены Второй Конной армией.

Военный совет при Врангеле был в нерешительности — одни стояли за то, чтобы принять бой в Таврии, другие советовали «втянуть щупальца», отойти за перешеек.

Но от военного совета уже ничего не зависело. В войсках Врангеля, выдвинутых за пределы Крыма, началась паника, они в беспорядке устремились назад, к перешейку. За ними — буржуазия, спекулянты, осколки царской России, все те, кто отсиживался от гроз революции на Юге.

Зима в 1920 году началась рано. Дули сильные норд-осты, пришли ранние морозы. Число беженцев на железнодорожных станциях увеличивалось с каждым часом, и вскоре они наводнили города. На станциях образовались пробки. Тысячи тачанок, пролеток, фурманок, автомобилей, экипажей густой массой в панике двинулись на Юг по обе стороны железнодорожной линии.

Остатки разгромленных Красной Армией врангелевских войск, опережая беженцев, втянулись в Крым.

Второго ноября Врангель выпустил успокаивающее обращение:

«…После пятимесячной борьбы на полях Северной Таврии мы вновь отошли в Крым. За эти пять месяцев… армия увеличилась более чем в три раза, пополнилась конями, орудиями, пулеметами. Прикрывшись укреплениями, отдохнув и одевшись, мы будем ждать желанного часа, чтобы нанести врагам родины решающий последний удар!».

Закупорив «крымскую бутылку», командующий Южным фронтом М. В. Фрунзе готовил Красную Армию к наступлению. Задача эта была не из легких. На Крымский полуостров можно было ворваться тремя путями: через Перекопский перешеек, по узкому железнодорожному дефиле через Сиваш и через Арабатскую стрелку.

Еще в стародавние времена правители существовавшего тогда в Крыму Боспорского царства пытались превратить Крымский полуостров в остров, чтобы обезопасить себя от набегов северных кочевников. Перекопать узкую Арабатскую стрелку не составляло особого труда. Сиваш, многокилометровый в самом узком месте, сам по себе являлся серьезной естественной водной преградой. А вот Перекоп стоил многих трудов. Неизвестно, сколько лет рабы перекапывали перешеек, соединявший Крымский полуостров с материком, проделав гигантскую работу — сродни сооружению египетских пирамид. Огромный вал высотой восемь метров протянулся на одиннадцать километров, от Черного моря до Сиваша. А перед валом тянулся ров глубиной семь и шириной пятнадцать-двадцать метров, сделавший Крым островом. Даже переплыв пятнадцатиметровый ров, невозможно было вскарабкаться на десяти метровый отвесный Турецкий вал.

Врангель рассчитывал отсидеться в Крыму до весны. Турецкий вал, ров, весь Перекопский перешеек были превращены его инженерами в грозные современные линии обороны. Впереди, на расстоянии пяти-семи километров, был пристрелян каждый метр гладкой, как стол, мертвой, безводной, солончаковой степи, на которой не росло ни травинки и не было никакого жилья для войск.

А в двадцати километрах позади Турецкого вала была сооружена вторая линия обороны — Юшуньский укрепленный узел.

Неприступные укрепления Перекопа врангелевские газеты расхваливали так: «…Нужно пройти тридцать верст природных укреплений, переплетенных, колючей проволокой, залитых бетоном, начиненных минами, усовершенствованных по образцу верденских укреплений французскими инженерами».

Арабатскую стрелку пересекало шесть оборонительных линий. Чонгорское железнодорожное направление защищала каменная дамба, мосты были разрушены.

Для военачальников Красной Армии мощь этих укреплений не представляла секрета, и они твердо верили в победу. Тем не менее, чтобы не проливать напрасно крови, командарм Василий Константинович Блюхер обратился с письмом к перекопскому гарнизону. В тысячах листовок красные летчики разбрасывали его над белогвардейскими войсками, а советский парламентер вручил его высланному навстречу врангелевскому офицеру.

Письмо Блюхера заканчивалось следующими словами:

«…Теперь от вас самих зависит прекращение дальнейшего бестолкового и бесцельного кровопролития.

…Предлагаю вам, рядовым офицерам и солдатам, немедленно составить революционные комитеты и приступить к сдаче Перекопа. От имени советской власти и русского народа объявляю полное забвение и прощение прежней вины всем добровольно перешедшим на сторону Красной Армии».

Врангель и его генералы отказались внять голосу разума. Мало того, в те же дни кровавый генерал Слащев, палач и вешатель, хвастливо заявил в белогвардейских газетах:

«Население полуострова может быть вполне спокойно. Армия наша настолько велика, что и одной пятой ее состава хватило бы на защиту Крыма. Укрепления Сиваша и Перекопа настолько прочны, что у красного командования ни живой силы, ни технических средств на преодоление не хватит.

Войска всей Красной Совдепии не страшны Крыму».

3

Слащев срочно мобилизовал на фронт всех способных носить оружие. На перроне феодосийского вокзала, сопровождаемые офицерами, толпились безусые юноши, мальчики: студенты-первокурсники из Симферополя, реалисты, гимназисты, среди которых было несколько юношей из Судака. Слышался многоголосый гул.

— Куда их отправят?

— На фронт. Перекоп защищать.

— Все мальчики… Господи!

Между собой офицеры, «грузившие» мобилизованных в вагоны, говорили больше о том, куда лучше эвакуироваться — в Болгарию, в Сирию или в Грецию, где будто бы англичане и французы в течение года будут кормить их на свой счет.

Партизаны не зря взорвали Бешуйские копи, жгли заготовленные дрова, разрушали железнодорожные депо. Сам командующий одной из армий генерал Абрамов три дня не мог выехать из Севастополя в Симферополь: не было ни одного годного паровоза, а когда один наконец наладили, не оказалось топлива.

Седьмого ноября 1920 года, в день великого пролетарского праздника, началось генеральное наступление на крепость контрреволюции — врангелевский Крым. Однако сколь ни стремителен был боевой порыв наступающих частей Красной Армии, фронтальные удары по Турецкому валу успеха не имели.

Но красные командиры повели свои войска на бессмертный подвиг! Сильный ветер согнал из Сиваша большую воду. Воспользовавшись этим, две дивизии в густом тумане но пояс и по горло в ледяной воде пешком форсировали Сиваш, Гнилое море! Их вели проводники — Иван Иванович Оленчук и другие бедняки-крестьяне, знавшие каждый дюйм дна Гнилого моря.

Инженерные войска Д. М. Карбышева прокладывали в топких местах гати из фашин, соломы и других подручных материалов. Бойцы тянули пушки, на носилках несли боеприпасы. Сильный для юга мороз, десять градусов. Ветер. Вязкое, илистое дно засасывало… А тут еще белые обнаружили внезапное появление противника и открыли шквальный огонь…

Только армия революции, армия народная, способна на такой подвиг. Ничто не могло остановить наступающих. Когда выяснилось, что шестов для телефонного кабеля уже нет, а положить его по дну нельзя — соленая вода разъедает изоляцию, — то образовалась живая цепь: люди держали кабель над водой в руках. Падал один, на его место становился другой… Неудержимый боевой порыв рождал это небывалое мужество. Первым боевым трофеем был бронепоезд «Барон Врангель».

К командующему обороной Перекопа прилетел летчик с директивой Врангеля: «Приказываю грузиться на корабли».

Арьергард все еще пытался сдержать натиск бойцов Красной Армии, а в это время пехота генерала Кутепова отходила на Севастополь, конница Барбовича — на Ялту, кубанцы — в Феодосию, донские казаки — в Керчь… Громыхали обозы.

— Нет! Врангель обманул народ! — кричала прибежавшая к Сагайдакам Варвара Дмитриевна. — Мы не верим ему. Единственный хозяин земли русской — народ. Как он решит, так и будет. Захочет советскую власть — пожалуйста! Я — за советскую власть!

— Вы? За советскую власть?! — удивилась Юлия Платоновна.

— А что вас, собственно, удивляет? Кто были первые революционеры, декабристы? Дворяне! Да, мы за советскую власть… Без коммунистов, конечно!

По шоссе в четыре ряда непрерывной вереницей двигались воинские обозы, повозки, коляски с семьями генералов, контрразведчиков, полицейских, врангелевских чиновников.

Весь путь до Севастополя был усеян брошенным имуществом и грузами, орудиями, лошадьми, пулеметами. Тесня друг друга, сотни генералов и офицеров ринулись к стоявшим у причалов пароходам. Трапы брались с боя. На пристани толпились люди, охваченные животным ужасом.

Генерал Врангель, окруженный чинами штаба, под звуки Преображенского марша перешел на крейсер «Генерал Корнилов». В городе слышалась одиночная ружейная стрельба. Те, кто не мог попасть на пароход, с проклятиями провожали уходившие в море суда. То здесь, то там хлопали револьверные выстрелы — многие офицеры из карательных отрядов и контрразведки, боясь справедливого суда народа, стрелялись.

Для прибывшего в Севастополь арьергарда «русской армии» парохода не оказалось. И многие солдаты и офицеры немедленно сорвали погоны и пришили на фуражку или шапку красную ленту. «Мы красно-зеленые», — заявили они.

Пятнадцатого ноября красные полки входили в Севастополь. Оркестр играл «Интернационал». Рабочие, матросы, простые севастопольцы с восторгом встречали красноармейцев, бросали цветы, выносили хлеб-соль.

Повстанческая армия Мокроусова еще одиннадцатого ноября вышла из леса и, оседлав шоссе Симферополь-Феодосия, встретила два отступавших от Перекопа корпуса и разгромила их. Партизаны освободили города Старый Крым и Карасубазар. Скоро мокроусовцы влились в одну из дивизий Красной Армии.

Разрозненные отряды врангелевцев шли на Алушту, но там их встретил высадившийся с моря отряд Ивана Папанина и заставил сложить оружие.

В Феодосии творилось невообразимое. Для погрузки кубанских казаков были назначены пароходы «Дон» и «Владимир». Но на них стали грузиться тыловые и правительственные учреждения, штабы и беженцы побогаче и поименитее, в том числе Константин Эрастович и Лидия Николаевна Бродские. Тата, Гога и Джон должны были отплыть из Ялты.

Прибывшие кубанцы ринулись на пароходы, но там было уже полно. Громкие крики: «Опять буржуи спасаются, а нам погибать!», «Не уедете!», «Давай сюда батарею, пальнем!», «Спекулянтов — в море!» — слились в многоголосый рев.

В городской тюрьме озверевшие офицеры расстреливали арестованных. А их было много. Еще в сентябре на врангелевских военных кораблях, стоявших в Феодосии, готовилось восстание. Сотни матросов были арестованы. Собиравшиеся на улицах толпы солдат, казаков и дожидавшихся этой минуты уголовников громили магазины и квартиры местных жителей. Со станции Сарыкол доносились взрывы — там взрывали склады с боеприпасами.

Французский крейсер, американский миноносец и американский торговый пароход принимали беженцев только за огромную плату.

Вышел из подполья Военно-революционный комитет. Вооруженные отряды рабочих стали наводить порядок, разоружать наводнивших город белогвардейцев и громил. В Феодосию прибыл отряд партизан во главе с Бескаравайным. Они встретили на улицах города группы кубанских и донских казаков без погон, с красными лентами на папахах, арестовавших своих офицеров. Уходивший в море французский крейсер открыл по ним огонь.

На следующее утро, в воскресенье четырнадцатого ноября, в Феодосию вступила красная кавалерия.

4

— Беляки драпают из Феодосии! Из Судака уже удрали! — задыхаясь, объявил Коля, прибежавший к Юре вместе со Степой и Сережей.

Все четверо помчались за трофеями. Сначала побежали на Ферейновскую горку, где в палатках размещались белогвардейские части. Здесь они обнаружили около десятка ручных пулеметов и ящик с гранатами, а под каким-то грязным брезентом — ящик, в котором лежало пять пистолетов-красавцев. Друзья переглянулись и молча вытащили их. Юра выбрал себе вороненый офицерский наган, Сережа — парабеллум, а Коля — кольт, тяжелый, но красивый. Сунув в карманы по паре «лимонок» на брата и спешно запрятав пистолеты под крыльцо пустующего рядом дома, они побежали к даче, которую занимал морской кордон. Если бы им удалось взять пленных! Но там валялись лишь два пулемета. Разорвав на части бархатную красную скатерть, покрывавшую стол в кабинете начальника, они сделали четыре красных флага. Одним заменили добровольческий флаг здесь же на флагштоке, а с тремя пустились в Судак, обсуждая по дороге, где их водрузить. Жалели, что не взяли ручного пулемета: а вдруг встретят вооруженных беляков? И зря они пистолеты спрятали, боясь, что их отнимут.

Возле магазина Триандофило сидели солдаты без погон, с красными бантами. Их лошади, привязанные к забору, были все одинаково заседланы строевыми седлами.

— Не знаете, где Мокроусов? — спросил Юра.

— Это кто ж такой? — хмурясь, осведомился один в офицерском кителе, окинув подбежавших ребят подозрительным взглядом.

— Не знаете? — удивился Юра.

И вдруг понял. Он отвел друзей в сторону:

— Ей-богу, это переодетые беляки. Чтобы мне не сойти с этого места!

— Сбегаем к отцу, — сказал Сережа.

И все побежали к Трофиму Денисовичу.

— Не рыпайтесь! — твердо сказал он. — Сейчас нарваться на пулю очень даже легко. А это ни к чему. Не сегодня, так завтра сюда придут наши. А флаги мы прибьем!

И части Красной Армии прибыли. Население слободки с радостью встречало их. Красноармейцев расквартировали по дачам. У Сагайдаков остановилось одиннадцать человек во главе с командиром взвода. С восхищением Юра разглядывал новую, невиданную им форму красноармейцев, примерял суконные остроконечные шлемы- буденовки.

На площади возле ревкома состоялся митинг. Там же был оглашен приказ М. В. Фрунзе войскам Южного фронта:

«…Боевые товарищи — красноармейцы, командиры и комиссары! Ценою ваших героических усилий, ценою дорогой крови рабочего и крестьянина взят Крым. Уничтожен последний оплот и надежда русских буржуа и их пособников — заграничных капиталистов. Отныне красное знамя — знамя борьбы и победы — реет в долинах и на высотах Крыма и грозным призраком преследует остатки врагов, ищущих спасения на кораблях…».

После речей над Судаком долго гремело «ура». Коля кричал так, что сорвал голос и три дня говорил шепотом.

На следующий день за Юрой приехал верховой и сказал, что Юрию Сагайдаку приказано явиться в ревком.

— Зачем, по какому случаю?

Верховой отвечал:

— Не знаю, приказано.

Над ревкомом развевался красный флаг. Второй висел над входом в гостиницу.

Художник Макс в своей неизменной длинной рубахе из черного бархата с помощью Сандетова, у которого за спиной висела винтовка, а на левой руке красовалась красная повязка, прибивал доску с нарисованными на ней красной пятиугольной звездой, серпом и молотом и словами «Судакский ревком».

— Ты не знаешь, зачем меня зовут? — спросил Юра у Сандетова.

— Крой наверх, к председателю! — улыбнулся тот.

В маленьком зале с лепным потолком, за широким столом, покрытым красным шелком, сидели широкоплечий человек в кубанке, с черными усиками, Трофим Денисович и — Юра даже не поверил своим глазам — тот самый дачник, любитель перепелов.

Комната была уставлена беспорядочно сдвинутыми бархатными креслами и белыми резными стульями. Юре были знакомы эти стулья. Их сиденья и высокие спинки были обиты розовым атласом, и на спинках выткан графский герб. В широко открытые окна уходил клубами табачный дым.

Человек в кубанке спросил вошедшего Юру:

— Тебе чего?

— Меня вызвали к председателю ревкома. — Юра подошел к столу.

— Это Юра Сагайдак, — пояснил любитель перепелов.

— A-а! Тут вот какое дело, товарищ Сагайдак. Сергею Ярченко и тебе поручается организовать в Судаке комсомол.

— Сережке и мне? Комсомол в Судаке? Я же еще толком не знаю…

— Неважно! Узнаешь… Вот тебе брошюра «Что такое комсомол». Читайте. А потом поможет товарищ из политотдела дивизии. Обещали прислать. Соберите сочувствующую молодежь, созовите собрание.

— Может быть, кто другой?..

— Постой, постой, разве не ты был подводчиком в отряде Мокроусова?

— Был немного…

— А Луку, комсомольца, помнишь?

— Конечно, помню!

— Значит, это ты и есть?

— Он, он! — подтвердил любитель перепелов.

Трофим Денисович молчал, посмеиваясь в усы.

— Но я ведь не комсомолец! Сергей, я и еще двое наших товарищей организовались… в союз «каэмвеэр»…

— Что-что? Какой союз? — заинтересовался любитель перепелов.

— Каэмвеэр — Коммунистическая молодежь всемирной революции. Поедем в Индию, помогать революции.

— Куда? В Индию? Союз? — воскликнул человек в кубанке. — Ну, Трофим Денисович, силен народ в Судаке! Теперь держись мировой империализм! Амба ему! — И он захохотал, блеснув крепкими белыми зубами. — Кренделят хлопцы!..

— Первый раз слышу, — развел руками Трофим Денисович.

— В Индию! — уже рассердился председатель. — А кто дома у нас будет революцию защищать и социализм строить? Индийцы? Путаница у вас в головах, хлопцы. Мировая революция — великая вещь, но не с того боку вы понимаете о ней. Вот бери книжку, читайте сообща. Организуйте комсомол, и точка. О задачах, о мировой революции поговорим потом.

— Я же еще не комсомолец!

— Считай себя комсомольцем. Комсомольский билет получишь потом. Бери же!

Юра взял брошюру.

— Значит, так! Надо будет вам смотаться в Феодосию, в уком комсомола. Там вас проинструктируют, получите анкеты, инструкции, литературу. Но это потом. Сейчас в Феодосию и не проедешь, если не с воинской частью. Поэтому и с продовольствием стало туго.

— А где же Сергей? Одному трудно…

— Сергей отправился с красноармейцами собирать брошенных беляками коней. Будет здесь через два-три дня, — сказал Трофим Денисович.

— А ты пока начинай действовать.

Вот когда Юра позавидовал Сергею! Лучше бы ему, Юре, собирать лошадей…

— Обстановку теперешнюю, политическую и военную, понимаешь? — спросил председатель.

— Нет… Немного.

— Разъясняю. А ты хлопцам и дивчатам сообщи. В горных лесах укрылись не успевшие драпануть белогвардейцы. Они ждут белогвардейского десанта, чтобы снова захватить Крым. Да не дождутся! Другие пытаются удрать морем на лодках, третьи — ни туда ни сюда. Тех, кто не выйдет из лесов и не сдаст оружия, уничтожим. Появились шайки всяких там недобитых капитанов Спаи, поручиков Алешиных, капитанов Бродских и других, которыми командует полковник Мамуладзе, объявивший себя командиром «особого корпуса». Есть и бандиты вроде Мустафы Курды, анархиста Захарченко. Все они грабят на дорогах, убивают, терроризируют население. Воинские части из Судака уходят. Поэтому нам зевать не приходится. Живем мы у моря, у границы. Сам видишь — время боевое. Дел невпроворот… А комсомольцы- первые помощники партии.

— Оружие, винтовки комсомольцам дадите?

— Конечно, тех, кто боеспособен, вооружим. Создадим ЧОН — часть особого назначения из здешних партийцев, комсомольцев, рабочих, виноделов. Сандетов будет командовать. Да ты не тушуйся! Мы поможем!

— А когда начинать?

— Да хоть сейчас! Вооружайся! — Председатель достал из ящика стола ученическую тетрадь, карандаш и подал Юре. — Пойди побеседуй с хлопцами, дивчатами, записывай, намечай подходящих в комсомол. В Судаке некоторые еще не верят в окончательную победу, боятся… Говорят, советская власть уже два раза была в Крыму и не удержалась, удержится ли в третий раз? Слышал такие разговоры?

— Всякое болтают…

— Ты разъясняй — белым крышка! Не вернутся! И нечего бояться! А кто уж очень боится, того долго не уговаривай. За шиворот в комсомол не тащи. Трусов и примазывающихся нам не надо. Намечай хлопцев и дивчат от четырнадцати до восемнадцати-девятнадцати лет. По уставу РКСМ положено — до двадцати трех, но сразу тебе скажу: такой народ уже полками командует, в партии вовсю работает. И не держись за букву устава: если пацанок лет двенадцати-тринадцати, батрачонок или там подмастерье, ученик сапожника, слесаря, портного, тянется к нам, не отталкивай. Подбирайте ребят из трудящихся семей, которые грудью сумели постоять за советскую власть. Будете помогать бороться с разрухой, с безграмотностью, с контрреволюцией. Выделим вам дачу для собраний, разных кружков, спевок, лекций. Чтобы просвещались… Так… Ну, а всяких чуждых элементов, буржуйских, офицерских и прочих, поповских, нетрудовых сынков и дочек, не подпускайте к комсомолу на пушечный выстрел.

Председатель свернул цигарку, затянулся и продолжал:

— Соберите всех записавшихся, изберите бюро из трех человек, наметьте план работы, наведайтесь с ним ко мне. Все! Действуйте! Партийный комитет на днях в Судаке начнет действовать. Если чего не поймете, туда сыпьте за советом.

Вначале Юра растерялся. Потом ему очень польстило доверие председателя ревкома. Но справится ли он? Ведь теперь это не игра. Даже оружие выдадут… Начнутся настоящие дела. За себя он ручался, а как другие? Еще очень многие судачане не верят в победу красных. Нелегко будет сагитировать. Да и захотят ли его слушать восемнадцатилетние? За своих друзей он ручается. Юрой овладела жажда деятельности. Он почти побежал к двери.

— Зайдешь ко мне, есть разговор! — крикнул ему вдогонку любитель перепелов.

Юра нетерпеливо обернулся:

— Так перелет перепелов давно закончился!

Тот засмеялся и спросил:

— Помнишь, где помещалась контрразведка? Думаю, помнишь?

— Помню…

— Придешь без опоздания в шесть вечера, скажешь, я вызывал.

— Кому сказать?

— Часовому. Там теперь Особый отдел.

Когда Юра возвращался домой, он по дороге завернул на Ферейновскую горку и вытащил из-под крыльца свой наган. Хорошо, что он был в кобуре на длинном ремне. Тут же Юра нашел валявшийся морской кортик с рукояткой из белой кости. Нацепив на пояс кортик, с наганом на боку, он солидным шагом направился домой.

Глава VII. ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ.

1

— Боже мой, что это? — с ужасом воскликнула Юлия Платоновна, когда Юра, красный и потный, преисполненный гордости и жажды действия, вошел в комнату, обвешанный оружием.

— Это — офицерский наган. Самовзвод. Замечательный револьвер, ты только посмотри… Здорово?

— Ты с ума сошел! Немедленно отнеси все это туда, откуда взял! Ведь тебе за это…

— Ничего не будет. Мне нужен.

— Бог мой, зачем?

— Я теперь вместе с Сережей организатор комсомольской ячейки.

— Что, что?

— Будем создавать в Судаке Коммунистический Союз Молодежи. Это как бойскауты, только наоборот: те — белые, а мы — красные.

— А зачем красным бойскаутам оружие?

— Как — зачем? А если беляки устроят налет на Судак? Сейчас их в горах полным-полно. А я — комсомолец!

— Ведь ты совсем еще мальчишка! И вдруг — организатор комсомола! Кто тебя назначил?

— Гаврилов, председатель ревкома. Для этого и вызывал.

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Тогда они несерьезные люди. Это же верх легкомыслия — назначать мальчишку…

— Мама, ты ничего не понимаешь…

— Варвара Дмитриевна говорит, что военные флоты Англии, Америки и Франции с войсками на борту уже плывут к берегам Крыма. Уход из Крыма добровольческой армии — только маневр, чтобы заманить сюда красных.

— Теперь понятно, кто запугивает судачан. Вот я заявлю в Особый отдел — кто распускает слухи, и твоей Варваре Дмитриевне не поздоровится. Белым — крышка! Амба! Каюк! Капут! Точка! «Пароход идет, дымит кольцами, будем рыбу кормить добровольцами».

— Нет, ты скажи: ты отдаешь себе отчет в том, что ты наделал, согласившись стать комсомольцем? Да еще организатором? Ведь это сразу восстановит против тебя всех.

— Подумаешь, испугался! И не всех, а только тех, о ком Лермонтов сказал, что они, «жадною толпой стоящие у трона, свободы, гения и правды палачи», всяких там князей, графов, дворянских контрразведчиков и прочих буржуев, их детей и прихвостней. А ты… подпеваешь буржуазии.

Юлия Платоновна, мало сказать, была удивлена — она была потрясена, услышав все это от сына.

— Господь с тобой, Юра!

— Я в господа бога не верю! Если бы бог, как нас учили, создал человека по образу и подобию своему, человек был бы как бог. А если человек такой еще несовершенный, значит, либо бог такой же, либо бога вообще нет.

— Ну вот что! Я беспокоюсь о тебе как мать. Я еще курсисткой была в кружке революционеров, и не тебе зачислять меня в буржуи… в буржуйские подпевалы.

Юра смутился:

— Ты извини, мама, это я сгоряча!

— Все сгоряча! Сгоряча ты вступил в комсомол. Сгоряча притащил сюда весь этот военный арсенал. То, что ты связал свою судьбу с красными, восстановит против тебя многих. Ты должен быть готов к тому, что некоторые знакомые перестанут с тобой здороваться, будут третировать тебя, распускать о тебе вздорные слухи. Поэтому я очень прошу: не горячись, не ссорься с людьми. Ну, будь красным бойскаутом, но откажись от оружия. Ведь если добровольцы вернутся…

— Я уйду в горы и стану красно-зеленым…

— Но ведь ты еще совсем мальчишка!

Юра рассердился. И неизвестно, что бы он еще наговорил, но в это время вошел отец.

Увидев Юрин наган, кортик и «лимонки», Петр Зиновьевич свистнул от удивления, чего никогда не делал, и спросил почти теми же словами, что и Юлия Платоновна:

— Ты что, с ума сошел?

Юра объяснил.

— Теперь он увлечется, забросит учение, — вмешалась Юлия Платоновна, — и неизвестно, чем все окончится, если учесть, что положение неустойчивое.

— Я не дурак и не брошу гимназию! — резко ответил Юра.

— Честное слово? — обрадовалась мать.

— Честное слово! — ответил Юра и выжидательно уставился на отца.

— Сбивать хлопца с правильного пути незачем, — сказал Петр Зиновьевич. — Организация молодежи — дело нужное. Будущее за большевиками. Только они одни сумели организовать взбудораженные революцией стихийные толпы, направить их на нужные, умные дела, дать этим массам цель, благородные идеи и организацию. Но помни: дело, за которое ты берешься, ты должен изучить досконально: идейную программу, план работы, как проводить собрания, ораторское искусство… Все это не так просто. Ты активен, но уж слишком напорист, ребячлив, резок. С людьми надо помягче. Не зазнавайся и не перебарщивай. И помни, что ты не власть. Учти: до сих пор на тебя никто не обращал внимания, а сейчас о тебе будут говорить, обсуждать твои поступки. Ты должен служить примером для других. Поэтому чаще поглядывай на себя со стороны и помни: у большевиков строгая дисциплина. А в тебе проявляются какие-то анархические черточки. С этим надо кончать! Ну, в добрый путь! Хлеб» получил?

— Нет. Невозможно. Очередь огромная, а хлеб кончился.

Отец выразительно посмотрел на Юлию Платоновну.

— У нас, — сказала она, — еще есть полмешка сеянки! Я испекла лепешки. Говорят, продовольствия в Судаке нет, и будет голодно. Надо бы съездить в степь с вином и обменять на зерно и муку.

— Проезда нет. На дорогах грабят бело-зеленые, — предупредил Юра.

— По-видимому, введут хлебные карточки, — сказал отец.

В маленьком винодельческом курортном Судаке, не имевшем ни фабрик, ни заводов, отрезанном горами от степных зерновых районов Крыма, не было запасов продовольствия. Обычно его все время подвозили, а теперь подвоз прекратился. Поэтому судачане первыми в Крыму начали голодать еще задолго до «большого голода».

2

После разговора с отцом Юра прочел брошюру о комсомоле. Но в ней речь шла главным образом о фабрично-заводской молодежи, а такой в Судаке не было. Об участии комсомольцев в мировой революции — две-три общие фразы. А о том как воевать с бандами белых в горах, вообще ни слова. Правда, брошюра была издана в Твери.

А ведь для них, судачан, сейчас главное — покончить с белобандитами.

Сергей все еще не появлялся. Что делать? Подростки из слободки — Сережкино дело. Юра с Колей отправились по дачам поговорить «с подходящими хлопцами и дивчатами», как сказал Гаврилов. Пришли к сестрам Холодовским. Те сразу согласились записаться в комсомол. Заодно Юра расспросил о пропущенных уроках, узнал, что задано.

По дороге встретили Франца Гута у ворот их дачи. Юра сгоряча сказал ему, чем они с Колей заняты.

— Тебя за твое комсомольство белые, когда вернутся, вздернут на первом же телеграфном столбе. Слушай, брось комсомол. Откажись. Я никому не расскажу, что тебя назначили организатором.

— Ты это серьезно?

— Держу пари, что тебе никого не удастся завербовать в комсомол. Нет таких дураков, чтобы рисковать своей жизнью ради каких-то дурацких идей.

— Значит, ты за белых?

— Нет! Я сам за себя! Я нейтральный.

— А когда пришли немецкие войска, ты не был нейтральным. Кто называл Крым «Шварценмергебите»! Ты не прикидывайся дурачком.

— Ты, красная сволочь, лучше уноси с нашего участка ноги, пока цел!

— А то что?

— Уходи с нашего участка — и все!

— Ах ты гидра! Если я узнаю, что ты запугиваешь других, отговариваешь вступать в комсомол, морду набью!

— А кто ты такой меня пугать? Подумаешь! Герр комсомолец!

— Иди ты к черту! Таких контрреволюционеров, как ты, к стенке! В расход! И вот что… ты тоже на нашем участке не показывайся! Пожалеешь!

Юра ушёл, весь дрожа от ярости и негодования. Коля очень жалел, что они не взяли с собой револьверов. Увидел бы Франц пистолеты, не болтал бы так. А он еще насмехается.

На стенах домов появилась целая серия приказов, объявлений. Одни были отпечатаны в типографии, например об амнистии тем врангелевским солдатам и офицерам, кто выйдет из леса и сдаст оружие. Другие просто написаны чернилами. Были приказы о реквизиции земельных участков, о сдаче оружия, сдаче золота, регистрации бывших белых офицеров, о трудповинности.

В тот же день Юра сходил в Судак, чтобы поговорить о комсомоле со знакомыми девочками и хлопцами. Степу он застал дома. Тот, конечно, здорово обрадовался и потребовал:

— Сразу записывай меня и Фемистокла, сына рыбака Христофора…

Мать Степы не дала ему закончить.

— Никаких комсомолов! И так дебоширит и плохо учится! — заявила она.

— Я твоего разрешения не спрашиваю.

— А я не позволяю. Вот возьму ремень…

Такого афронта Юра не ожидал. Они побежали к отцу Степана. Тот сказал:

— Записывайся. Учись помогать людям и себя образовывай.

Тетка Раи заплакала.

— Ну зачем, я вас спрашиваю, на нашу голову такая напасть. Разве нам мало погромов?

— Белые не вернутся! — уверил ее Юра.

— Я научусь сама защищаться, буду стрелять, — заявила Рая.

Али и Манас тоже записались. А потом мать Манаса догнала Юру на улице, ухватила за ворот рубахи и заявила:

— Не отпущу, пока не вычеркнешь. Манас в бога верует и в церковном хоре поет. Не бери греха на душу.

Юра вычеркнул, чтобы она не волновалась, а потом записал опять.

Из других семерых, записавшихся в городе, трое тоже попросили потом их вычеркнуть, родители не позволяют.

Тем временем перед новоиспеченными комсомольцами возникали все новые и новые трудности. Стало известно, что священник ходит по домам и советует прихожанам «уберечь юные души от скверны неверия».

Можно ли записывать в комсомол немцев? Коля говорил, что все немцы были за «Шварценмергебите», за присоединение Крыма к Германии, следовательно, нельзя.

— Нет, не все! — сказал Юра. — И татары тоже разные. У них тоже классы. Даже если отец против, то при чем здесь сын?

Записали Вилли, сына зубного врача. Хороший парень. Не любил беляков.

И снова споры: все ли должны быть в военном отряде — ЧОН?

Юра отправился к Шуре Сандетову.

— На кой нам черт те, кто боится и не умеет стрелять или очень мал ростом! Таким я не дам винтовок! — объявил Шура. — Скоро приедет военный комиссар, начнем военное обучение.

— Мы сами начнем учиться стрелять. Завтра же! — объявил Юра. — Вот список на выдачу винтовок.

— Ладно. Но винтовок на дом не брать! После учения с песнями маршируйте сюда, здесь винтовки сдадите. Но раньше учебной стрельбы проведи занятия по материальной части. И чтобы все винтовки были вычищены!

Прибежал Али. Рассказал, что четверо хороших хлопцев-татар в Таракташе записались.

— Нас уже пятеро. Еще трое хотят. Но ни одна татарская девчонка и слышать не хочет о комсомоле.

3

Вечером Юра пришел в Особый отдел. Любителя перепелов звали Сергей Иванович.

— Обстановка сложная! — объяснил тот. — Сейчас Крым вроде ноева ковчега. Только в ноевом ковчеге было семь пар чистых и семь пар нечистых. А в Крыму этих «нечистых» полным-полно. Все бегуны от революции сгрудились здесь. И разобраться, кто из них активный враг, замаскированный под чужим именем, кто затаился до поры до времени, кто просто перепуганный мещанин, совсем не просто. Товарищ Ленин на днях сказал в одной из своих речей: «Сейчас в Крыму триста тысяч буржуазии. Это источник будущей спекуляции, шпионства, всякой помощи капиталистам». Впрочем, я не зря пожил в Феодосии и Судаке при врангелевцах… Ты уже знаешь, что в горах укрылись белогвардейцы, не успевшие драпануть за море. Они грабят по дорогам, налетают на окрестные села, убивают коммунистов и советских работников. Некоторые из них сдались, другие будут сдаваться по объявленной амнистии. Голод не тетка. Да и зима на носу. Но сейчас кое-кто из крымских буржуев подкармливает бандитов, информирует о положении, укрывает. Против белобандитов уже действуют наши партизаны, знающие горы.

— А белый десант возможен?

— Не думаю. Разве только попытаются эвакуировать кое-кого… Зевать сейчас нельзя. Мы создали чрезвычайный отряд особого назначения — ЧООН, куда войдут коммунисты и старшие возрастом комсомольцы. Если ты и твои друзья увидите или узнаете что-либо тревожное и важное, сразу же сообщите мне.

— Вот, — сказал Юра, — список.

Сергей Иванович внимательно прочитал список, потом положил бумажку на стол и спросил:

— Что значит приписка «контрреволюционер»? Что ты имеешь в виду?

— Не хочет записываться в комсомол. Посадить надо.

Сергей Иванович громко расхохотался, а потом нахмурился.

— Не нравится мне это, Юра, очень не нравится. Ты не сумел убедить, сагитировать и называешь подростков контрреволюционерами. Если посадить одного-двух за то, что они не хотят в комсомол идти, то завтра же к тебе придут десятки трусов, шкурников, обывателей просто из боязни. Комсомол — это союз убежденной молодежи, а не согнанной под страхом. А ты знаешь, что такое арестовать человека? Ты ведь сам был в контрразведке. А с легким сердцем составляешь список: арестовать! Да кто ты такой, чтобы распоряжаться судьбой людей?

— Так они же…

— Они просто политически неграмотные юнцы. Твое дело — пропагандировать, просвещать. Белогвардейцы задурили им голову. Действуй убеждением, поступком, заслуживающим подражания, но не такими жандармскими методами. Это никуда не годится… Мы не врангелевцы.

— Вы же сами…

— Я говорил о вооруженных бандах и недобитых врангелевцах, о политических врагах — деятелях буржуазных партий, о спекулянтах и агентах Антанты. А ты пока еще горе-политик! По-твоему, значит, надо всю молодежь, что не в комсомоле, арестовать?

Юра покраснел так, что даже его уши стали пунцовыми. «Дурак, трижды дурак!» — ругал он себя за злосчастный список.

А Сергей Иванович продолжал:

— Идет гражданская война, враги поднимают мятежи и восстания в советском тылу. Диверсии, убийства из-за угла… Учесть контрреволюционеров, разоблачить их планы — дело нелегкое. Чтобы бороться с тайным фронтом контрреволюции, надо обладать не только пылом, но и политической мудростью, спокойствием. Опираться на помощь народа. Чекист не должен рубить сплеча.

Юра слышал, что предыдущей ночью арестован граф Бернист, пытавшийся бежать на катере в Румынию.

— Вы графа расстреляете?

— Зачем? Он целый сундук важных сведений. А ты свою баронессу Станиславскую-Мацкерле не встречал?

— Тату? Нет. Зачем, она вам?

— Теперь могу тебе сказать: Наталья Бродская — активный агент контрразведки. Ее руки обагрены кровью десятков наших лучших товарищей!.. А что ты думаешь о художнике Максе?

— Кавэдэ — куда ветер дует. Так он сам о себе говорит. Была советская власть — объявил себя красным художником и реквизировал буржуйские картины для народной галереи. Пришли белые — ходил под руку с офицерами и пил с ними. Только вы его не трогайте.

— Почему же так?

— Мы ему обещали, если он нам поможет выпустить из контрразведки за шампанское и «куш-каи» нашего учителя Никандра Ильича, дядю Яшу — поручика Баранова и товарища Василия, то, когда придет советская власть, ему это зачтется, его не тронут.

— Так это вы устроили побег учителя, Баранова и Василия Первухина?

— Мы, а что? Их арестовали как большевистских шпионов и хотели расстрелять.

— Молодцы! А ведь Баранов наш человек и был послан нами. Ладно, учтем. Лишь бы другие чекисты не зацапали вашего Макса. Пусть лучше он переедет в другой город. Но я тебе этого не говорил. И вот что, у тебя есть связи с хлопцами из Таракташа?

— Есть. Там Али, сын Юсуфа. Комсомолец. У него уже записалось пятнадцать человек. И ни одной девушки… Мы с Колей назначили Али секретарем комсомола в Таракташе.

— Секретарей не назначают, а выбирают.

— А Сергей? А я?

— Вы — особая статья. Кому-то начинать надо. На первом же собрании комсомольцев выберете комитет. Может, ребята выберут других. Вполне возможно.

Юра возвращался домой поздно вечером. Здорово ему досталось от Сергея Ивановича! Черт знает, сколько глупостей сделано. Скорее бы приезжал Сергей…

В Судаке военное положение и после девяти часов вечера ходить запрещалось. Но Юре были выданы пропуск и удостоверение «на право ношения оружия». Он был очень горд и пропуском и удостоверением. Чертовски хотелось, чтобы его задержал патруль: «Стой, кто идет?» И Юра не спеша вынет пропуск, покажет и медленными шагами пойдет своей дорогой. Сколько раз их четверка зайцами разбегалась от патрулей! Они прятались по кустам, в ложбинках. А сегодня он спокойно идет по всему Судаку. Пропуск? Пожалуйста!

Как назло, ни один патруль ему не попался. «Надо будет сказать Гаврилову — плохо поставлена патрульная служба», — озабоченно подумал он.

4

Военные занятия начались через два дня, в воскресенье. А накануне, в субботу, Юра пережил очень неприятные минуты. Он наметил в отряд только хлопцев. Но тут запротестовали некоторые дивчата: «Мы тоже хотим, почему нас не записали?» Юра возмутился. Не хватало, чтобы бравый вид комсомольского отряда портили девчонки.

— Эй вы, барышни, не бузите! Не ваше дело воевать.

— Революционная война — не наше дело? — обиделись девочки.

Начался ужасный шум. Пошли к Сандетову. Шура мялся, разводил руками, но толком ничего не сказал. Пришлось обратиться к Гаврилову.

Тот сказал:

— Дивчата правы. Но не всем из них под силу винтовка. Двух-трех самых крепких запишите в строй. Это будет справедливо. А пять — восемь девочек пусть составят санитарное отделение. Красные сестры милосердия очень нужны. Пригласите фельдшерицу Белкину из больницы. Она боевая и грамотная. Пусть поучит девочек.

Так и решили.

Собрались недалеко от гимназии, у Столовой горки, и пошли стрелять к Перчему. Пусть их было немного, всего лишь двадцать человек, причем некоторые из них были «условные» комсомольцы, но все-таки отряд! Вот когда Юре пригодились его военная подготовка и многомесячные наблюдения за муштрой новобранцев на Соборной площади в Екатеринославе.

— На пле-чо! К но-ге! На кра-ул! Ша-агом арш! Ряды вздвой!..

Разбирать затвор и чистить винтовку Юра навострился еще в Екатеринославской гимназии. Сейчас он обучал этой премудрости комсомольцев.

Потом отряд построился в колонну по четыре и двинулся на Перчем. Когда отряд вышел на поляну, Юра построил его в одну шеренгу, показал, как надо заряжать винтовки, целиться, стрелять.

Каждый принес с собой «мишень» — газетный лист с нарисованным на нем посредине «яблочком». У одних пятно было величиной с яблоко, у других — с футбольный мяч. Поспорили и решили все мишени сделать с футбольный мяч. Их прикрепили к кустам, растущим под скалой: чтобы пули далеко не улетали и не убили кого-нибудь случайно.

Каждый должен был сделать три выстрела лежа, потом три с колена и три стоя.

Стрелки оказались неплохие, ведь почти все мальчишки Судака охотились на перепелов.

Стрельба стоя кончилась неожиданно: вдали, под деревьями, показался белый флаг. Степа первый заметил его.

Что бы это могло значить? Наверное, кто-то из ребят, узнав о предстоящей стрельбе, их разыгрывает?

Юра послал Колю и Степу узнать, в чем дело. Они привели с собой офицера без погон, с белым флагом на палке. Его послала группа белогвардейцев, марширующих в Судак «сдаваться по амнистии». Они сели было отдохнуть у опушки, а тут стрельба! Решили через парламентера сообщить о себе и узнать, кому и где передать оружие. Всех их семьдесят шесть человек.

Это выглядело здорово! По шоссе к Судаку шли белогвардейцы по четыре в ряд, без оружия, а впереди, по бокам и позади, увешанные трофейным оружием, — комсомольцы с винтовками наперевес. Все встречные останавливались, удивлялись. Еще бы! Комсомольцев — двадцать, а белогвардейцев — семьдесят шесть.

Юре очень хотелось пройти через весь Судак и потом обратно, но Сандетов задержал их возле ревкома.

Юра доложил Гаврилову, что комсомольский отряд в результате стрельбы взял в плен семьдесят шесть белогвардейцев: офицеров и солдат.

— Вы молодцы! Герои! Только объясни, как это понимать — «в результате стрельбы»? У вас что, был бой?

— В лесу… у подножия Перчема… — довольно невнятно пояснил Юра.

— А ваши потери?

— Ни одного!

— А среди них есть убитые или раненые?

— Ни одного!

— Что-то я не понимаю. Значит, боя не было? Ты учти. Если вы захватили в плен белобандитов, тогда их будут судить и вожаков, конечно, расстреляют. Если же они сдались по амнистии, это совершенно другое дело — тогда мы их не тронем.

Юра готов был провалиться! Пришлось чистосердечно рассказать, как было дело.

— Да вы носов не вешайте! — улыбнулся Гаврилов. — Ведь вышли они только после вашей стрельбы? Значит, колебались.

Гаврилов объяснил белогвардейцам, что если советская власть объявила амнистию, она выполнит свое обещание. Но только если кто хитрит и собирается снова выступить против советской власти, пусть пеняет на себя. А так — каждому найдется работа. Только мирный дружный труд граждан покончит с разрухой и голодом. В винодельческом Судаке с продуктами туго, но амнистированным выдадут на дорогу паек, судно отвезет их в Феодосию, а оттуда они могут отправляться куда угодно.

На тротуар вынесли стол. Комсомольцы начали перепись: фамилия, имя и отчество, год рождения, место рождения, звание, часть. Но когда были переписаны все семьдесят шесть амнистированных, вдруг оказался семьдесят седьмой: Курышкин Константин Александрович, 1904 года рождения. Юра удивленно посмотрел на стоящего перед ним подростка. Высокий, худенький, одетый в гражданское пальто, щеки ввалились, глаза блестят.

— Ты же не военный и не из их… — хотел сказать «банды», но поправился: — отряда…

— Честное слово, я кадет…

— А почему не в форме?.. Это ваш? — обратился Юра к старшему офицеру.

— Нет! В первый раз вижу.

— Запишите! Очень прошу! Я… голодаю. Я правда кадет. Только я сбежал, когда наш кадетский корпус начали грузить в Ялте на пароход… Если запишете, я получу паек и уеду в Феодосию, а оттуда домой, в Харьков.

— Не запишу. Идем со мной!

И он повел кадета к Сергею Ивановичу. Паренек рассказал, как их, голодавших детей московских рабочих, отправили в Крым на поправку еще при советской власти. Потом Крым заняли белые, и часть мальчиков записали в кадетский корпус. Сейчас, когда белые бежали, кадетов повезли в Ялту, чтобы посадить на пароход. Он сбежал, и не один он… Парень был совсем болен, лицо его пылало.

Сергей Иванович приказал Юре отвести хлопца в больницу.

По дороге Юра спросил:

— Ты военное дело знаешь?

— Учили. А что?

— У нас комсомольский отряд. Хочешь, идем к нам… Военспецем будешь.

— Конечно, хочу… Только сейчас голова очень болит.

— Ничего, поправишься!

Костя, так его звали, скоро выздоровел. До отъезда в Москву он жил у Степы и действительно учил ребят читать военные карты, составлять кроки местности, тактике взвода в бою.

Как-то вечером прибежал Коля и сообщил очень неприятную новость. Сережа наконец-то вернулся в Судак. Но его тут же, через час, увезли на грузовике в Феодосию какие-то феодосийские товарищи, с которыми он ездил по деревням. Сергей будет работать в укоме комсомола, в Феодосии.

— Вот так фунт! — рассердился Юра. — Нас же обоих назначили организаторами комсомола. Я так ждал, что он приедет, мы вместе будем… Свинья он, вот что! Сбежал!

— Да ты что? — удивился Коля. — Ему приказали, не сойти мне с места! А что наш судакский будет в укоме, это даже очень хорошо. Литературы получим побольше, плакатов, — заключил он, хитро прищурив глаз.

События набегали одно на другое. Как будто дни и ночи сорвались с места и пустились вскачь…

Ранним утром из Феодосии пришла фелюга, парусное судно. У Юры защемило сердце. На этой фелюге Петр Зиновьевич должен был уехать в Феодосию, а затем в Киев, куда его пригласили в Украинский наркомат земледелия — организовать сельскохозяйственное училище.

Юра побежал домой. На крыльце он увидел красноармейца. Это его не удивило: кто-нибудь из квартирующих…

Не заходя в дом, он отправился на конюшню покормить Серого.

Его остановил окрик:

— Юрко, ты меня не узнаешь?

Юра обернулся.

— Тимиш! — закричал он и бросился к другу.

— Как ты сюда попал? — только и смог произнести Юра.

— Из Старого Крыма. Тебя навестить отпросился.

Оказывается, Тимиш уже год как пошел добровольно в Красную Армию, воевал, был вторым номером пулеметчика на тачанке… «Эх, и кони у нас были!» Под Каховкой его легко ранили. А теперь, когда Врангеля добили, пришел приказ: отправить из полка пять молодых красноармейцев для учебы на рабфак — рабочий факультет при Московском университете. Там их подготовят к поступлению в университет.

— За три года курс гимназии надо одолеть, — сказал Тимиш, поправляя на голове буденовку. — Вот в Москву еду…

— Как же ты узнал наш адрес?

— Очень просто. Ганна ведь писала в Эрастовку, к своим. Мы знаем, где вы живете. Вот и пришел навестить своих эрастовских…

Пришел Петр Зиновьевич. Он уже знал о прибытии фелюги и был сейчас в гимназии, прощался с товарищами по работе.

Уезжаешь, значит? — сказал Юра, вложив в эти слова все, что было в душе, — грусть расставания, недовольство решением отца, страх перед будущим и неожиданно появившееся чувство одиночества.

— Остаешься главой дома! — не то шутя, не то с оттенком печали произнес отец. — Я вызову вас к весне.

Сели обедать. Отец принес вина. Юлия Платоновна подала суп из крольчатины и каждому по маленькому кусочку кролика и ломтик лепешки.

— Сейчас у нас в Судаке не густо! — пояснил Петр Зиновьевич.

Тимиш вынул из своего мешка буханку хлеба, две банки консервов и положил на стол.

— Э, брат, не примем! — сказал Петр Зиновьевич. — Тебе надо до Москвы добираться, далеконько… А рабфаки — отличное дело! Лет через десять-двенадцать, может, профессором станешь, а? И я по твоим учебникам будущих агрономов учить буду?..

— Где там твой дядько, Тимиш? — спросил Юра.

— В Екатеринославском губкоме партии.

— А Илько? Слышно что о нем?

— Илько командует эскадроном в коннице Буденного. До самой Варшавы доскакал. Был ранен. Сейчас, писали из Эрастовки, он на конезаводе, растит кровных коней для Красной Армии.

Допоздна сидели они на веранде. Юра рассказывал о Судаке, о Генуэзской крепости, о Гоге и Тате Бродских, о комсомоле. Стесняясь, уставив глаза в пол, Юра сказал, что дружил с Лизой. «Очень хорошая она. Только вот беда — дочка графа. Нельзя мне теперь с ней дружить, несознательно будет…».

— Да, брат, — вздохнул Тимиш, — дочка графа… Хуже не придумаешь…

На фелюге из Феодосии приехали Семен с Ганной. Семен был назначен судакским военкомом.

Семен вызвал Шуру Сандетова, Юру и еще нескольких товарищей из разных отрядов. Разговор был не очень приятным.

— Никаких отдельных отрядов не будет, — заявил Семен. — Будет только единый чрезвычайный отряд особого назначения из местных партийцев, комсомольцев и сочувствующих рабочих для борьбы с бандитизмом и охраны города. С партизанщиной надо кончать. Таким, как Юра, несовершеннолетним и военно необученным, нельзя поручать командование не только отрядом, но даже отделением.

Юра был оскорблен, возмущен, затаил обиду, но смолчал.

Райвоенком оказался отличным боевым командиром и несколько раз водил чоновцев «на операцию». Дважды впустую — кто-то предупредил белобандитов. А однажды Юра участвовал в настоящем деле. Чоновцы очищали ближний перевал за Таракташем по дороге на Феодосию. Бандиты залегли, открыли огонь. Тут Семен метнул из-за камня гранату, и очень удачно. Пулемет белых замолчал. Десять человек вышли из леса, подняв руки вверх. Потом сдались еще семнадцать беляков.

А дома было плохо. Юлия Платоновна, оставшись одна, очень нервничала, сердилась на Юру. Она боялась за него и сердилась, что из-за «операций» он пропускает уроки. А тут еще у них украли корову. Юра попросил комсомольцев помочь разыскать корову. Ее шкуру нашел Али с ребятами из Таракташа. А в лесном домике в ущелье нашли часть мяса.

Вскоре красноармейцы ушли из Судака. Городские улицы теперь патрулировали только отряды самоохраны, а окрестные дороги и леса — чоновцы. Военком очистил ближайшие леса от белобандитов, но те оседлали отдаленные перевалы, и туда с малыми силами нечего было и соваться.

Судак оказался отрезанным от всего мира.

5

Комсомольцы получили свое собственное помещение — пустующую дачу на берегу. Шесть комнат, огромная терраса для собраний и вечеров самодеятельности. Три дня хлопцы и девочки убирали помещение, мыли полы, окна, сооружали в конце веранды помост — сцену. Из другой пустующей дачи приволокли пианино. Гаврилов приказал. Натащили мебели. В одной из комнат появились балалайки, гитара, две мандолины. Кто-то притащил здоровенный барабан. Решили, что в этой комнате будет музыкальный кружок молодежного клуба. Юлия Платоновна согласилась руководить им.

В другой комнате хозяйничали девочки. Фельдшерица Белкина из больницы обучала здесь красных сестер милосердия. В углу стоял скелет человека. Хлопцы надели на него офицерскую фуражку и нацепили на ключицы полковничьи золотые погоны. Чего-чего, а валяющихся погон разных рангов в придорожных лесах было полным-полно!

Наконец состоялось первое собрание комсомольцев. Пришло тридцать девять человек! Явились пять молодых красноармейцев в буденовках, долечивающих раны в Судаке. Один из них даже был секретарем комсомольской ячейки в своем полку.

На помост поднялся Гаврилов, уселся за стол, накрытый красным ситцем, который Юра выклянчил в ревкоме, поздравил молодежь с открытием своего клуба и предложил избрать президиум.

Ребята молчали. Наконец кто-то нерешительно сказал:

— Юру Сагайдака!

— Колю Малаханова!

— Женю Холодовского! Али из Таракташа!

И пошло!

В президиум выбрали и красноармейца Лукина.

Кто-то догадался крикнуть:

— Товарища Гаврилова!

Пересохшими от волнения губами Юра объявил собрание открытым. Доклад о «текущем моменте и задачах молодежи» сделал Сергей Иванович. Протокол вел Лукин — он знал, как это делается.

Потом выбирали комсомольский комитет. В него вошло семь человек, Юру избрали секретарем. Когда голосовали его кандидатуру, Юре стало жарко и горло совсем пересохло.

Из президиума Юра заметил в самом дальнем углу одиноко сидящую Лизу. Их взгляды встретились. У Юры что-то екнуло в сердце, но он отвел глаза в сторону, поправил кобуру с наганом на боку и постарался придать своему лицу суровое выражение. Он твердо решил не смотреть в ту сторону, но нет-нет и взглянет, уголком глаза…

После собрания долго не расходились, пели. Сначала «Интернационал». Потом разные революционные песни. Лукин и его хлопцы-красноармейцы спели новую песню: «Как родная меня мать провожала». Песня очень понравилась. Ее пели три раза.

Инна Холодовская со сцены читала стихотворение «Сакья-Муни».

Пред толпою нищих и смиренных Царь царей, владыка, царь Вселенной Бог, великий бог лежал в пыли!

Закончила она под аплодисменты.

А Лукин прочел замечательные стихи «Сын коммунара». И Сергей Иванович разошелся.

— «Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный, динь-бом, динь-бом, путь сибирский дальний!..» — затянул он.

Расходились поздно. Над тихими улочками Судака неслось:

…Если б были все, как вы, ротозеи, Чтоб осталось от Москвы, от Расеи?!

6

Заснеженные вершины высоких гор алели в лучах заходящего солнца, когда Юра пришел в дом военкома. Семена дома не было, а Ганна, сидя на корточках, раздувала древесные угли в стоявшем возле дома мангале.

— Военком скоро придет? — спросил он.

— Не знаю, Юрчик, сама его теперь редко вижу. То он на «операции», то еще что… И у меня полно хлопот… профсоюзные дела и женщины. А я как, изменилась?

Юра только сейчас обратил внимание на Ганну. Разве что пополнела она. Но глаза те же — карие, веселые, с искорками.

— Немножко ты… другая.

— Разбавилась?.. Я у вас была уже два раза и все про тебя знаю. Что же ты меня не спросишь, где я была, что делала?

Пришел Семен. Поздоровавшись, он скоро появился из дома, в синих галифе, заправленных в сапоги, подпоясанный полотенцем, и подошел к умывальнику, прибитому к вишне. Широко расставив ноги и покряхтывая от студеной воды, лившейся на шею и стекавшей по загорелой спине, он сильно растирал руками грудь, весело кричал:

— О-го-го! — и фыркал, разбрызгивая воду.

— Мне бы надо в Феодосию съездить в уком, — сказал Юра. — Совсем литературы нет. С Сережей поговорить надо, инструкции получить. Как бы проехать в Феодосию?

— Теперь, хлопец, это очень трудно, — ответил Семен, растираясь полотенцем. — Не знаю, как и помочь… Поговори с Гавриловым.

Гаврилов, холостяк, жил в одной из комнат ревкома. Он сидел без френча за столом и пил чай с бекмесом — сахара в Судаке не было. Усадив Юру, он налил ему чашку, дал три кусочка черствого хлеба, столько же взял сам и предложил винограду и яблок.

— Да мы сами головы ломаем, как с Феодосией надежно связаться. Рыбачий баркас до Феодосии не дойдет по-зимнему морю. Сильно штормит уже вторую неделю. Надо обеспечить народ хлебом. Сегодня ночью прибежали подводчики без подвод. Я посылал их в Феодосию за мукой, а на перевале возле Отуз их окружили бандиты. Лучше всего, конечно, было бы морем добраться. Так ведь беляки все фелюги угнали. Сейчас в Феодосии срочно ремонтируются мелкие суда. А для тех, которые на плаву, есть дела поважнее. Подождем немного. А пока суть да дело, можешь съездить в соседние деревни, организовать там комсомольские ячейки.

— В какие?

— В Туклук, Таракташ, Козы, Аджибей… У тебя ведь есть конь с линейкой.

— Есть.

— Вот и поезжай. Но с собой обязательно прихвати двух-трех ребят с винтовками. На всякий случай!

На другой день Серый повез Юру, Колю и Степу в Таракташ. Село расположилось у подножия скалистого гребня, напоминавшего доисторического ящера. Пять километров проехали быстро и вот уже подъехали к дому Юсуфа. Их встретил Али.

Юра объяснил, зачем они приехали, и напомнил Али, что ведь он согласился быть секретарем местной комсомольской ячейки.

Али помолчал, а потом сказал:

— Пиши! — и назвал фамилии одиннадцати будущих комсомольцев.

— Винтовки и револьверы, — сказал он, — мы сами себе достанем: Только вы должны помочь.

— Как?

И тут Али, выглянув в окно, не подслушивает ли кто, негромко начал рассказывать.

Странные дела творятся в Таракташе. Посмотреть со стороны — все тихо, мирно. А почему татарские буржуи, курултаевцы собираются по ночам и шепчутся с теми, кто тайно приехал из Турции? Почему они посылают продовольствие белобандитам? Откуда-то привозят оружие и прячут его в тайники.

— Так почему же ты до сих пор молчал?! — возмутился Юра.

— А кто я такой, чтобы с минарета кричать всем людям? Отец поехал в Судак, в ревком. Гаврилова не было. Он рассказал его заместителю — Билялю Амиру. Тот заявил: «Не верю, врешь!» Отец рассердился. Тогда Биляль Амир сказал: «Спасибо, верю. Ты настоящий большевик, иди с миром домой. Мы сами будем наблюдать и виновных поймаем». И в ту же ночь, когда отец вышел из дома, в него стреляли. На другой день отец отправился на наш виноградник, в горы, там опять в него стреляли. И попали. Сейчас он в больнице.

— А кому еще рассказывал Юсуф обо всем этом?

— Только Билялю.

— Значит, их подслушали и передали.

— Отец сказал, что, кроме Биляля, никого не было…

— Но не мог же Биляль рассказать об этом вашим буржуям. Биляль — большевик…

— Биляль — другой.

— Какой?

— Розовая редиска. Сверху красный, внутри белый. Ему верить нельзя.

— Скажешь тоже!

Такое не укладывалось в Юрином понимании. До сих пор все было просто: враги есть враги, а большевики — большевики.

— Неужели Биляль — переодетый? Почему же ты не рассказал мне об этом?

— Хотел пойти рассказать! Поэтому и в комсомол вступаю. У кого берут скот для белобандитов? У бедных. Берут и пугают: «Молчи! Убьем!» А защищаться нечем. Мы, молодые, уже собрались и решили действовать вместе. У нас знаешь какие хлопцы — вот! — И он, подняв руку над головой повыше, показал рост ребят.

— Так что же ты предлагаешь?

— Устроим обыск и отберем оружие!

— А где оно?

— Здесь, в Таракташе, недалеко…

— Его охраняют?

— Не-ет! Я видел — в тот дом приезжал Биляль. Ночью я заглянул в окно. Биляль болтал с тем, кто тайно приехал из Турции. Может быть, тот охраняет? Высокий, худощавый. В френче.

Тут же обсудили, как лучше действовать. Решили взять с собой, кроме Али, еще троих, из тех, кого он записал в комсомол.

— Только ты нам, таракташским комсомольцам, каждому оставишь по винтовке, — напомнил Али.

— Оставлю! — обещал Юра. — Вы организуете здесь отряд комсомольцев!

— Тогда запрягай линейку оружие везти!

И это было сказано так, что Юра по-настоящему поверил.

Серый был запряжен в линейку. Через полчаса ко двору подъехала пароконная подвода с местными комсомольцами. Юра, вооруженный наганом, передал свою винтовку Али. Здешние комсомольцы были с охотничьими ружьями.

Светило ли солнце, дул ли ветер, кто им встретился на дороге — ничего этого Юра не запомнил. Было не до того.

— Значит, так, — шептал Али. — Идите сразу на второй этаж, и там, в кучах фасоли, револьверы. Берите — и сразу вниз.

— А ты?

— Я подожду здесь. И еще кого-нибудь оставь.

Али и Степа остались во дворе, а Юра, Коля и два новых комсомольца, здоровенные парни, вошли в дом.

В нижней комнате Юру встретил дряхлый старик с белой бородой, с острыми, бегающими глазами. Он был одет в черный костюм.

Юра сказал:

— Здравствуйте! Оружие есть?

— Мы мирные люди, — ответил хозяин.

— Пошли наверх, — скомандовал Юра и зашагал по лестнице на второй этаж.

Хозяин пошел следом. Это была очень длинная комната, во всю длину дома. На полу кучами была насыпана фасоль. И больше ничего. Ни шкафов, ни сундуков. Где же оружие. Вот скандал!

— Где оружие? — спросил Юра.

— Нет оружия, — улыбнулся хозяин. — Здесь зерно!

Юра посмотрел на комсомольцев. Один из них показал глазами на кучи фасоли. Юра подошел, засунул руку поглубже в фасоль и — вытащил маузер. Сунул еще раз — и снова вытащил револьверы: маузеры, наганы.

Юра посмотрел на хозяина. Тот уже не улыбался.

— Сами удивляемся, откуда оружие, — сказал он. — Наверное, паршивые мальчишки притащили.

В кучах фасоли нашли семнадцать револьверов, пять мешков с патронами к ним, три винтовки.

— Ты арестован! — объявил Юра хозяину.

И тотчас же в доме раздался плач. Плакали женщины. Неизвестно, как они услышали и откуда взялись, но три женщины окружили старика.

Юра вышел на двор. Там, возле Али и Степы, уже стояли семеро угрюмых мужчин. Они что-то говорили Али зло и угрожающе, тот отвечал по-татарски.

Ребята погрузили на линейку револьверы, сложенные в мешок, мешок с патронами, винтовки и поехали дальше.

Через три дома в стогу сена, стоявшем во дворе, обнаружили тридцать пять винтовок разных систем и патроны к ним.

На улице их уже ждала толпа человек в пятьдесят.

— Он в доме! — прошептал Али.

— Кто? — не понял Юра. — Агент из Турции?

— Да! — совсем тихо ответил Али.

— Пойдем!

Али укладывал винтовки на подводу. Возле подводы стояло уже десять новых комсомольцев, и каждый из них держал в руках выбранную им винтовку.

Али и за ним Юра вошли в дом.

Высокого мужчину во френче они обнаружили под грудой одеял.

— Вы кто? — спросил Юра.

— Я? Партизан! Разве не узнаёшь? Ты еще ответишь. Какое право имеешь меня задерживать, а? На бумагу, читай!

Юра три раза перечитал удостоверение.

— Поедешь с нами в Судак, — сказал Юра, не зная, что и думать.

— Поеду! — согласился мужчина.

Когда они уже проехали полпути, в том месте, где дорога шла через виноградники, арестованный соскочил с подводы и юркнул в кусты. Коля крикнул:

— Назад!

Выстрелил по нему из винтовки, все погнались и догнали. Арестованный пытался вырваться, даже кусался. Но ему связали руки.

С триумфом проехали комсомольцы по Судаку и остановились возле ревкома. Гаврилова не оказалось. Его заместитель Биляль Амир сейчас же запер арестованного в комнате на втором этаже, расспросил Юру о подробностях и сказал:

— Кто поручил?.. Молодцы! Захваченные винтовки сдайте Сандетову на склад.

Но когда узнал, что большая часть винтовок осталась у таракташских комсомольцев, он вышел из себя и приказал немедленно отобрать их и привезти сюда. Юра отказался. Они поссорились.

Юра с Колей отправились к Сергею Ивановичу. Он был чем-то очень озабочен. Хмурил брови, ходил по комнате и выспрашивал все подробности, как все произошло. Юра рассказал о ранении Юсуфа.

— Я как раз из больницы. Получил записку Юсуфа с просьбой поскорее приехать. Но записка попала ко мне поздно. Юсуф умер.

— Умер?!

— Да, умер. Рана сама собой. Но смерть произошла в результате отравления… Теперь слушайте меня внимательно. Какого черта вы оставили арестованного в ревкоме, а не привезли сюда?

— Биляль приказал! — сердито сказал Коля. — Он поместил его в комнату на втором этаже.

— Я уже послал за арестованным. И вот что. Ребята вы боевые, только не самовольничайте. Об этом оружии мы знали и вели наблюдение, а вы нам всё сорвали. Потому что… Одним словом, чтобы больше никаких самовольных обысков! Таракташских комсомольцев разоружать не будем. Только вы держите с ними самую тесную связь. В ближайшее время выступим прочесывать горы и возьмем их с собой.

В дверь постучали. Вошел посланный Сергея Ивановича, молодой смуглый чекист.

— Арестованный убежал!.. — доложил он.

Для Серого уже давно не было овса, не было и крошки хлеба. Впрочем, хлеба не было и у его хозяев — по карточкам выдавалось всего по сто граммов, да и то не каждый день. На шубку, привезенную еще из Эрастовки, Юлии Платоновне удалось выменять немного пшеницы, и Юра перемалывал ее на ручной мельнице. Молоть было не очень трудно, но скучно. Знай вращай верхний жернов деревянной ручкой, приделанной железным ободом к его боку. Правой крути, а левой бери пшеницу по зернышку и закладывай в отверстие посредине жернова. Мука сыплется чуть-чуть, сразу и не заметишь. Собирай ее с деревянного стола — и в тарелку. Ох, и нудная же работа! Мелешь час, мелешь два, а муки получишь всего каких-нибудь полкилограмма. Но и то добро! Можно испечь лепешку. От своего кусочка Юра отрывал и для Серого.

Сена запасти тоже не удалось. В прошлые годы немецкие колонисты из Аджибея меняли его на вино, а в этом году вина у всех было много, так как из княжеских и графских подвалов вывезли не один десяток сорокаведерных бочек. За перевалы, оседланные бандитами, вино не повезешь!

Поэтому по утрам Юра отпирал дверь конюшни и выпускал Серого кормиться на волю. Юра знал — Серый в руки никому не дастся, убежит, и лишь снимал с него недоуздок, чтобы не за что было ухватить. Серый пасся вдоль арыка, уходил в сад, потом к реке, заходил и в другие сады. А к вечеру возвращался в конюшню. Если Юре надо было ехать, он свистел, бил в ведро, и Серый прибегал.

Юра с пустым ведром шел в конюшню, а Серый бежал за ним. Там Юра, закрыв дверь, надевал уздечку, хомут, а Серый, сунув морду в ведро и не найдя там овса, обиженно прижимал уши и силился за обман схватить Юру зубами. Но Юра знал — не схватит.

Ночью Юра размышлял о делах в Таракташе, о смерти Юсуфа, и Биляле, и странном бегстве арестованного.

Утром Юра пошел к Сергею Ивановичу. У того как раз был Гаврилов.

— Мы, комсомольцы, решили выследить Биляля и арестовать его. Али тоже так думает.

— Отберу я у тебя оружие и из секретарей выведу за такие штуки! — пригрозил Гаврилов.

— А может быть, вы не все знаете? Его же надо арестовать!

— Все знаем… Но не все так просто, как тебе кажется! — возразил Сергей Иванович. — Биляля мы пока не тронем, и ты с ним больше не конфликтуй, не мешай нам.

— А что?

— Ничего.

— Но ведь кто-то сообщал бандитам о наших обозах, отправленных в Феодосию за продуктами. Ведь каждый раз…

— Обоз не иголка, его с гор видно, — сказал Гаврилов. — Хуже то, что послали человека в Феодосию, чтобы принять судно с продовольствием для Судака, и о нем с тех пор ни слуху ни духу. Послали второго, и второй не дошел. Телефон не работает, бандиты рвут провода.

— Я дойду. Доеду!

— Ты?

— А что? Я не взрослый. Кто же на меня обратит внимание. Едет пацан куда-то, ну и пусть…

— Логика в этом есть! — заметил Сергей Иванович, не спуская с Юры испытующего взгляда. — Но ведь не могу же я тебя послать принять судно с грузом. В Феодосии тебе не поверят. Мальчишка ты еще. Несерьезно!

— Мне очень в уком комсомола надо: взял бы анкеты, комсомольские билеты, литературу. Они мне и помогут с фелюгой. Там ведь Сережа.

Гаврилов вопросительно посмотрел на Сергея Ивановича.

— А как ты поедешь? — спросил Сергей Иванович.

— Как? Если дороги перекрыты, то через Капсель до Коз, а оттуда на перевал по лесу и дальше тоже лесом.

— Но ты пойдешь без оружия, — предупредил Гаврилов.

— Почему? По дороге бандиты.

— А что ты можешь сделать один против бандитов. Да и винтовка вызовет подозрение.

— Я возьму револьвер.

— Ни в коем случае! Поедешь будто за хлебом для семьи. В Феодосии у тебя родственники. Тетка!

Домой Юра возвратился вечером. Бумажка за подписью секретаря ревкома о том, что «Константину Гадалову, 1904 г. рожд., разрешено следовать в г. Феодосию по местожительству родственников», лежала у него в кармане.

Проходя мимо графской дачи, он решил заглянуть в домик Османа. Пусто. Никого. Даже вещи вывезены. Он отправился домой по сиреневой аллее. Его окликнула Лиза. Теперь они встречались только на уроках и даже не разговаривали.

— Юра, почему ты меня презираешь? — спросила Лиза, глядя ему в глаза.

— Я тебя не презираю. Так получилось. У революционера не должно быть личной жизни. Он живет общественными интересами. А ты классово чуждый элемент…

— Да, — покачала головой Лиза, — ты меня презираешь, даже ненавидишь! За что?

— Я объяснил… А мне думаешь приятно такое отношение к тебе? Ты же знаешь… Но я обязан. Революционный долг!

— Что я знаю?

— Ну… мое отношение к тебе…

— Презрительное!

— Наоборот…

Лиза печально смотрела на него.

— Юра, прими меня в комсомол, — тихонько сказала она.

— Тебя? В комсомол?

— А что такого?! — вдруг громко, с возмущением воскликнула она. — Ну, я дочь дворянина, а что из этого? Дворяне всякие бывают. Были дворяне-декабристы.

— Ты даже не просто дворянка, ты графиня и дочь советника Деникина и Врангеля, — сказал Юра.

— Юра! Ты же знаешь, что я не такая, как все у нас в семье. Я ненавижу все барское. Ненавижу лживость в нашем доме. Юра! Ты ведь называл меня Джеммой, Нэлле… Я все время и до прихода большевиков хотела жить иначе и ссорилась с мамой. Я никогда не была монархисткой, как отец. Ты ведь знаешь! Софья Перовская была племянницей генерал-губернатора. Я недавно читала. Кропоткин был князем…

Юра угрюмо молчал, старался не встретиться с ней глазами, потому что знал — не выдержит. Ведь правда — это Лиза, его Джемма, хорошая и самая красивая Лиза!

— Я подумаю, спрошу, — вздохнув, сказал он. — Но знаешь, революционер обязан отречься от всего личного.

— Я… я отреклась, Юра. Я поссорилась и ушла из дому. Я здесь в саду, потому что дожидалась тебя…

— Куда ты ушла? — испугался Юра.

— К Ганне. Я у нее уже два дня живу. Она хорошая, она все поняла. И Семен тоже. А ты, ты… — И по щекам Лизы покатились слезы. — Я уже работаю. Ганна устроила меня учительницей в школе ликбеза…

Юра потерся лбом о лоб Лизы.

— Я постараюсь, Лиза. Только сейчас нельзя. Я в Феодосию уезжаю. Я там поговорю.

— Ты приказывай… Я докажу. Могу и патрульной пойти.

— А где Осман и его жены?

— Жены переехали в Таракташ, а Осман… бежал.

— Он в банде Гоги?

— В банде! — тихо сказала Лиза.

Они уже входили на крыльцо. Навстречу вышла Юлия Платоновна.

— Юрочка, ради бога, угомонись. Это же ужасно! — Она протянула Юре записку.

«Дурной мальчишка. Кончай свой глупый война. Пусть весь комсомол сидит дома и в лес не ходит. Кто ходит — голову потеряет. Нас будешь стрелять — тебе смерть».

Подписи не было.

— Это он пугает, — сказал Юра и сунул записку в карман.

Юлия Платоновна обратилась к Лизе:

— Наконец-то! Варвара Дмитриевна в истерике. Где ты пропадала?

— Я поссорилась с мамой. Я живу у Ганны.

— Я сейчас же приведу твою маму. Вы должны помириться! — воскликнула Юлия Платоновна.

— Пожалуйста, не надо! Она придет за мной сюда, и мы поссоримся окончательно.

Юлия Платоновна вышла.

— Покажи записку! — Лиза требовательно протянула руку. А когда прочитала, то воскликнула: — Осман! Я знаю. Это почерк Османа.

7

Юра настороженно ехал на Сером по тропинке, вьющейся по склону Георгия. Серый не оседлан. Вместо седла на нем мешок, набитый сеном. Вместо стремян — веревочные петли. На Юре — постолы, а за спиной тощий мешочек: кусок мамалыги, сушеные фрукты, запеченные картофелины. Наган. Он все же взял наган, несмотря на запрещение Сергея Ивановича.

Небо чистое, голубое, и только кое-где по нему неслись с юга белые пухлые облачка. Вот и знакомые ущелья, где когда-то добыто столько зайцев!

Все будет хорошо! С этими мыслями Юра спустился на шоссе. Вот и перекресток. Домик дорожного обходчика пуст, даже рамы унесены. Юра переехал мост и по заросшей тропинке начал подниматься на перевал. Он внимательно оглядывал окрестность. Не было видно ни души. «Если меня задержат, обыщут и найдут наган, что тогда? — думал он. — Конечно, соврать, что теперь у каждого есть оружие. На земле валяется… А лошадь поймал в лесу. Видите, она даже без седла. Простой недоуздок на ней».

Он все время репетировал в уме разговор в случае возможной встречи. В кармане у него лежало золотое обручальное кольцо (отца) и толстые серебряные часы с тремя крышками, как будто для обмена на хлеб. В крайнем случае за эти вещи можно будет откупиться.

Серый поднимался все выше и выше. До перевала оставалось совсем немного. Вот вдали, внизу, уже виднеются красные крыши домов в Отузах. Фу! Кажется, пронесло…

— Стой! — услышал он голос позади.

Оглянувшись, Юра увидел двоих с карабинами в руках. Они поспешно спускались к нему.

«А наган в мешке! Вот дурак!» — промелькнуло в голове, и он что было силы ударил Серого ногами по бокам и помчался вниз. Не заметив длинного сучка приземистой сосны, он наткнулся на него, слетел с лошади и три раза перевернулся, но сознания не потерял.

— Вставай! — Носок сапога больно ударил его в бок.

— От нас не ускачешь! — насмешливо сказал молодой мужчина в папахе, ткнув Юру дулом карабина в грудь.

— Почему убегал? — спросил пожилой, с резкими морщинами на одутловатом, давно не бритом лице.

Третий, похожий на татарина, круглолицый, с оспенными рябинками, добавил:

— Попробуешь еще раз удрать, получишь пулю! Усвоил?

— Усвоил! Очень испугался я! — ответил Юра.

— Морду тебе набить надо, чтобы зря не беспокоил людей! — сказал пожилой.

— Отпустите меня, товарищи!

— Товарищи? Ах ты сволочь! — воскликнул молодой в папахе. И ударил Юру кулаком по уху.

Юра упал. «Вставать или не вставать? — соображал он. — Лучше, кажется, встать». Он медленно поднялся.

— Куда ехал и зачем? — спросил пожилой. — Только не ври, нам с тобой возиться некогда.

Юра быстро соображал: «Сейчас меня обыщут и найдут наган, тогда… Эх, зря не послушал Сергея Ивановича, взял его». Вдруг его осенило:

— В Феодосию. Голодал очень… Есть нечего. Ну, по дороге решил подработать…

— Подработать? — переспросил пожилой.

— Ага! Руки вверх и — отдавай съестное.

Молодой с усиками и круглолицый захохотали. Пожилой тоже усмехнулся и спросил:

— А позвольте вас спросить, чем же это вы намерены были «брать на бога»?

— Наганом!

— Каким наганом?

— А тем самым, какой я украл у красного командира в Судаке.

— У тебя наган? Ну-ка покажи!

Юра вынул из мешка наган. Пожилой повертел его в руках и сказал:

— Ну и ну! Серьезный конкурент! Что делается! Даже мальчишки бандитами становятся. Вот она, советская власть. А кто ты такой?

— Я? Я из симферопольского кадетского корпуса, Костя Гадалов. Нас погнали грузиться на пароход, и я отстал. В Феодосии есть родственники… Очень голодал. Последнее время наганом кормился… Выплакал в ревкоме разрешение идти в Феодосию. Ну, и двинулся туда пешком, думал — доберусь.

— А где коня взял?

— В лесу нашел, неоседланного…

— Что же нам с ним делать, с таким? — спросил молодой.

— Наган отобрать, — предложил круглолицый, — пусть катится на все четыре! В назидание — набить морду. А коня зарезать на мясо.

Серый все время стоял у дороги, смотрел на хозяина. Он прижал уши, когда Юру ударили, и заржал. Белобандит с оспинами подошел к Серому и протянул руку. Лошадь вскинула голову и отошла назад. Юра был спокоен. Он знал, что Серый никому не дастся в руки.

— Встречал кого на дороге?

— Ага! Секрет красных. Я им бумажку из ревкома показал.

— Секреты расставили? Это что-то новое. Тогда вот что. Пойдешь с нашими в штаб и там обо всем этом расскажешь.

— А наган отдадите?

— Ишь какой скорый! Ты, господин кадет, видать, малый тертый. С таким лучше ночью не встречаться…

С Юрой шли четверо. Трое, судя по внешности и по разговору, были офицеры, один солдат. Офицеры продолжали ранее начатый спор.

— Нет, ты мне скажи, до каких пор еще ждать? — сказал офицер помоложе.

— Нервы сдают, поручик? Так недолго и пулю пустить себе в лоб, — отозвался пожилой.

— Я не хочу умирать! Понимаете, не хочу!

— Кто же хочет?

— Бродский хочет. Этим дурацким ожиданием судна он всех нас погубит. И вам, полковник, трудно рассчитывать на амнистию. Как-никак, а вы крупное лицо в контрразведке. А у нас грехи малые…

— Считаю необходимым напомнить, что приказы старших не обсуждаются.

— К черту! То было в армии, а мы не армия. Да, да! Мы сейчас превратились в самых настоящих бандитов. Грабим на большой дороге! Вроде этого мальчишки.

— Голод не тетка!

— К черту! Ведь сдались же красным по амнистии отряды Донецкого, Лукашевича, Белецкого.

— У них не было выхода к морю и тех связей, какие есть у нас!

— Связи! Беспардонное вранье! Сначала обещали десант. Был даже приказ готовиться поддержать десант с моря. А где этот десант, спрашиваю я вас? Нет и не будет. Теперь новое — мы ожидаем судно, которое якобы придет за нами. Но уже три срока прошло!

— Надо ждать. Другого выхода у нас нет. И прекратите истерику! Держите себя в руках!.. А ты, молодой, неженатый незнакомец, что ты скажешь?

— Я? Есть всякому надо!

— Золотые слова!

— Грабить, говоришь, захотел? — язвительно спросил поручик. — Ничего, поживешь с нами, выучишься! Пилявин, ты как насчет амнистии?

Молодой солдат повел темными глазами и сказал:

— Тут — конец один, а там — может, и шлепнут, а может, и домой вернешься… Не понимаю я, с чего это наше начальство той амнистии, как черт ладана, боится. Ведь в других частях тоже не дураки были.

— А ты помолчи, дурак! — сказал пожилой офицер.

— Их благородие спрашивают, я и отвечаю. А живыми остаться, чай, всем охота.

— Довольно! Поговорили! — сердито сказал старший офицер.

Юра шагал храбро, а на душе скребли пять кошек, как выражался Сережа. Встреча с Гогой Бродским не сулила ничего хорошего. Убежать? Не выйдет. А если попробовать? Сердце забилось сильно-сильно. Он оглянулся. Серый следовал за ними сзади, на порядочном расстоянии.

— Ты что это волчонком на кусты поглядываешь? — спросил полковник. — Не советую. От пули не убежишь.

— Смотрю, где бы присесть по нужде.

— A-а, это пожалуйста… Пилявин, отойди с ним!

Юра подождал, пока трое ушли вперед, отошел к кустам. Пилявин стал рядом, не спеша скрутил цигарку и закурил.

— И долго ты будешь сидеть? — спросил он, почти уже докурив ее.

Юра встал.

— Слушай, — сказал он, — отпусти меня. Я тебе золотое колечко подарю.

— Да ты что, обалдел? — Пилявин поднял винтовку. — А ну живо вперед! Нашел дурака! Чтобы мне за тебя всыпали. Марш вперед по дороге! Руки назад!

— Ты же умный, — сказал Юра. — И ты за то, чтобы сдаться по амнистии, хотя ваше начальство и не хочет.

— Нашкодили, вот и не хочет. Только ты мне зубы не заговаривай. Вижу гуся по полету.

— Что ты видишь?

— Что ты разбойничать на дорогу вышел.

— А если я соврал?

— Как так соврал? Зачем?

— Чтобы отпустили…

— Так кто же ты? Может, их разведчик с наганом?

— Теперь оружие у каждого.

— И то верно.

— Куда ты направлялся?

— В Феодосию. Выменять продовольствие за золотое кольцо.

— Это у тебя-то золотое кольцо? Уморил! Хватит, поговорили. Шагай!

8

— А, старый знакомый! — И кавказский князь из контрразведки, которого Юра прозвал тогда Карлой, засмеялся, и его глаз еще больше выпучился. Он сидел за маленьким столиком, на котором светилась коптилка. — Каким ветром тебя сюда занесло? Что это ты так вырядился?.. Напрасно тогда мы отпустили тебя. Ходить ночью с отрядом против наших ты научился. Делать обыски ты тоже научился. А вот врать не научился… товарищ секретарь судакского комсомола! Сам видишь — я все знаю. В Судаке есть наши люди. Допрашивать тебя сейчас я не буду. Пусть с тобой поговорит Бродский. Он тогда, по-моему, с тобой не договорил… А пока посиди в яме.

В лесу под деревьями темнело четырехугольное отверстие ничем не прикрытой большой ямы.

Яма была глубокая. Юре просунули веревки под мышки и спустили вниз. В яме уже были другие узники. Худые-прехудые, кожа да кости. Но как ни обросли они и как ни были худы, Юра узнал Шуру Сандетова.

— Нас тут держат заложниками, — сказал Сандетов. — Нет ли чего-нибудь поесть?

Юра, успевший еще раньше сунуть кукурузную лепешку в карман, поделился с товарищем.

Говорили долго и никак не могли наговориться. На потемневшем небе уже стали видны звезды.

Но вот в яму спустили ствол дерева с набитыми поперек планками, приказали Юре вылезть и повели. Сопровождал тот же солдат Пилявин.

— Куда ведешь? — спросил Юра.

— В офицерский дом. В лесничество.

— Слушай, — прошептал Юра. — Если ты меня отпустишь, я тебе за это отдам золотой перстень.

— Брось трепаться!

— Украл у барыни в Ялте. Сумочку украл.

— Поди ты! А ну покажи…

Юра вынул толстое обручальное кольцо. Солдат взял, повертел его и сказал:

— Блестит. А золотое оно или позолоченное, без ювелира не скажешь. Но я жить хочу. Отпущу тебя — самого к ногтю возьмут…

Юра задал заранее обдуманный вопрос:

— Это правда, будто вы все хотите сдаться по амнистии, а полковник из контрразведки и капитан Бродский, боясь ответа за расстрел советского правительства Таврии, запрещают вам сдаться?

— А если и так, тебе-то какое до всего этого дело?

— Вас, дураков, жалко. Пропадете ни за что!

— Подумаешь, какой жалостливый выискался! И кто это сбрехал насчет расстрела советского правительства? Когда это было?

Юра коротко рассказал.

— Самое верное для вас — связать и полковника и Бродского! — закончил он.

— Да за такие разговоры, за такую большевистскую агитацию я тебя сейчас шлепну при попытке к бегству. Брось меня разыгрывать, провокатор чертов!

— Ну скажи, что мне сделать, чтобы ты мне поверил? Пойми! Эта встреча с Бродским для меня смерть. Понимаешь? Если уж умирать, так с музыкой. Понимаешь? Сам умру, но и эту сволочь уничтожу!

— Ей-богу, не пойму я, что ты за человек! Чего хочешь?

— Далеко еще идти?

— Не, сотня шагов!

— Слушай! Я вас освобожу и от полковника, и от генерала, и от Бродского. Дай мне свои гранаты. Тебе-то что? Ты жив останешься! Вы сдадитесь. Чем раньше сдаться, тем лучше. Уже многих из ваших по домам отправили.

— Ну, дам! С гранатой тоже надо уметь обращаться.

— И трус же ты! Ему спасение предлагают, а он сам в петлю лезет. Ну и подыхай! А гранаты я знаю, бросал.

Солдат оглянулся, полез в карман шинели и вытащил гранату.

— На! Ляд с тобой. Может, и выйдет что… Но если поймают тебя… Сам убью!

Юра лихорадочно сунул гранату в карман.

Несколько минут они шли молча. Подошли к домику лесника. На крыльце появился Гога Бродский.

— В чем дело?

— Арестованного привел, ваше благородие.

— А-а-а! Старый знакомый! — протянул Гога, увидев Юру. И, обернувшись к солдату, сказал: — Стой здесь. Через полчаса вызову. Отнесешь труп этого… А ну-ка, Сагайдак, зайдем!

Юра вошел в комнату. Под потолком горела небольшая керосиновая лампа.

— Рад видеть вас, товарищ секретарь судакского комсомола! Садитесь!

Юра поспешно сел. Гога стоял напротив, опершись правой ногой о табурет.

— Что бы мне с тобой сделать, а?.. Оглядываешься? Бедная изба!.. Да, вот до чего дожил Бродский!.. Я отлично знаю, что ты, как секретарь комсомольской ячейки, явился сюда разведать наши силы и намерения. А откровенничаю я с тобой потому, что ты никогда уже не сможешь навестить своего Сергея Ивановича! Не ожидал?.. Знай, что у нас везде есть свои люди и нам все известно! Так что же мне с тобой сделать? Попроси, может, помилую!

Гога явно издевался над ним. И Юра это прекрасно понял.

— Я тебя ненавижу! — крикнул он. — Ты никогда не дождешься, чтобы я просил тебя. Вы все здесь сдохнете! Вас перестреляют, как перепелов! Ты сам боишься сдаться по амнистии, поэтому и другим не позволяешь. А вас все равно всех перебьют, как крыс. Большевики победили!..

Юра очнулся. Он начал двигать руками и ногами: удостоверился, что они целы. Целы! И голова даже не болит. Только нос запух, и из него все еще сочится кровь. И тут Юра вспомнил… Удар в нос. От этого удара он тогда упал. Второй удар, сапогом, пришелся в плечо. В этот момент вбежал Осман и крикнул:

— Красные идут со стороны Отуз.

Тут его кто-то ударил в голову, и он потерял сознание.

Юра осторожно приподнялся. Через открытую дверь он увидел сгрудившихся в другой комнате белобандитов, склонившихся над картой, расстеленной на полу. Один из них держал в руке лампу.

— Ну как, отошел? — услышал он взволнованный шепот, над ним склонился Пилявин с винтовкой.

Руки Юры коснулась холодная жесть. Он сел, сжал руками кружку и жадно выпил всю воду. И тут Юра снова ощутил прикосновение холодной стали.

— Бери скорее.

Пилявин сунул ему наган и зашептал, обдавая ухо горячим дыханием:

— Граната цела?

Юра кивнул головой.

— А это — твой наган, на столе он лежал. Вещественное доказательство. Гранату бросай сейчас, пока они все в куче. Бросай с выдержкой. А убегать будешь через окошко. Ты не смотри, что оно закрыто ставней. Толкнешь — откроется. И вот что… если ты обманешь, гад, сробеешь, гранату не бросишь, а сам утекешь, пристрелю, как бог свят. Ты гляди!

— Гляжу! — злым шепотом ответил Юра.

Пилявин пошел на цыпочках к двери и осторожно прикрыл ее за собой.

В руке Юра сжимал гранату. Наган торчал за поясом. Он поймал себя на том, что заносит гранату для броска… Вот дурак! Для верности надо обязательно, как сказал солдат, с выдержкой. Это значит первый, негромкий взрыв капсюля должен произойти, когда граната еще в его руке, и тогда отсчитать одну, две, три секунды. Так он еще никогда не бросал.

Юра, привстав на колено, отвел предохранитель, снял с ручки гранаты кольцо. Затем разжал пальцы, рычаг упруго отскочил в сторону, и раздался негромкий щелчок. Юра замер. В той комнате никто на это не обратил внимания. Но Гога распрямился и быстро вышел в третью комнату домика, хлопнув за собой дверью. «Один… два», — считал Юра и несильно бросил гранату вперед. Описав дугу, она упала меж склонившимися головами. Кто-то вскрикнул. Юра бросился к окошку, толкнул его створки и мгновенно очутился во дворе. Было светло. На чистом небе сиял полный месяц.

Юра плохо рассчитал прыжок и распластался на земле. Раздался взрыв гранаты. Юра кинулся в кусты. Но что это? Еще один взрыв, кто-то бросил еще одну гранату. Пилявин?

Из объятого пламенем дома неслись вопли. А из крайнего окна выпрыгнула длинная фигура.

«Гога!».

Юра, держа в руке наган, пошел по дорожке, залитой лунным светом, навстречу Гоге. Тот, увидев его, отпрянул и мгновенно выхватил из кобуры пистолет.

Юра шел как завороженный, не страшась, не видя ничего, кроме ненавистной фигуры. Бродский поднял пистолет. Один за другим раздались три выстрела. Что-то опалило щеку Юры. Он, не целясь, навскидку поднял наган. Выстрел…

Бродский сделал еще два шага и свалился всем телом вперед.

Юра прошел мимо и прислонился к стволу дерева. Его лихорадило. Он очнулся, когда услышал голоса из глубины леса. В руках он еще держал наган. Машинально покрутив барабан, он увидел, что патронов в нем больше нет…

Пока не поздно, надо спасать друзей. И Юра побежал к яме. Пустой наган пригодился и здесь. Часовой не только спустил в яму «лестницу», но и помог пленным вылезть. Сандетов схватил его винтовку и патроны, и все семеро побежали в лес. Добро — ночь! Юра свистнул. Прислушался. Свистнул еще раз. Послышался топот. Из-за деревьев показался Серый. Юра поцеловал Серого в лоб и вскарабкался на его спину.

Пробирались по лесу осторожно, как бы не напороться на другую банду. Шли, отводя встречные ветки и изредка перебрасываясь словами.

9

Зимний вечер наступает рано, а тут свирепый норд-ост пригнал с севера тяжелые тучи, и они сплошь затянули небо. Стемнело еще раньше. С севера надвинулась снежная стена. Все кругом — вверху, внизу — белое. Не поймешь, где степь, где горы, где дорога. Пришлось остановиться. Наконец снежный шквал пронесся, и вдалеке впереди засверкали то ли звезды, то ли огоньки.

— Феодосия! — радостно воскликнул Сандетов.

В Феодосийском укоме РКП (б) шло заседание.

Дежурный вызвал секретаря укома с заседания:

— Явился какой-то настырный парень из Судака, от Гаврилова. Требует, чтобы сейчас же позвали главного. Говорит, что у него очень срочное, секретное дело.

Секретарь укома с интересом воззрился на высокого, худенького паренька: рваная одежда, за поясом наган, на ногах постолы, лицо измученное, а глаза смотрят требовательно, даже исступленно.

— Вы меня вызывали?

— Я из Судака. Секретарь комсомола Сагайдак.

— Будем знакомы… — Секретарь укома подал руку и ощутил очень крепкое пожатие. — Только ты обратился не по адресу. Здесь уком партии, а тебе надо обратиться в уком комсомола. Но тебе повезло. Сейчас мы как раз обсуждаем вопрос о работе среди молодежи Феодосийского уезда. Заходи. Выступишь в прениях. Расскажешь о ваших делах.

Юра с интересом приглядывался к секретарю — товарищу Бушуеву. Еще молодой. Буйная шевелюра. За очками — умные, веселые, с огоньком глаза. Он слышал о нем от Семена. Бушуев при даре три года отбывал на каторге. А в, Крыму был одним из руководителей керченских повстанцев.

— Я пришел не на обсуждение… А за судном с продовольствием. Судак голодает. На перевалах бандиты.

— Разве не нашлось никого другого послать?

— Более взрослого?.. Посылали двоих. Их захватили белобандиты.

— Убили?

— Не успели! Теперь Сандетов и Воробьев на свободе. Они здесь. Главарь банды Бродский и его помощники уничтожены.

— Ты серьезно? Значит, дорога на Судак очищена?

— Не знаю. Есть, наверное, и другие банды.

— Наши чоновцы сейчас вылавливают несдавшихся бандитов. Большая часть вышла по амнистии. Ладно, пойдем. Доложишь обстановку.

Юра покачнулся и, чтобы не упасть, должен был схватиться за Бушуева.

— Что с тобой?

— Ничего… уже прошло!

Секретарь пропустил Юру в кабинет. Юра вошел и остановился, смущенный. В большой, ярко освещенной комнате в креслах, на стульях, на диванах сидело много людей, и все повернулись в его сторону. Ему стало стыдно за свой вид. Оборванный, в грязных постолах… Бандит бандитом! А у всех сидевших одежда была чистая: кожанки, бушлаты, гимнастерки. Юра глубоко вздохнул.

Бушуев обнял Юру за плечи, прошел вперед и представил:

— Это товарищ Сагайдак, секретарь судакского комсомола. Прибыл с хорошими вестями. Самая свирепая и упорная банда полковника Нагаева и капитана Бродского, оседлавшая перевалы за Отузами, разгромлена. Только сегодня мы толковали о ней. Ну, комсомол, давай рассказывай!

И Юра не очень связно, волнуясь, рассказал о положении в Судаке так, как велели ему Гаврилов, военком и Сергей Иванович. И в конце — очень коротко о разгроме банды.

— Там солдат Пилявин и один поручик ведут, наверное, людей сдаваться. Им навстречу нужно выслать небольшой отряд, чтобы принять их… Пилявин мне помог…

Закончив, он стал рассматривать присутствующих. Что это?.. Не может быть! Неужели? Ну конечно…

— Дядько Антон? — негромко спросил он.

И действительно, из-за стола поднялся, улыбаясь, дядько Антон. Подошел, положил руку на Юрино плечо.

— Старый дружок мой, еще с дореволюционных лет.

Все засмеялись.

— Серьезно! Тогда он все искал горизонт. Что ж… Видать, верную дорогу нашел. К большим, широким горизонтам вышел… И вот тебе, товарищ Никита, ответ на наш давешний спор, — обратился он к человеку с длинными, до плеч, волосами и в очках с железной оправой. — Хлопец этот — сын агронома, директора училища. Из интеллигенции, значит. А показал боевитость, преданность нашему делу, напористость. Интеллигенция, она разная бывает. А в основном мы ее своим союзником сделать должны. Кого-то еще надо убеждать, постепенно привлекать. А многие сразу под наше знамя стали, на равных, так сказать… А ты всех под одну гребенку: не доверять, и точка! Нет, Никита, не туда ты гнешь, не этому нас товарищ Ленин учит.

— А сколько врагов среди них! — не унимался длинноволосый.

— Ты не горячись. Конечно, есть интеллигенция враждебная, развращенная долгой службой буржуазии. Но есть интеллигенция народная, близкая пролетариату, голову свою на виселицах да на каторгах сложившая за дело революции. А социализм строить без интеллигенции вовсе невозможно. Скоро через рабфаки пойдет в университеты и рабоче-крестьянская молодежь, вырастет наша, советская интеллигенция!

Потом выступил Бушуев. Он не очень был доволен «военным креном» комсомольской работы в Судаке. Конечно, он понимает всю сложность обстановки в первое время после освобождения Крыма. Комсомольцам необходимо участвовать в вооруженной борьбе. Это и необходимость, и школа борьбы. Судакские комсомольцы — молодцы. Но теперь главное в другом. И чего только он не назвал! Политическое самообразование — это в первую очередь организация разных кружков, руководство учкомом, помощь в ликвидации неграмотности, помощь Рабоче-крестьянской инспекции и многое другое. Большие трудности создаются в связи с надвигающимся голодом. Продовольствие для Судака уже погружено на судно. Надо будет организовать питание учащихся, детей. Налаживать правильное распределение продуктов. Комсомольцы- первые помощники партии!

— Теперь, товарищ секретарь комсомола, скажи нам, чего ты просишь?

— Литература, плакаты, анкеты, комсомольские билеты, песенники, программы кружков, — стал перечислять Юра. — И потом есть у меня личная просьба…

— Какая? — поинтересовался Бушуев.

— Пошлите меня помогать делать революцию в Индии!

Многие из присутствующих засмеялись. Юра нахмурился.

— Ты не обижайся. Они смеются по-хорошему. Их веселит то, что ты такой еще молодой, а уже хочешь помогать другим революционерам. Интернациональная солидарность — великое дело! Сам знаешь, как французские матросы нам помогли. И английские рабочие всеобщие забастовки устраивали под лозунгом: «Руки прочь от Советской России». Надо сказать, что это свою роль сыграло… Но то, о чем ты просишь, — фантазия. Индийцы сами организуются, сами начнут борьбу против колониального рабства.

Когда все расходились после совещания, подбежал Сережа и повел Юру в комсомольское общежитие. Всю ночь они проговорили.

Был разговор и о Лизе…

— Нужно принять ее в комсомол, — твердо сказал Сережа. — Она не обманет. Она докажет… Мы ведь знаем ее.

Утром в укоме к Юре подошел дядько Антон и обнял его:

— Война есть война. В крепкий переплет ты попал, Юрко, на перевале. В том, что твоя пуля уложила этого гаденыша Бродского, есть своя закономерность. Твой первый настоящий выстрел точно сразил нужную цель. Но не увлекайся, Юра, стрельбой, не это теперь главное. Еще в Эрастовке я тебя учил: обращайся с оружием осторожно! Теперь главное — учиться и строить!

…Юра остановил Серого на повороте горной дороги. Внизу перед ним мерцали огоньки Судакской долины. На вечернем небе четко рисовался силуэт древних стен Генуэзской крепости, темнели ее башни.

Юра был в бушлате, в буденовке, в ботинках. Феодосийские комсомольцы одели его. Плечи оттягивал солдатский вещевой мешок, набитый литературой.

Впереди темнело необъятное море. Горизонт чуть угадывался. Юра всей грудью вдохнул свежий ветер и тронул Серого вперед, к огонькам.

Примечания.

1.

[1] Глупая голова.

2.

[2] Суук — по-татарски «холодный».