ЧАСТЬ ВТОРАЯ. МАЛЬЧИКИ И ВИНТОВКИ.

Глава I. ПЕРВАЯ КЛАССИЧЕСКАЯ.

1

Юра сидел на скамейке возле гимназии и смотрел на мощенную булыжником Соборную площадь. Солдаты маршировали, падали на землю, стреляли…

Юра подбежал бы к ним поближе, но он дал маме честное слово ждать ее здесь — она пошла внести деньги за его обучение и содержание в пансионате при гимназии.

Мимо него то и дело проходили гимназисты, большие и маленькие. Он внимательно приглядывался к ним и уже твердо решил про себя подражать старшеклассникам: форменные фуражки были надеты на них с шикарной небрежностью, они уверенно держались и разговаривали о своих делах так громко, будто на улице никого не было. Этот «стиль военного времени» гимназисты заимствовали у гвардейских офицеров, державшихся так, словно, кроме них, на свете не существует людей…

Мужчина, с очень аккуратными бородкой и усами, в щеголевато сшитой форме преподавателя, свернул с тротуара к Юре и внимательно посмотрел на него. Юра вскочил и поклонился. Учитель ответил на поклон и спросил, почему он сидит здесь один. Юра объяснил.

— Будем знакомы, — сказал подошедший. — Я ваш воспитатель Феодосий Терентьевич. Вежливость — признак правильного воспитания. Вы вежливый мальчик. Но издавна установились правила этикета: когда здороваешься, надо обязательно обнажать голову. Повторим!

Юра был приятно поражен. Это был первый взрослый человек, обратившийся к нему на «вы». Воспитатель вернулся на тротуар и снова пошел к Юре.

Юра вскочил, кивнул и снял кепку.

— Не так. Сядьте!.. Встаньте!.. Снимите фуражку и кланяйтесь. Повторим!

Юра опять вскочил, снял кепку и поклонился.

— Кланяться надо одной головой, а не вихляться всем туловищем. Повторим!

И снова Юра получил замечание. Он «боднул», а надо кланяться с тактом. И опять ему было предложено повторить.

В следующий раз Юра сделал почти так, как следовало, но…

— Вы не кланяетесь, а преклоняетесь, как иконе. Надо проявлять почтение, но сохраняя достоинство. Со взрослыми первым здоровается младший, в обществе первым приветствует входящий. Не следует первым подавать даме руку. Дама сама, если пожелает, подаст вам руку. Уважаемым дамам, бабушкам руку надо целовать. Девушкам руку не целуют. А кто из учеников вашего класса должен поздороваться при встрече на улице первым? Тот, кто вежливее!

Вокруг Юры и Феодосия Терентьевича собралась группа гимназистов и реалистов, любующихся «дрессировкой молокососа». Но Феодосий Терентьевич так посмотрел на них, что они с независимым видом тотчас же двинулись дальше. Демонстративно остались только два реалиста, для которых гимназический воспитатель не был начальством.

Юра застеснялся и после нового предложения повторить, нахмурясь, буркнул:

— Я уже знаю!

— Повторите! — спокойно, но твердо приказал воспитатель.

Юра упрямо наклонил голову и уставился глазами в землю.

— Вы, Юра Сагайдак, пока еще не зачислены в пансион и еще не в форме. А на будущее запомните: требование воспитателя — закон. Под взглядами посторонних вы вдруг начали стесняться, а ведь вы не делаете ничего постыдного. Вы боитесь показаться в глазах других смешным. Это верно, с общественным мнением надо считаться. Но прежде всего надо поступать так, как велит долг, и не подлаживаться под вкусы зевак. В том, что вы учитесь приветствовать своего наставника, повторяю, ничего зазорного нет. Посмотрите на плац. Видите там офицера? Мимо проходят солдаты, отдают ему честь, и снова заворачивают к нему, и снова козыряют, а ведь солдаты — взрослые люди. И так во всех армиях мира. Там, где собрано много людей для выполнения какой-то задачи, — в армиях, учебных заведениях, — должны быть определенные правила отношений между ними. Иначе это будет неорганизованная толпа. Вы еще поймете, насколько важна в жизни дисциплина.

Мимо прошли гимназисты и поздоровались «как должно». Воспитатель ответил им и выжидательно посмотрел на Юру.

— Я повторю! — сказал Юра и с пылающим лицом повторил и два, и три, и четыре раза.

— Довольно! Отлично! У вас есть характер и сила воли. Я бы с удовольствием потолковал с вами, да спешу на дежурство. Еще увидимся.

Воспитатель, пряча улыбку, церемонно приподнял фуражку. Юра повторил.

— Эй, дрессированная обезьяна! — задиристо окликнул Юру реалист.

— А ну, повтори, конфетку дам! — вторил, ухмыляясь, другой.

— Сами вы обезьяны из Бандерлога! — выкрикнул разозлившийся Юра.

— Только не удирай, я хочу у тебя пересчитать зубы!

— Сдачи получишь! Своих рук и ног не сосчитаешь!

Неизвестно, чем бы закончилась эта перебранка, но тут из калитки вышла Юлия Платоновна.

— Поздравляю! Отныне ты законный гимназист. Пойдем в пансион, будем венчать тебя на царство. — И она ласково улыбнулась.

В вестибюле гимназии их встретил Феодосий Терентьевич. Юра раскланялся с ним по всем правилам и тревожно ждал, что он скажет маме.

Но он кратко заметил:

— Мы уже познакомились, у калитки.

Здание гимназии, построенное буквой «П», было обращено длинными крыльями во двор. Пансион занимал весь нижний этаж. Слева, если стоять лицом к центру здания, помещался репетиционный зал пансионата. Там вечером готовили уроки, а освободившись, можно было читать, рисовать, играть.

Все правое крыло было занято спальнями. Узкие кровати с тумбочками у изголовья тянулись в четыре ряда. Тут же, у стены, стояли две кровати дежурных воспитателей.

Юра попросился в туалетную комнату. Там пахло табаком. На дверях кабин и на стенах виднелись надписи.

— Опять успели! Безобразие! — возмутился Феодосий Терентьевич. — Запомните, Сагайдак, пачкать стены надписями и курить гнусно! Виновники наказываются.

Когда они возвращались по коридору, Феодосий Терентьевич тронул Юру за плечо, остановился и сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы вы подумали над тем, что должно отличать человека от животного. У молодых людей есть стремление казаться старше — им представляется, будто грубость равняет их со взрослыми. Увы, только с шалопаями. Люди стремятся к опрятности, внутреннему и физическому здоровью. А эти пачкуны — взгляните на стены! — хуже иных животных.

Юра внимательно слушал. Вот так же «на равных», как со взрослым, разговаривал с ним отец. Юра пообещал не курить, не ругаться и не пачкать стен.

Они заглянули в столовую. Рядом находилась комната каптенармуса, где выдавали форму. Тут же была комната-кладовка, в которой хранились посылки, присланные гимназистам из дому.

— Вот здесь ты будешь получать от меня посылки, — сказала Юлия Платоновна.

2

На втором этаже Юра не без трепета вошел в помещение первого класса. Большая комната. Четыре широких двустворчатых окна. Черная классная доска. Три ряда парт, по пять в каждом ряду. Возле учительского стола — широкая полукруглая кафедра. В столбах солнечного света, тянувшихся из окон, суетились пылинки. Юра украдкой посмотрел на маму. Какая она хорошая и красивая! Только печальная. Это потому, что оставляет его здесь.

Проходя коридором, Юра вдруг увидел через застекленную дверь винтовки. Чтобы получше заглянуть в комнату, Юра даже прижался лицом к стеклу. Настоящие винтовки! Они стояли в деревянных стойках по десяти с каждой стороны. И таких стоек много.

— Наш спортивный зал, — пояснил Феодосий Терентьевич. — Показать не могу, ключа с собой нет. Винтовки для военных занятий.

— Разве учащихся призывают? — встревожилась Юлия Платоновна.

— Что вы! Но современные молодые люди так тянутся ко всему военному! К тому же указание министра просвещения… Впрочем, вашему сыну призыв не грозит! — Воспитатель тепло улыбнулся.

— Я боюсь другого. Он слишком любит оружие.

— Не только он. Все гимназисты бредят теперь войной, доблестными подвигами…

— А какие это винтовки? — заинтересовался Юра.

— Учебные, для строевых занятий. Они целиком деревянные, но выглядят как настоящие, правда?

Юра разочарованно отвернулся и протянул:

— А трехлинеек, значит, нет?

— Какие знания! Есть. Десять штук. Для старшеклассников. Вон на том краю стоят. Пойдем дальше!

Но Юра снова прильнул к стеклу. Сразу же незнакомая, чужая ему гимназия стала интересной.

— Пойдем! — потребовала мать и добавила: — Я уже говорила вам — опасное увлечение оружием. Очень прошу вас, не поощряйте этого… Пойдешь ли ты наконец!

Они вошли в огромный светлый актовый зал. Он служил для утренних молитв, здесь гимназисты прогуливались на больших переменах, здесь танцевали на вечерах и балах. Сейчас зал был пуст. Посреди дальней стены — большой, во весь рост, портрет царя. По боковым стенам — белые мраморные доски с фамилиями окончивших гимназию с золотой медалью.

Юра вспомнил Иру, ее рассказы об этом зале… «Винтовки для занятий в гимназии, военные занятия на площади, танцы с Ирой… Нет, скучно не будет», — решил он.

Настало время расставаться. Мама просила воспитателя «помочь ребенку освоиться», «обращаться с ним помягче», «защищать от драчунов», «ведь он маленький»… Юра был возмущен: какой же он маленький, если ему десять лет, а на вид дают двенадцать и даже тринадцать! Поэтому при прощании он резко вырвался из маминых объятий: пусть все видят, что он не «маменькин сынок», не «лизун».

Мать перекрестила воздух над ним. Феодосий Терентьевич взял из рук ожидавшего гардеробщика пальто Юлии Платоновны, помог надеть, поцеловал ручку, пожелал успехов, открыл двери.

Юра смотрел и думал: «Он умный и добрый».

В стеклах парадных дверей мелькнула мамина шляпа с огромными полями и букетами цветов, и дверь захлопнулась.

— Твоя мать — достойная женщина! — сказал повернувшись к Юре Феодосий Терентьевич. — Ты должен любить и уважать ее и не огорчать плохим поведением. А сейчас пойдем к каптенармусу. Пора гадкому утенку стать лебедем. — И он улыбнулся.

Когда Юра переоделся в форму, он посмотрел на себя в большое зеркало и замер. На него смотрел не по годам вытянувшийся, худенький незнакомый гимназист в длинных темно-серых брюках, такого же цвета гимнастерке с блестящими форменными пуговицами, подпоясанный широким поясом, на котором сверкала медная бляха с гербом. Правда, шея была слишком длинной и торчала из воротничка. Но выражение продолговатого лица с высоким лбом и выдающимся вперед подбородком было решительным. Небольшие синие-синие глаза смотрели пристально. Юре не нравился только рот — маленький, «красивенький», как у девчонки, и потом еще ямочка на подбородке. Но она была, как у папы, и поэтому Юра мирился с ней.

— Пойдем, познакомлю со сверстниками, — предложил Феодосий Терентьевич. — Почти все уже приехали и сейчас играют во дворе в мяч, городки и лапту.

3

Юре снился странный сон. Будто он — Маугли, но в гимназическом мундире и раскачивается на лиане в джунглях, а обезьяны из Бандерлога звонко хохочут среди ветвей, трещат, толкаются.

— Вставай, соня! Третий звонок! — раздался сердитый голос. Чья-то рука трясет Юру за плечо, дребезжит звонок.

Все умывальники заняты старшеклассниками. Юра сунулся было к кому-то, чтобы вымыться «за компанию», но его обрызгали водой. Сунулся ко второму — тоже. Он вытер брызги с лица и побежал обратно, «доодеваться».

— Уже?! — Молодой рыжеволосый воспитатель Петр Петрович провел рукой по его мокрым волосам.

В столовую шли строем, первоклассники впереди. На скамьи за широкий стол сели по команде, после молитвы, прочитанной дежурным.

— Запомните свои места! — приказал Петр Петрович, стоя во главе стола младших гимназистов.

Юра огляделся, поискал глазами Гогу Бродского, замешкался и получил замечание.

По звонку собрались в большом зале. Каждый класс стоял на отведенном ему месте, в два ряда, лицом к портрету царя. Впереди всех стоял инспектор. Небольшого роста, пузатый, с маленькой головой, он очень напоминал деревянную матрешку, только очень надувшуюся, большую. Внутрь него можно было сложить целый класс матрешек, одна в другую.

— Смирно! — скомандовал инспектор.

Классы замерли. От двери к портрету важно шагал директор — очень высокий, очень широкий, с огромной головой, сидевшей без шеи, прямо на квадратных плечах. Волосы у него были подстрижены ежиком. Скуластое мясистое лицо кончалось бородкой «лопатой». А глаза — чуть видные точки.

— «Бульдог», — мысленно назвал его Юра.

Священник пробасил молитву, гимназисты спели «Отче наш», «Царю небесный», а потом старшеклассники затянули «Боже царя храни!».

— Пойте, все пойте! — яростно шептал первоклассникам рыжий воспитатель.

И Юра испуганно запел.

В класс шли тоже строем. Юра старался разглядеть, где же Гога Бродский, ему очень хотелось встретить земляка.

Первый урок. Воспитатель, знакомясь с классом, вызывал учеников по алфавиту. Хлопали доски парт, один за другим вставали мальчики под любопытными взорами товарищей. И потянулись дни, наполненные трезвоном с раннего утра до позднего вечера: звонки-враги будили по утрам, требовали в класс, посылали готовить уроки или заставляли ложиться спать. Звонки-друзья освобождали днем от уроков, а вечером от занятий или наконец-то приглашали в столовую.

Хорошо своекоштным, жившим дома: кончил дело и гуляй! А пансионатные даже после уроков оставались в стенах гимназии, как арестанты. Только спускались со второго этажа на первый. И опять звонки!..

После обеда разрешалось погулять во дворе. Двор был большой. Кое-где на нем высились старые дубы и липы, вокруг которых виднелись островки измятой и пыльной травы. Сюда во время большой перемены сбегалась вся гимназия. Здесь же находились спортивные брусья, лестницы, канаты, на которых показывали свое гимнастическое умение старшеклассники.

Чтобы отправиться в город, даже выглянуть на улицу, надо было пройти через допрос воспитателя: «Зачем? Куда? С кем?..».

Юра мечтал выйти за ворота лишь с одной целью: пересечь тротуар, мостовую, трамвайную линию и поближе посмотреть, как занимаются на площади солдаты.

— Одному? Нельзя! Подыщите компаньонов…

Прежде всего он побежал к Пете Поленову. С Петей.

Он сидел за одной партой, в спальне их койки стояли рядом, в столовой он был его соседом. Потом Юра уговорил Колю Истомина — соседа по койке справа. И, наконец, Поля Загоруй-Полесского, второгодника, сидевшего в классе на задней парте.

За это короткое время Юра ближе узнал только этих мальчиков. Петя был охотником. Настоящим! Он не говорил «я убил», а «я взял», а это уже кое-что значит для того, кто смыслит в охоте. Петя уже «взял» трех зайцев и одиннадцать уток. Кроме того, он «взял» шесть диких голубей и двух вальдшнепов. Мог бы соврать: убил двадцать зайцев и двести уток — проверить нельзя. Но он не «заливал». В его рассказах об охоте, о ружьях, о стрельбе чувствовался охотник. И Юра поверил, когда Петя рассказал о собственной двустволке двенадцатого калибра фирмы Де Фурни, легонькой и прикладистой. Это подарок отца, доктора, страстного охотника и рыболова. Петина мама, оказывается, как и Юрина, тоже боялась, сердилась и была против охоты. Это еще больше убедило Юру, что Петя не врет. И когда Петя сказал, что он «взял» волка, Юра поверил.

Юра рассказал, как он ловил огромных карпов. Сколько? Много. Кроме того, он сам сделал из водопроводной трубы превосходное ружье, стреляющее настоящими пульками. А в степи у них появляются характерники и разбойники! И в курганах — клады. Ему, конечно, очень хотелось рассказать о найденном кладе и о том, как их «водило», но он удержался. Засмеют… И, кроме того, он ведь дал честное слово дядьку Антону не болтать об этом.

Коля Истомин, сын уездного земского начальника, был похож на девочку. У него была тонкая, хрупкая фигурка, мелкие черты лица, изящный носик и пухлые губки. Он был очень застенчив и истово религиозен. Другим лишь бы отбарабанить молитву, а он перед сном на коленях бил поклоны. Его дразнили — он молчал, задирали — он отворачивался, приставали — он уходил, оскорбляли — он терпел и всегда просил оставить его в покое. На второй же день занятий воспитатели ставили его в пример всем. Его прозвали святошей.

— Ошибся адресом, — говорили ему, — тебе надо было бы в духовную семинарию идти, стал бы архиепископом, в золоте ходил, руку давал целовать, в карете ездил.

— Нет, я решил обязательно стать, как дядя, изобретателем, — невозмутимо отвечал Коля.

Все мальчики удивлялись.

— Ты что же, новые молитвы будешь изобретать? — спрашивали его смеясь.

Коля сидел на самой задней парте, выбранной им из скромности, вместе с второгодником Ипполитом Загоруй-Полесским, сыном военного подрядчика. Еще в прошлом году он получил прозвище «Заворуй-Подлецкий» или коротко — «Заворуй». У Поля все было очень большим: и лунообразное лицо с преждевременными морщинами, и нос, разлапистый в ноздрях, и постоянно приоткрытые, очень толстые губы, и растянутые уши. Его дразнили: глазки — как салазки, нос — как барбос, губы — как трубы.

Заворуй курил, сквернословил и писал на стенах, бил маленьких и лебезил перед старшеклассниками. Услышав, что Петя убил волка, он пристал к нему:

— Дай пастилы, и я буду рассказывать, что ты убил пять волков.

— Зачем? Я никогда не вру, — ответил Петя.

— Не врешь? Ну ладно!..

Через несколько минут к Пете подошел гимназист и спросил, правда ли, что он убил двадцать волков.

— Одного! — отрезал Петя.

С тем же вопросом подошел второй, третий…

— Теперь дашь пастилы? — снова пристал Заворуй.

— Пошел к черту!

Но Петю уже прозвали бароном Мюнхгаузеном. Это было самое несправедливое прозвище, какое только можно было ему дать. Но оно надолго пристало к нему, правдивому, никогда не лгавшему. Заворуй не обижал и даже защищал только Колю, так как Святоша помогал ему решать задачи и давал списывать. Заворуй был болтлив, знал множество историй о похождениях воровских шаек, о купцах и мошенниках.

Феодосий Терентьевич отпустил эту четверку на площадь с условием, чтобы они не уходили далеко и были видны из окон гимназии.

4

На площади одновременно занималось много групп. Раздавались команды: «На пле-чо!», «К но-ги!», «На рру-ку!», «Крру-гом!», «Коли!», «Смирна-а-а-а!», «Р-р-р-р-а-а-зойдись!».

Присмотревшись к винтовкам, Юра очень удивился. У большинства солдат винтовки были ненастоящие, только штыки всамделишные.

Заворуй объяснил:

— На фронте винтовок не хватает, поэтому здесь обучают деревянными.

Солдаты становились перед офицерами за четыре шага во фронт, отдавали честь, отвечали на приветствие. А когда над площадью понеслись звуки марша и солдаты, четко отбивая шаг, пошли мимо них взвод за взводом, рота за ротой, у Юры сладко замерло сердце и на глаза навернулись слезы — так хотелось ему самому маршировать.

Вдруг раздалась команда Заворуя:

— Гимназисты, за мной!

И сам он побежал к солдатам, пристроился к задней шеренге и пошел в ногу. Юра, Петя и Коля сейчас же пристроились к нему.

Так они прошли всю площадь. Выполнили «Кру-гом!», а когда на середине площади раздалась команда «Налево!», они оказались перед строем идущих на них солдат. Юра замешкался. И рука солдата в крайнем ряду, которой тот размахивал вверх и вниз в такт шагу, больно ударила его и швырнула на землю. Юра так оторопел, что даже не сразу вскочил.

— Грубиян! Не мог отвести руку! — сказал он, поднимаясь.

— Посторониться? Солдат? Да ты что? — удивился Заворуй. — Прикажет сейчас офицер этим солдатам шагать в воду, в болото, в огонь — обязаны маршировать, пока не будет команды «Ро-ота, стой!». И по живому человеку пройдут, если он зазевается. Вот!

Юре стало очень страшно. В оловянном взгляде солдата, в его заученных движениях, которые даже не замедлились, когда на его пути оказался мальчик, было что-то такое неживое, слепое… Теперь он уже без умиления, с опаской смотрел на марширующих солдат.

Заворуй приказал Коле и Пете «отсвечивать» на месте перед окнами гимназии, чтобы обмануть воспитателя, а Юру позвал с собой:

— Сбегай за папиросами, будешь знать адрес.

Тут же он собрал со всех по копейке. Коля дал, но предупредил, что курить не будет.

В маленькую лавочку на углу площади Заворуй не зашел, послал Юру.

— Я Соне должен, — объяснил он, — а тебя она не знает. Дай три копейки и скажи — десяток папирос «Трезвон» и спички.

Юра вошел в лавочку с трепетом — ему еще не приходилось покупать в лавках.

За прилавком стояла толстая еврейка.

Юра подошел, положил три копейки на прилавок и, смущаясь, вежливо попросил:

— Продайте, пожалуйста, папиросы и спички.

— Какие вам папиросы?

Юра забыл название.

— Какие-нибудь…

— У меня коммерция, я продам. Но скажите, молодой человек, неужели ваши мама и папа не говорили вам, что курить вредно? В вашем возрасте это просто чахотка. Я лучше вам продам конфет на три копейки. Вот. Держите. А это конфетка от меня, кредит, чтобы заходили.

Юра, покраснев, взял конфеты, выбежал, разыскал за деревьями Заворуя и подал их ему.

— Вот здорово! — обрадовался тот, засовывая конфеты в карман. — А где папиросы?

— А она продала конфеты вместо папирос.

— И ты взял? Да какое ты имел право тратить без спроса чужие деньги на конфеты? Беги обменяй!

— Не пойду! — Юра упрямо наклонил голову и уставился в землю.

— Ты вор, ты украл наши деньги! — заорал Заворуй.

— На тебе твои деньги. — Юра полез в карман, вынул свой кошелек и начал рыться в нем.

Заворуй выхватил кошелек, выудил двугривенный, показал:

— Дам сдачи, — сунул кошелек в карман и побежал в лавку.

Он вернулся веселый, провел Юру за дерево, оглянулся, положил бумажную пачку на ладонь, щелчком выбил оттуда папиросу, вторую, дал прикурить и сам закурил.

До этого Юра пробовал как-то курить с Ирой, но ему не понравилось. Сейчас он втянул дым в рот и выпустил. Но Заворуй заставил его пускать дым через нос, затягиваться. Юру мутило.

— Отдай кошелек! — потребовал он.

Но Заворуй сунул Юре в карман только папиросы и спички.

— Потом, потом рассчитаемся, а теперь скорее идем.

Когда они вернулись в пансион, Петр Петрович шумно понюхал воздух и скомандовал Юре:

— Дыши!

Затем он обыскал его, нашел в кармане папиросы и тут же послал в карцер.

Заворуй так и не отдал кошелек. А там был почти рубль. Юра спросил его раз, второй.

— Да что ты пристал! Потерял, ей-богу, честное слово, — Заворуй перекрестился, — потерял. Деньги — ерунда! Мой папахен скоро пришлет мне много. Тебе отдам, всех вас угощу, покатаю на извозчике по всему городу. Знаешь, мой папахен — подрядчик. А во время войны подряды на армию — золотое дно! Он поставляет для армии кожу, шерсть, крупу, а скупает это у мужиков и помещиков трех губерний! Знаешь, сколько зарабатывает? Ого-го! Повезло нам, что война!

Однако на следующий день Петя видел, как Заворуй платил на улице за мороженое из Юриного кошелька. Юра перестал разговаривать с Заворуем, но тот только посмеивался.

5

Военные занятия гимназистов начинались с четвертого класса. Велись они во дворе. Юра, у которого к этому времени уже не было уроков, конечно, крутился здесь. Командовал прапорщик Седельников, слегка прихрамывавший на простреленную левую ногу. Он не позволял мальчикам младших классов притрагиваться к винтовкам. Да и сами старшеклассники очень ревниво относились к оружию и отгоняли «кильку». Только один раз, когда прапорщик и старшеклассники окружили директора и о чем-то его просили, Юра, Петя, Заворуй и другие схватили из пирамиды винтовки и начали выполнять ружейные приемы.

Директор заметил, остановил ринувшегося к ним прапорщика и с улыбкой сказал:

— Похвальное усердие! Молодцы!

С тех пор лучшим ученикам первых трех классов позволили заниматься в строю, для чего выделили две берданки и пять «деревяшек». Юра, старавшийся учиться как можно лучше, пять раз удостоился чести принимать участие в военных учениях гимназистов.

Юра дружил с Петей, с Колей, но ему очень хотелось иметь хоть одного приятеля из старшего класса. Ведь здесь учится Гога Бродский. Хотя воспоминания о Гоге были не очень приятными, но все же Гога — это земляк, это старший товарищ, это разговоры о доме. К тому же Гога мог заставить Заворуя вернуть кошелек, подарок мамы. Юра решил непременно найти Гогу. И они встретились в репетиционном зале, когда готовили уроки.

Гога удивленно, сверху вниз посмотрел и сердито спросил:

— Чего пристаешь, килька?

— Здравствуйте! — Юра тряс его руку, от радости он был готов расцеловать Гогу.

— А ты разве знаешь меня?

— Я Юра Сагайдак!

— А, это ты!.. — безразличным тоном произнес Гога. — Слушай, Сашка, новый анекдотец, — обратился он к долговязому и сказал что-то такое, от чего тот присел и закатился визгливым смехом.

Юра не понял.

Вошел Феодосий Терентьевич и крикнул:

— Сейчас же по местам! Заниматься!

Все разбежались.

Когда воспитатель вышел, Гога подошел к Юре и сильно щелкнул его по голове:

— Ты что, подслушиваешь наши разговоры? Ты знаешь, что ябедам бывает? Получи задаток!

Толчок всей пятерней в лицо отшвырнул Юру, и он больно ударился головой о стенку. Вскочив, Юра бросился на Гогу с кулаками. Но удар под челюсть — и Юра отлетел в угол.

Он очнулся на столе. Вокруг него, заслоняя его собой, стояли старшеклассники и нарочно громкими голосами спорили о каком-то Белинском. Юра уже открыл было рот, чтобы крикнуть, но спохватился, подумав: «А потом? Гогу — в карцер, и я — ябеда?», и постарался незаметно сползти со стола. Все стояли спиной к нему.

— Почему вы здесь, Сагайдак? — раздался голос Феодосия Терентьевича, заглянувшего через головы воспитанников.

— Слушаю… о Белинском…

— Сейчас же станьте, как положено. Оправьте рубаху. Пойдите на место! Ваше поведение разочаровало меня. Вы поддаетесь дурным влияниям.

Юра оправил гимнастерку.

— Разве вы можете интересоваться Белинским? Вам рано, ни к чему…

— Я хотел почитать…

— У нас полны шкафы книг. Идите выберите интересную для своего возраста и читайте, а потом мне расскажете о прочитанном. Уроки вы приготовили? Пойдем проверим.

Задачи были еще не решены. Снова выговор…

Они встретились с Гогой на следующий день в коридоре. Тот посмотрел на Юру, как на пустое место, и прошел мимо.

Лежа вечером в постели, Юра вспомнил, как мама говорила: «Держись к Гоге поближе. Это твой главный защитник». Вот так защитник! Сам здоровый, как бугай, а слабого бьет. И Юра стал придумывать месть Гоге, одну страшнее другой. Куда там Гоголю! И до этого Юра про себя часто придумывал разные приключения, а с этих пор он каждый вечер стал сочинять себе перед сном сказку. Он превращался в грозного Тараса Бульбу, в Геракла, в Маугли. И всегда грозная кара настигала гнусного Гогу! Постепенно из этих сказок Гога исчезал. И тогда Юра перевоплощался просто в черного волка, или в повелителя джиннов, или в мальчика-богатыря, путешествовал по Индии, открывал Северный полюс, спасал корабли и совершал другие подвиги.

6

Дни сменялись днями. Облетели желтые листья. Мокрую землю сковал заморозок. Выпал первый снег и стаял. И снова выпал снег и уже не растаял. А звонки звенели каждый день — утром, днем, вечером…

Первоклассники изучали не только русский язык, арифметику, закон божий, их учили хорошим манерам, рассказывали о славных русских героях, защищавших веру, царя и отечество, учили петь. Учитель пения, похожий на суслика, шевелил топорщившимися усами, грозил камертоном то одному, то другому, бил их этим камертоном по голове, требуя тянуть за ним: «До-о-о!».

Гимназисты, обладающие голосами, пели в церковном хоре. Им везло — их отпускали по вечерам на спевки в церковь при женской гимназии.

Юра не любил петь, но для развлечения и чтобы попасть в женскую гимназию (вдруг увидит Иру!) попросился в хор. Его дискант понравился регенту. Но пение оказалось очень скучным делом. Одно и то же надо было повторять и раз, и три, и семь раз подряд.

Гимназический церковный хор наконец был приглашен в женскую гимназию. Но девочек в церкви было так много, что, к Юриному огорчению, издалека узнать среди них Иру было невозможно.

Раньше в первом классе учили немецкий язык, теперь же учить немецкий считалось непатриотичным, и он был заменен французским. Впереди же была латынь — первоклассники уже теперь с трепетом прислушивались, как зубрили латынь третьеклассники. Все они ненавидели этот предмет, этот «мертвый» язык.

Воспитатели, Феодосий Терентьевич и Петр Петрович, объясняли гимназистам, что образованному человеку необходим латинский язык, что латынь — основа романских языков: французского, итальянского, испанского. А в ботанике, зоологии, медицине она просто необходима: все названия животных, растений, болезней и лекарств пишутся во всем мире по-латыни.

Гимназисты зубрили и проклинали латынь. Тем не менее щеголять латинскими изречениями и поговорками считалось модным, «шикарным», это возвышало учащихся классических гимназий над всякими там реалистами или учениками коммерческого училища. Даже первоклассник Юра заучил несколько таких латинских изречений, вроде фразы Цезаря: «Вени, види, вици — пришел, увидел, победил».

Юра больше всего любил уроки природоведения. Мир животных, птиц, рыб, растений! Хоть в учебниках обо всем этом говорилось скучновато, Юра всегда открывал для себя что-нибудь интересное. Конечно, он и все его товарищи мечтали о том, кем они будут. Юра объявил, что станет наездником или шофером или будет выводить новые породы животных, например одомашненных тигров, или станет знаменитым сыщиком.

— Будешь полицейской селедкой? — ехидно спросил Петя.

— Я буду сам открывать преступления и ловить преступников, возвращать награбленное, а убийц сам буду карать, — заявлял Юра.

Петя сказал, что станет самым великим путешественником. Только искать и открывать он будет не страны, не золото, а целебные травы и эликсиры. Выпьет его настойку из трав умирающий и сразу же встанет на ноги. Смажет его эликсиром оторванную ногу или руку, и сразу же она прирастет. Даже голова! И он ничего не будет брать с бедных, а с богатых будет получать сокровища и купит пятимачтовый корабль для океанских путешествий.

— Ого! Вот врет барон Мюнхгаузен, а еще от прозвища отказывается! — закричал Заворуй.

Тогда Петя заявил, что он еще будет великим йогом и сможет читать мысли и гипнотизировать на расстоянии. Скажет, например, «Заворуй, ходи на руках вверх ногами!» — и Поль немедленно послушается. «Кайзер Вильгельм, потопи свои германские войска в океане!» — и потопит.

— Вот врет-то! — хлопал себя по бокам Заворуй.

Петя краснел, но стоял на своем.

Афиши о выступлениях йогов в цирке расклеены на всех тумбах. На них были изображены человек во фраке, в белой чалме и с черной повязкой на глазах, висящая в воздухе женщина и отрубленная человеческая голова на блюде, с которого стекала кровь.

«Спешите видеть! Сверхтаинственный Великий Йог из Страны Чудес. Всемогущий магистр черной и белой магии. Вызывает души умерших. Читает мысли на расстоянии. Ест живых ядовитых змей. Слабонервных просим не приходить».

Конечно, в гимназии в те дни только и говорили, что об йогах.

Коля-святоша мечтал совершить величайшее научное открытие. От него Юра впервые услышал о чудесах алхимии, о философском камне, превращающем железо в золото, о перпетуум-мобиле — вечной, никогда не останавливающейся машине. Такой вечный двигатель Коля и собирался изобрести.

Заворуй тоже мечтал. Но всегда только о деньгах, о магазинах в десять этажей, о громадных брильянтах. Это было неинтересно.

7

Только тот, кто учился далеко от дома и жил в закрытом пансионе под наблюдением строгих воспитателей, сможет понять, какая радость ехать домой на каникулы, даже если тебя сопровождает Шир-хан — Кувшинский.

Ира и Юра стояли в коридоре вагона у окна и никак не могли наговориться. Алеша спал. Борька — Табаки спал. Тая читала. Сашка-семинарист и Гога Бродский слонялись по вагону.

За окном проплывали села с чистенькими белыми хатками. Круторогие серые волы, запряженные в ярмо, медленно вышагивали по дороге. На возу сидел дядько в белой холщовой рубашке и смотрел на поезд. Не спеша вращались широкие деревянные лопасти ветряной мельницы. Веселый ветер то врывался в окно вагона, то мчался по раздольной степи, поднимая волны в высокой траве. Такой же ветер, как в тот день, когда они с Алешей шли к горизонту. «Как тогда!» — подумал Юра. И ему захотелось пойти разбудить Алёшу, бывшего друга, дружба с которым так расклеилась после знаменитой дуэли вот из-за этой Иры.

Юра взглянул на замолчавшую Иру и удивился, как странно вдруг изменилась ее поза, даже выражение лица стало другим. У соседнего окна стоял незнакомый кадет и смотрел на нее.

— Чего ты перед ним выпендриваешься?! — сердито спросил Юра.

— Ах, ты еще ничего не понимаешь!

— Ирка, марш в купе! — скомандовал Юра.

— И не пойду! Мне и здесь хорошо. И я не желаю, чтобы мной командовали.

Юра молча схватил ее за руку и, как она ни отбивалась, втолкнул в купе.

— Юра, опять! — скрипуче произнес Леонид Иванович, отрываясь от газеты.

— Папочка, это я… шалила, — выручила Ира.

Юра благодарно улыбнулся, но она повернулась к нему спиной.

На станции их ждал экипаж, запряженный Рогнедой и Орликом. В него сели Шир-хан, Ира, Алеша, Борька — Табаки и Сашка с Таей. А Юра сел на козлы. Правил старик Прокоп Федорович, бывший раньше вторым конюхом. Прежде для Юры существовал только Илько, но сейчас он обрадовался и Прокопу Федоровичу. Юра засыпал его вопросами об Ильке, есть ли письма, спрашивал о Половце, о Стрелке, о других лошадях. Старик растрогался… Илько воюет где-то в Румынии, был легко ранен. Половца мобилизовали, но Бродский отбил его и оставил у себя… Стрелку, Лешего и еще двенадцать других коней мобилизовали. Конюхами сейчас работают только старики да подростки. Тимиш, например…

— Тимиш Нечуй?

— Ага! Старательный хлопец. Просился за тобой ехать, так кони серьезные, а вас много… Еще наговоритесь…

Дома Юру ждала восторженная встреча. Все его обнимали, целовали, удивлялись, как он вырос, хвалили за хорошие отметки. Поздравляли с переходом во второй класс.

Сначала говорил только он. И все слушали, спрашивали и толковали о нем и его Первой классической гимназии, его пансионе, отметках, товарищах. А уж потом, перед сном, начал расспрашивать он.

Тетя Галя помирилась с мужем и вместе с Ниной уехала в Полтаву. Тетя Оля учится в Париже, в Сорбонне. На каникулы она не может приехать, потому что немецкие подводные лодки топят пароходы. Дядя Яша воюет в армии Брусилова, пишет письма, в которых половина строчек вычеркнута военной цензурой. В папином училище многих мобилизовали, даже учеников старших курсов взяли в школы прапорщиков. Пленных уже не двенадцать, а тридцать человек. Вацлав Гиляк жив, здоров.

Встреча с четвероногими друзьями была бурной и радостной. Джоли и Бимба визжали, прыгали, а Гром положил передние лапы Юре на плечи и лизнул в нос.

Затем Юра, набрав полный карман сахара, побежал в конюшню. Пахнуло знакомым запахом сена, конского навоза, смазанной дегтем сбруи. Слышалось похрустывание — лошадиные зубы перемалывали овес, фырканье, стук кованых копыт о деревянный настил. Тимиша не было.

Юра свистнул Рогнеде и показал кусочек сахара. Рогнеда тихо заржала, подошла к решетчатой двери. Юра протянул на ладони сахар: бархатные губы осторожно взяли кусочек.

Он открыл дверь в денник Орлика. Привязанный жеребец захрапел, заплясал на месте.

— Эй, гимназист! — послышался сзади знакомый, радостный голос.

— Тимиш!

Юра обнял приятеля. Они даже поцеловались, чего раньше никогда не бывало. Оба смутились.

— Ты молодец, что приехал! Ох, и жду ж я тебя! Как там у вас в гимназии? Рассказывай. Зимой, когда ты приезжал на рождество, мы толком и не поговорили.

Юра заметил, что Тимиш говорил с ним теперь не как прежде, по-украински, а по-городскому. Может быть, он хотел подчеркнуть, что хоть он и конюх, но учится в сельской школе.

— Вени, види, вици! — решил удивить друга Юра.

— Як? Як?! — совсем по-старому воскликнул Тимиш.

— Это по-латыни: пришел, увидел, победил. Так сказал Кай Юлий Цезарь, римский император и великий полководец. Латынь — основа романских языков, да и в зоологии, ботанике, медицине животные, растения, болезни, лекарства — все называется по латыни.

— Ты гляди!

— А мать как?

— Мать? Опять чиплялись. — Тимиш нахмурился. — Много похоронных на село приходит, вот бабы и не знают, на ком горе выместить.

— От горя? А как твой дядя Василь? Все с костылями?

— Плохо с дядей.

— А что такое?

Тимиш осмотрелся и заговорил вполголоса:

— Пришли старухи скопом мать бить, а дядя как выхватит из печи горящее полено да как на них, да по потылицам! Ну, нажаловались старосте, что он здоровый бугай, на войну не идет, а про войну рассказывает, что она только богатеям, генералам да царям треба. Староста и отписал в волость, чтобы приезжали и арестовали дядю, как агитатора.

— А что такое агитатор?

— Не знаешь? Учили, а не доучили… Ну, те, что не хотят сами воевать и других отговаривают.

— Как так не хотят воевать? — поразился Юра.

— А так. Не хотят, и все тут! Говорят: чем больше нам ран, тем им больше в карман, подрядчикам всяким да фабрикантам…

— Не понимаю…

— Староста стращает за это военно-полевым судом. Расстрелом.

Юра вспомнил об отъезде дяди Яши, о словах отца, и ему стало страшно за дядю Василя. Но он тут же сказал:

— Значит, агитатор — это дезертир? Все патриоты проливают кровь за веру, царя и отечество, а твой дядя — «Гарун бежал быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла, бежал он в страхе с поля брани, где кровь черкесская текла…». Значит, он трус и предатель!

— Ты шо, сбесился? То ж мой дядя! Он тебе патроны фронтовые подарил. Он кровь проливал! А я тебя ждал, думал: приедешь, поможешь через батька документы ему выправить, а ты!..

— Что я?

— А то, что ты сам боишься жандармов, сам трус.

— Врешь! Твой дядя предатель, Мазепа!

— Сам врешь! Сам Мазепа!

— От брехуна слышу! Кого хочешь спроси, хоть Сашку, хоть Ирку, раз дезертир — расстреляют, и правильно сделают!

— Не дезертир, а агитатор!.. А Сашка — поп, он тебе все подтвердит, как начальству надо. И Ирку не надо. Отец у нее подлюга, сразу на дядю моего донесет. Лучше позовем Хому и Алешку. Эх, зря ты тогда с ним дрался на этой панской дуэли!..

8

Решили собраться, чтобы все обсудить.

Юра, и стыдясь и радуясь, пошел звать Алешу. Тимиш привел Хому, умного сельского паренька, когда-то запускавшего с Юрой змея, а потом бывшего у него секундантом на дуэли с Алешей.

Тимиш, а потом Юра рассказали, из-за чего они поспорили.

— Дядя Тимиша, — закончил Юра, — против войны. Значит, против царя и дезертир.

— Мой дядя храбрый! Он пять немцев заколол, офицера с поля боя вынес. Потом его самого ранили. После госпиталя он приехал на побывку, на долечивание. Ну и остался…

— Все ясно, — сказал Юра, — твой дядя не хочет вернуться на славное поле брани!

— Он должен был опять уехать на фронт? — спросил Алеша.

— А почему должен, если он на костылях? И все хворал здесь. А срок ему вышел давно. Фельдшер говорит: «Дай четвертной, выдам отсрочку, справку, что по болезни не являлся. А не дашь — езжай к воинскому начальнику в губернию. Он тебя за неявку в армию — под военный суд, в арестантские роты закатит». А откуда у дяди такие гроши? Он и сховался у нас. Что ж, дяде на костылях против немца идти? Он говорит, если пойду, то накостыляю не немцу, а кому следует. А когда старухи пришли до нашей хаты, а дядя Василь на них с огнем, они и нажаловались старосте да еще сказали, что он против войны. Вот староста и грозится, что жандармам его сдаст…

— Жандармы? — живо переспросил Юра.

— И дядько Антон говорил, что проклятая война!.. — вставил Хома.

— Дядько Антон? — резко обернулся к нему Юра.

Тимиш гневно взглянул на своего приятеля. Тот смешался.

— А что говорит твой дядя про войну? — спросил Алеша.

Тимиш махнул рукой.

— Говорит, что даже винтовок на всех не было. Гнали на смерть безоружных. Одна была на пятерых. Ждали, пока убьют соседа с винтовкой, тогда и брали.

Юра слушал и вспоминал о деревянных винтовках, с которыми обучались солдаты на площади.

Тимиш продолжал:

— Сапоги разваливаются, шинели гнилые, мука тухлая. Господа поставщики вместе с генералами воруют, наживаются на войне. Господа офицеры пьянствуют и солдат по мордасам лупят. Подрались бы цари между собой, а народу зачем драться?

— Богатым выгода от того есть, — заметил Хома, очевидно повторяя чьи-то слова.

— А как же царь? — спросил Юра. — Кто его защищать будет?

— А што тебе царь? Брат или сват?

— Ну, знаешь! — Юра даже задохнулся от негодования. Впервые ему пришлось выслушать такое. «Как же будут воевать, — думал он, — если все так говорить станут?».

— И чего ты, Юрко, хочешь? Смерти моему дяде? Помочь жандармам?

— Я не хочу его смерти. Но он дезертир и трус!

— Он георгиевский кавалер!

— Я не понимаю… Ну, не знаю…

— А вы что скажете, судьи? Алеша и ты, Хома?

— Я никогда не видел дезертира, — признался Алеша. — Только дядя Тимиша не бежал с фронта, он еще хворый и поэтому еще не вернулся на фронт. И если фельдшер требует деньги за справку, то давайте соберем деньги и заплатим.

— Столько не соберете! — ответил Тимиш. — Я все ждал Юрко, думал: приедет, так поговорит со своим батькой, чтоб он заставил фельдшера дать справку. От так, хлопцы, решайте!

— И тогда твой дядя пойдет воевать? — спросил Юра.

— Тогда? Пойдет, я думаю… Там убьют или не убьют, а тут убьют.

Решили, что надо просить Петра Зиновьевича помочь чем-нибудь дяде Тимиша. В голове у Юры вертелась карусель из десятков противоречащих друг другу мыслей.

Разговор Юры с отцом был самым трудным, какой им когда-либо приходилось вести. Отец не хотел объяснить сыну, почему он не может открыто защищать «смутьяна», что это обернется против инвалида, могут пострадать и те, с кем он общался, кому говорил правду об этой войне.

Юра нервничал и требовал объяснений. Отец не мог ему ответить. Ведь сыну еще нет одиннадцати лет. Разве можно на него полагаться!

Отец отказался говорить с фельдшером:

— Ничем не могу помочь дяде Тимиша, будет только хуже…

На другой день огорченный, мрачный Юра отправился к Тимишу рассказать о неудаче. Но как только он сошел с крыльца, отец открыл форточку настежь и позвал его.

— Что, папа? — недовольно спросил Юра, входя в кабинет.

Отец стоял над разложенной на столе газетой и внимательно рассматривал ее.

— Вот видишь, Юра… — сказал он, поднимая голову. — Ты знаешь, что у нас есть несколько выигрышных билетов. На одном из них я написал твое имя. Поздравляю, этот билет выиграл двадцать пять рублей! Можешь присоединить их к тем, которые ты уже скопил для покупки верховой лошадки. — И отец протянул сыну новенькую двадцатипятирублевую бумажку.

Юра недоумевающе уставился на отца. Потом три раза подпрыгнул, радостно закричал:

— Ура! Ура! Верховая лошадь! — и, размахивая деньгами, помчался в детскую к своей копилке, где уже лежали два рубля девяносто две копейки — бабушкины подарки.

В коридоре он остановился. Постоял. Медленно направился в детскую. Потом круто повернулся, открыл дверь в кабинет.

— Папа, — сказал он, держа деньги в протянутой руке, — папа, а я могу их потратить на что хочу? Это мои деньги?

— Твои. Делай с ними что хочешь: просто я знал, что ты мечтаешь о лошади. Но можешь употребить на покупку слона, бенгальского тигра, монтекристо. Пожалуйста! Надеюсь, что на ерунду, на конфеты ты их не потратишь.

— Папа, а можно…

— Стоп! Я все сказал. Беги играй. Мне некогда.

Через десять минут Юра уже был у Тимиша, рассказал о выигрыше и отдал ему деньги.

— Брехня! Ни якого выигрыша не было. Это твой тато дал! — уверенно отрезал Тимиш.

— Да нет же! — И Юра повторил рассказ.

— Разумно. Шоб никто не знав. Та не узнают! Я отпрошусь сегодня же на село, до фельдшера, а потом пойдем рыбу ловить.

Через несколько дней дядя Василь получил все необходимые документы. Юра радостно сказал об этом отцу, но тот почему-то сделал вид, что задумался и ничего не слышит. В первый раз Юра не понимал отца. Он долго раздумывал об этом.

Неожиданно пришла телеграмма о болезни дедушки — маминого отца. На семейном совете было решено, что мама поедет с детьми, чтобы не оставлять их здесь без присмотра. Петр Зиновьевич работал весь день и даже ночью.

Через три дня они выехали в Полтаву, а оттуда к дедушке, на хутор. Ехали они в старом экипаже. Лошади были плохонькие, не чета училищным. Вещи везли в телеге. Юра попросил дать ему править лошадьми и правил почти всю дорогу, кроме спусков, езды по селу и через плотины.

В селах росли строгие высокие тополя. Беленькие хатки под соломенной крышей казались под ними почти игрушечными. Вишневые садики. Лески. Полянки. Снова лески и снова степь. Так много лесов Юра еще не видел. Потом кормили лошадей. Отдыхали. Опять ехали. Опять кормили лошадей.

К большому дому они проехали через старый парк с огромными деревьями. Высокое деревянное крыльцо было застеклено разноцветными стеклами. Пока мама ходила к деду, Юра, не входя в дом, подобрал несколько осколков стекла, зеленых, красных, желтых. Тут его позвали. Войдя в спальню к дедушке, он поднес зеленое стекло к глазу и увидел на зеленой кровати, под зеленым одеялом зеленого старика с зеленой бородой. И это было необычно. Вдруг кто-то вырвал из его рук осколок и толкнул к кровати. Юра узнал тетю Галю и понял, что здесь ему «будут не переливки», как любил говорить Илько.

И все же лето он провел интересно. С лодки ловил карпов. Не один, а с новым дядей — высоким и худым дядей Колей, маминым братом. Помогал купать лошадей. Подружился со всеми собаками и ходил к селу устраивать «собачьи бои». Подружился с ребятами из села — вместе ловили рыбу с берега удочкой, вместе совершали набеги на дедушкин сад и дедушкину бахчу. Ловили и варили раков. Юра был рослый, здесь никто не знал, что ему только что исполнится одиннадцать лет, и он чувствовал себя большим и сильным. Мама и тетя Галя были заняты дедушкой — им было не до него.

Здесь Юра узнал, что может быть в жизни так, что то, что кажется одному интересным, другому может быть совсем неинтересно. Поблизости от дома дедушки была Диканька. Та самая Диканька, гоголевская, где совершались такие удивительные приключения. Юра подговорил хлопцев из села, и они побежали туда ночью. Было таинственно и страшно. А нечистая сила их так и не «водила». Не довезло. Они попробовали проделать то же самое в ночь на Ивана Купала, но, кроме ведьмы в образе перебежавшей им дорогу кошки и черта в образе коня — ну с какой стати конь заберется в конопли! — они ничего не видели. Да и насчет кошки и коня они, конечно, преувеличили. Они понимали это сами, но иначе было бы совсем скучно.

Дедушка поправлялся — он уже сидел в кресле на веранде. Потом начал ходить, держась одной рукой за плечо дочери или внука. Он часто останавливался и долго смотрел на пухлые облака в голубом небе, на траву под ногами, будто видел все это впервые.

— Что там интересного? — удивлялся Юра.

— Проживешь с мое, тогда поймешь, что такое красота, красота в природе. Дерево! Камень! Ручей! Вода, вечно живая, бурлящая, изменчивая! Душа молодая, а тело немощное, дряхлое! В Древней Греции был сад у моря. Чудный сад. Туда приезжали старики, которым надоело быть в тягость другим, в тягость самим себе. Они могли там жить в уединении, сколько хотели, — плодов и воды было вдоволь. На краю сада был отвесный обрыв. Внизу бурлило море. Старики сами бросались вниз.

— Зачем?

— Жизнь надоела.

— Не понимаю, как это жизнь может надоесть. Ловили бы рыбу, охотились, выращивали деревья.

Дедушка вздохнул и ничего не ответил.

Потом поспели земляника, малина, черника, вишни, летние яблоки и груши. А затем наступила пора возвращаться домой, скоро надо было ехать в Екатеринослав, в гимназию.

9

И опять Юра с Ирой стояли в коридоре вагона у окна. Юра возвращался в Екатеринослав печальный — уж очень скоро промелькнуло лето. Он ничего не успел, даже с Вацлавом Гиляком как следует не поговорил. Слишком долго они пробыли у дедушки. Ира, напротив, радовалась возвращению, в городе ей было веселее. Еще бы! Она жила не в пансионе, а у тетки.

Прощаясь на вокзале, откуда Юра впервые самостоятельно поехал на трамвае в пансион, они условились увидеться в церкви. Однако встреча произошла гораздо быстрее.

Вторую женскую гимназию, где училась Ира, заняли под лазарет для раненых, а девочек перевели заниматься в помещение мужской гимназии. Гимназисты учились во вторую смену, а в утреннюю — девочки. На воскресную обедню девочки тоже пришли в церковь Первой классической гимназии. И когда они уходили, Юра протиснулся к ним и сунул записку в руку Иры. Это увидел воспитатель. Юру повели к инспектору. Матрешка — толстый в животе и узкий в плечах, сердитый и красный — быстро ходил по своему кабинету.

— В ваши годы! Позор! Недостойное поведение! Сообщу вашим родителям… Но если вы торжественно поклянетесь вести себя достойно…

Юра поклялся.

Вечером, когда он готовил уроки в репетиционном зале, к нему подошел Гога и сказал:

— А ты из молодых, да ранний! Надо было незаметнее. А девчонка пикантная. Ты меня познакомь с ней. Как ее зовут?

— Ира.

— Ага. В каком она классе, в пятом?

— В четвертом!

Гога презрительно свистнул и спросил:

— Она что — двоечница, второгодница?

— Нет! — ответил Юра и нахмурился.

— Не бойся, не отобью! — И Гога дважды хлопнул его по плечу и отошел.

И снова было воскресенье, но он не подошел к Ире. На четвертое воскресенье, поймав ее вопросительный взгляд, он отрицательно мотнул головой. А потом ему передали записку: «Чего ты испугался? Пиши! Нам сочувствуют и обязательно передадут. Отдай записку любой нашей девочке».

Вечером Юра долго обдумывал, что и как написать, но ничего не придумал. Он признался в этом Пете, тот позвал на помощь Колю. Увидев трех друзей вместе, подошел Заворуй, узнал, в чем дело, и посоветовал:

— Есть готовые тексты. Я видел у одного гимназиста. Дашь двадцать копеек — принесу.

— Дам. Принеси.

Заворуй принес потрепанную книжку. Это был «письмовник», набор любовных писем.

«Когда я увидел ваши чудные глаза, божественные губы, я понял, что я безумно влюбился в вас навсегда. Вы царица моей души. Это не низкая страсть…» Такой текст Юра с негодованием отверг.

— Не мучь себя, — услышал он сзади голос Гоги. — Я сам напишу за тебя и сам передам.

Юра не согласился. Но Гога посмотрел сквозь него, как сквозь стекло. И пока Юра собирался написать, Гога, оказывается, написал и изловчился передать записку, когда девочки расходились с утренней смены.

На следующей обедне Юра стоял почти вплотную к входящим в церковь гимназисткам, совал сложенное письмо в руки то одной, то другой, — никто не брал. Что это — заговор? Он сбежал вниз, в гардеробную, подошел к Ире и сунул ей письмо.

Но она закричала на весь вестибюль:

— Не смейте! Возьмите прочь ваше мерзкое письмо!

Юра снова очутился перед инспектором. Он, конечно, мог бы все рассказать, но не хотел быть ябедой.

— Не знаю, что и думать о вас, — бубнил Матрешка. — Вы так молоды и так порочны. Ведь вы же клялись. Я вынужден доложить директору.

Юру посадили в карцер. Выйдя из карцера, он обо всем рассказал своим друзьям. Заворуй подслушал и передал Гоге.

Тот вечером сказал:

— Пикни только — зубов не соберешь. Дурак! Кто не умеет писать любовные письма, пусть пеняет на себя. Не воображай, что эта девчонка может меня интересовать… Я…

И Гога стал хвастаться своими любовными похождениями.

— Так зачем же вы написали Ире и подписались моим именем? Я же хотел сам.

— Затем, что хотел тебя проучить. Я — мстительный. — Гога хохотнул, будто подавился кашлем. — Ох, и написал я! — И он прочитал пошлые стишки, которые противно было слушать, не то что писать.

Юра всматривался в лицо Гоги и словно видел его в первый раз. Раньше ему помнилось только узкое лицо с мешочками под глазами, узкий вытянутый нос, длинный подбородок… А сейчас он увидел недобрую складку тонких, как рубчик, губ, злорадство в глазах, спесиво-надменное выражение. Юра смотрел, и его злость перерастала в ненависть.

— Что скажешь, клоп? — издевался Гога.

Юра ничего не сказал. Если бы взгляд его синих глаз мог испепелить, то от Гоги осталась бы лишь щепотка золы. Гога сначала попятился, а потом, кривляясь и посвистывая, удалился.

История «любовных похождений второклассника», преследующего гимназисток даже в церкви, стала широко известна. Начальница женской гимназии решила раздуть этот случай, чтобы вернуть себе один этаж женской гимназии, и доложила об этом попечителю округа. Тот, не раздумывая долго, приказал:

— Забрить негодяя в солдаты!

Но, когда ему сообщили, что «негодяю» всего одиннадцать лет, он долго хохотал и назвал начальницу гимназии «ловкой особой».

Юра стал героем своего класса. Старшеклассники, наслушавшись небылиц, — а слух, пущенный начальницей, разросся, — приходили смотреть на него и приставали с такими вопросами, от которых Юра краснел. Поэтому он старался не выходить во время перемен из класса.

В одно из воскресений после обеда Коля Истомин передал ему письмо, сложенное во много раз.

Писала Ира. Она просила извинить ее, потому что «была введена в заблуждение». Она узнала от его друга, что это гадкое письмо написал Гога Бродский. Она по-прежнему готова «дружить с тобой, Юрочка, с тобой одним». Пусть обязательно ответит. Слово «обязательно» было два раза подчеркнуто.

Какой же друг открыл Ире правду? На вопрос, что он по этому поводу думает, Коля Истомин признался, что это он написал Ире, а гимназистки передали.

— Они все на твоей стороне!

— Напрасно сделал! — сказал Юра и разорвал записку Иры на мелкие кусочки.

— Не ответишь? — спросил Коля.

— Нет! Она и без твоей подсказки должна была бы понять, что я не способен на подлость и гадость. Зачем же она в одну секунду отреклась от меня? Зачем сразу поверила провокатору? — Это слово пришло ему на память из прошлых дней, когда он впервые услышал его и решил запомнить.

— Ты абсолютно прав! — объявил Петя. — Пенелопа ждала Одиссея много-много лет, и никакие письма не поколебали ее веру в Одиссея.

— Тогда не писали писем, — возразил Коля.

Начали спорить. В спор включились другие. Спорщики пошли спросить Феодосия Терентьевича, а о Юре забыли.

Вскоре Юра побывал в Археологическом музее, куда группу гимназистов привел Феодосий Терентьевич. Юра увидел здесь Дмитро Ивановича, но подойти к нему постеснялся. Тот не сразу заметил его, но позже, когда он рассказывал гимназистам о скифах и встретил взгляд очень синих глаз, он прервал рассказ и воскликнул:

— Серденько, так ты ж Юрко Сагайдак!

— Я! — ответил Юра, красный от гордости, и бросился к крестному.

Закончив интересный рассказ из истории Запорожской Сечи, Дмитро Иванович потребовал, чтобы Юра заходил к нему, и попросил Феодосия Терентьевича отпустить крестника в ближайшее же воскресенье под его, Дмитро Ивановича, ответственность. «Чего же ты раньше не показывался? Хотя и то правда, что я только с месяц, как приехал…» Феодосий Терентьевич обещал отпустить Юру, назвав его при этом серьезным мальчиком. Об истории с любовной перепиской Феодосий Терентьевич умолчал, и Юра был ему за это очень благодарен.

Наступило долгожданное воскресенье. Юра разыскал дом Дмитро Ивановича перед Потемкинским садом, раскинувшимся на высоком берегу Днепра, дернул за деревянную ручку, свисавшую на толстой проволоке, и вот он уже сидел в кабинете крестного и слушал тиканье многочисленных часов. Каких здесь только не было! И будильники, и стенные, и стоявшие на полу, огромные, выше Юры ростом. Время они отзванивали не сразу все, а по очереди. Сначала звонили часы с «серебряным» звоном, потом другие — с «малиновым» звоном, третьи — «с перезвоном». Из настенных часов выскочила игрушечная кукушка и прокуковала время. Наконец, в больших настольных фарфоровых часах в виде замка с башнями открылись ворота, в них показался рыцарь в латах на коне. Поднеся рог ко рту, он протрубил ровно одиннадцать раз. Потом рыцарь отъехал, ворота захлопнулись.

Юра был ошеломлен, не сводил глаз с чудесных часов. А Дмитро Иванович сидел на деревянном кресле перед столом, заваленным разными диковинами, и рассказывал интересные истории. Но теперь уже не о зайцах.

Везде была идеальная чистота.

— Порядок, — поучал Дмитро Иванович, — должен быть не только на столе или в комнате, но, главное, в голове. Система жизни, стиль, почерк — все это человек, во всем этом сказываются черты его характера…

Когда Юра возвращался в пансион, он думал о том, что Феодосий Терентьевич как-то назвал его почерк «куриным». Неужели и характер у него куриный? Кого бы об этом спросить? Пожалуй, лучше всего отца.

Глава II. МУШКЕТЕР СА’ГАЙДАК.

1

Лидия Николаевна Бродская нередко наезжала в Екатеринослав по благотворительным делам или просто «проветриться», или повидаться с сыном, в котором она души не чаяла. В этот раз она заказала по телеграфу ложу в театр на гастроли Малого театра и прямо с вокзала заехала за Гогой в гимназию, захватив с собой Тату.

Они обе вошли в вестибюль. И старик швейцар при виде важной дамы бросился вызывать дежурного воспитателя. К ним вышел Феодосий Терентьевич. Он учтиво раскланялся, подошел к ручке.

— Мы приехали за сыном. Я отберу его у вас на целых два дня. Сегодня театр, а завтра бал в Благородном собрании.

Феодосий Терентьевич развел руками.

— К сожалению, гимназист Бродский отпущен мной до понедельника.

— Как так отпущен? — изумилась Лидия Николаевна.

— Он отправился навестить своего дедушку. Я полагаю, что вы найдете его там.

— Мы только что оттуда…

— Значит, разошлись. Гимназист Бродский проявляет похвальное внимание к своему двоюродному дедушке, — продолжал Феодосий Терентьевич. — Он регулярно навещает его каждую субботу.

— До понедельника? — лукаво спросила Тата.

Феодосий Терентьевич утвердительно кивнул.

Мать и дочь обменялись многозначительными взглядами. Они-то знали, что Гога и носу не кажет к своему свирепому двоюродному деду, банкиру и промышленнику, брату эрастовского Бродского. Прежде, учась в младших классах, Гога, как и Тата, жил у него. А когда Гога стал куролесить и дважды приходил пьяным, старик отказал ему от дома. Родители поместили Гогу в пансион, под присмотр. Но и здесь Гога тоже «отличался».

Директор его терпел только потому, что он был Бродский… Мать обещала Гоге, что когда он перейдет в восьмой класс, то будет жить на частной квартире. Но он уже теперь тайно снимал комнату и иногда отпрашивался из пансиона в субботу до понедельника под благовидным предлогом «навестить дедушку». Иногда уходил и в будние дни. «Вам меньше беспокойства будет», — нагло говорил он воспитателям. И они, предупрежденные директором, отпускали его, лишь бы «юноша со сложным характером», второгодник, «не отравлял своими художествами атмосферу в пансионе».

Итак, Гоги в гимназии не было.

— Как же быть с ложей? — спросила Тата. — Не можем же мы поехать в театр одни, без кавалера!

— Право, не знаю как…

Феодосий Терентьевич почтительно отошел от дам, предоставив им возможность поговорить.

Из коридора выскочил Юра и налетел на Тату. Он с ходу остановился, не веря глазам.

— Юра! — воскликнула Лидия Николаевна. — Наш старый знакомый, сосед, — объяснила она Феодосию Терентьевичу.

Тот почтительно кивнул.

— Вот он, мой рыцарь! — воскликнула Тата. — Юрочка, дорогой, тебе придется сегодня сопровождать дам в театр!

— В театр? — изумился Юра.

— Да, московский Малый театр дает гастроли, ставят «Горе от ума»… Мама, проси господина учителя, чтобы Юру Сагайдака отпустили с нами.

Юра был в театре впервые. Его поражало здесь все: и нарядная толпа, и яркий свет больших электрических люстр, и зал с креслами в богатой обивке, ложами и балконами. В своем сером гимназическом мундирчике он чувствовал себя стесненно, но, к счастью, Тата тоже была в гимназическом платье, с белым кружевным воротничком.

А потом медленно раздвинулся занавес. На сцене стали двигаться, говорить, спорить ожившие старинные люди в старинных костюмах, сошедшие с книжных страниц герои…

Юра сидел в ложе рядом с Татой, у самого барьера. Он жадно слушал, смотрел, хотя вначале смущался. Ему было как-то неловко подсматривать исподтишка за чужими чувствами, подслушивать их разговоры. Если бы они знали, что за ними подсматривают из темного зала столько чужих людей, они вряд ли говорили бы так громко и так откровенно выражали свои чувства…

— На сцене артисты, — объясняла ему Тата, — они играют роль. Они изображают жизнь — радость, страдание, гнев, благородство, подлость. Они показывают хороших и плохих людей. Чтобы зрители презирали плохое, учились любить справедливое, возмущались. Вот Чацкий, например, даже не догадывался, как подло его невеста Софья обманывала его. И с кем? С подлизой Молчалиным!..

Юра сейчас же определил каждое действующее лицо по-своему. Молчалин — это шакал Табаки. А Фамусов — Шир-хан. А в пьесе вместо Фамусова надо было бы показать старика Эраста Константиновича Бродского, хитрого и жадного, скупого и тщеславного.

В антракте Тата спросила:

— Неужели это правда все то, что я слышала о тебе? Неужели ты мне изменил?

Юра искоса посмотрел на нее. Большие ресницы, как опахала, прикрывали глаза. Она была такая красивая, такая красивая и вся благоухала духами! Но… никак не узнаешь, когда она шутит, когда говорит правду. И совсем взрослая…

— Вы слишком старая! — не без огорчения объявил Юра.

Тата начала громко хохотать и при всех расцеловала Юру, чмокнула в обе щеки.

Лидия Николаевна несколько раз повторяла:

— Тише! Да перестань же! На нас смотрят! Восемнадцать лет, а не умеешь вести себя в театре!..

Смех Таты и ее поцелуи оскорбили Юру. Он покраснел и быстро пошел к выходу. Но тут же в душе возникло сожаление, что он не досмотрит пьесу до конца. «Интересно, чем все кончится?» Он никак не мог решить, что же делать? «Может, это тоже игра? А Тата вроде Софьи?» Поколебавшись, он все же решил остаться и вернулся к своим дамам.

— Проси прощения! — потребовала Тата.

— Я? Прощения?

— Да, ты меня смертельно оскорбил! Со мной случилась чуть ли не истерика.

— Я не хотел…

— Запомни, даме никогда не говорят о ее годах и никогда не спрашивают. Это неприлично. Целуй руку!

Он испытующе посмотрел Тате в глаза. Нет, они не издевались, а были добрые, чуть-чуть смеялись, ласково. И Юра поверил. Он нагнулся и поцеловал руку Таты. Это было приятно, только противно пахло духами.

Потух свет. Медленно открылся занавес. Пьеса продолжалась.

2

— «Пойду искать по свету, где оскорбленному есть чувству уголок. Карету мне! Карету!» — громко продекламировал Юра, встав из-за стола в позу.

Это уже было в доме у Бродских, куда после спектакля привезли Юру ужинать. Лидия Николаевна позвонила в пансион, предупредила воспитателя, что Сагайдак останется у них на воскресенье.

— А еще что помнишь? — спросила она.

Юра довольно точно прочитал монолог Чацкого.

— Если бы Гога не дурил и так запоминал уроки! — сказала она, вздыхая.

Гога доставлял ей немало огорчений. И Юра был вдвойне горд.

В награду ему налили бокал легкого вина. Невкусно, кисло, но Юра выпил. Как много здесь на большом столе всяких тарелок, разных вилок, ножиков, блестящего стекла! После однообразных пансионных обедов и ужинов Юра налег на очень вкусную еду. Лидия Николаевна и Тата подкладывали и подкладывали еще.

— Голодающая бурса! — объявила, смеясь, Тата.

Юра покраснел и сказал, что сыт, спасибо… Хотя он с удовольствием бы съел еще один кусок аппетитной телятины с маринованными сливами и еще куропатки.

Потом Тата проводила его в комнату Джона, бойскаута, учившегося в английском училище под Москвой. Того самого Джона, с которым он стрелял в парке старика Бродского из монтекристо и убил ястреба.

Здесь уже было постелено.

— Юрочка, пусть я старая, но неужели у тебя не осталось ни капли рыцарской верности ко мне? Ведь ты клялся в любви и верности! Ты ненавидишь меня? Я знаю! — сказала Тата таким же тоном, как Чацкий в театре.

— Что вы! — воскликнул Юра. — Вы самая красивая!

— Будешь ли ты моим рыцарем, будешь ли ты служить мне?

В голове у Юры шумело. Если бы Тата приказала ему избить Гогу или жандарма со станции Эрастовка, десять таких жандармов, он бросился бы, как лев, потому что он смел и бесстрашен. И он смело ответил:

— Буду!

— Так не говорят. Стань передо мной на одно колено, скажи: «Вы моя прекрасная дама, я предан вам до гроба». Тогда я посвящу тебя в свои рыцари. Только подожди минутку, я принесу шпагу д’Артаньяна! — торжественно проговорила она.

— А кто такой д’Артаньян?

— Как, ты не читал Дюма?

Тата вышла и скоро вернулась, неся в руке настоящую шпагу — это была рапира для учебного фехтования — и толстую книгу.

— Я посвящаю тебя, — сказала Тата, — касаясь концом рапиры плеча Юры и в другой руке держа раскрытую книгу. — Отныне ты мой рыцарь. А в этой книге ты узнаешь, как должен поступать человек, владеющий шпагой. Я дарю ее тебе!

— Мне?! — чересчур громко воскликнул Юра, разглядывая настоящее холодное оружие. Плохо, конечно, что на конце шпаги тупая кнопка, но ее можно спилить, заточить острие как надо.

Юра встал с колен и засунул шпагу за гимназический ремень с бляхой.

Лидия Николаевна, стоявшая в дверях и наблюдавшая всю эту сцену, сердито сказала:

— Сейчас же перестань дурачить его, Тата! Тоже нашла себе живую игрушку! — И тут она заговорила по-французски.

Тата, обернувшись к Юре, сказала:

— Нас хотят разлучить навеки. Крепись! — и ушла, послав ему с порога воздушный поцелуй.

— Не забудь потушить свет! — донесся голос Лидии Николаевны.

Юра лег и вдруг увидел в углу ружье монтекристо. Он немедленно вскочил и осмотрел его. А где патроны? «Нехорошо лазить по столам, нехорошо!» — твердил он, открывая ящик письменного стола. В ящиках он обнаружил не только патроны, но и револьвер монтекристо и много книжечек о похождениях Ната Пинкертона. Он лег в постель и положил перед собой на столик «Трех мушкетеров» и книжонки Пинкертона. Шпагу прислонил к столику, а револьвер монтекристо положил под подушку. Что же читать, с чего начать? Поколебавшись, он взял в руки «Трех мушкетеров». Картинки в этой книге показались ему интереснее.

Он читал, не отрываясь, всю ночь, пропуская целые страницы «с описаниями». Новые герои обступили его. Кардинал Ришелье, Атос, Портос, Арамис, наконец д’Артаньян, замечательный д’Артаньян, беззаветно храбрый, ловкий и веселый! Ночью Юра встал, немножко пофехтовал с невидимым противником и снова принялся за книгу.

К утру Юра уже полностью представлял себе, кто он и кто его друзья. Конечно, Петя — это прямолинейный, честный Атос. Коля — склонный к религии Арамис. Но как же дать благородного Портоса Заворую? Заворуй такой противный, но, может быть, теперь, прочитав книгу, Заворуй станет другим и сможет достойно носить имя Портоса? А все они четверо будут мушкетерами, и у них будет девиз: «Один за всех и все за одного!».

Мужские имена героев были распределены. Королем Бурбоном стал директор Барбос. Кардиналом Ришелье Юра назначил Матрешку, инспектора. А как же с женскими ролями? Тата не королева же? Или, может быть, она Констанция? Ну, уж во всяком случае не хитрая, лукавая и безнравственная леди Винтер, миледи!..

Утром его разбудила Тата. В комнате горел свет.

— Неужели еще спишь? Признайся, я снилась тебе?

Юра смутился. Врать не хотелось.

— Ясно! Ты изменил мне с Натом Пинкертоном. Вставай же! — Она дернула подушку и увидела под нею револьвер монтекристо.

— Где ты взял?

Юра замялся было, но сказал:

— В ящике стола.

— Вот и оставляй тебя одного. Я надеюсь, ты не собираешься застрелить меня из ревности? Нет, ты будешь меня охранять. Скоро мы пойдем в скетинг-ринг. Примерь ботинки Джона, а не подойдут — возьмем напрокат в скетинг-ринге.

— А можно, я возьму с собой монтекристо?

— Обязательно возьми! А вдруг на нас нападут! Ты бы взял и черную маску. У Джона была. Поищи!

После завтрака Юра появился в гостиной с рапирой в руках и стал «в позицию», как на картинке д’Артаньян.

— Не так! — рассмеялась Тата. — Я умею фехтовать и научу тебя главным приемам. Сейчас мы сразимся!

Она выбежала и принесла две защитные кожаные маски с решеткой перед глазами, мягкие нагрудники и рапиру.

Юре пригодились его былые сражения на палках. Тата даже не ожидала, что он сможет так парировать ее удары, наносить удары сам. А Юра вспомнил дуэль с Алешей и пожалел, что они так вновь и не подружились по-прежнему. Войдя в раж, Юра загнал Тату к роялю и заставил «сложить оружие».

— Ты настоящий д’Артаньян, — сказала она, снимая шлем и поправляя растрепанные волосы. — Мой мушкетер! Знаешь что? Только не д’Артаньян, а са’Гайдак! Хорошо звучит — са’Гайдак!

3

В скетинг-ринге, обширном зале с кафельным полом, было людно. На коньках с четырьмя колесиками катались гимназисты и гимназистки старших классов. Юра очень боялся оконфузиться. Он никогда не катался на роликовых коньках. К счастью, Татин знакомый юнкер встретил их возле гардероба, как только они надели коньки, он укатил с ней. Но вскоре они возвратились к Юре, и юнкер обратился к нему с просьбой разрешить покататься с его дамой. Юра разрешил.

— А ты пока потренируешься, — сказала Тата.

Юнкер подъехал к господину в клетчатой куртке и попросил его помочь Юре. Этот господин подвел к Юре незнакомого гимназиста, объяснил, как надо отталкиваться от пола, и предложил им ездить вместе, взявшись за руки. Дело пошло.

Через полчаса Юра чувствовал себя довольно свободно и даже начал ездить один. Подкатила Тата, похвалила за успехи и сказала:

— Ты катайся, а мы навестим мою больную подругу и через час-два приедем. Мама сердится на меня за то, что я посещаю ее. Могу я надеяться на твою скромность? Если кто-нибудь спросит обо мне, скажи: «Пошла поесть мороженого».

Тата отъехала, но тотчас вернулась.

— Юрочка, я передумала. Я потом сразу пойду домой. Ты ведь большой и найдешь дорогу к нам. Помнишь, дом против сквера? С колоннами. Скажешь маме правду: «Тата пошла к подруге. Одна…» Так надо. Она в ссоре с Олегом. Он меня только проводит. А дома ты можешь сколько угодно играть с монтекристо, читать похождения Шерлока Холмса и Ната Пинкертона. По дороге будь осторожен, смотри, чтобы у тебя не стащили монтекристо.

— У меня? Никогда!

— Я в этом уверена. Можешь носить его.

— А в пансион можно с собой взять?

— Бери. И книжки про Холмса и Пинкертона тоже бери. Но это наша тайна, мушкетер са’Гайдак! Смотри не попадайся. У вас ведь строго… Правда, Олег, у него редкостные синие глаза?

— Тата, вы замечательная! — произнес Юра, переполненный счастьем.

Тата тихонько засмеялась, притянула его за плечи и поцеловала.

— Целовать публично очень, очень неприлично! — насмешливо произнесла какая-то гимназистка.

— Дура! — крикнул Юра.

— Ай, как нехорошо! — заметил господин в клетчатой куртке, учивший его кататься.

Юра сделал вид, будто не услышал, и поехал один.

Вернувшись к Бродским, Юра сразу бросился к своим сокровищам. Шпага и книги были на месте. Полюбовавшись маленьким револьвером, он стал перебирать груду «Нат-Пинкертонов», «Шерлок Холмсов» и «Ник-Картеров». Эти тонкие книжонки о похождениях сыщиков были строго-настрого запрещены в гимназии.

Вот станет завидовать Заворуй! Юра будет давать всем читать бесплатно, не так, как Заворуй, дерущий по копейке за каждую прочитанную книжку.

Юра прилег на диван с одной из книжек в руках, но не успел прочесть и пяти строк, как уснул мертвецким сном. Сказалась прошлая бессонная «мушкетерская» ночь, масса новых впечатлений: театр, скетинг-ринг… Он не слышал, как вернулась Тата, как приехала из гостей Лидия Николаевна, как наконец явился Гога и снова ушел после крупного разговора с матерью.

Юру с трудом подняли к ужину. Он сидел за столом, клюя носом, со слипающимися глазами.

Тата, смеясь, сказала горничной:

— Приготовьте моему мушкетеру постель. Ему надо выспаться и набраться сил для новых подвигов.

Сонный мушкетер даже не сообразил обидеться.

4

Утром Юра ушел, когда в доме еще спали. Ему надо было появиться в пансионе пораньше, чтобы спрятать контрабандные сокровища. Юра засунул за пояс шпагу, под рубаху большую охапку «сыщиков», напялил шинель и под нее сунул «Трех мушкетеров» Дюма. Нет, плохо получается: ни шагнуть, ни повернуться… Шинель не застегивается. Рапира оттопыривает полу и предательски вылезает из-под нее. Что делать? С сожалением он расстался с рапирой и отложил «Трех мушкетеров». Решил: «Потом возьму». Но и с «сыщиками», уложенными вокруг живота, он казался себе очень толстым, почти как инспектор Матрешка. Однако рискнул пойти. Заспанная, сердитая горничная открыла ему дверь на улицу.

Мимо швейцара в вестибюле гимназии Юра пробрался благополучно, но весь пансион уже встал и успел позавтракать. Плохо…

Если бы книжечек было пять-шесть, даже десять, никто бы не обратил внимания. А книжек, пусть тоненьких, было около тридцати, и на худеньком подростке столь неестественно выпиравший вперед живот был очень заметен.

Как назло, навстречу из-за поворота вышел воспитатель Петр Петрович, Рыжий.

— Явился! — сказал Юра, красный от волнения.

— Вижу! Почему не здороваетесь? Почему так поздно? Ведь вы не приготовили уроков в субботу?

— Я сейчас приготовлю.

— Заходите…

— Я сейчас… живот схватило! — И Юра, схватившись обеими руками за живот, побежал по коридору, завернул за угол. Подождал, юркнул в дверь направо, в спальню, и сунул книжки под матрас. Все сошло отлично. А монтекристо он будет всегда носить при себе. Убедившись, что за ним не следят, он взял из-под матраса пять книжечек, сунул под рубаху и сошел в репетиционный зал.

— Сагайдак! — позвал Рыжий, сидевший за своим столом.

Юра начал рассказывать о спектакле «Горе от ума». Он подражал актерам, произносил диалоги с выражением.

— В следующий раз, — прервал его Рыжий, — потрудитесь заранее спрашивать у воспитателя разрешение, а не беспокоить вечером, по телефону, его превосходительство господина директора. Можете идти заниматься.

— Извините! В следующий раз это не повторится! — скороговоркой выпалил Юра общепринятую формулу извинения.

Он сел за стол, вынул учебники. Сейчас же к нему подсели Петя и Коля, будто для проверки сделанных в дневнике записей уроков. Юра сунул одному Ната Пинкертона, а другому — Шерлока Холмса.

Конечно, друзья читали книжечки, держа их на коленях, делая вид, будто читают учебник, лежащий на столе.

Заворуй заметил это, выхватил у Коли книжку и грозно спросил:

— Почему взял без спроса?

— Это не твоя, это Юркина.

— Врешь!

Сначала тихая, ссора стала очень шумной. Конечно, Рыжий подошел и отобрал книжку.

— Чья книжка? — громко спросил он, поднимая ее над головой и грозно глядя на споривших.

Все находившиеся в зале смотрели на книжку в руке Петра Петровича. Кое-кто подошел поближе.

— Твоя, Истомин?

— Честное слово, не моя!

— Твоя, Загоруй-Полесский?

— Честное слово, не моя.

— А где ты ее взял?

— Я? У Истомина.

— А ты, Истомин?

Коля молчал.

— Значит, ни у кого не брал? Значит, она твоя! Как же ты смел давать мне честное слово, будто она не твоя? Отлично! Ты просил отпустить тебя в следующее воскресенье, так как приедет твой отец… За ложь ты не будешь отпущен. За чтение запрещенной литературы тебя накажет инспектор!

— Это я дал! — признался Юра, вскочив из-за стола.

— Ты? Ах, вот почему ты держался за живот!.. А где взял?

— Я не скажу!

— Ах, ты не скажешь? Ну что же, пеняй на себя! А где остальные книжки?

Юра вытащил из-под рубахи и положил на стол.

— Этого мало. Где остальные? Молчишь? Проверим! Пошли в спальню!

Происшествия — их было немного — разнообразили монотонную и скучную жизнь обитателей пансиона. И Петр Петрович допрашивал Юру не спеша, со вкусом. Вокруг сгрудились гимназисты.

Рыжий откатил матрас и обнаружил кипу книжек. Он брал каждую, громко читал название и откладывал в сторону.

— Покажите, покажите! — заволновался Заворуй. Такая же книжечка была в его тайной библиотечке. Он рассмотрел ее и вернул воспитателю. — Тут написано чья. Смотрите…

Петр Петрович громко прочел тусклую штемпельную надпись на обороте титульной странички: «Украдено из книг Григория Бродского». Теперь и на других книжках он разыскал такую же надпись.

— Украдено? — холодно спросил Рыжий.

Юра смотрел на пол и молчал.

— Кто вам дал их?

— Не скажу… — глухо отвечал Юра, судорожно глотнув воздух, и облизнул сухим языком совсем сухие губы.

— Где Бродский? — обратился Рыжий к притихшим гимназистам.

— Он еще не вернулся, — ответил кто-то.

— Тебе придется дать отчет господину инспектору, Сагайдак. За ложь понесешь наказание. Ты ночевал у Бродских?

— Да…

— Там тебе дали эти книги?

Юра молчал.

Наконец Гога явился. Предупрежденный в вестибюле друзьями, он вбежал разъяренный.

Петр Петрович протянул ему книжку, указывая на штемпель.

— Я их не приносил! — крикнул Гога. — Честное слово. Я виноват, что читал, но только дома, вне гимназии. — Он повернул свое ястребиное лицо к Юре и крикнул: — Признавайся! Ты украл мои книги, ворюга!

— Я не крал!

— Ты что же читать разучился, негодяй! — И Гога ткнул книжку со штемпелем под нос Юре. — Четко вполне, вор!

Юра промолчал.

— А где еще книжки?! — срывающимся голосом завопил Гога.

— Больше нет!

— Врешь! — И Гога задрал рубашку на Юре, обшарил руками пояс, засунул руки в карманы и вытащил револьвер монтекристо.

— И это, скажешь, твой? — И он стукнул Юру револьвером под челюсть.

Юра не ответил. Ведь тогда он подвел бы Тату. Их тайна…

— Вор! Это мой монтекристо! Его подарил мне мой дедушка Эраст Константинович. Вор!

Юра бурно вздохнул. Это было самое ужасное, самое страшное из всех обвинений. Воровство, а тем более у своих в гимназии, не прощалось, настолько это было позорно и омерзительно. В гимназии никто не крал.

Рассказывали о случае воровства, который был семь лет назад. Вора пансионеры почти насмерть забили ночью втемную. Из гимназии его исключили. Был известен и второй случай, не выясненный до конца. Обвиняемому объявили бойкот. С ним никто не дружил, никто не разговаривал, ему никто не помогал на уроках, и все отказывались принять его помощь. Его не замечали. Через две недели он повесился. Юра все это уже знал. Но выдать Тату? Ведь он поклялся. Никогда! Лучше смерть!

Бродский сбил его ударом по уху на пол.

Петр Петрович буднично сказал:

— Драться запрещено! — и обратился к Юре: — Неужели вы так закоренели в пороке, что не хотите облегчить свою душу чистосердечным признанием? Ваши друзья ждут!

Юра поднялся и исподлобья, зверьком, посмотрел на окружающих.

Холодные, презрительные, осуждающие взгляды. Даже Петя и Коля смотрели испуганно, с немым укором.

— Черт возьми! — воскликнул Гога. — Может быть, он еще что-нибудь украл. Надо обыскать… догола…

Юру раздели. Он мелко дрожал, даже челюсти клацали. Сдергивали рубашку нарочно грубо. Переворошили всю постель.

— Оденьтесь! — презрительно сказал Петр Петрович. — Сейчас отправитесь в карцер. Там вам будет безопаснее ждать решения. Ваши соученики могут не стерпеть…

Юра затягивал пояс, когда Петр Петрович сказал:

— Оба пояса оставьте здесь.

Петр Петрович отвел Юру в карцер и отправился к телефону, чтобы попросить кого-нибудь из Бродских прийти за украденными вещами.

5

В пансион уже в конце уроков приехала Тата. Распространив разрешение начальницы и на понедельник (гимназистки учились во второй смене), она явилась не в форме, а как взрослая, в шубке и в кокетливом платье. Она потребовала, чтобы ее провели к директору.

Директор церемонно принял ее, несколько удивившись, что по такому важному делу, как воровство, приехала столь молодая особа, а не ее мать. При разговоре присутствовали инспектор Матрешка и воспитатель Петр Петрович.

Тата непринужденно уселась против угрюмого директора, гладившего то свою прямоугольную бороду, то стриженную бобриком голову.

— Приведите гимназиста Сагайдака, уличенного в воровстве, а также принесите украденные им вещи! — распорядился директор.

— Боже сохрани, не надо! — воскликнула Тата.

— Как так не надо? — пробормотал директор.

— У нас ничто не украдено, а если речь идет о книжках и детском монтекристо, то это был мой опрометчивый подарок Юрочке Сагайдаку, нашему старому другу и соседу по имениям. — Она нарочно сказала «по имениям», хотя Сагайдаки и не были помещиками.

Директор и Матрешка удивленно уставились на Тату.

— Вы хотите, прошу извинить меня, выручить мальчика? Поверьте, дурные наклонности… — начал было директор, но Тата прервала его:

— Нет, нет! Вовсе нет! И мама полностью в курсе дела.

Петр Петрович ввел Юру. Без пояса, с опущенной головой, он исподлобья посмотрел на всех. Увидев Тату, вспыхнул, покраснел, одернул рубаху.

— Юрочка, тебя несправедливо обвинили, оклеветали!..

— Почему же вы, гимназист Сагайдак, не объяснили, что вещи были подарены вам? — строго спросил Барбос-директор.

— Он дал мне слово, что не назовет моего имени, — вмешалась Тата. — Считайте это женским капризом или романтикой, как хотите, но мы с мамой решили проверить рыцарские чувства мальчика. Разве вы не будете гордиться своим воспитанником, что он выдержал такое испытание! — обезоруживающе глядя в глаза директора, сказала Тата.

Матрешка развел коротенькими ручками. Петр Петрович ерошил свои рыжие волосы. Директор недовольно пыхтел.

— Во всяком случае, — сказал он, — все хорошо, что хорошо кончается. Сагайдак, приведите себя в порядок. Почему вы без пояса?

Петр Петрович протянул ему пояс с бляхой. Юра затянулся, исподлобья глядя на начальство, и, посмотрев наконец на Тату, улыбнулся.

Директор встал.

— Все же я полагаю, что проведенный вами эксперимент был жестоким, сударыня! — сказал он, наклонив голову в знак того, что аудиенция закончена.

Тата нимало не смутилась и, выходя вместе с Юрой в коридор, шепнула ему:

— Молодец, мой мушкетер! Теперь я смогу тебе довериться во всем. Мы друг за друга хоть на смерть!

— Сагайдак, вы пропустили занятия. Отправляйтесь готовить уроки. Товарищи объяснят вам, что задано.

Петр Петрович, сказав это, проводил Тату в вестибюль.

Когда Юра появился в зале пансиона, гимназисты толпились вокруг Гоги, обсуждая происшествие.

— Какого черта, — заорал он на Юру, — ты ввел нас в заблуждение?! А? Сказал бы сразу, что Татьяна, это моя сестра, — пояснил он окружающим, — разрешила тебе взять на время эти книжонки и монтекристо. Волнуйся тут за тебя! Дурак!

А дурак улыбался. Улыбался от радости, что Тата верна клятве, что «друг за друга хоть на смерть!». Да, он готов на это!

— Влюбленный осел! — горячился Гога. — Татьяна вскружила ему голову. Она кому угодно вскружит. Ну, он и готов в огонь и в воду. Тоже рыцарь кислых щей! А Татка жуткая авантюристка! — Это звучало у него как высшая похвала.

— Ты не смеешь так о ней говорить! Она замечательная! — закричал Юра.

— Господа, расходитесь!.. А вы, Сагайдак, готовьте уроки!

Так Юра стал на какое-то время героем гимназических разговоров.

На следующее воскресенье приехала Тата и попросила вызвать Юру Сагайдака. Но он застеснялся и убежал в столовую. Во-первых, он боялся, как бы при всех Тата не поцеловала его. Задразнят. Во-вторых, его лишили «воскресенья» за принос запрещенных книжек.

Тата, красивая и очень уверенная в себе, болтала со старшеклассниками. Она тут же, шутя, покорила полдюжины сердец и на ревнивые замечания: «Что вам мальчишка, пойдемте погуляем с нами» — отвечала: «Он мой рыцарь».

Но друзья не могли уговорить Юру выйти. И Тата согласилась погулять со старшеклассниками. Они прохаживались по тротуару перед гимназией, а Юра ревниво, тайком выглядывал из окна.

Даже Петр Петрович расчувствовался, глядя на нее, и сказал:

— Разрешаю. Иди!

А Юра ответил:

— Не пойду!

И не пошел. А потом весь класс обсуждал, правильно он сделал или нет.

Хотя во время войны допускались только благотворительные балы, как недавно в Благородном собрании, гимназисты и гимназистки все же упросили устроить и им танцевальный вечер. Для виду его назвали тоже благотворительным, «в пользу раненых». Решено было устроить киоски и в них продавать искусственные ромашки и маленькие флажки союзных держав — Англии, Франции, Бельгии.

Юра надел парадную форму: мундирчик со стоячим воротничком и светлыми пуговицами, и полчаса надраивал щеткой ботинки.

Играл духовой оркестр. Напомаженный, нафиксатуаренный господин с усами, поворачиваясь в обе стороны, выкрикивал танцующим: «А гош!», «А друа!».

Юра стоял у стены. Ира прошла перед ним — он не поздоровался. Ира стала с подругами рядом, он сделал вид, будто не видит. Ира зашла слева, потом справа, толкнула, извинилась и сказала:

— Это ты?

Юра смотрел мимо.

— Чего ты злишься? Я ведь тебе написала. Я знаю, что не ты сочинил то письмо, а Гога. Я написала, что не сержусь на тебя.

— Вот и танцуй со своим Гогой.

— Ах, так!

— Да, так!

— Хорошо!

Ира ушла. И она танцевала с Гогой и так кривлялась, что Юра презирал ее и жалел. Он уже знал, что собой представляет Гога.

И когда танец окончился и Гога отошел от Иры, Юра сказал ей:

— Ты еще неопытная. Берегись этого подлеца! — Слова он запомнил из какого-то романа.

— Не учи меня! Я сама знаю, что мне делать. Бегай за своей Таткой, старой ведьмой, которая смеется над тобой. Гога все, все мне рассказал. Уйди, я тебя ненавижу!

Так кончилась дружба с Багирой — черной пантерой. И даже во время летних каникул он не встретился с Ирой. Вместе с Борькой и Вильгельминой Карловной она уехала к тетке в Севастополь.

И снова звонки, и снова уроки, и снова вечерняя подготовка уроков. Юра привык к гимназии, к пансиону и уже гордился «своей» Первой классической екатеринославской гимназией, лучшей среди всех других. И хотя реалисты и «набили» гимназистам, но это чистая случайность — они дрались не по правилам.

В гости Юра ни к кому не ходил. Письма писать не любил, отвечать на письма из дому его заставлял Феодосий Терентьевич.

Питание в пансионе ухудшилось. В посылках из дома присылали главным образом уже не вкусненькое, а сало, сыр, домашнюю колбасу.

Шла третья военная зима. Одну за другой гимназии занимали под лазареты. Калеки стояли на улице и просили подаяния. Гимназистки собирали на Красный Крест, прикалывая на грудь искусственную ромашку. На плацу по-прежнему учили солдат. Но теперь это были пожилые, бородатые дядьки и юнцы.

В гимназии все чаще по углам шептались о неудачах на войне, о генералах-изменниках, о «продажных шкурах». Приходили слухи о Гришке Распутине, который хозяйничает в царском дворце и вместе с развратной царицей-немкой и «немецкой камарильей» продает армию и Россию. В разговорах старшеклассников зачастили слова: «Государственная дума», «кадеты», «ответственное правительство».

Эти слухи и разговоры еще не тревожили сознания Юры, хотя и заставляли его иногда вспоминать Тимиша и его дядю.

Весной зубрили, волновались, держали экзамены. У Юры были круглые пятерки, и он ехал домой победителем.

Дома он, как только вылез из экипажа, перецеловался со всеми, тут же убежал, прихватив Алешу и всех собак, в степь, потом купаться, хотя вода была еще «не купальная», и пришел, когда уже стемнело, усталый, загорелый, счастливый.

Обещанная еще в прошлом году поездка на дачу в Судаке снова не удалась. Пришла телеграмма о болезни бабушки. И Юлии Платоновне с Оксаной пришлось выехать в Полтаву. Петр Зиновьевич был загружен работой — его помощника мобилизовали, и Юра неожиданно получил полную свободу.

Лето, полное степного солнца, ветра, купанья, рыбной ловли с Тимишом, неизменных собак и лошадей, промелькнуло как один радостный, жаркий день.

Подошел день отъезда.

— Ты уже взрослый, — сказал отец. — Поедешь один.

И снова Юра, на этот раз без сопровождающих, отправился в Екатеринослав. Тимиш отвез его на станцию. И Юра с особой гордостью сам купил себе билет у того самого фатоватого кассира с воинственно подкрученными усиками — интересно, почему его не взяли на войну? — который когда-то предал его жандарму.

Жандармов теперь уже не так боялись, как раньше. И в вагоне Юра снова услышал разговоры о предательстве, о страшном старце Распутине, о том, что война всем надоела. Только говорили иначе, чем в гимназии: зло и громко.

С чувством каких-то перемен, назревавших в мире, вернулся Юра в гимназию, где все было по-прежнему, словно не существовало ничего, кроме пансиона и классов. Только кормить стали еще хуже, а звонки звенели все так же.

Глава III. РЕВОЛЮЦИЯ РЯДОМ.

1

В этот февральский день все началось, как обычно. По звонку поднялись с постелей. Младшие классы построились, чтобы идти в столовую, и тут почувствовали какое-то замешательство. Старшеклассники стояли толпой и о чем-то шептались.

— Господа, — услышал Юра голос Феодосия Терентьевича, — слухи еще не подтвердились. Я очень прошу вас, — он сделал ударение на «я», — идти в столовую, как положено… И очень прошу не вносить сумятицу в умы младших.

Старшеклассники, все еще тихо переговариваясь, стали в строй. После завтрака классы по издавна заведенному порядку выстраивались в рекреационном зале.

В этот день инспектор Матрешка был не так спокоен и уверен, как обычно. Он все ходил взад и вперед по ковровой дорожке от двери к царскому портрету, нервно потирая коротенькие ручки. Несколько раз он просил старшеклассников «вести себя достойно».

Обычно каждый класс очень быстро и без всяких пререканий становился в две шеренги. Сегодня же у старшеклассников даже такая простая вещь не клеилась. И Юра был очень горд за свой третий, который сделал все, что положено, быстро и четко.

— А они еще проходят военную подготовку! — осуждающе сказал он своему соседу.

Теперь это был уже не Петя, так как Юра его перерос. Юра стоял шестым в шеренге, а Петя — девятым.

Наконец и восьмиклассники стали в ряд. Воцарилась тишина. Обе половинки дверей открылись, и на ковровой дорожке появился директор. Он шагал степенно и грузно. Под белым стоячим воротничком на короткой шее у него висел орден. Но почему-то ордена красовались еще и на груди. Между тем сегодня не был праздник.

Насупив густые брови, директор смотрел только, прямо, на портрет царя. Он и раньше шел, так же важно подняв голову, но всегда грозно поглядывал то вправо, то влево. А сейчас даже не покосился ни на кого. Когда директор остановился, регент поднес камертон к уху, подал тон. Гимназисты дружно запели молитву. Затем вторую. Наступила минутная пауза перед «Боже царя храни!». Регент вытянул руки, затем взмахнул ими. Юра и его соседи, все младшие классы, запели. Из рядов же старшеклассников слышались только разрозненные голоса.

— Отставить! — рявкнул директор, багровея.

Замолчали. Регент снова взметнул руками, призывая.

Начинать. И снова запел хор тоненьких детских голосов, среди которых слышались лишь отдельные ломающиеся голоса «молодых петушков», как их называл регент. Старшеклассники молчали.

— От-ставить! — крикнул директор. — Крр-амолы в стенах вверенной мне гимназии не потерплю! Приказываю петь!

Юра услышал шепот позади: «Не петь!» — «Почему?» — «Старшие классы передали: «Не петь».

В третий раз регент словно в отчаянии поднял руки.

Запели первоклассники, второклассники, третьеклассники… Пел директор, пел священник, воспитатели.

— Перестать! — донесся шепот сзади.

Юра замолчал.

И тут из задних рядов громко раздалось писклявым, дурашливым голосом:

— Ку-ка-ре-ку! Царствуй, лежа на боку-у-у…

Все оцепенели.

Чей-то другой голос прокричал:

— Долой самодержавие!

— Кто? — рявкнул директор.

В зале стало тихо-тихо.

— Иду, чтобы позвонить его высокопревосходительству! Берегитесь! — грозно объявил он. И еще больше втянув голову в плечи — теперь уже не было никаких признаков шеи, — он быстро-быстро, как не ходил никогда, заспешил к выходу…

Из рядов старшеклассников кто-то озорно свистнул. Директор обернулся. Тишина. Он молча погрозил кулаком и исчез.

Ряды расстроились, смешались.

— Что такое? В чем дело? Что случилось?.. — зашумели в шеренгах.

— Господа, ре-во-люция! — прокричал кто-то.

— В классы, в классы! — требовали озабоченные воспитатели.

Они уже не пытались построить ряды. Они хотели одного: разделив учеников, запереть их по разным классам.

Третий класс шумел, как потревоженный улей. Пришел священник, но урока не начинал. Затем вошел инспектор.

— Встать! — Встали. — Садитесь, — сказал Матрешка и поспешно начал: — Я прошу вас быть дисциплинированными и сознательными.

«Сознательный», — мысленно повторил Юра новое слово.

— Темные элементы распускают злонамеренные слухи, чтобы возбудить чернь. Не верьте! Все ложь! В трудную годину войны мы верноподданно обязаны служить опорой веры, царя и отечества. Крамола будет искоренена! Нашему государю императору урра!

И все закричали «ура», и еще раз, и еще, и Юра тоже кричал «ура», хотя ничего не понял из краткой речи инспектора. Какие слухи? Какая крамола?

После урока Феодосий Терентьевич попросил всех не уходить из класса. Так надо! А на большой перемене после завтрака пансионеры-старшеклассники обступили его и просили объяснить: что же произошло? И Феодосий Терентьевич позвал их в репетиционный зал. Дверь закрыли.

— Господа! Директор запретил говорить с гимназистами на политические темы до особого на то разрешения. Поэтому я говорю с вами не как служебное лицо, надеясь на вашу скромность. Вы обещаете не выдавать меня?

— Обещаем!

— Просим!

— Скажите всю правду!..

— В Петрограде произошла революция. Царь Николай Второй низложен. Теперь страной правит не царь, а Временное революционное правительство, назначенное Государственной думой. Вопрос о том, останется ли Россия конституционной монархией или станет республикой, будет решен в скором времени народными избранниками.

Гимназисты переглядывались, не зная, как это принять.

— Господа, власть самодержавного царя привела Россию на грань военной катастрофы. Культурная и экономическая отсталость, нищета и бесправие народных масс, полицейский произвол, продажная администрации — вот результат варварского самодержавия царя. Престол окружали недобросовестные, тупые люди и гнусные, преступные личности, вроде недавно убитого Григория Распутина. Вместе с вами надеюсь, что с этим покончено навеки и родина наша твердо стала на путь гражданских свобод, прогресса и просвещения. Главное теперь, господа, не допускать крайностей и внутренней смуты. Помните, что благотворные реформы должны вводиться постепенно. Русские люди всех состояний и общественных классов должны подать друг другу руки и забыть взаимные распри во имя свободы и народовластия, по примеру культурных наций Запада!

Гимназисты зашумели. Феодосий Терентьевич поднял руку:

— Я прошу вас об одном — не быть опрометчивыми. Теперь многочисленные политические партии будут звать вас к себе. Но вы еще молоды. И истинные интеллигенты должны стоять выше партийной демагогии. Ваш лозунг — просвещение, культура!

Гимназисты жадно ловили слова любимого воспитателя.

— Умные реформы, — продолжал он, — затронут и оздоровят все области жизни. Реформы могут коснуться и образования — закона божия и даже русского языка. Зачем, например, писать твердый знак и ять?

— Зачем зубрить латынь? — крикнул кто-то.

— Разумно! Полезнее тратить время на изучение живых языков. Напоминаю, гимназистам запрещается устраивать сходки, участвовать в каких бы то ни было демонстрациях и собраниях. Все вы еще политические невежды и можете стать жертвами своей неопытности.

Гимназисты запротестовали. Феодосий Терентьевич снова превратился в доброжелательного, но строгого воспитателя. Одернув свой щеголеватый учительский мундир, он скомандовал:

— А теперь идите в классы, соблюдайте спокойствие и дисциплину!

— Вы против государя императора? — раздался звенящий от негодования голос.

Юра оглянулся и узнал старшеклассника — сына генерала Ведерского.

— А ты за распутинского царя? — крикнул Гога.

— Ты не смеешь! Кадет! Россия погибнет! — прокричал Ведерский.

— А ты монархист, черносотенец! Кончилось ваше время!

— Господа, господа, успокойтесь! Уже был звонок. Прошу в классы, — призывал Феодосий Терентьевич.

— Ты на кого намекаешь, Бродский? — громко спросил Гогу сын графа Берга, соседа Бродских.

— На врагов парламентаризма, — ответил тот и спросил: — Ты монархист или республиканец?

— Я за сильную власть, способную довести войну до победного конца, — ответил Берг.

— Царская камарилья продалась немцам. Спасет Россию только власть просвещенных людей — профессоров, адвокатов, энергичных промышленников! — провозгласил Гога.

После уроков гимназистов снова позвали в зал. Все охотно побежали и выстроились как положено.

Пришел директор.

— Господа! — Голос у него был зычный. — Государь император, — он посмотрел на портрет царя, — передал власть цесаревичу Алексею или брату своему — Михаилу. Слухи различные. Я призываю вас быть верноподданными и не верить злонамеренным элементам. Завтра в городе возможны демонстрации. Чернь пытается воспользоваться смутой. Все гимназисты обязаны быть в гимназии. Уличенный в участии в демонстрации или подстрекательстве к тому будет исключен из гимназии.

— Снять портрет царя со стены! — донесся голос из задних рядов.

Юра узнал — кричал Гога.

— Тише! Я сам знаю, что и когда надо делать, и не допущу беспорядков! Расходитесь по классам!

2

Вечером в своем зале собрались пансионеры. Их никто не созывал. «Царя скинули с престола!» Юра никак не мог примириться с мыслью, что это оказалось так просто. Солнце не упало на землю. Землетрясения не произошло. Люди едят, ходят, как обычно. Странно и непонятно! Как же теперь? Будет новый царь, мальчик, чуть старше Юры? И он будет с помощью других управлять государством и всей войной!

Гога влез на стол и говорил о свободе слова — пусть не запрещают ругать, кого хотят и как хотят. Он — за свободу печати. Каждый может писать где хочет и как хочет, хоть на стене. Он за свободу совести! Пусть не притесняют гимназистов, а особенно пансионеров. Отменить надзор: куда хотим, туда и пойдем. А если воспитатели против, свергнуть воспитателей! Если инспектор против, свергнуть Матрешку! Если директор будет против, свергнуть Барбоса! Долой царские порядки в гимназии!

Потом на стол вскочил рыхлый восьмиклассник Сверчков, сын владельца пивного завода. Он призывал совершить революцию в правописании. Долой ять! Долой твердый знак! Пусть уже завтра на уроках никто не пишет ни ятя, ни твердого знака.

— А завтра нам всем влепят по колу и вызовут к инспектору! — крикнул восьмиклассник Ведерский, которого за красоту называли Аполлоном Бельведерским.

— Кто не боится, поднимите руки! — призывал Сверчков.

Поднялся лес рук. Юра тоже поднял руку. Так он впервые проголосовав «за революции».

Вечером уроки в тетрадях писали без ятя и твердого знака.

Рыжий, сменивший Феодосия Терентьевича, увидев, возмутился, накричал, запретил и пригрозил исключением.

И все опять стали писать с ятем и твердым знаком, а про Петра Петровича сочинили: «Твердый Рыжий Ятный Знак — черносотенец, дурак».

Ссорились и спорили, даже когда улеглись в постели.

Рыжий выключил электричество, но разговоры не прекратились. И он снова зажег свет и пригрозил карцером. Замолчали. Но как только погас свет, послышался шепот.

Юра ворочался в темноте с боку на бок. Потом забылся, а очнулся оттого, что кто-то шевелился около его кровати. Посмотрел — темно, никого. Когда глаза привыкли к темноте, заметил на полу лежавшую фигуру.

— Что? — испуганно спросил он.

— Тихо! Спи! — Он узнал голос Гоги.

— А что ты?

— Крикни только! Голову оторву! — И Гога, прижимаясь к полу, двинулся к дверям, за ним змеей пополз кто-то еще.

«Почему они ползут? Почему не вышли прямо в коридор?» — удивился Юра. Он счел, что мушкетеру са’Гайдаку позорно остаться безучастным, тихо спустился с кровати и тоже пополз к двери.

В конце коридора белели три фигуры. Они неслышно поднялись по лестнице на второй этаж. И Юра туда! Они проникли в рекреационный зал, и Юра просунул голову в дверь.

Все трое стояли у дальней стены и дергали раму с портретом царя. Это было очень интересно. Царь не поддавался. Толстая золоченая рама высотой в два человеческих роста была крепко прибита к стене. Доносились тихие ругательства.

Юра решил помочь и подбежал. Сначала все трое испугались, а потом рассердились.

Гога больно ударил его по затылку и скомандовал:

— Марш в постель!

Юра упрямо ответил:

— Не пойду. Я тоже хочу свергать царя!

— Свергать царя?.. Господа, мы свергаем царя! — обрадованно объявил Гога.

Опять все тащили. Вчетвером. А рама не поддавалась.

— Сорвем холст! — предложил кто-то.

И тут все принялись бить кулаками по ногам царя. Но холст только пружинил. И тогда Юра сбегал в спальню, прополз к кровати и принес свой перочинный нож. Гога всадил его царю в ногу и рванул книзу. Холст, громко затрещав, распоролся. Затем Гога попросил, чтобы его подняли на руках повыше и ударил царя ножом в живот. И снова холст громко затрещал.

Кулак Гоги уткнулся в нос Юре:

— Если пикнешь!..

— Я не монархист-черносотенец! — обиженно сказал Юра, впервые определив так свою политическую платформу.

Когда утром классы выстроились на утреннюю молитву, перед взорами гимназистов вместо царя в золотой раме предстало красно-бело-синее полотнище. Кто-то из учителей, спасая положение, затянул пустую раму старым русским флагом.

А за окном на Соборной площади реяли красные знамена. Духовые оркестры играли «Марсельезу». И по улице во всю ее ширину шли и шли колонны демонстрантов, вливаясь на площадь.

— Отойти от окон! Не сметь смотреть в окна! Повернитесь единой к окнам!.. — командовали директор, Матрешка и воспитатели.

Тут только Юра заметил, что на директоре уже нет его орденов, а у Феодосия Терентьевича в петлице большой бант из алого шелка. Такие же красные банты были у кое-кого из старшеклассников и у двух учителей.

После молитвы директор повернулся к строю гимназистов и глухо произнес:

— Гимназия аполитична. Я попрошу, господа…

Его поправил кто-то из старшеклассников:

— Граждане!

— Господа! — подчеркнул директор. — Прошу не вносить в стены гимназии дух политики. Снимите красные банты! — Он выжидающе замолк.

Снял бант только один учитель.

— Ах, так!.. — вскрикнул директор и, весь багровый, поспешно вышел из зала.

— В классы! — приказал инспектор, махая ручками.

Старшеклассники закричали:

— Сегодня праздник!

— Революция!

— Граждане гимназисты, не идите в классы, сегодня занятия отменяются!..

Матрешка растерянно оглядывался.

— Ведите младших в классы, — обратился он к воспитателям: — Со старшими я еще потолкую.

Младшие направились в классы.

— Не будем заниматься! — крикнул Заворуй, как только все сели за парты. — Войдет учитель, а мы застучим ногами и крышками парт. Я начну — вы все за мной.

Вошел учитель французского языка мосье Клад а. Кое-кто вскочил, потом сел. Заворуй загромыхал крышкой парты, и все загремели. Шум поднялся невообразимый. Француз что-то говорил, но Юра лишь видел, как шевелились его губы. Потом он безнадежно махнул рукой и ушел. Пришел Феодосий Терентьевич. Все встали. Заворуй опять застучал партой. На этот раз никто его не поддержал.

— Революцию, — сказал Феодосий Терентьевич, — шумом не делают. Революционеры — это умные, самоотверженные, образованные люди. Такими были Герцен, Софья Перовская, Вера Засулич, декабристы… Это все твои штучки, Загоруй-Полесский. Выйди из класса!

Заворуй, волоча ноги, вышел.

— Сегодня будет только один урок, — продолжал Феодосий Терентьевич. — Если… будете вести себя хорошо. А потом пойдете сразу же домой. Пансионерам на улицу не выходить.

3

Через три дня с утра все пансионеры прильнули к окнам и жадно смотрели на забитые народом улицы и площадь, где развевались красные знамена, колыхались транспаранты, на которых были написаны разные призывы, успевай только читать!

«Да здравствует революция!»

«Долой самодержавие, вся власть народу!»

«Русский и украинский народ — братья в единой семье».

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

«За землю и волю!»

«Долой войну!»

«За войну до победного конца!»

«Служащие фирмы Шмуклер — за революцию».

Кое-где были подняты желто-голубые знамена украинских «самостийников» и черные — анархистов. А на их транспарантах было написано:

«Хай живе вильна Украина!» и «Да здравствует анархия — мать порядка!»

Гремели оркестры. Музыка врывалась сквозь закрытые окна. Песни, которые пели идущие под знаменами люди, были незнакомые, с не всегда понятными словами. Но они почему-то волновали Юру, так и звали сделать что-то необыкновенное, очень смелое.

Отречемся от старого мира! Отряхнем его прах с наших ног! Нам враждебны златые кумиры, Ненавистен нам царский чертог…

Такого гимназисты еще не слышали! И это про царя, о котором пели: «Боже царя храни!».

На площади и на перекрестках улиц появились трибуны из ящиков. На них то и дело поднимались люди и что-то кричали. Юра спросил, кто они. «Ораторы». Агитируют за программу своей партии. Слово «агитатор» ему было уже знакомо. Он вспомнил дядю Тимиша. Ему казалось, что он обязательно стоит где-то и говорит, размахивая костылем.

Юра попросил разрешения у Рыжего выйти купить леденцов.

— Вы же знаете, что гимназистам на улицу выходить запрещено. Да и магазины закрыты, так как боятся погромов. Читайте, занимайтесь, спите. Смотрите в окно, наконец.

И они смотрели. И увидели на улице гимназистов из других гимназий, реалистов и даже нескольких старшеклассников из их гимназии. Тогда все восьмиклассники подошли к Рыжему и предъявили ультиматум: или их выпустят на улицу, или они сломают замок в раздевалке и выпрыгнут в окна.

Рыжий испугался, побежал к инспектору. Инспектор «удовлетворил просьбу» и разрешил гимназистам восьмых, седьмых и шестых классов выйти на площадь, не дальше.

И старшеклассники ушли. А Юра и его друзья остались у окон. Вдруг они заметили в толпе Заворуя без шинели. И с ним еще одного. Они всё поняли и побежали к двери во двор, ринулись на кухню, бегом. Повар пытался задержать их. Слишком смирный Коля остался, а Юра и Петя прорвались, метнулись к воротам, выскользнули на улицу, благо бородатого дворника не было. Он оставил калитку приоткрытой и стоял неподалеку, слушая оратора.

Мимо проходила колонна заводских рабочих. Они несли транспаранты, на которых было написано:

«Да здравствует 8-часовой рабочий день!»

«Долой кровавую бойню, долой империалистическую войну!»

«Да здравствуют Советы рабочих депутатов!»

«Да здравствует братский союз рабочих и солдат!»

Эти люди шагали очень решительно и строго. В их рядах было много солдат. Колонна шла и шла, и конца ей, казалось, нет. Вот демонстранты запели новую песню:

Смело, товарищи, в ногу! Духом окрепнем в борьбе, В царство свободы дорогу Грудью проложим себе…

Юра и Петя пристроились и зашагали в ногу со всеми. Уж очень понравилась им песня и эти люди. Как будто в бой идут.

Вышли мы все из народа, Дети семьи трудовой. Братский союз и свобода — Вот наш девиз боевой!

Такого огромного стечения народа, притом самого разноликого, Юра никогда не видал. Одни люди кричали «ура», другие пели. Мушкетер са’Гайдак и Петя-Атос побежали обратно на площадь и внимательно слушали. Ораторы ругали царя и радовались свободе. Все они клялись, что «именно их партия стоит за настоящую свободу». Одни говорили — «За победу!», другие — «Долой войну!» Одни требовали «рабочего контроля» на фабриках и «землю — крестьянам». Другие убеждали, что нельзя «разбойничать» и надо трудиться «на оборону». И все призывали поддержать их партию, потому что только она борется за интересы народа и России.

Партий было много.

— Ты в какую запишешься? — спросил Юра.

— А ты? — ответил вопросом на вопрос Петя.

— Я от кадетского корпуса отказался еще дома, — важно сказал Юра. — Я в кадеты не пошел. Тебе кадетская нравится?

— Он красивее всех говорит.

— Он против ятя или за?

— Не знаю. Пойдем послушаем.

Увы! Об отмене ятя и твердого знака никто из ораторов не проронил ни слова. Вот и вступай после этого в какую-то партию! Ничего в них не поймешь.

— Если есть кадетская партия, — сказал Петя, — надо, чтобы была также и гимназическая партия — против ятя и твердого знака.

Юра охотно согласился. Но как отыскать ее? И все же они такую партию встретили. На бочке стоял длинноволосый студент, а около него группа людей держала черное знамя с надписью: «Анархия — мать порядка».

Студент кричал:

— Долой выдуманных богов, человек — сам бог! Анархисты за полную свободу личности. Не надо нам ни царей, ни президентов! Долой государство! Долой семью! Долой все законы — и царские, и революционные! Долой собственность — личную и государственную! Все можно, все ваше! Я отменяю все законы и все правила!

— А ять? — крикнул Юра и выступил впереди Пети.

— Что?

— Как с ятем и твердым знаком? — хором спросили мушкетеры.

— К черту ять, к черту твердый знак! Учащиеся, вы свободны! Свергайте директоров! Долой узурпаторов-учителей! Хотите сидеть на уроках — сидите, не хотите- гуляйте! Учащиеся, цветы земли, не подавляйте свою натуру зубрежкой. Долой экзамены и отметки!

— Это, наверное, и есть гимназическая партия, — сказал Петя. И Юра согласился с ним. Только почему он называется «анархист»? Они подошли к знаменосцу и спросили, как им записаться в гимназическую партию, которая анархисты?

Знаменосец переспросил, а потом сказал:

— Пшли вон!

На перекинутом через левое плечо ремне у него висел маузер в деревянной кобуре, а спереди на поясе болтались две гранаты-«лимонки». Поэтому, хотя знаменосец и прогнал их, мушкетеры все же смотрели на него с завистью и уважением.

— Ты почему болтаешься здесь, и раздетый? — услышал Юра голос Гоги.

Он был в шинели и фуражке, на груди — красный бант. Юра объяснил.

— Пойдем к старику, что-нибудь дам надеть, а то схватишь воспаление легких и не доживешь до социализма.

— Какого социализма?

— А того, о котором врут разные болтуны с трибуны. Обещают рай на земле, где будут все равны и счастливы и не будет господ. Молочные реки и кисельные берега.

— Неужели так будет? — обрадовался Юра.

— А ты, пентюх, уже и уши развесил? Вот таких дураков, как ты, и ловят на крючок обещаний. Запомни, балда, что испокон веков процветали самые сильные, хитрые и самые умные. Счастье добывают на костях слабых!

Юра не захотел воспользоваться услугами Гоги. Вспомнилось все сразу: выстрел в Тимиша, письмо к Ире, позорный обыск в спальне, когда он, Юра, стоял дрожащий и голый перед этим Гогой…

— Ну и дурак! — сказал Гога. — Ходи раздетый. Рыцарь! Твоя миледи где-то в Москве хвостом вертит!

Юра и Петя остались в толпе слушать ораторов. Один оратор говорил о социализме, но совсем не так, как объяснял Гога.

— Рабочий класс, русский пролетариат, не допустит, чтобы власть захватила буржуазия! — закончил он.

Другой кричал, что какой-то Маркс для России не подходит.

А потом вдруг все заговорили, что разгромили полицейское управление. Городовой стрелял оттуда из пулемета — пять человек убил. Троих переодетых жандармов поймали и забили до смерти. Тюрьму штурмуют, чтобы освободить политических. Идет бой.

Юра и Петя побежали смотреть. Куда? Они и сами толком не знали. Бежали «в город». На углу Соборной улицы и Екатеринославского проспекта шумела и колыхалась толпа. Друзьям с трудом удалось протиснуться вперед.

Прижавшись спиной к афишной будке, стоял толстый усатый полицейский. На нем была черная шинель, пояс с револьвером и черная шашка. Грязновато-бледный городовой трясся всем телом и только твердил:

— Помилуйте!.. Ни в чем не виноват!.. Служба. Порядок…

— Ах ты фараон! А когда избивал моего мужа, это тоже порядок? Царский холуй! — кричала женщина.

— Палач! — вторила ей другая.

— Кровопийца! Взяточник! Ирод!.. — раздавалось из толпы.

Одна из женщин плюнула на шинель полицейского. Тотчас же начали плевать и другие. Юра и Петя, исполняя свой гражданский долг в ниспровержении царского строя, тоже плюнули два раза. Но тут просунулись двое усатых мужчин в пальто и кепках.

— А, царский опричник, попался! Ты арестован революционным правительством! Руки вверх! — грозно выкрикивали они.

Полицейский охотно поднял руки вверх. И тогда эти двое взяли у него из кобуры револьвер и сняли шашку.

— Так его, так его, кровососа! — кричали женщины.

А та, которая говорила о муже, ударила городового кулаком.

— Без самосуда! Р-р-р-разойдись! — закричал один из сопровождающих полицейского.

Юра посмотрел и даже рот приоткрыл от удивления. Крикнувший «Р-р-разойдись!» был тот самый жандарм! «Его жандарм» со станции Эрастовка! Только он сейчас был не в форме, а в пальто.

Пока полицейского уводили, а толпа расходилась, Юра стоял, не в силах произнести ни слова, а потом крикнул Пете:

— Это же жандарм!

— Городовой, — возразил Петя.

— Нет, другой! Который в пальто и кричал «Р-р-разойдись!». Это же переодетый жандарм. Я его знаю.

— Где переодетый жандарм? — Проходивший мимо мужчина задержался.

Его спутник тоже остановился.

— Там! — Юра показал вслед ушедшим — В пальто и серой шляпе. Повел полицейского.

— Пойдем, Павел, нашел кого слушать! — презрительно бросил один из остановившихся.

И оба пошли дальше.

Юра и Петя пошли к площади. Они присоединились к демонстрантам, которые пели:

Вихри враждебные веют над нами, Темные силы нас злобно гнетут, В бой роковой мы вступили с врагами, Нас еще судьбы безвестные ждут!

. . . . . . . . . . .

«Судьбы безвестные ждут!» Хорошо! Юра и Петя шли, и у них сладко замирали сердца. Им казалось, что впереди их ожидает что-то героическое и прекрасное!

На второй день тоже ходили на манифестации. И в классе было много пустых мест. А через неделю занимались как обычно. Юру и Петю «за самовольную отлучку» на месяц лишили воскресений, а Заворуй выкрутился. Ему все сходило с рук.

И снова звонки, уроки, экзамены. Дохнуть некогда… «Боже царя храни!» теперь не пели, но и «Марсельезу» директор запретил петь.

На переменах делились новостями. Замелькали имена министров Временного правительства: Гучков, Милюков, князь Львов, Чернов. Склонялись названия партий… кадеты, трудовики, эсеры, эсдеки…

А через неделю, после утренней молитвы, в гимназию явился какой-то офицер и простуженным голосом объявил «по поручению ведомства просвещения», что выступления учащихся против существующих порядков отныне караются: виновные будут уволены и высланы домой. Министерство просвещения согласилось рассмотреть проект об исключении из русского алфавита буквы «ять» и твердого знака.

Первое было неприятно, а второе радовало. Значит, не зря шумели. Директор увеличил количество часов для военных занятий. Гимназисты, не подозревая, что их хотят отвлечь от «опасных мыслей», охотно занимались строевой подготовкой, маршировали, выполняли ружейные приемы. Юра, Петя и Коля, как и подобало мушкетерам, были в числе лучших из младших классов, им было даже разрешено чистить винтовки.

Так прошел март…

4

В апреле в одну из перемен в их класс вошло четверо старшеклассников: коренастый Зинченко с желтым бантом в петлице, тоненький Потоцкий с бело-красным бантом, сутулый Гольдшуллер с шестиконечной звездой, а у длинного немца Гафнера бант был красно-бело-черный.

Зинченко сказал:

— Сейчас мы быстро проведем самоопределение национальностей. На фронте, в армиях уже начали выделять украинцев в самостоятельные части. В гимназиях на Украине, если украинцев большинство, разрешено преподавать по-украински. Кто украинцы? Встаньте!

Поднялись трое. Юра сказал, что он потомок казенного крестьянина, который, в свою очередь, был потомком запорожского характерника.

— Малороссы — это тоже украинцы, — пояснил Зинченко. — Встаньте!

Встали еще четыре человека. Зинченко всех записал.

Потом Потоцкий записал четырех поляков и выкрикнул:

— Еще польска не сгинела! Поляки должны держаться до купы, и сидеть в классе вместе, а не с москалями.

«Москали» на это обиделись и отказались уступить свои места «ляхам».

Гольдшуллер записал троих евреев, хотя Владька Ройтман и уверял, что он не еврей, так как его папа принял православие, а он сам крещен Владиславом и проходит закон божий.

Гафнер записал в свой список двоих немцев и сказал, что хотя «дейтче юбер аллес — немцы превыше всех», но они русские немцы и всем сердцем за победу России в войне против кайзера и что собрание немецкого землячества состоится в воскресенье.

Эти ушли, а на следующей перемене явились другие старшеклассники и тоже начали проводить «национальное разграничение». Все закричали: «Уже было!» Но здоровенный старшеклассник Бугайчук объявил предыдущее самоопределение недействительным, так как Зинченко — предатель, а надо, «щоб была щира самостийна Украина», и записал к себе в книжку фамилии всех гимназистов, оканчивающиеся на «енко», «ук», «о» и даже на «ин». «Кацапы», сказал он, только те, у кого фамилии на «ов». Однако многие из записанных не хотели идти в «хохлы». Начался спор, взаимные оскорбления так и сыпались.

В этот момент в класс вбежал Гога:

— Господа гимназисты, не позволяйте обманывать себя! Вы истинно русские люди. Гоните из класса врагов единой и неделимой России!

Но тут вошел Феодосий Терентьевич, узнал, что происходит, и заявил:

— Я могу понять вас, но политические споры в стенах гимназии категорически запрещены. Гимназия аполитична. Станете совершеннолетними — пожалуйста! А о вас, господа старшеклассники, сеющих вражду и национальную рознь, я доложу директору! Идите в свои классы! Не смейте больше агитировать и ждите инспектора.

На следующей перемене поляки все же попытались выселить двоих русских с парт, чтобы всем полякам сесть «до купы». Русские воспротивились. Началась потасовка, перешедшая во всеобщую свалку. Виновных оставили без обеда. После этого гимназическое национальное самоопределение «ушло в подполье». В классах уже никто не смел агитировать, но по вечерам одна группа пела русские песни, а другая — украинские, и пели «на измор» — кто кого перепоет.

Директор запретил петь в рекреационном зале и вообще петь громко.

Немцы, до этого времени объяснявшиеся только по-русски, вдруг заговорили между собой по-немецки. Поляки тайно собирались где-то на городской квартире. Спорить теперь старались тихо, но все отчаянно переругались, оскорбляли друг друга кличками: «хохол», «лях», «москаль», «жид», «чингис-хан»… Дух взаимной нетерпимости овладел классом.

Поляки и особо «щирые» украинцы стали говорить об австрийском императоре почтительно. Ведь он обещал освободить поляков и украинцев из-под власти русского царя, провозгласить Польшу и Украину автономными государствами, правда в составе Австро-Венгрии.

Зинченко обругал таких «щирых» самостийников «мазепами» и произнес речь:

— Украинский вопрос будет правильно решен, когда Украина, оставаясь в составе Российской республики, вопреки желанию Временного правительства, получит автономию. А Франц-Иосиф — это волк в бабушкином чепце, и верить ему могут лишь глупые красные шапочки. Немцы просто хотят захватить богатую Украину. Их предки — рыцари Тевтонского ордена — пытались было захватить Русь, да были разгромлены Александром Невским. Истинные украинцы должны бороться за автономию как против немецких благодетелей, так и против русотяпов — сторонников «единой неделимой».

Вскоре после этого старшеклассники устроили в рекреационном зале какое-то тайное собрание. Конечно, младшие пансионеры сумели подслушать и поняли, что идет спор из-за винтовок. Украинцы и поляки требовали раздать имеющиеся в гимназии боевые винтовки по национальным группам: «Кого больше — тем и винтовок больше, а кого меньше — пусть тем хоть немножко. На фронте уже создаются части из украинцев и поляков». Гога и другие возражали: «Россия была и будет единой, поэтому винтовок мы делить не будем».

5

Недели за три-четыре до пасхальных каникул в один из вечеров к Юре подсел Гога, обнял его рукой за плечи и сказал:

— Заскучал я по дому. Что там у нас нового? Что твои пишут?

— Мама пишет, зайцев много появилось, в саду кору с яблонь обгрызают.

— А ты писал ей, как в Екатеринославе праздновали революцию?

— Не-ет. А зачем?

— Вот чудак! Это же интересно и ей, и твоему отцу. А ты часто пишешь домой?

— Редко. Обо мне пишет Феодосий Терентьевич.

— И это сын называется! А отцу пишешь?

— Нет. Маме…

— Слушай! Мой здешний дедушка хочет рекомендовать твоему отцу одного хорошего человека. По какому адресу писать твоему отцу?

Гога вынул из кармана конверт, взял со стола ручку и скомандовал:

— Диктуй!

Юра озадаченно стал диктовать хорошо известный Гоге адрес училища.

— Я спрашиваю тебя о новом адресе, — прервал Гога.

— Каком — новом?

— Это не ты меня, а я тебя должен спросить. Где сейчас живет твой отец?

— Как — где? Дома!

— Врешь!

— А зачем мне врать?

— Скрываешь!

— Я? Почему?

Удивление Юры было неподдельно. Гога поднялся и сказал:

— Ну, черт с тобой!

Юра долго ничего не мог понять. Улучив время, когда Гога сидел за столом один, он подошел к нему.

— Почему ты спрашивал меня об отце?

— Вот еще, буду я каждому молокососу давать отчет. Много будет чести для тебя, сына неблагородного человека…

— Мой отец благородный человек!

— Проваливай!

— А я не уйду, пока ты не скажешь правду!

— Не благородный человек твой отец, а подстрекатель, если он натравил на нас мужиков!

— Как — натравил? Крестьян?

— А так! Захватывайте, говорит, земли помещиков. Это не их земли. Это земли ваших вольных предков. Царица Екатерина все захватила их, раздала дворянам. Ну, а мужичье, конечно, радо стараться! У нас двух объездчиков-черкесов убили. Понимаешь? У деда еще худших дел наделали… Мериносов заграбастали… Сено сожгли… А по их примеру другие мужики своих помещиков грабить стали.

— Отец не мог участвовать в этом.

— А кто натравил? Кто подсказал? Сейчас наши в поместьях сидят, как на вулкане. Сумел твой отец заварить кашу, вот пусть и расхлебывает ее, пока не поздно.

— Не поздно?

— Конечно. Напиши домой, спроси, где сейчас отец. А потом мы ему напишем, как лучше уладить дело, чтобы он под суд не попал. Меня в письме не называй. Когда напишешь, письмо отдашь не воспитателю, а мне. Я брошу. И вообще тайна! Революционная тайна! Ведь мы с тобой царя свергали. А теперь твоего отца выручать надо.

Юра написал письмо и отдал Гоге.

Ответ пришел скоро. Мама просила «ради бога не бросаться очертя голову куда не следует», «не верить вранью». Об отце было всего несколько слов: «Уехал по делам».

Гога прочел, фыркнул и сказал:

— Повадился кувшин по воду ходить, там ему… Ты показывай мне все письма. Держись за меня. В одной партии будем.

Юра отмолчался. Слова Гоги встревожили его. Почему отец обязательно должен «голову сломить». Ведь именно так заканчивалась поговорка о кувшине.

И еще об отце спросил Юру Феодосий Терентьевич, спросил осторожно. Даже оглянулся, не слышит ли кто.

Юра забеспокоился. Воспитатель вздохнул и загадочно сказал:

— Время революции — бурное время…

6

Заканчивалась третья четверть. Все зубрили. Кому нужно было исправить двойку, а кому переправить тройку на четверку, четверку на пятерку. Ведь третья четверть решающая. А тут каждый день новости. Но самым удивительным было то, что любые сногсшибательные новости стали воспринимать как нечто совершенно обычное.

Если отменили самого бога, если на занятия по закону божию можно было не ходить, то стоило ли удивляться, что в Киеве появилось украинское «самостийное» правительство — Украинская Рада, а Временное правительство в Петрограде все же отказалось дать Украине автономию и провозгласило единую неделимую Россию.

Режим в гимназии и в пансионе слабел с каждым днем. Директор решил еще сильнее налечь на военные занятия. Хромой офицер из кожи лез от усердия. Он не только хрипло командовал, но и увлекательно рассказывал о подвигах. И еще показывал приемы штыкового боя, и все, вооружившись палками, которые им дали вместо винтовок, старались «уколоть» друг друга. Потом офицер придумал боевые турниры. Сражались пара против пары, победители против победителей. Сражались поклассно. Третий тоже участвовал. Заворуй и Юра отличались. Поэтому Юре удалось даже три раза получить настоящую трехлинейку, и он научился разбирать и собирать затвор.

На военных занятиях бросали в «противника» бомбы. Старшеклассникам «хромой черт», как прозвали злого прапорщика, даже показал, как обращаться с ручной гранатой — бомбой, как вставлять запал, выдергивать кольцо, бросать ее, зажимая кольцо в руке. Юра и это усвоил.

Всем этим гимназисты увлекались, но… только на военных уроках. В остальное же время «дух свободомыслия», как любили говорить старшеклассники, торжествовал. Младшие попросту разболтались, а старшие разбились на политические партии и с пеной у рта защищали то программу кадетов — конституционно-демократической партии, стоявшей за «порядок, как в Англии», за союзников, за войну (Юра решил, что он сразу верно понял кадетскую партию как военную), то хвалили партию социал-революционеров — эсеров, обещавшую крестьянам землю и волю. Юре нравился их лозунг: «В борьбе обретешь ты право свое», но в гимназии училось мало детей зажиточных крестьян, поэтому голоса эсеров звучали слабо. А вот эсдеков, каких-то меньшевиков и большевиков, никто не защищал. «Это забастовщики», — пренебрежительно говорили гимназисты.

Воспитатели оробели и даже не пытались запретить эти разговоры.

Третьеклассников теперь легко отпускали после обеда в город, но просили гулять поблизости. Во время этих прогулок Юра часто встречал гимназисток, собиравших пожертвования на Красный Крест, но ни разу не видел Иры. Девушки ходили парами. Одна с картонным щитом, на котором было приколото множество искусственных ромашек, другая с железной запечатанной кружкой со щелкой, куда опускали деньги. У всех гимназистов такие ромашки уже красовались на груди.

На тротуарах появилось множество инвалидов, просящих милостыню. По улицам с шиком проносились лихачи с колясками на толстых дутых шинах, с накинутыми на лошадь шелковыми сетками. Лихачи прокатывали взад и вперед по главной улице офицеров, приехавших в отпуск или выписавшихся из госпиталя.

Юра с Петей с завистью любовались фыркающими, с развевающимися хвостами и гривами великолепными рысаками. Вздыхая, Юра вспоминал Илько, Рогнеду, полумрак конюшни…

Много людей выходило смотреть на гонки лихачей, которые затевали офицеры. Лошадей уже знали, о них спорили, держали пари. И, конечно, Юра имел своего любимого рысака, серого в яблоках красавца с изогнутой шеей. Его рысак не всегда вырывался вперед, обдавая грязью отставших, но зато как он красиво бежал, как заносил передние ноги, как вытягивал задние, как храпел, ветром проносясь мимо толпы!

Стояли дворники, тетки в платочках и дамы в шляпах, приказчики возле лавок, стояли реалисты и гимназисты, даже гимназистки. И опять не было среди них Иры, хотя ее одноклассниц он видел. Спрашивать о ней он не стал. И Алеши что-то не видно. Вот поссорился с ним из-за нее. А теперь ни Алеши, ни Иры.

Глава IV. ОХОТНИКИ ЗА ОРУЖИЕМ.

1

Однажды на улице Юра и Петя увидели подростка нисколько не выше их ростом, в кепке, с красной повязкой на рукаве. И что самое удивительное — у него на плече висела винтовка, не какая-нибудь берданка, а самая настоящая трехлинейка, правда короче обычной.

Подросток был не один. Рядом стоял солдат и еще человек в шляпе и пальто, подпоясанном солдатским ремнем. У взрослых были трехлинейки со штыками. Они о чем-то поговорили и пошли влево, а паренек свернул на Екатеринославский проспект.

Притянутые его винтовкой, как магнитом, гимназисты пошли «впритирку» за ним. Он раза два оглянулся на них, потом остановился и неприязненно спросил:

— Вам чего? Что привязались?

— Интересно, — сказал Юра, — какая у вас винтовка? Короткая…

— Кавалерийская трехлинейка. Красота! Бьет на полторы тысячи шагов без промаха. Полегче и покороче пехотной, — уже приветливее отозвался польщенный обладатель винтовки.

— А вы солдат?

— Ты что? Гимназист, а читать не умеешь? — усмехнулся паренек и показал на красную повязку.

— «Рабочая гвардия», — громко прочел Юра.

— Понял? Пролетарская самооборона против буржуев! — с гордостью пояснил паренек и погладил приклад своей винтовки.

— И туда принимают таких молодых? — удивился Юра.

— Мне уже шестнадцать! Винтовок на всех желающих, конечно, не хватает. Я достал, меня взяли.

— Где достал?

— Секрет изобретателя. У одного казака, царского холуя…

— Нет, я серьезно, — заметил Юра.

— И я тебе серьезно отвечаю. Где было, уже нет… — И он запел: — «Сами набьем мы патро-оны, к ружьям привинтим штыки»…

— Давайте познакомимся. Я Юра Сагайдак, а это мой товарищ Петя Поленов.

— А я Семен Паливода, с города. Покурить есть? А вы, часом, не буржуи-кровопийцы?

— Нет. Мы не буржуи, не кровопийцы.

— Ладно, хлопцы, нет времени с вами болтать.

— Подождите. Я принесу покурить.

Юра сбегал в лавочку к тете Соне и взял в долг пачку папирос и спички.

Семен шикарно пустил дым через нос и сказал:

— Ты что, первый раз видишь рабочего гвардейца?

— Когда была манифестация, видел, а такого молодого — первый раз.

— Еще в революцию пятого года мой батька был рабочим-гвардейцем… Без самообороны рабочему классу нельзя. Буржуи и жандармы задушат революцию. А тебе сколько годов?

Юра посмотрел на Семена — он был почти одинакового с ним роста — и сказал:

— Пятнадцать.

— Доставай себе винтовку — обязательно возьмут!

— Трехлинейку?

— Трехлинейку — это красота!

— Мне тоже можно? — спросил Петя.

— Почему же нет, если с винтовкой!

— А где вы живете?

— Это в гости, что ли?

— Чтобы в рабочую оборону приняли.

— Приходи на Конную, семь, спроси меня. Вы что, в самом деле можете достать винтовки или так, трёп?

— Честное слово!

— А где?

— У нас в гимназии.

— Брось ты!.. В гимназии… Скажешь! Откуда там винтовкам быть?

— Ей-богу! У нас для военной подготовки недавно еще привезли, штук двести. И не учебные деревянные, а боевые.

— Да брось ты! — Парень явно заинтересовался.

— Чтоб мне провалиться, не вру!

— А где винтовки держат?

— В спортивном зале. В деревянных стойках. По десять штук на каждой.

— И до сих пор никто винтовок не отобрал?

— Никто.

— Это какая же гимназия?

— Первая классическая, что на Соборной площади.

— А как тебя зовут?

— Юра Сагайдак.

— Ну, спасибо тебе, хлопец. Я скажу главному командиру или командиру нашего десятка, уж как они… Но если соврал…

— Честное благородное слово! — И Юра перекрестился.

— Ну, смотри!

— А командир возьмет меня в рабочую гвардию?

— Думаю, возьмет. Я ему скажу про тебя и, ежели что, дам знать.

На обратном пути друзья решили так: никому ни слова об этом разговоре, кроме своих — Коли и Заворуя. Так и быть, пусть идут с ними в рабочую гвардию. У мушкетеров «один за всех, все за одного».

Рассказали. Заворуй просто загорелся.

— Если там есть десятки, — сказал он, — то вы будете моей тройкой. Мы возьмем не берданки, а трехлинейки. Только надо отобрать самые лучшие, а то там есть с затворами, на которых другие номера, чем на казенной части.

Они тотчас же пошли на второй, этаж, заглянули в спортивный зал через стеклянную дверь и… трехлинеек не увидели. Там, где они стояли, ближе к окну теперь стояли учебные деревянные и несколько берданок.

— Кто же забрал наши трехлинейки?! — рассердился Заворуй.

— А может, их украли? — высказал подозрение Коля.

Все побежали вниз, в рекреационный зал, и Заворуй крикнул:

— Все наши трехлинейки украли!

Их окружили.

Старшеклассники, как только узнали, что слово «украли» надо понимать, как «нет на месте», сразу успокоились.

Гога сказал:

— Тоже панику поднимаете… Чтобы я больше не слышал о трехлинейках. Носы поотрезаю, мошкара! А сейчас марш на место и занимайтесь! Вот я скажу Петру Петровичу, он вам всыплет по первое число. Шерлоки Холмсы паршивые! И ты тоже, Заворуй-Подлецкий, хорош!

— Наябедничать грозишься, кадет! — рассердился Заворуй.

— Ябеда, доносчик, собачий извозчик! — крикнул Петя.

Гога бросился к нему. Петя спрятался под стол. Но тут вошел воспитатель, и все уселись на свои места.

— Старшеклассники сами украли винтовки, — шепнул Коля.

Зачем? Ясно. Теперь у них есть оружие, и они сами вступят в рабочую гвардию. Но если воры еще здесь, то и винтовки здесь. Надо искать и искать…

На следующий день, на военных занятиях вдруг «объявилась» одна винтовка. А ведь не было. Откуда? И мушкетеры начали следить. И выследили. Винтовку унесли по коридору в конец здания, за поворот. Зачем? Там лестница ведет на чердак. Но на чердачной дверце висит большой замок. У кого же ключ?

Два дня они следили за старшеклассниками. Наверх ходили Гога и Берг. Заворуй и Петя попытались было красться за ними, но Берг спрятался за выступом на втором этаже и как крикнет: «Назад!» Они зайцами шарахнулись вниз. Узнал ли Берг их или не узнал?

Заворуй приказал Коле, когда все заснут, проползти к Гогиной одежде и проверить его карманы, нет ли там чердачного ключа.

— Я не хочу в рабочую гвардию, — заявил Коля. — Мама сказала: политика — это грязное дело.

Тогда Заворуй послал Петю. Тот приполз испуганный.

— У него в кармане нет, а под подушкой револьвер, большой, не монтекристо… Ну его к черту!

На следующий день мушкетеры собрались без Коли — Арамиса и решили сорвать замок. С большими предосторожностями, оставив Юру часовым на лестнице второго этажа, Заворуй и Петя полезли наверх. Они так громыхали замком, что Юра не выдержал, взобрался к ним и сказал, чтобы они сейчас же прекратили шум, иначе все прибегут.

Нет, замок не сорвать. У кого же ключ все-таки? Заворуй сказал: Юра начитался про сыщиков. Вот пусть Юра и узнает, где ключ, а он выкрадет его хоть из кармана у директора. Он у отца из жилета деньги таскал, когда тот играл в карты, а не спал. И отец ничего не замечал.

«Если винтовку, — рассуждал Юра, — приносят и уносят Гога и Берг, значит, ключ у них. А кому они отдают? И он установил — никому. Просто Петя плохо ощупал карманы. А может быть, есть второй ключ? У кого? У того, кто ведает пожарными делами, кто остается ночью в гимназии, — у дежурного швейцара».

— Беру на себя, — пообещал Заворуй.

2

Юра проснулся от холода: на нем не оказалось одеяла. Сонный, не раскрывая глаз, он пошарил рукой, но тут над самым ухом гаркнул чей-то голос:

— Встать!

«Встать! Встать! Встать!» — повторило эхо разными голосами.

Ну, какое эхо может быть в спальне? Снится… Но чья-то рука сильно потрясла его за плечо. Рядом стоял незнакомый человек в темном пальто и очках, с винтовкой за плечом.

— Встать!

Юра вскочил. Незнакомец заглянул под подушку, приподнял матрас. Петя уже стоял и ждал. И у него незнакомец осмотрел постель. Вдоль каждого ряда постелей шел человек с ружьем и делал то же самое.

Двое с винтовками стояли в дверях.

Рыжий о чем-то спорил с ними. Хотел выйти, а они не выпускали.

В соседней спальне старшеклассники шумели. Юра сел на постели, другие встали.

— Лежать! — крикнул один из часовых.

В спальню вошел матрос с винтовкой.

— Товарищи! — крикнул он. — Нашли! Пятнадцать! У директора на квартире. Пошли!

Стук сапог затих за дверью…

Кто приходил? Что им надо? Почему ночью? Все волновались, шептались.

— Никаких разговоров! Господа пролетарии ушли и больше не вернутся! Всем спать! — крикнул Рыжий. — Чертовы эсдеки! «Товарищи!..» — проворчал он, гримасничая. — Кто им дал право на обыск?

«Эсдеки»? Юра уже слышал о них. Меньшевики или большевики? Но долго он не раздумывал, накрыл голову подушкой и заснул так, будто его и не будили.

Утром Юра и его друзья узнали, что сейчас везде ищут оружие и отбирают для отрядов революционной самообороны. Даже в эшелонах у солдат, едущих с фронта, отбирают винтовки. А в гимназии рабочие-гвардейцы ночью забрали все берданки, патроны и искали трехлинейки.

В классах, каптерке и на складах оружия не нашли. У швейцара отняли револьвер «бульдог». А в спальне старшеклассников нашли девять браунингов с запасными обоймами. Рабочие-гвардейцы обыскивали и квартиру директора. У него в кладовке нашли пятнадцать чисто смазанных винтовок-трехлинеек, два ящика патронов, ящик гранат-«бутылок» и ящик гранат-«лимонок», десять маузеров в деревянных кобурах и к ним патроны. Вот так Барбос!

Обрадованные находкой, рабочие-гвардейцы прекратили дальнейший обыск и уехали на грузовике.

«Так вот где были спрятаны винтовки!» — думал Юра, яростно натирая мыльной пеной лицо, так как Рыжий частенько после умывания принюхивался к лицам младших гимназистов — пахнет ли от них мылом — и, если не пахло, посылал домываться. Сегодня он с утра зверствует, так что лучше не попадаться ему под тяжелую руку. Хоть запрещено, а дерется. Один пансионер пожаловался инспектору, но сам же оказался «виноват»…

Юра быстро смывал с лица мыльную пену. Под краном их умывалось трое. Позади, как обычно, уже нетерпеливо толпились и шумели ожидающие. Слышался голос Гоги:

— Найду! Донести мог только свой! Я не я буду, если не обнаружу того мерзавца, который навел большевиков на наше оружие. Ведь они ясно сказали: «Нам сообщили, что в гимназии много оружия…» Пусть предатель заранее роет себе могилу! Закопаю! А если честно признается, выгоню, и все. Кто проболтался рабочегвардейцам, а?

Юра замер. Вода, переполнив горсть, стекала вниз. Пальцы другой руки вцепились в край раковины. Плечом он прижался к стене.

— Ты что, изображаешь живую картину? — донесся голос как из тумана.

Кто-то оттолкнул его от крана. Юра машинально взялся за полотенце, повязанное вокруг талии, и начал вытираться.

— Эй, са’Гайдак, мыло осталось возле шеи и на щеке, — снова донесся голос из тумана.

После визита Таты этим прозвищем нередко дразнили Юру. Он в полной растерянности продолжал стирать мыло полотенцем.

Гога назвал их рабочими-гвардейцами, а Рыжий сказал: эсдеки. Если рабочие-гвардейцы — значит, Семен Паливода. Значит, это и есть большевики?!

И зачем только они с Петей сболтнули о винтовках? Вот Семен Паливода и прислал своих, а сам не явился. Теперь уплыли от них винтовки навсегда. Директор спрятал… Кто бы подумал!.. А что теперь будет, если Семен Паливода сказал, кто сообщил? Гога кричал: «В могилу закопаю!..» А если сознаться? Пусть бьет! Перетерпеть? Но Гога звереет, когда дерется. Удрать? А вдруг Семен Паливода не выдал? Больше Гоге не от кого узнать. За Петю он ручается. Вот Заворуй… Но он побоится, ни за что не скажет. Вот Коля-святоша… Что же делать? Что придумать?

3

Уже все ушли, а Юра все стоял и машинально тер и без того сухое пылавшее лицо. В столовую он прибежал последним.

Из-за стола старшеклассников доносился сердитый голос Гоги.

— Слышишь, как злится? На нас! — шепнул Петя.

Он даже есть перестал, а Коля, узнав, в чем дело, испуганно уставился на Юру. У него даже губы побелели. Он тут же прерывающимся голосом начал «ради бога» уговаривать Юру и Петю во всем покаяться. «Повинную голову меч не сечет». Если же у них не хватит на это мужества, тогда он, их друг, пойдет и расскажет. И тогда сразу камень спадет с их души и перестанет мучить совесть. А совесть — это бог… и…

Юра даже не слушал. Он никак не ожидал, что Коля, мушкетер, окажется такой «манной кашей». Это рассердило Юру, а злость вернула ему твердость духа.

— Не тяни сюда бога!.. Перед лицом врага мы «все за одного и один за всех»! — холодно сказал он.

— Гордыня — мать пороков! — ответил Коля-святоша. — Я же по-дружески, от чистого сердца.

— Если по-дружески, — тихо продолжал Юра, — то запомни! Я ничего тебе не говорил, а ты ничего не знаешь. И мы нигде ничего не искали, а просто играли в мушкетеров.

— Врать — грех! Если меня спросят, я врать не стану. Зачем мне брать грех на душу?

— Тебя еще никто не бьет, — вмешался благородный Атос — Петя, — а ты уже пускаешь пузыри от страха. Хочешь доносом спастись? Если наябедничаешь, я и са’Гайдак из тебя сделаем мешок с потрохами! Понял? Вот тебе крест! — И Петя перекрестился. — И другим скажу: вот кто друзей выдал. Тебя со свету сживут. А еще Арамис называется!

— Поленов, почему вы перестали есть? — сделал замечание Рыжий.

Петя встал и ответил:

— Заспорили с Истоминым, как правильнее складывать персты.

— Не верю. Истомин?

Коля — Арамис вскочил, с трудом проглотил слюну, так сжало его горло от волнения, и ответил:

— Правда!

Заворуй сейчас же захотел «узнать все до конца». Друзья не были уверены, надо ли все рассказывать Заворую. Но у Портоса, они это знали, «котелок варит». Может, он что-нибудь придумает, если старшеклассники или директор узнают, что именно Юра с Петей сообщили рабочим-гвардейцам о винтовках в гимназии.

По пути в класс четверка мушкетеров уединилась в закуточке между книжными шкафами. Юра рассказал все. Эх, лучше бы он этого не рассказывал!

— Ага! Доигрались голубчики! Я говорил! Я вам говорил!.. — грачьим голосом, будто ему сдавливали глотку, затараторил Заворуй.

— Не кричи так громко, Портос! — попросил Петя.

— А, не кричи! А от меня скрывали, что сами позвали рабочую гвардию! Да я, захочу, вас в порошок сотру, в патрон заложу и выстрелю! Не знаю, что мне с вами делать… И какой я тебе Портос? У меня есть имя Ипполит! Поль!

— Ты же друг, ты же нас не выдашь?!

— А-а-а! Друг! Сейчас друг, а у самого лежит колбаса, печенье в посылке — не даст другу! Но черт с вами! Не выдам. Только, чур, слушайтесь меня. Будут допрашивать, заставят в глаза глядеть, смотрите в переносицу и не моргайте. Это меня папахен научил. Он тебе вопрос, а ты ему вместо ответа тоже вопрос или о другом скажешь!

— Почему вы не в классе? — прикрикнул на них Феодосий Терентьевич, проходивший мимо. — Марш по местам!

Во время большой перемены Заворуй ел Юрину колбасу и заедал печеньем. Юра с интересом смотрел, как он ест. Заворуй подавал колбасу в рот так, как подают бревно под механическую пилу: вжик — нет куска, вжик — и нет. Ест, как будто век не ел, а ведь только что завтракал. Интересно, почему же отец, богач, не присылает ему посылок из дому?

Заворуй с хрустом давил зубами орехи из посылки Пети и поучал, а Юра с Петей стояли рука об руку перед ним, как напроказившие школьники, и угодливо поддакивали.

Впрочем, как же иначе вести себя рабам с новоявленным тираном, спасающим их от неминуемой беды?

После обеда старшеклассники позвали всех в рекреационный зал. Воспитатели отсутствовали.

— Будем всех допрашивать, — предупредил Гога. — Каждый допрашиваемый обязан смотреть в глаза и не моргать. У кого совесть нечиста — моргнет. И каждого будем держать за пульс. Кто даже смотрит в глаза и не моргнет, а пульс при вопросах забьется сильнее — ясно, врёт. Значит, виноват! Выстраивайтесь в три очереди. Одни ко мне, вторые к Бергу, третьи к Ведерскому. Кто до допроса сознается, простим, но набьем! Честно! Ну? Быстро!

Святоша умоляюще заглянул в глаза Юры и Пети и увидел в них нечто такое, что заставило его вобрать голову в плечи.

— Не дури! — шепнул стоявший позади него Заворуй.

Друзья пристроились к Ведерскому. Красавец блондин с тонкими девичьими чертами лица, он, хоть и был генеральским сыном, казался не таким страшным.

Трое допрашиваемых приблизились к троим инквизиторам.

— Стань ближе! Протяни левую руку! — крикнул Гога. Подтащив за протянутую руку четырехклассника, он взялся пальцами за запястье, нащупал пульс, скомандовал: — Смотри мне в глаза!.. Ага, глаза дрожат! Пульс бьется! Сознавайся, негодяй!

— В чем сознаваться?

— Он еще спрашивает, в чем сознаваться!

— Дай ему по зубам, — вмешался Ведерский, — сразу заговорит!

Друзья перешли в очередь к Бергу. Он хоть задается, но все-таки… сосед…

— Кому разболтал об оружии? — продолжал Гога.

— Ах, об оружии?

— А ты думал об апельсинах, сволочь!

Гога ударил, и гимназист вскрикнул. Святоша ринулся вперед. Петя и Заворуй его удержали.

— Я не знал, что нельзя говорить, — лепетал гимназист. — Никто не предупреждал. Я рассказал только папе о военных занятиях. А винтовки все могли видеть. Ведь занимались во дворе…

— Во-первых, прапорщик предупреждал! — Гога цедил слова сквозь зубы и с негодованием смотрел на гимназистика. — Во-вторых, двор закрыт и, что происходит внутри, не видно. В-третьих, речь идет прежде всего о наших браунингах. Кому ты о них сказал?

— Не говорил. Ей-богу, честное слово! Даже не знал!

— А отцу?

— Только о винтовках.

— Виновен! Стань налево!

— Пусть идет направо, — возразил Берг, — его отец полицмейстер.

— А если этого полицмейстера поймали и он разболтал?

После этого сразу призналось семь пансионеров. Да, они рассказывали дома, что у них проводятся военные занятия и есть свои винтовки, настоящие. Да, «хромой черт», прапорщик, приказал не болтать, так ведь разговор был дома, не на улице.

4

— Проголодался что-то, пойдем колбасу лопать, — тоном, не терпящим возражений, предложил Заворуй, когда инквизиторы кончили допрос.

На другой день он послал Юру к Соне купить папирос, а денег не дал. Заворуй курил в уборной, заставил курить Юру и Петю, учил плевать в цель, написал на двери ругань по адресу директора, инспектора, воспитателей. Перепуганные вчерашним допросом мушкетеры только поддакивали ему.

— Захочу — и вас нет! Пустая бочка! А в бочку вбиты гвозди острием внутрь. Посадят тебя, благородный Атос, в бочку и начнут катать. Кровь во все стороны! Или например…

— Ты нас не пугай! — рассердился Юра. — А вот я слышал, одному ябеде надели на голову мешок… У меня крепкий мешок есть.

— Бунт? А если я пойду и расскажу, от кого рабочие-гвардейцы о винтовках узнали? Из-за кого у директора обыск был? Он сейчас злой, как черт. Нет, лучше расскажу Гришке Бродскому. А?

— Ну и гадина же ты! — прошептал Юра.

— Но-но! Осторожнее на поворотах! — произнес Заворуй.

Вечером в репетиционном зале Заворуй подошел к воспитателю, начал о чем-то говорить и при этом бросал ехидные взгляды на Юру и Петю.

— Пугает! — От волнения голос у Пети стал вдруг хриплым. — Что будем делать?

— Ага, струсили? — сказал Заворуй, подходя к ним. — Вы вот у меня где! — Он показал ладонь и сжал пальцы в кулак. — Хочу — казню, хочу — милую.

Юра и Петя нервничали, плохо ели, даже во сне стонали и вскрикивали.

Однажды вечером Юра отвел Петю в сторону и сказал:

— Давай сбегаем к Семену — адрес его есть — и скажем, пусть нас возьмут в рабочую гвардию. Из тех винтовок, что они взяли, две нашими должны считаться. Иначе — нечестно.

— Не возьмут, — уныло отозвался Петя. — Прогонят…

Что же делать? Юра лег поскорее в постель, чтобы не думать. Но, хотя он и накрыл ухо подушкой, в голову лезли мысли одна другой страшнее.

Вдруг Гога задумает содрать с него, живого, кожу, как турецкий султан с запорожца Байды? Гога — он, когда разозлится, не разбирает, что можно, чего нельзя. Тогда на катке ведь он чуть было не застрелил Тимиша.

Новую казнь Юра придумать не успел. Высунув голову из-под подушки, так как стало трудно дышать, он услышал молитвенный шепот Святоши. Коля стоял на коленях на полу около кровати и, устремив взор на иконку, висевшую на железной спинке кровати, над подушкой, бил поклон за поклоном и шептал:

— Отче, прости мне слабость мою, отпусти прегрешения против ближних!..

Когда Юра утром рассказал об этом Пете, тот согласился, что Святоша, видимо, хочет наябедничать. Надо следить! И они весь день сторожили: Петя — Колю, а Юра — Гогу, потому что ябедничать Коля, конечно, пойдет к Бродскому.

Вечером Гога странно подмигнул Бергу и вышел из зала. Зачем он подмигивает? Юра насторожился и выскользнул за ним в коридор. Вдали слышались шаги. Куда же он идет? Странно… Юра на цыпочках пробежал за ним, притаился между шкафами, высунул голову. Темная фигура исчезла в дверях черного хода. Вот так дело! Шаги говорят, что Гога идет не вниз, во двор, а наверх. Зачем?

Юра осторожно выглянул на лестницу. Вверху звякнуло, железо. Он неслышно взбежал по лестнице на самый верх к чердаку. Люк чердака был открыт…

Прислушиваясь, Юра осторожно поднялся к люку. Тихо. Он заглянул через люк на чердак. Никого не видно и не слышно. Гога исчез. И вдруг снизу донеслись голоса и шаги. Голоса были знакомы. Сюда поднимались Берг, Сверчков и Ведерский. Что делать? Сбежать вниз — не успеть, заметят. Перемахнуть через железные перила и повиснуть на руках над лестничным пролетом, уцепившись за край ступеньки? Страшно, и заметят, снизу. Единственный путь — на чердак. Пол чердака чуть не на пол-аршина усыпан песком. Темно, только и свету, что из окошек на крыше. Правда, они большие и их много. Но ведь не день… Юра переполз порог и спрятался за лежащей поперек пола толстой балкой. Он прижался к ее гладкой, стесанной поверхности и замер.

Все трое вошли на чердак.

— Ты где? — крикнул Берг.

— Здесь! — донесся издали голос Гоги. — Не кричите! Давайте скорее почистим — и вниз!

«Скорее почистим…» — мелькнуло у Юры в голове. Значит, у старшеклассников не все браунинги отобрали, если они пришли сюда их чистить. Вот бы добыть хоть один! Надо посмотреть, где они их прячут. Все Юрины страхи прошли. Он пополз на четвереньках вдоль низкого края крыши, где была густая тень. Голоса становились слышнее. Юра выглянул из-за балки.

В сером четырехугольнике, очерченном сумрачным светом чердачного окна, маячили четыре фигуры. Сидя на бревне, они спокойно болтали и чистили винтовки (смазывали затворы, драили шомполами стволы: вверх — вниз, вверх — вниз…). Юра едва не вскрикнул от удивления. Винтовки были с магазинами, с деревянными накладками поверх дула. Боевые трехлинейки, пятизарядные! Те самые винтовки, за которыми охотились мушкетеры. Видно, у директора отобрали другие. Ведь рабочегвардейцы до чердака не дошли. Вот зд орово! Вот это открытие! Гога говорил о том, что «хохлам» и «ляхам» натянули нос и что «товарищам пролетариям» не видать этих винтовок: они будут стрелять только за «единую неделимую». Но политические разговоры Юру не интересовали.

Юра ликовал. Сокровище найдено! Теперь держись Заворуй! Юра подойдет к нему и скажет: «Иди к черту, плевали мы на твои угрозы. Трехлинейки целы и невредимы. Доноси кому хочешь, дураком останешься!».

Как настоящий пластун, Юра ползком выбрался на лестницу.

Петя сначала даже не поверил, когда выслушал, друга. Может, это новые винтовки?

— Какая разница! — возразил Юра. — Главное, что винтовки есть. Пойдем на чердак и стащим две.

Но как достать ключ от чердачного замка? И опять не удержались, вспомнили, что мушкетеров четверо. Конечно, Заворую надо было сказать, чтобы стряхнуть с себя страх, покончить с его тиранией. А вот Колю зря позвали.

Этот Святоша начал бубнить:

— Мальчики, давайте навсегда забудем об этих винтовках! Ради бога! С меня хватит! Столько мучений! Вспомните заповедь — не укради! На исповеди я ничего не скрою…

— Иди к богу или к черту! Мы без тебя! — отрезал Петя.

— Я уйду, но если вы тронете винтовки — я расскажу. Ей-богу! Поостерегитесь!

— Ну вот что, христовый отрок! — вмешался Заворуй. — Трехлинеек мы трогать не будем. Спи спокойно!

— Нет? Ей-богу? — обрадовался Святоша.

— Ей-богу! — заверил Заворуй и перекрестился. — А сейчас брысь отсюда! Мы курить будем. А тебе нюхать дым — грех… Теперь, — начал Заворуй, — скажи, храбрый са’Гайдак, где именно гвардейцы кардинала прячут свои мушкеты?

— А вот этого я тебе не скажу! Выкуси! Достаточно тебе знать, что винтовки есть и никто нас не может обвинить, что рабочие-гвардейцы пришли по нашей подсказке.

— Зд орово! Задумал меня обдурить?! — злобно крикнул Заворуй. — Нет никаких винтовок — все ложь! Не мушкетер ты, а барон Мюнхгаузен, враль! Вот и все!

— Да ты что?!

— А то, что слышал. Поверю, если покажешь!

Юра заколебался. Нужно ведь как-то заполучить две винтовки. А Заворуй — ловкач, без его помощи не обойтись.

— На чердаке они. Все равно без ключа не достать, — нехотя проговорил он.

— Для такого дела достанем. И… про-ве-рим! — угрожающе сказал Заворуй.

5

Поздно вечером, когда швейцар с чайником пошел на кухню, Заворуй стащил у него всю связку ключей со стены. Все-таки без Заворуя ничего не вышло бы. Втроем взлетели они к чердачной двери. Ключей в связке было много — штук двадцать. Юра держал замок. Заворуй вставлял ключи в замочную скважину.

— Скорее! — торопил Петя.

Наконец ключ подобрали, сняли его со связки. Заворуй сбежал вниз и умудрился незаметно повесить связку на место, хотя швейцар уже вернулся и пил в своей каморке чай.

В этот вечер Гога и его друзья ушли в город. Перед сном Юра, Петя и Заворуй проскользнули на чердак. Но где же винтовки? Они обыскали всё: и старые шкафы, и за поломанными столами, и в конопляной полове на полу, под бревнами, под досками, даже под пазами крыши…

Заворуй торжествовал, хихикал, ругал Юру бароном Мюнхгаузеном. Нашел винтовки Петя. В трубе вентилятора! Они были подвешены на железных крюках внутри трубы. Там же висели и патронташи с патронами. Дыру прикрывали кирпичи.

— Убедился? Нечего теперь нас запугивать, — сказал Петя.

— Теперь все перед нами на лапках попрыгают! — заговорщическим тоном прошептал Заворуй. — Вы меня слушайте, у меня котелок на плечах кипит… Выгодное дельце!

Внизу, задыхаясь от радости, мушкетеры порешили: на чердак не лазить и трехлинеек ни в коем случае не трогать. Сперва надо разыскать Семена Паливоду и условиться с ним.

Мушкетерам и в голову не приходило, что похищение винтовок могут посчитать воровством. Воровство Юра с Петей презирали. Но ведь здесь дело шло об оружии! Оружие реквизируют, отвоевывают, добывают хитростью, но никак не воруют! И пусть Семен Паливода записывает всех троих в рабочегвардейцы. Надо только, чтобы командир приказал инспектору отпускать их с уроков на дежурство.

Юра сейчас же хотел ехать к Семену Паливоде, но Заворуй велел ждать:

— Поспешишь — людей насмешишь. На нас и так косо поглядывают. Поедешь дня через два-три. Пусть успокоятся.

Прошел один день, второй. Юра на уроках написал Заворую записочку: «Пора!» Тот ответил: «Не приставай! Иди к черту! Успеется».

После звонка Заворуй таинственно исчез. Юра с Петей побежали на розыски. Нигде нет… Наконец Юра наткнулся на него в уборной первого этажа. Он шептался с Бугайчуком. При виде Юры Бугайчук сжал кулаки и закричал:

— Пошел вон отсюда, Мазепа!

Юра не побежал с поля брани, а просто поспешно ушел, чтобы не связываться с хулиганом.

Класс уже ждал учителя, а Пети и Заворуя не было. Потом прибежал Заворуй и вскоре Петя. Учитель уже входил.

— Как ты думаешь, почему Заворуй секретничает с Потоцким? — растерянно шепнул Петя, усаживаясь за парту.

— С Бугайчуком, — поправил Юра.

— А я видел — с Потоцким.

— Что-то крутит он, ловчит…

— То-то и оно.

— Не хочет ли Заворуй сплавить винтовки по секрету от нас? Почему он сказал «выгодное дельце» и похлопал по карману? И кто его выбирал командиром нашей тройки? Надо устроить революцию и сбросить этого самодержца.

«Революцию» устроили вечером, в раздевалке. Мушкетеры прижали Заворуя в угол, объявили низложенным и потребовали объяснений.

— Скаженные! Чего навалились? Пустите! Я же для вас старался. Помните, как старшеклассники ссорились из-за винтовок. Бугайчук — для хохлов…

— Украинцев, — поправил Юра.

— Бугайчук для украинцев, а Потоцкий для поляков. Бродский же с компанией не дают. Когда я сказал Бугайчуку, что знаю, где трехлинейки, он на коленях передо мной ползал. И Потоцкий тоже. А я говорю: «Примете нас к себе в командирский десяток, дадите по трехлинейке, покажем, где они спрятаны. А за остальные заплатите».

— Так они же друг другу враги, — удивился Петя.

— Я им порознь говорил. А в какой нам отряд идти, в польский или в украинский, какая разница!

— Ну, знаешь! Ты сам слышал, как ораторы говорили про таких: «Презренные наемники!».

— А мой отец говорит: плевать на все, если деньги дают. А всякие там идеи пьяные студенты выдумали, чтобы мутить народ. Главное — не зевать!

Лежа в постели, Юра и Петя долго шептались, о том, как обезвредить Заворуя. Как бы он не выкинул чего-нибудь без них.

А Заворуй лежал, закрывшись одеялом с головой, что было запрещено, и жадно вперемежку пожирал конфеты и колбасу. Конфеты он выклянчил у Потоцкого, а колбасу у Бугайчука как аванс за запроданные обоим трехлинейки. А сам придумывал план, как бы свести поляка и украинца на чердаке, пусть дерутся. А на них в это время натравить Бродского, которому он откроет заговор похищения винтовок, содрав за это приличный «куш». Ну, а на этих мушкетеров наплевать. Дураков надо учить. Им он заклеит рот марками или отдаст им пять номеров журнала «Вокруг света» и настоящий морской кортик. Отец всегда «подмазывал», чтобы дело хорошо шло. И Заворуй смачно чавкал, утирая кулаками сладкую слюну.

Глава V. РАБОЧАЯ ГВАРДИЯ.

1

В этот день после обеда, когда начало смеркаться, вся Гогина компания ушла. Это было подозрительно. Заворуя тоже не было видно. Поэтому оба будущих рабочегвардейца решили пробраться на чердак и посмотреть — на месте ли трехлинейки.

Они открыли чердачный замок, быстренько отнесли ключ в условленное с Заворуем место и снова вернулись на чердак. Там было пусто, пыльно и тихо. Чердак огромный. Справа от двери — старые шкафы, поломанные парты… Вдруг из пыльной пустоты глухо донесся разноголосый говор. Ребята съежились в упругие комочки. Бежать? Нет! Кто же успел пробраться сюда, пока они относили ключ?

Крадучись они пошли на голоса и очутились около деревянной четырехугольной трубы вытяжного вентилятора. Заглянув в нее, они увидели парты, головы и плечи реалистов. Черные гимнастерки! До чего же здорово! Ты их видишь, а они тебя нет. От сердца сразу отлегло — винтовки в безопасности.

Реалисты из Первого реального занимались у них в гимназии в вечернюю смену, так как их училище было занято под лазарет. Вместо женской гимназии. На партах перед ними лежали географические атласы Петри.

Реалисты — исконные враги гимназистов. Была бы рогатка, так сверху бы им влепить по макушкам. Эх, камешков не найдешь! Но можно снежками — под чердачными окнами в пазах еще лежит снег. Окна здесь смотрят на север. Можно сделать небольшие снежки, величиной с грецкий орех, твердые, и влепить как следует. Реалисты побегут, как австро-венгерская армия.

Бросали по очереди. Петя бросал первым. Мимо. Снежок упал на пол у парты. Бросил Юра. Снежок упал за спиной одного из сидящих. Потом Юра бросил еще раз и попал одному врагу в затылок. Тот схватился за голову, оглянулся и щелкнул сидящего сзади по носу. Тот ему в спину кулаком. Вот здорово! Театр!

Петя бросил еще раз и попал в большой лист атласа, в Африку. Реалист запрокинул голову вверх. И другие стали смотреть вверх. Друзья побежали к другому вентилятору. И снова бомбили. Двоим реалистам попали прямо в физиономии. Одна «бомба» угодила подошедшему учителю в бороду. Внизу, в классе, поднялся невообразимый шум. Реалисты указывали пальцами вверх. Учитель погрозил кулаком и исчез.

Затем мушкетеры бросили «бомбы» на неприятельские позиции еще в одном классе. Веселые и довольные своим подвигом, они отправились смотреть винтовки. На чердаке стало совсем темно.

Винтовки оказались на месте. И тут они придумали новый план: взяли две винтовки с патронами и спрятали. Если даже другие винтовки уберут или Заворуй сподличает, у них две останутся. Но тут Петя предостерегающе поднял руку: по лестнице кто-то поднимался. Друзья замерли в ожидании.

Послышался голос инспектора:

— Да… удивительно… Вы правы. Чердак не заперт.

Дверь открылась, и Матрешка грозно крикнул в темноту:

— Кто здесь?!

Ответа, конечно, не последовало.

Инспектор крикнул снова:

— Я спрашиваю, есть здесь кто-нибудь?

Тишина.

— Я третий раз требую — отзовитесь! Иначе я запру чердак на ночь, вы станете узниками и замерзнете!

Снова молчание.

— Они нашалили и, конечно, убежали, — сказал инспектор. — Прошу извинить. Я позабочусь, чтобы больше это баловство не повторялось.

— Буду премного благодарен, — отвечал чей-то глухой голос.

Дверь захлопнулась. Оба узника выползли из-за балок и прислушались. Из-за двери доносился оправдывающийся голос швейцара и гневный крик инспектора:

— Где же ключ? Безобразие!

— Найду, ваше высокородие, — отвечал швейцар. — А не найду — новый замок поставим.

Выждав немного во мраке и тишине, будущие рабочегвардейцы уже хотели удрать, но опять раздались шаги на лестнице, и они сейчас же юркнули под старые парты.

Из люка вылез Заворуй. За ним — Бугайчук.

— Винтовки в том конце, в трубе, — тихо сказал Заворуй, опуская дверцу люка.

Заворуй и Бугайчук исчезли за балками и толстыми трубами. Юра с Петей, забыв о том, что надо немедленно бежать с чердака, осторожно двинулись за ними, держась густой темноты. Они увидели, как Заворуй вынул несколько кирпичей и стал вытаскивать винтовки из кирпичного колодца. Бугайчук светил ему электрическим фонариком. Совсем как у Ната Пинкертона!

— Считайте! — прошептал Заворуй. — Вот весь товар!

— Ты говорил — двадцать, а здесь восемнадцать! — сердито сказал Бугайчук.

— Не может быть… Да? Ну платите за восемнадцать.

Громко хлопнула откинутая крышка люка. Гулко раздался голос Гоги Бродского:

— Мы их сейчас поймаем. Развернемся цепочкой по фронту во всю ширину. Не улизнут изменники!

На чердаке скрестились лучи нескольких фонариков.

Юра и Петя кинулись было вперед, потом опомнились и растянулись под пазами толстенной балки, как в окоп забрались, даже подгребли к себе песок и опилки.

— Попались, немецкие шпионы! — кричал Гога. — Бей их!

Послышались глухие удары. Крики, возня…

— Признавайся, хохол, Мазепа, кто тебя привел сюда!

— Если ударите меня, кацапы, еще раз, пожалеете! Приведу из города своих. Они вам все ребра поломают. Лучше давайте по-хорошему. Поделимся. Иначе рабочегвардейцы отберут. Они и вам и нам хуже редьки…

— Сколько же ты, хохол, просишь?

— Я требую девять штук.

— Почему девять, а не одну?

— Пятьдесят процентов гимназистов — украинцы. Я и требую половину.

— Пятьдесят процентов? Да ты насильно записал в хохлы всех. Пушкин тоже украинец?.. Да ты и считать не умеешь: половина от двадцати — десять, а не девять.

— У вас восемнадцать винтовок.

— Нет, двадцать!

— Я считал — восемнадцать!

— Врешь!.. Следите за ним, чтобы он не удрал, я пересчитаю.

После паузы снова послышался взбешенный голос Гоги:

— Украл две, вор!

— Я не вор! Может быть, Заворуй их взял.

— Ах, вот кто тебе показал! Значит, и нашим и вашим служит?.. А где он, предатель?

— Не знаю. Привел сюда и сбежал.

— Ищите Заворуя!

Его привели очень скоро. Сбегая с чердачной лестницы, он нарвался на Берга. Тот на всякий случай стукнул его хорошенько и притащил на чердак. У Заворуя из носа текла кровь. Он во всем признался. Где был спрятан чердачный ключ, знали и Сагайдак и Поленов. Они собирались убежать к рабочегвардейцам и привести их сюда за оружием. А он, Поль, только хотел спасти оружие от большевиков. И вот теперь его за это бьют…

— А где же эти два предателя?

— Не знаю. Инспектор по лестнице шел с чужим учителем, наверное из реального. И они говорили, что кто-то бросал снежки через вентиляционные отдушины в реалистов. Наверняка это мушкетеры. Может, они где-нибудь здесь затаились.

— Ну вот что, Бугайчук, даем пять штук. Хочешь — бери. И мир! А не хочешь — война! — послышался голос Бродского.

— Черт с вами, согласен! — ответил Бугайчук.

— Тогда помоги нам найти большевиков. Эй, большевистские шпионы, выходите! Найдем — хуже будет!

Эти слова друзья услышали над собой, когда Гога перетаскивал через них какую-то тяжесть. Перепуганные, они лежали, прижавшись грудью к чердачным доскам. Найдут — убьют, а если и не убьют, то изобьют. Нет, они не выйдут.

— Заворуй-Подлецкий, а ты где?! — кричал Гога.

Другие тоже стали звать, бегали, искали, но тот уже удрал с чердака. И тогда Гога решил, что Заворуй все выдумал, наврал. Просто сам стянул винтовки, спрятал, а сейчас скрылся. На то он и Заворуй-Подлецкий! Надо немедленно найти его и отвести к директору. Ведь по приказу директора винтовки были спрятаны.

Все ушли, загремев замком под люком.

Юра и Петя полежали, не веря обманчивой тишине. Потом Юра тихонько вылез и осмотрелся. Как будто никого. Он тронул Петю за ногу. Тот тоже тихо поднялся.

Крадучись вдоль самой крыши, они прошли до окна. Никого.

Что делать? Если сам директор приказал спрятать винтовки, им несдобровать. И они решили сейчас же взять две винтовки и бежать к Семену Паливоде. Он их в обиду не даст. Только как выбраться отсюда? Дорога одна: на крышу и с крыши спуститься по пожарной лестнице во двор.

Чтобы вылезть в окошко, пришлось подтащить тяжелую парту. Юра вылез первым. Сначала он осмотрел двор. Безлюдно. Светятся окна. Петя очень боялся упасть, особенно когда пришлось идти по заснеженной крыше. Но Юра еще с Ирой — черной пантерой наловчился лазать по крышам. Он прошел первым по крутому скату и на животе опустился, стал на верхние ступеньки пожарной лестницы. Потом поставил на нее трясущиеся ноги Пети. Мешали винтовки, висевшие на ремнях за плечами. Лестница не доставала до земли. Пришлось с последней ступеньки прыгать в сугроб. Теперь они стояли у стены, невдалеке от кухонных дверей. Обоих била лихорадка. Холодно. Как бы взять шинели… Что, если засунуть винтовки в снег и проскользнуть через кухню и столовую в раздевалку? Так и сделали.

Повар увидел их и крикнул:

— Для вас другой ход есть!

В столовой уже были накрыты столы к ужину. А в коридоре почти у самой раздевалки их встретил Рыжий. Он посмотрел на них и спросил:

— Почему у вас ботинки в снегу? Приведите себя в порядок и явитесь с объяснениями.

2

Юра и Петя вбежали в раздевалку, нахлобучили фуражки, схватили в охапку свои шинели и побежали на кухню. Повара уже не было, а повариха даже рот раскрыла от удивления, так стремительно они проскочили.

За дверью они надели шинели, вытащили из снега винтовки и побежали за ворота. На трамвайной остановке они сели в подошедший трамвай и остались стоять на задней площадке, поставив винтовки к стенке, чтобы заслонить их собой.

Скоро набилось много народу, и им стало спокойнее. Только когда они сходили с трамвая, какая-то женщина сказала:

— Боже мой, даже у ребятишек винтовки! Скоро грудные дети начнут стрелять из пушек!

— И не говорите! Ни совести, ни бога нет в душе! — поддержала ее другая.

Потные, запыхавшиеся, Юра и Петя постучали в двери одноэтажного домика.

— Кто там? — раздался женский голос.

— Нам Сеню! — крикнул Петя.

— Нет Сени! Уже ушел! — Было слышно, как женщина пошла прочь от двери.

Юра постучал кулаком:

— А куда ушел? Откройте, пожалуйста!

Дверь открылась. На пороге стояла очень худая женщина с живыми, насмешливыми глазами. Она вытирала о передник руки.

— Нам обязательно надо Сеню или его командира, — сказал Петя.

— А вы кто такие? — сощурилась она.

— Мы рабочегвардейцы! — отрекомендовался Петя.

— От горшка три вершка, а тоже с винтовками! Гвардейцы, как мой Сеня? Да нешто винтовки — это игрушки! Бить вас некому… Нет Сени!

— А где он?

— На вокзал подался. На Лозовую его десятка едет.

— А командир?

— Знаете что, хлопчики, шли бы вы до своего батьки…

— Тетя, — обратился к ней Петя, — дайте нам, пожалуйста, два куска красной материи на руку повязать.

— Тоже мне гвардия, даже повязок нет! — усмехнулась женщина.

— Ну пожалуйста! Мы очень вас просим. Надо явиться…

Лицо насмешливой женщины стало горестным. Она начала сморкаться в передник и глухо сказала:

— Ох, сыночки! Что же это будет?.. Весь народ поднялся, малые и старые…

Она принесла две повязки с готовой наклейкой «Рабочая гвардия» и сама повязала им на левые рукава. Потом сунула им узелок с едой, хотя они и отказывались, и объяснила, как ехать на трамвае и где на товарной станции искать Сеню.

— Передайте моему сорванцу, чтобы берег себя. Эх, кнута на вас нет! Ироды вы! Материнское мученье!.. — Последние слова она произнесла с дрожью в голосе.

С красными повязками они ехали смело, и когда какой-то мужчина с бородкой клинышком стал приставать к ним с расспросами, Петя ответил:

— Не приставайте, а то арестуем.

Тот захохотал.

— Не понимает, что играет со смертью! — сурово сказал Юра.

Человек умолк, словно подавился, и пробормотал:

— И для вас фонарь найдется, будущие висельники! А еще в форме Первой классической гимназии! Постыдились бы!

И тут же выскочил, не ожидая, пока трамвай остановится.

Пройдя гулкие, людные залы вокзала, друзья вышли на перрон. Ну где отыскать Сеню в этой станционной толчее? Паровозы пыхтят, посвистывают «кукушки». Пути забиты составами. Снуют кондукторы, размахивая фонарями; маршируют люди с винтовками.

Юра остановил одного с красной повязкой.

— А вы кто такие? — спросил тот.

— Мы из десятка Семена Паливоды.

— Сеньки? Так он же не командир десятка! Ну и брехун! Видите вон там паровозное депо? Шпарьте туда бегом. А то как бы не уехал.

И они побежали. Винтовки становились все тяжелее и тяжелее, били по ногам.

На черном тендере паровоза, будто задыхающегося от избытка пара и то и дело выпускающего его из многочисленных трубок в разные стороны, сидело человек двадцать говорливых, хохочущих людей с винтовками. Когда Юра закричал: «Сеня! Семен! Семен Паливода!» — его услышали не сразу.

Потом Семен наклонил голову с тендера и спросил:

— Меня, что ли?

— Это мы! — крикнул Юра.

— Гимназисты-рабочегвардейцы! — уточнил Петя.

— Не знаю… Чего надо?

— А помните… — И Юра скороговоркой выпалил все.

Наконец Семен их вспомнил и крикнул:

— Эге, так про вас сам командир дружины сказал: «Молодцы гимназисты!» Но сейчас некогда с вашими винтовками, катитесь! Едем разоружать эшелоны. Там не восемнадцать, там тыщу винтовок возьмем.

— Возьмите нас с собой! — взмолился Петя. — Дяденьки!

— Нам нельзя в гимназию, убьют! — отчаянно вторил ему Юра.

— Ну как, товарищи, может, возьмем гимназеров? — обратился Сеня к старшим.

— Ну, куда таких брать? Что у нас — детский приют или боевой десяток?

— Еще убьют, а ты за них отвечай!

— Не надо отвечать! — крикнул Юра.

Все засмеялись.

— А вы, хлопцы, знаете, откуда из винтовки пуля вылетает? — спросил один.

— Знаю, — рассердясь, ответил Юра и снял с плеча винтовку. Он передернул затвор и, прицелившись в насмешника, крикнул: — Смотри, откуда в тебя пуля вылетит!

— Опусти винтовку! Сей момент! Сдурел!

— А ну давайте отберем у этих пацанов винтовки, пока беды не наделали.

— Так я вам и дам! — ответил Юра, отступая назад и держа винтовку наизготовку.

— А ты боевой! — сказал Сеня. — Товарищи, возьмем их! Они ж утекли из гимназии к нам. Эти самые хлопцы сказали мне про винтовки и маузеры в гимназии на Соборной площади. Зачем же, товарищи, их обижать?

— А кто будет с ними нянькаться?

— Что за крик, а драки нет? — подходя, весело спросил широкоплечий крепыш с винтовкой, револьвером и бомбой на поясе. Он подмигнул Юре.

— Слушай, Анархист! Это те хлопцы, что навели нас на оружие в гимназии, — быстро объяснял Семен. — Они сбежали из пансиона к нам, а наши их не принимают. Они свои, не буржуйские, я спрашивал. Теперь им податься некуда.

— Ладно, принимаем! Садись, братва!

Тот, кого называли Анархистом, подхватил Юру за пояс и поднял на тендер, потом поднял Петю, по-разбойничьи свистнул, засунув в рот четыре пальца, и соскочил на подножку паровоза:

— Погоняй, кучер! Семафор открыли! На водку дам!

Паровоз взревел, сильно дернул и покатил тендером вперед.

— Ложись, хлопцы, оружие вперед! — крикнул Анархист и захохотал.

Все растянулись на кусках угля, выставив винтовки за борта тендера. Юра лег рядом с тем, кто его дразнил и в кого он целился.

— Чего это тебе, хлопец, захотелось с нами? — спросил он.

— Воевать хочу! «Сами набьем мы патроны, к ружьям привинтим штыки…» — во все горло запел Юра, ликуя от восторга, быстрой езды, от сознания, что мчится «на паровозе».

И опять все засмеялись. Юра обиделся. Что смешного? Сеня почти такого же роста.

Город остался позади. Из-за того что паровоз шел задним ходом, тендером вперед, ветер был особенно резким, морозным. Разговоры замолкли. Впереди — темная степь. Скорость казалась сумасшедшей. «Опасность ожидает нас на каждом шагу, — думал Юра. — Засада. Крушение… Хорошо!».

Паровоз дымит, искрит, и от ветра глаза слезятся, смотреть вперед трудно. Ну и что? Все равно хорошо!

Стучат колеса на стыках рельсов. Паровоз мчится к горизонту. И кажется, нет этому пути конца. Ехал бы и ехал. Хорошо!..

3

Юру с Петей разбудили, когда паровоз стоял уже на незнакомой станции.

— Скорее, скорее, сейчас подойдет! — кричал кто-то из темноты.

Дружинники поспешно спускались с тендера.

Юра и Петя, надев винтовки за спину, тоже полезли было вниз, но в темноте никак не могли понять, как отсюда, с такой высоты, слезть. Им показали железные ступенечки.

— Ста-а-новись!

Мушкетеры пристроились на правом фланге того десятка, где стоял Сеня, но им приказали стать слева, как самым маленьким, а винтовки велели приставить к ноге.

Рабочегвардейцев разбили на группы по пять человек и объяснили задачу: как только подойдет эшелон, они должны заходить в вагоны и отбирать винтовки у солдат, едущих с фронта. Вооруженным ехать с фронта запрещено. Им же надо, пользуясь этим приказом, заполучить побольше оружия. Револьверы тоже отбирать. Если не отдают добром, посылать связного за командиром. Все отобранное оружие связные должны сносить в одну кучу — туда, где будет командир. Самые молодые будут связными и ни в какие стычки соваться не должны. Обойдутся без них.

Юру разъединили с Петей и Семеном — он попал в пятерку к Анархисту.

— Тебя как? — весело спросил тот.

— Юра.

— Фамилия?

— Сагайдак.

— А меня Палей Валентин Петрович. Анархистом меня дразнят. Будешь при мне связным, — И он подмигнул. — Без моего приказа ничего не делай! Самовольно не отлучайся.

Рассветало, когда подошел длинный состав. В нем были три пассажирских вагона, остальные — товарные. Палей прыгнул на подножку еще не остановившегося пассажирского вагона, пропустил двух солдат с котелками, спрашивавшими: «Где кипяток?», соскочил вместе с третьим, ловко сдернул у него винтовку с плеча и, когда тот схватился за нее, крикнул:

— Реквизируем согласно приказу!

Солдат хотел было что-то сказать, но махнул рукой и побежал за кипятком.

— Неси! — приказал Палей, подавая винтовку Юре.

Вошли в вагон. Душно. Накурено. Храпят. Стонут во сне.

Палей осветил электрическим фонариком полки. Молча вытащил он винтовку из-под бока солдата, лежавшего на верхней полке, и подал Юре. Потом потянул винтовку из-под шинели солдата, лежавшего внизу. Тот открыл мутные глаза.

— Реквизируем оружие! — строго сказал Палей.

— Не отдам!

— Приказа не знаешь?

— А мне плевать!

Палей молча вынул из кобуры маузер, показал солдату и потянул винтовку. Тот выпустил ее и выругался. Так без труда отобрали три винтовки, но на четвертой вышла задержка.

Солдат, державшийся за свою винтовку обеими руками, закричал:

— Ребята, вставай! Полиция солдатов разоружает!

С полок спрыгивали сонные, хмурые солдаты. Прибежали и «пострадавшие». Они теснились возле Юры и хватались за свое оружие. Юра не выпускал ремней. На каждом его плече тяжело висели по две винтовки.

— Спокойно, граждане! Не хвататься! Мы люди нервные, насилия не терпим, — сказал Палей, поднимая дулом маузера козырек своей кепки.

— Не пужай!

— Пуганые!..

— Да ты кто, рабочий или крестьянин? — спросил Палей упиравшегося солдата и дружелюбно подмигнул ему.

— Из крестьян мы, — смущенно ответил тот.

— Что же ты, слепая душа, спать солдатам не даешь, вагон будишь? Разве не видишь, что перед тобой не полиция, не попы, не офицеры, а гвардия рабочего класса, защитники угнетенных? У тебя еще до Екатеринослава офицерье золотопогонное винтовку отберет да еще всыплет за сопротивление. А мы честью просим: отдай винтовку, будем воевать против царских холуев и буржуев, чтобы фабрики — рабочим, земля — крестьянам! Правильно я говорю?

— Правильно!

— Отдай! — посоветовал кто-то. — На фронте помучились с ними!

— На кой тебе железо к бабе везти!

— Так бы и пояснил честь честью, а то схватил и тащишь, да еще револьвер в зубы суешь. Ребята, у кого на закрутку есть?

Палей вынул пачку папирос. К ней сразу потянулись сначала две руки, а потом сразу просунулся десяток мозолистых рук.

— Черти, мне хоть одну оставьте! — Палей засмеялся.

Засмеялись и солдаты. Еще две винтовки они принесли сами.

— Держи, а то с ними одна морока. Таскали их два года, хватит!

Когда вышли из вагона, все винтовки повесили на плечи Юре.

И Палей приказал:

— Живо отнеси винтовки к дежурному и бегом назад. Мы в этом вагоне будем, — сказал он, поднимаясь по ступенькам.

Легко сказать «живо», а каково нести три винтовки на одном плече, три на другом и одну в руках. Тут не то, что «живо», а лишь бы не споткнуться, потому что ноги цепляются за все неровности.

Ничего… К дежурному в конце перрона он дойдет, не споткнется!.. Вот и станционное здание. Он прошел уже половину перрона. В этот момент из дверей вокзала выбежали несколько парубков в деревенской одежде, каждый с мешком за плечами. Передний крикнул:

— Хлопцы! Каждому по вагону. Тут у солдат выменяешь не меньше как по две винтовки.

Пробегая мимо Юры, один из них крикнул:

— Глянь, Михайло! Зброя сама до нас в руки иде. Ты куда, хлопче, несешь винтовки?

— Как — куда? Командиру!

— А ты з яких?

— Я? Мы рабочая гвардия!

— И уси таки, як ты? Михайло! Не пийдем по вагонам, ось рабочая гвардия нашего сала та ковбасы визьмет. Сменяй нам винтовки на сало, хлопчик!

— А вы из каких?

— Мы? Мы просто соби…

— Не могу. Не имею права. Это не мои.

— Що ты з ним, Грыць, балакаешь? Не хоче добром, визьмем так. А ну давай!

— Не дам!

Каждый парубок одной рукой держал закинутый за спину мешок, заполненный почти до половины хлебом, колбасами и салом. Поэтому он мог действовать только одной рукой. Схватившись за «свою» винтовку, каждый тянул ее к себе. Винтовки висели у Юры за спиной, одна на другой. Он прижал ремни локтями к груди, сжал пальцы мертвой хваткой и молча рванулся вперед.

Парубки с обоих боков перебросили облюбованные винтовки через его голову и стали молча дергать, чтобы разжать пальцы. Винтовочные ремни били Юру по рукам, но он все-таки не разнимал их. Парубки дергали — Юра валился то вправо, то влево.

— Давай разом, Грыць!

Парубки рванули сразу в обе стороны и так сильно, что Юрины пальцы разомкнулись и согнутые локти раздались.

— Сюда! На помощь! — заорал Юра и, рванувшись вперед всем телом, упал с загремевшими винтовками на асфальт и снова сцепил пальцы под грудью.

— Сюда, гвардейцы! — кричал Юра и подумал, что вот он мушкетер, а зовет гвардейцев.

Его сильно дергали, били сапогами в бока. Потом подняли над асфальтом и опрокинули на спину, но все-таки он не выпустил ремней, запутавшись в них не только руками, но и ногами. Юра собрал все свое упрямство. Его судорожно сцепившиеся руки было легче сломать, чем разнять.

— Чертова зимска щеня! — услышал он голос Грыця. Его назвали «зимское щеня», как тех подземных зверьков величиной с крысу, которые, если их раздразнить, высоко подпрыгивали в воздух и нападали даже на людей.

Чеботы больно ударили в ребра, ремни рванули руки в стороны — и парубки наконец заполучили винтовки.

Но тут почти рядом раздался окрик:

— Бросай оружие!

Грянул выстрел.

Брошенная винтовка больно ударила прикладом Юру по пальцам и грохнулась на асфальт. Цокот подкованных сапог быстро удалялся. Наклонившись над Юрой, солдат сказал:

— Вставай! Свои!

Он помог ему подняться и, видя, что парнишка совсем обессилел, сам понес винтовки к конторе дежурного по станции. Возле дверей дежурки рабочегвардеец принял их и стал расставлять вдоль стены.

— Неси в помещение, товарищ, — сказал Юрин спутник, — а то появились селюки, охотятся за оружием.

В дежурке под потолком ярко горела большая керосиновая лампа, но было туманно от табачного дыма. Солдат, помогавший Юре донести винтовки, свалил их на деревянный диван. На полу уже лежало много оружия, даже куча бомб-«лимонок» и два пулемета. Юра поправил сваленные винтовки, чтобы они не упали, а свою, для надежности, снова повесил за спину.

— От кого? — спросил стоявший у окна командир, поворачиваясь к Юре.

— От П… Палея! — с трудом вспомнив фамилию Анархиста, ответил Юра.

Командир нагнулся, чтобы лучше рассмотреть лицо юного гвардейца.

— Дядько Антон! — крикнул Юра и, обхватив своего друга обеими руками за шею, крепко чмокнул его куда-то возле носа и почувствовал жесткие усы. — Дядько Антон! Дядько Антон!.. — кричал он.

— Юр! Хлопчик мой ридный! Та как же ты очутился здесь? Давай сядем, и ты расскажешь!

Высокий, крепкий, в блестящей кожаной тужурке и кожаном картузе, он сильно прижал Юру к себе. От него приятно пахло кожей, табаком и еще чем-то знакомым-знакомым, родным.

Юра присел на диван. Ноги его почему-то дрожали. Держась обеими руками за правую руку дядька Антона и не сводя с него взгляда, полного обожания и восторга, Юра мог только повторять:

— Дядько Антон! Дядько Антон!..

Но дядьку Антону сейчас было не до разговоров. В дежурке, куда рабочегвардейцы сносили винтовки, из угла в угол ходил пожилой, толстый, сердитый железнодорожник в красной фуражке и другой молодой, тоже в шинели железнодорожника. У двери стоял часовой с винтовкой, а еще двое рабочегвардейцев сидели возле пулемета «максим», привалившись спинами к стене.

«Красная фуражка» подошел к дядьку Антону и, расправив длинные седые усы, сказал:

— Гражданин командующий! Я требую, чтобы мне не мешали очистить путь. Воинский состав, который следует на фронт, уже пять минут ждет у семафора.

— Я вам сказал: когда отправим этот эшелон на Екатеринослав, принимайте встречный. И вообще — путь двухколейный…

— Это я понимаю, но станционные пути забиты. Я готов отправить эшелон, но вы же сами его задерживаете.

— Разоружим и отправим.

— Но поймите…

— Опять повторяю: если вы примете тот эшелон сейчас, пока мы не отправили отсюда отобранное оружие, у нас с комиссаром Временного правительства произойдет конфликт. На вашей станции будет вооруженное столкновение, бой. Вы можете лично пострадать.

«Красная фуражка» запыхтел, потом почтительно спросил:

— А нельзя ли ускорить разоружение?

— Постараюсь. Распорядитесь подать и поставить против дежурки паровоз, с которым прибыл из Екатеринослава наш отряд. Он направится обратно, транзитом через все станции…

Дверь хлопала, рабочегвардейцы вносили винтовки. Теперь они сваливали их просто на пол и убегали.

— Не понимаю, как тебя, Юр, угораздило попасть в эту кашу?

— Я рабочий-гвардеец. Из Екатеринослава. Мы на паровозе с Палеем приехали…

И вдруг Юра оборвал свой рассказ. Где же Петя? Что с ним? Как можно было забыть о нем? Юре стало так стыдно, так тревожно. Краснея, он уставился в пол и сказал:

— Дядько Антон, я не один, я с товарищем из нашего класса, с Петей… Где он? Пожалуйста, найдите его, пожалуйста!.. Он в другом десятке.

— Ладно, найдем. Но как же вас приняли? Кто из наших сдурел?

Юра не успел ответить. Донесся выстрел, затем второй, третий. Дядько Антон выбежал из дежурки. И тут Юра вспомнил приказ Палея: «Отнесешь винтовки и бегом ко мне».

Он выбежал из дежурки с винтовкой за плечами. По перрону, виляя в разные стороны, пригнувшись, бежал здоровенный парубок с винтовкой в руке, а позади, шагах в пятидесяти, бежали два рабочегвардейца и стреляли в него. Один из них был Палей. Увидев Юру, он крикнул, показывая на мчавшегося верзилу:

— Стреляй бандюгу!

Юра передернул затвор, поднял винтовку, зажав приклад под мышкой, прицелился. Бандит бежал на него, был уже шагах в семи. Оскаленная верхняя губа обнажила желтоватые крупные зубы. Скосив темные глаза на Юру, он круто повернул вправо, к станционному палисаднику. Теперь бандит бежал уже спиной к Юре. Палей и его товарищ не стреляли, так как могли попасть в своего.

Юра всегда был готов стрелять по «врагам». За свою жизнь он поразил множество «врагов». Он отсекал головы «ягуарам». Он попадал в глаз «султану» и «Вильгельму», сражался с «индейцами» и расстреливал «шпионов». Но одно дело отсекать деревянной саблей головки бурьяна, стрелять из лука в нарисованную на бумаге углем голову или даже из монтекристо подстрелить ястреба, воображая его Черномором, и совсем другое дело — выстрелить из настоящей винтовки в настоящего, живого, как ты сам, человека. А что это живой человек, Юра почувствовал, увидев так близко от себя его темный навыкате, влажный, блестящий глаз, услышав его хриплое дыхание.

Разница между игрушечным, выдуманным врагом и врагом настоящим, который дышит и смотрит испуганным глазом, была настолько велика, что у Юры вдруг ослабели, почти подкосились ноги. Молниеносная мысль, что он может ранить, даже убить живого человека, парализовала его. Он даже застонал.

— Да стреляй же! — кричали ему.

Винтовка смотрела в спину врага. Юра невольно опустил дуло вниз и выстрелил в землю под ноги убегающему.

Услышав визг пролетавшей пули, бандит прыгнул вперед, как заяц, перемахнул через железную ограду палисадника и запетлял между деревьями.

Юра стоял, сжимая опущенную винтовку, и смотрел вслед, пока убегавшего не скрыл угол здания.

— Пожалел! — закричал Палей и, подбежав, ударил Юру по затылку. — Почему стрелял вниз?

Юра был так потрясен пережитым, что не промолвил ни слова.

— Чего дуришь? — вступился рабочегвардеец, проносивший винтовки. — Не видишь, парень сердце сорвал, когда поднимал ружье. И не с таким бывает…

— Пожалел! Эх, ты! — сказал Палей. — А бандит нашего Омельченка не пожалел. Пойдем!

Он схватил Юру за рукав и потащил за собой.

На грязном асфальте перрона на спине лежал тот самый рабочий-гвардеец Омельченко, с которым Юра ссорился при посадке. Юра целился в него, а потом они вместе реквизировали винтовки.

Омельченко смотрел в небо невидящими глазами, и из его полуоткрытого окровавленного рта вырывались хрипы. Он задыхался. Пальцы силились сорвать с шеи темный набухший бинт.

Слезы хлынули из глаз Юры. Всхлипывая, он упал на колени, уткнулся лбом в грудь умирающему, обхватил его руками и зарыдал громко, визгливо.

— Брат? — спросил стоявший рядом солдат.

— Брат… Братишка… — глухо ответил Палей, поправляя на груди перекрещенные, откуда-то появившиеся у него пулеметные ленты.

А Юра рыдал от жалости к Омельченко, рыдал, потрясенный видом смерти человека, страданиями так тяжело и мучительно умиравшего товарища, вдруг ставшего ему необыкновенно близким.

Юру поднял проходивший мимо дядько Антон, увел в дежурку и дал напиться воды. Юра всхлипывал, кружка колотилась о зубы, вода стекала по подбородку.

Входили рабочегвардейцы, брали винтовки и уносили.

— Юр, у нас очень мало времени! Расскажи в двух словах, как ты попал сюда… Ты мне веришь? — спросил дядько Антон, выслушав всю историю с винтовками.

— Дядько Антон!.. — воскликнул Юра. Он даже не допускал мысли, что такой вопрос можно задавать.

— И сделаешь так, как я скажу?

— А что? — насторожился Юра.

— Нет, ты мне ответь!

— Сделаю…

— Слушай внимательно. Сейчас этот же паровоз пойдет обратно в город. И ты и твой Петя отправляйтесь на этом паровозе обратно.

— В гимназию?! — с ужасом воскликнул Юра.

— Да, в гимназию. Да слушай ты! Ведь ты уже серьезный человек. Должен быть таким. Скажи мне, только честно. Испугался стрелять?

— Испугался.

— Ты мужественный парень, потому что не побоялся сказать это. Настоящая война не ребячье дело! Стреляют не потому, что хочется или нравится, а потому, что идет борьба не на жизнь, а на смерть! За народное счастье. Борьба рабочих и крестьян с фабрикантами, банкирами, помещиками. Добровольно они с народной шеи не слезут. А ты должен учиться. Народу нужны, ой как нужны грамотные, ученые люди! Когда повзрослеешь, должен сделать правильный выбор.

— А я уже выбрал. Я рабочегвардеец!

— Юр, скажи честно. Ведь если бы тебе кадеты или анархисты дали револьвер и винтовку, ты пошел бы с ними?

Юра смутился.

— Вижу, пошел бы. Из-за оружия пошел бы. И стрелял бы. Может быть, в меня бы стрелял… Помогать бедным и обездоленным — это ты, правильно, еще давно мечтал! Казнить поработителей, царей, тиранов и их сатрапов — тоже верно! И бороться за свободу — тоже верно. Но с кем и как? Это тебе еще надо понять. Теперь о свободе кому не лень тараторят. Слова, приманки… Вот бы Ленина тебе послушать или почитать… Да нет, рано. Одно скажу: ты уже не маленький, прислушивайся на митингах к большевикам, постарайся найти правду…

— Товарищ командир, погрузили и прицепили к паровозу! Второй гимназист уже сидит на тендере! — доложил вошедший рабочегвардеец.

— Можно принимать воинский эшелон? — спросил «красная фуражка».

— Можно! Принимайте! — ответил дядько Антон. И снова обратился к Юре: — Так вот, Юр, этот разговор мы еще продолжим, когда я приеду в Екатеринослав. Я пришлю за тобой в гимназию. Сейчас поедете с Палеем. Он отведет вас в пансион. Если тебя там будут обижать, скажешь Палею. Защитники тебе найдутся… Винтовку оставь нам — она тут нужна. А ты не тужи. Твой первый выстрел еще впереди!

— Значит, тот выстрел не в счет? — оживился Юра.

— Не в счет. Приедешь в гимназию, спросят, где был, отвечай — в городе заблудился… Ладно, ладно, не обижайся. Веди себя хорошо.

— А те винтовки? На чердаке?

— Я уже сказал Палею. Он возьмет их без вас. И ты и твой дружок поедете на тендере, как ехали. Оружия не даю, потому что на соседней станции кадеты отбирают оружие в эшелонах, как мы здесь. Поэтому мы и спешили их опередить. О нашем деле никому ни по дороге, ни в гимназии ни полслова. Згода?

— Згода… Дяденька Антон, — взмолился Юра, — может, все-таки винтовку можно взять? Пожалуйста!

— Ни в коем случае! Вот далось тебе оружие! Тогда револьверы «на горизонте» нашел, потом винтовки разыскал…

— Револьверы, вы же сами говорили, «привиделись». Но винтовки настоящие.

— Револьверы тоже были настоящие, — улыбнулся дядько Антон.

— Но вы же сами сказали «наваждение», и папа так говорил.

— Говорили так, чтобы вы не проболтались. А нашли вы тайник революционеров-нижнеднепровцев, подпольщиков. Там не только револьверы были, но и листовки, прокламации. Ну, мы и решили вас немного обдурить, чтобы опасной болтовни не было. Ведь многие могли головы потерять, если бы жандармы дознались про тайник. Даже клад для вас Илько организовал.

— Значит, его колдовское «слово»…

— Выдумка! Дай сюда твою винтовку. Не тужи! Твой первый выстрел еще впереди!

Вошел железнодорожник, молодой, тот, который ходил следом за начальником станции, и сказал:

— Воинский эшелон подходит. Вам, пока он не уйдет, надо податься с хлопцами куда-нибудь в укромное место.

— Сейчас уйдем…

Дядько Антон повернулся к дежурному:

— Помните, я ухожу только на несколько минут. Мой помощник останется при вас.

— Не беспокойтесь, — ответил дежурный.

Дядько Антон и Юра подошли к поезду. Теперь у него было два паровоза.

— Хороший у вас друг! — сказал Юра о железнодорожнике.

— Это не просто дружба. Это рабочая солидарность, — объяснил дядько Антон. — Ну, счастливого пути, Юр! Успех в ученье! Сейчас для тебя главный фронт — учебный. Помни это и не убегай из гимназии. Обещаешь? Выучишься — тогда будешь помогать народу.

— Обещаю!

— Прощай, командир! Исполню все, как обещал! — Палей крепко пожал руку дядьку Антону и, вскочив на подножку тронувшегося паровоза, засунул пальцы в рот и свистнул.

4

Ехать днем было куда веселее. Юра и Петя, увидев друг друга, так обрадовались, что чуть было не обнялись, но вовремя остановились: что еще за телячьи нежности!.. Их усадили на кусок брезента и дали шинель, чтобы укрываться от угольной пыли. Да разве усидишь? Ни один мальчишка не ехал вот так, на паровозе. А они ехали. И хотя их грудь не перекрещивали пулеметные ленты с патронами, как у Палея, и на поясе не висели гранаты, а за спиной теперь не было винтовок, все равно они оба боевые герои.

Было о чем рассказать! И пусть им бешено завидуют! Эх, жаль, что они обещали никому ничего не говорить…

После того как они, перебивая друг друга, поговорили о своих боевых делах, Петя многозначительно похлопал по брезенту.

— Знаешь, что здесь?

— Уголь?

— Винтовки! Уголь только сверху.

— Врешь!

— Чтоб я не сошел с этого места! Целый тендер винтовок. Пока ждал тебя — разведал.

— Так ведь на следующей станции оружие отбирают кадеты! Найдут и отберут…

— Не успеют. То вже моя справа! — успокоил их кочегар, слышавший этот разговор.

— А как?

— Побачишь!

И Юра увидел. Вместо того чтобы как стрела промчаться мимо станции, на платформе которой суетились офицеры, толпились солдаты с винтовками и сине-красно-белыми повязками на руке, только и ждавшие поезд, чтобы отобрать оружие, паровоз замедлил ход.

— Скорее! Вперед! — закричали Юра и Петя кочегару.

Но он молча прошел мимо них и спрятался на задней железной лесенке. Теперь они видели лишь его кепку.

— Надо скорее! — закричал Юра машинисту.

— А ну цыц! — сердито отозвался тот. И добавил: — Легайте, пацаны, чтобы пули не зацепили!

Мальчики оглянулись. С перрона никто не стрелял. А поезд медленно, но все же двигался и двигался. Вот уже и конец перрона.

«Сейчас рванется вперед!» — обрадовался Юра. Но поезд остановился. Ужас, да и только!

Кепки кочегара не стало видно. К паровозу бежали офицер с наганом в руке и два солдата с винтовками наперевес. На тендер поспешно влезал кочегар.

— Готово! — крикнул он и упал на уголь.

Паровоз дернулся и двинулся вперед. А задний паровоз и вагоны остались на месте.

— Стой! — донесся крик, и над тендером свистнула пуля.

Юра поднял голову посмотреть, но рука кочегара пригнула ее к углю.

— Лежи, дурья голова! Убьют!

Пули свистели, барабанили по тендеру, как дождь по крыше. Юра впервые слышал свист пуль. От этого визга мурашки поползли по спине. Он прижался щекой к углю и лежал бы так долго, но Палей сказал:

— Пронесло! — и засмеялся так, как только он один умел смеяться.

И все засмеялись и заговорили. А паровоз мчался, и на каждой станции ему открывали семафор.

— Когда есть рабочая солидарность, революции — зеленая улица! — сказал Палей.

Глава VI. ИЗГНАНИЕ.

1

В гимназию друзья ехали на трамвае. Молчали.

— Винтовок не брали, — напомнил Юра на остановке. — Пошли гулять за город и заблудились. Ночевали на угольном складе, дядечка пустил.

Идти через кухню или парадным ходом? Храбро пошли парадным. Пансионеры строились на обед. Они сбежали в раздевалку, разделись. И когда мимо проходил их класс, подстроились и заняли свои места за Заворуем.

— Где были? — прошипел тот. — Почему грязные?

Они ответили, как условились.

После обеда Рыжий повел их к инспектору. Матрешка сидел за столом. Увидев их, он встал, всплеснув ручками:

— Что за вид, что за брюки, обувь? Где валялись, где ночевали?..

— Пусть они ответят, почему их шинели вымазаны углем! Как у кочегаров. В пролетарии записались? Это теперь модно… — вмешался Рыжий и добавил: — Надо бы их допрашивать поодиночке.

Юру выслали в коридор, и, пока он ждал, в комнату прошел директор. Через полчаса вышел Петя, красный и заплаканный. Вызвали Юру. Он стал у двери.

— Я не потерплю анархии в моей гимназии! — закричал директор, остановившись перед ним. Руки он держал за спиной и часто приподнимался на носках, его голова вросла в квадратные плечи.

— Я… — начал Юра.

— Молчать! Как стоишь, негодяй! Большевик! Против правопорядка? Распустились! — У директора на боку позванивала шпага. Он почему-то был в парадном мундире.

Юра стоял ни жив ни мертв.

— Никаких оправданий не принимаю! Можешь идти!

— Я больше не буду! Никогда! — громко произнес Юра.

— A-а! Не будешь? Да как ты смел?! Кто подговорил? Назови фамилии! Чистосердечное раскаяние уменьшает вину. Говори! — требовал директор. Лицо его побагровело.

Юра молча стоял, наклонив голову и уставившись глазами в пол.

— Что-о! Заговор молчания! Да ты понимаешь… Нам известны ваши выходки в трамвае! Повязки «Рабочая гвардия». Значит, это были вы?! Бандитизм! Большевики! — Директор, потрясая в воздухе сжатыми кулаками, двинулся на Юру. — Вон из гимназии, вон!

Матрешка забежал вперед и что-то почтительно сказал по-немецки.

— Да-да. Весьма разумно… Пошел вон из комнаты! Одумайся! — вдруг сказал директор. — Даю тебе срок — два часа.

Юра ушел в репетиционный зал. Все его спрашивали. Он отвечал односложно.

Феодосий Терентьевич подозвал его жестом и тихо сказал:

— Вот вам книга. Почитайте! Успокойтесь. Книгу не давайте никому!

Юра развернул перед собой учебник, выдвинул ящик стола, положил в него книгу, чтобы можно было читать, а когда надо — захлопнуть ящик.

«Овод», — прочитал он заголовок. — Почему я должен читать о мухах?» Но все же раскрыл книгу. А потом так увлекся, что совсем забыл, что через два часа его должен вызвать директор. В этот день его не вызвали. Не вызвали и на другой и на третий. За эти дни он «проглотил» всю книгу и даже не раз перечитал наиболее полюбившиеся места. «Три мушкетера», конечно, очень интересно, но неясно, за что они боролись. А вот Овод! Это другое дело!

Возвращая книгу Феодосию Терентьевичу, он не из вежливости, а по-настоящему благодарил.

Тот взял книгу и сказал:

— Не хочу вас огорчать, но нет ли у вас в городе влиятельного знакомого, с мнением которого директор бы посчитался?

Юра назвал было Бродских, но тут же осекся. Потом вспомнил Дмитро Ивановича, но теперь уже Феодосий Терентьевич возразил:

— Директор — член черносотенного Союза Михаила-архангела. Даже партия кадетов для него слишком революционная. Вряд ли его убедит человек столь левых взглядов, как Дмитро Иванович.

Юра вспомнил о Палее, о дядьке Антоне. Ну, это большевики! Их лучше не поминать. Оставался один только папа.

На следующий день во время второго урока Рыжий вызвал Юру из класса и повел к инспектору.

— Здравствуйте, Сагайдак! Садитесь! — Матрешка улыбался и потирал ручки.

Юра осторожно сел на краешек стула и обрадовался — кажется, пронесло.

— Я всегда рад встретиться с отличным учеником, пятерочником. За ваше поведение вам надобно поставить четыре, а я поставил пять! — Матрешка протянул с улыбкой табель за третью четверть.

Юра ничего не понимал: ведь четверть еще не закончилась и им никогда табели не выдавал инспектор. Расточая похвалы, инспектор объяснил ему, что так как родители Сагайдака просрочили взнос платы за право обучения, то Юрию Сагайдаку придется поехать домой.

— Я напишу!

— Нет! Мы уже приняли решение…

— И можно остаться дома до конца пасхи?

— До осени… Вы не понимаете? Объясню. Вы исключены из гимназии за невзнос платы. Пропущенные дни создадут в ваших знаниях непоправимый пробел. Поэтому поезжайте домой, отдыхайте, веселитесь, а уже осенью, когда ваши родители уплатят соответствующий взнос, вернетесь в гимназию.

— Ведь скоро отпустят на лето. Кроме того, я вернусь с деньгами еще до каникул, — продолжал настаивать Юра.

— Пересматривать решение об исключении мы не будем. Мотив единственный — за неуплату. Вот вам железнодорожный билет. Поезжайте сегодня же. Поезд в четыре часа дня… Надеюсь, вы обойдетесь без трамвайных эксцессов и не будете «грабить буржуев», — уже без всякой «сладости» добавил инспектор.

Когда Юра спустился в раздевалку, там появился Рыжий. Он приблизился к Юре, молча снял с его головы фуражку и, поджав в странной улыбке губы, вырвал «с мясом» гимназический герб с околыша. Так же молча он вновь напялил фуражку по самые уши на Юрину голову. На голубом сукне околыша темнела некрасивая, взлохмаченная дырка.

2

Юра приехал на вокзал за два часа до отхода поезда. Он ходил по перрону, смотрел на проходившие поезда, спешащую толпу и думал.

Директор, инспектор, Гога и его компания, Заворуй… Ну их всех к черту! Но Петя (у которого, к счастью, нашелся влиятельный заступник), Феодосий Терентьевич, дядько Антон, Дмитро Иванович, Семен, Палей. Как же теперь без них? Жалко и грустно.

«Тебя, бандюгу, выперли под благовидным предлогом! — вспомнил Юра сказанные сквозь зубы прощальные слова Гоги. — В трамвае ты неучтиво обошелся с управляющим банком. Он написал о двух гимназистах-бандитах. Гимназическую шинель осквернил красной повязкой. Оружие воруешь? Большевикам служишь, гадина!..».

Юра ничего не ответил, повернулся к нему спиной.

На улице Юра, тащась с неуклюжей корзинкой, видел много калек солдат. Они просили милостыню, а мимо на лихачах катили спекулянты с раскрашенными женщинами. И он подумал: «Вот таких Гога защищает от рабочей гвардии». На тендере дружинники много говорили о спекулянтах и богачах, нажившихся на войне.

Потом Юра ходил по перрону, невесело поглядывая по сторонам. Вдруг он остановился. Навстречу шла девушка под руку с двумя прапорщиками. Их было двое — молоденьких, безусых. Один прижимал к себе левую руку девушки, другой — правую. Прапорщики были явно навеселе. Юра смотрел, не веря глазам. Девушка тоже посмотрела на него. На мгновение она смутилась, инстинктивно кивнула ему.

Испуганный, он не ответил и прошел дальше. Повернул назад. Опять она со своими спутниками шла навстречу. Сейчас она еще громче смеялась и кокетничала еще более вызывающе.

Это была Ирка. Ира — черная пантера!.. Как выросла! Куда она едет с пьяными? Как ей не стыдно в ее пятнадцать лет? Она ведь только на три года старше Юры… О, как он осуждал ее в душе! А прапорщики, проходя мимо, насмешливо поглядывали на него. Наверное, Ирка наболтала. Ну и пусть. Он презирает их… «Развратница!» — решительно осудил Юра.

Чтобы больше с ними не встречаться, Юра вошел в зал. Он был забит солдатами с винтовками, солдатами-ранеными, бабами с мешками. Здесь Юра услышал новое слово — «мешочники». У касс толпился народ. Но ему что, билет есть.

И тут Юра встретил Сашку Евтюхова и его сестру Таю, уже отпущенных на пасху. Все они обрадовались друг другу. Сашка говорил теперь настоящим дьяконским басом и уже знал теперешние вокзальные «порядки». Он повел на перрон, потом под вагонами на второй путь, на третий, на четвертый и здесь нашел поезд, в который лезли солдаты и мешочники. Ехать приходилось уже не во втором классе, а в товарном вагоне — в теплушке. Да и в этот вагон попали с трудом.

До Эрастовки еле доехали. Поезд едва тащился, подолгу стоял на каждой станции. Перед отъездом Юра, по совету Феодосия Терентьевича, послал домой телеграмму, но приехали они на вторые сутки. Поэтому со станции пришлось идти пешком. Впрочем, нести на плече полупустую корзинку было не так уж тяжело.

Он вбежал на знакомое крыльцо, рванул дверь — заперта. Позвонил — открыла незнакомая женщина и спросила:

— Вам кого?

— Я — домой!

— А вы кто?

— Юра!

— Какой Юра?

— Как — какой? Юра Сагайдак!

— Ваша мама теперь живет не здесь, а там, где бухгалтер.

— Почему?

— А это вы их спросите. — Женщина закрыла дверь.

«Вот так номер!» — припомнил Юра слова, услышанные в вагоне. А если и там их нет?

Но «там» его встретили и мама, и Оксана.

— А папа где? — спросил Юра, расцеловавшись с обеими.

Но мама почему-то не ответила. Закрыв дверь, она, обняв Юру за плечи, повела его в комнаты.

Мама, Оксана, Юра сидели в столовой. В их новой квартире было всего две комнаты — эта и другая, в которой спали мама и Оксана. Кровать Юры стояла здесь же, по ту сторону обеденного стола, у буфета. Кухарки Ариши теперь не было.

Мама сидела рядом и тихо гладила Юрину голову. Он этого не любил, и мама уже давно так не ласкала его. Но сейчас она, наверное, забыла об этом. И Юра не отвел мамину легкую, теплую руку. Теперь ее прикосновение было так приятно, необходимо… Какой-то комок сжимал Юрино горло, никак не удавалось его проглотить. И ресницы стали влажными…

— Когда здесь узнали о революции в Петрограде, я просила его быть осторожнее, — рассказывала мать об отце, — просила не выступать с политическими речами перед народом. Не его это дело. И еще неизвестно, чем эта революция кончится… Но ты знаешь, если он что-нибудь задумал, его не переубедишь. От него и в тебе такое же упорство сидит… — И она нежно взъерошила волосы сына.

— А за какую партию папа выступал? — спросил Юра, считая себя теперь докой в политических тонкостях. Еще бы! Он столько наслышался и навидался за эти месяцы.

Мать удивленно взглянула на сына.

— Видишь ли… Он всегда держался левых взглядов: презирал черносотенцев, возмущался бесправием народа, тупостью и произволом царских властей. Он сочувствовал передовым идеям, помогал революционерам, даже прятал их. Но сам он человек умеренного склада, весь ушел в свою агрономию. Не в его натуре политическая борьба. В нашей семье хватит двух горячих голов — дяди Яши и тети Оли… А наш папа старается, как агроном, просвещать народ и так бороться с отсталостью деревни и народной нищетой. Но в феврале я не узнала папу. По три раза в день выступал он на селянских сходах перед церковью.

— Он как, на бочке стоял или с брички выступал? — поинтересовался Юра и про себя подумал: «Эх, вот бы мне рядом с ним стоять, с винтовкой и «лимонкой» на поясе!».

— Он с церковной паперти говорил, — продолжала мама, улыбнувшись. — Поздравлял селян с долгожданной революцией, свергнувшей гнилой царский режим. Теперь, когда народ свободной России сам будет управлять, говорил отец, надо прежде всего подумать о справедливом и разумном распределении земли — главного народного богатства. Его из толпы каждый раз спрашивали о земле. И он отвечал, что к земле присосались тунеядцы, что должна она принадлежать только тем, кто работает на ней. Бывший раб царей и помещиков должен стать хозяином земли и работать на ней умно, грамотно. Ну, его слишком прямо поняли… Через несколько дней селяне поехали делить землю Бродских, Бергов, Лавровых и других помещиков. Черкесы и офицеры, гостившие у помещиков, набросились на крестьян, началось кровопролитие. Два черкеса и трое крестьян были убиты. Тебе эти подробности ни к чему. Бродские и другие помещики стали угрожать отцу, пожаловались комиссару Временного правительства, будто бы агроном Сагайдак подстрекает народ к разбою. Отец, чтобы избежать неприятностей, уехал.

— Куда?

— В Полтаву. Ты ведь знаешь, бабушка умерла… А потом еще куда-то…

— Он приедет?

— Сюда навряд ли. Здесь уже вместо него другой директор училища. Папа пишет, что временно работает, очень занят… Возможно, он приедет летом к нам в Судак отдохнуть.

— Значит, мы едем в Крым?

— Он так решил. Ждем только конца твоего учебного года. Это май.

— Я могу ехать хоть сейчас! — выпалил Юра.

— Что значит «хоть сейчас»? — удивилась мать.

Юре очень не хотелось огорчать ее, но все равно придется, этого ведь не избежишь. И он обо всем рассказал.

— Это ужасно! Тебя исключили из гимназии?! Юрочка, такое страшно даже вслух произнести… Что же ты наделал? Как я об этом отцу напишу? И так — беда за бедой… — Она горестно замолчала.

Юра не шевелился и уставился глазами на кончики ботинок.

— Это ужасно! — повторила мать. — Но, может быть, к лучшему! От меня требуют освободить квартиру. В Судак без тебя ехать невозможно. Тебе одному туда не добраться в эти времена.

— Так сейчас поедем! — снова встрепенулся Юра.

Мама притянула к себе его голову, прижала к груди и тихо заплакала. Юра будто одеревенел и даже не пытался отстраниться.

Через полчаса он уже вовсю уплетал вареную картошку и расспрашивал о друзьях. Тимиш работает на конюшне. Шир-хан-Кувшинский теперь директор училища. «Ах вот почему маму так притесняют!» От дяди Яши давно не было писем. Тетя Галя с Ниной в Полтаве. А тетя Оля прислала восторженную телеграмму, поздравляет с революцией, хочет приехать, но как это сделать? Немецкие подводные лодки топят все пароходы, даже пассажирские. Ужас какой-то!

3

Юра и Тимиш долго тискали друг другу руки, чтобы «пережать». Никто не уступил. Признали ничью. Пошли в конюшню. В пустом стойле уселись на тюки прессованного сена. Тимиш рассказывал:

— Илько все еще на войне. Не пишет. Чи жив, чи убит — неизвестно… В конюшне командует старик Прокоп Федорович. Я езжу иногда вместо него на козлах фаэтона, помогаю ходить за конями. Село гудит. В особенности с тех пор, как Петр Зиновьевич сказал: «Земля — богатство народное — должна принадлежать тем, кто на ней работает». Селяне всей громадой забрали землю и скот у помещиков. Поделили. Посеяли. Теперь спорят с Бродским. Старый пан кричит: «Вы землю мою украли, воры, грабители! Хоть заплатите!» А наши не хотят платить. И правильно: тут матрос с Севастополя приезжал, говорил: «Не вы у помещиков, а помещики и цари у вас украли землю дедов и прадедов. Бродские и Берги с вашей земли миллионы нажили. А селяне работали на ней за голодную копейку». Батька твой, Петр Зиновьевич, тоже говорил: «По-хозяйски, граждане, владейте землей. Помещиков, говорил, палить не надо. И скотину ихнюю базарить не надо! А треба по-умному. У вас плохой скот, беспородный, а треба, чтобы на селе были кони как кони, тяжеловозы, помесь с арденами и першеронами. И чтобы у селян был не серый скот, а у каждого — симменталы, овцы-мериносы, куры породистые и чтобы кормили скот по рациону. А у Бродских жеребцов и быков на племя нужно забрать, не убивать. И на полях чтоб был севооборот с пустым паром, без него в засушливом степу нельзя». Разумно, сердечно говорил, только потом пришлось ему уехать. А громада уже без него решила, кому и сколько давать помещичьей земли. Тут учинилось такое, что не рассказать! Куркули-богатеи кричат: «Землю давать только настоящим хозяевам, а беспорточным лодырям, незаможным селянам не надо. У них и коней нема, и чем засеять нема, и людей нема — на фронте уси. А мы, в крайнем разе, батраков подрядим». А незаможники кричат: «Мы коней, и плуги, и бороны на пожив у Бродского отберем!» — «А що вы за паны, — кричат куркули, — що себе все возьмете? А нам?» — «Вам дулю под нос. У вас и так есть!» — кричат солдаты, що приехали на побывку, и дезики.

— Кто-кто?

— Дезики. Ну, дезертиры. Сейчас и не поймешь, кто — кто. А тут один как крикнет: «На всех хватит! Добра много! Бери, грабь, кто сколько ухватит! Не жалко!» Ну и побежали навыпередки! А там черкесы. Только у солдат с фронта тоже винтовки. Началась стрельба. Так наших же сила! Ни старого Бродского, ни молодых не тронули, а машины, коней, скот, зерно взяли. Ну, попалили немного, для страха. А землю поделили. Теперь у нас с мамкой три десятины! И конь есть. Приехала з городу милиция, Бродский позвал. «Никаких штоб беспорядков! — говорят. — Вертайте все!» А как мы спасали твоего батька, ты уже знаешь?

— Спасали? — удивился Юра. — Мама говорила, что он просто уехал.

— Так ты ничего не знаешь?

— Он же сам уехал, на другую работу…

Тимиш свистнул и сказал:

— Ну, слухай! Наши Бродских не трогали, но и не выпускали. А старый пан, хитрый бес, послал своего управителя в Екатеринослав. И приехали всякие на халабудах скупать у него старые вещи. Он, Бродский, подстриг бороду, чтобы была клином, как у Янкеля, надел лапсердак, залез в халабуду и уехал. От хитрюга, иродова душа! А потом ночью — милиция. Селян не пороли, а так, по-хорошему отобрали панский скот и плуги… Но у тех, кто очень кричал, были такие из фронтовиков, у того не взяли. «Пользуйся, говорят, и помни доброту Бродского». Вот и у меня земля осталась. И конь остался. Это потому, что дядька Василь на них с костылем и бомбой. «Всех разнесу!» — кричит. Вот к нам и не сунулись. Землей, сказали, пользуйтесь, ладно, засевайте, а только кто урожай на ней собирать будет, то неизвестно… Так вот ночью прибегает один наш, Петро, служит конюхом у Бродского, и говорит: «Ганна почула — ты знаешь Ганну, она у Бродских служила? — так от Ганна подслухала, что паны посылают этой ночью милиционеров заарестовать Петра Зиновьевича, а по дороге на станцию убьют.

— Как — убьют?

— С винтовки. При перестрелке. Переодетые черкесы подкараулят и, будто хотят отбить Петра Зиновьевича, нападут на милиционеров и застрелят его.

— Ты это серьезно говоришь?

— Та ты шо? Ну, рассказал мне Петро про это. Шо делать? Не поверит мне Петр Зиновьевич. Побежал до наших на село. Пошли до него — так и так. Так вин даже им не поверил. Говорит: «Хоть они и паны и помещики, а на такую подлость не способны. Не верю!» — «А вы, Петр Зиновьевич, — говорят ему, — из дома на ночь уходите и заховайтесь. Посмотрим, чи то правда, чи неправда». Только наши не пустили его идти к учителям и на село, а чтоб шел на конюшню. Там я Орлика заседлал на всякий случай, чтобы, как и дядько Антон, Петр Зиновьевич ускакал.

— А разве дядько Антон ускакал на Орлике?

— А як же! Тогда Петр Зиновьевич велел Ильку дать ему Орлика, и дядько Антон оставил его в Верховце у знакомого. Потом Илько поехал и привел.

Юре припомнилась загадочная история исчезновения дядька Антона.

— Ну и как?

— Прискакали милиционеры ночью. Пятеро. Верховые. И с коляской. А Петра Зиновьевича нет. Они туда, они сюда! Нигде нет. Ищут всюду. Где он? А Юлия Платоновна объясняет: «Он мне не сказал, сел в экипаж и куда-то уехал». А я сей минуту на конюшню и говорю: «Петр Зиновьевич, спасайтесь, пока не поздно. Придут на конюшню вас шукать». Петр Зиновьевич поскакал на Орлике, а рядом я, на Весталке. Доехали до Верховцева, а там он сел на поезд. Спасибо мне сказал, поцеловал и говорит: «Увидишь Юлию Платоновну, передай, что все будет хорошо!».

— Да, мама говорит, что в Полтаве он был и уехал… А знаешь? Антон в Екатеринославе. Я его сам видел.

— Да что ты?

— Честное слово! Мы с ним винтовки в эшелонах реквизировали.

— Брешешь!

— Чтоб мне провалиться! Он командир всей рабочей гвардии. И железной дорогой командует, паровозы куда хочешь отправляет, ей-богу! Я сам на паровозе ехал, с собственной трехлинейкой. Ух, и оружия мы взяли — целый тендер! Я тебе потом все расскажу…

Тимиш слушал в оба уха. Изумленный, он и верил и не верил приятелю.

— Юр, значит, ты большевик? С дядьком Антоном?

— Ага, рабочегвардеец из десятка Палея. Только еще не совсем. Дядько Антон нас с Петей потом назад в гимназию отправил. Учиться велел, чтобы все понять насчет партий.

— Ну, вот это брехня! — возразил Тимиш. — А что тут понимать? Чтобы большевиком быть, в гимназиях учиться не треба.

Юра замолчал. Потом попытался объяснить:

— Насчет партий я раньше не понимал. Слушал, слушал ораторов на площади… Ну, как тут поймешь, когда все кричат, что они за свободу и народ: и кадеты, и эсеры, и анархисты, и меньшевики, какие-то там трудовики, самостийные украинцы… Я раньше думал, что кадеты — это партия кадетского корпуса, а анархисты — гимназическая партия, против буквы «ять», латинского языка и всяких строгостей. Ну, подумал я, буду анархистом-запорожцем. Анархистом — потому что гимназист, а запорожцем — потому что они все время воюют. Интересно!

— Ну и дурак! Ох, и дурень!

— А ты не ругайся, умник! — рассердился Юра. — Я сам теперь поумнел. Мне дядя Палей, когда на паровозе обратно ехали, объяснял, кто такие кадеты, кто анархисты… А вот большевики — они за правду! И газета их так называется — «Правда»! Поэтому и дядько Антон командует рабочей гвардией… А ты, Тимиш, какой партии?

— Я? Селянской партии. Земля для нас — самое главное. За землю и волю! Чтоб землю помещиков — крестьянам. И чтобы она куркулям не досталась. Дядя Василь и тот матрос говорили: «Смотрите, громада, шоб заместо панов вам на шею куркули не сели». Знаешь, Юр, какие они жадные змеюки? Ради копейки мать родную продадут, на убийство пойдут. У нас куркуль Пятипайло, что скотом торговал, брата родного под тюрьму подвел, шоб землю его заграбастать. А прошлый месяц стал скупать у людей быков и коней, что у Бродского взяли. Шестьдесят коней себе привел. А потом поставил три ведра водки селянам и кричит: «Я, люди добрые, теперь большим хозяином буду! Свобода! Вы землю Бродского, что поделили, мне продавайте, не обижу, пейте мою горилку!» От так… Ну, а насчет партий и я кое-чего разумею. И до нас ораторы приезжали, говорили: кадеты — то партия буржуев, анархисты — против всякого порядка и чтоб законов не было. Вот эсеры — то крестьянская партия — даст землю крестьянам. Эсдеки, большевики и меньшевики — то городская, рабочая партия — даст фабрики рабочим. Только чего-то я не пойму — все наши в эсеры подались: и Пятипайло, и незаможний Яшенко, что у него батрачил… Вот матрос и смеялся: «Дурни, и вовк и овца у вас в одном стойле!..».

Тимиш вздохнул, вопросительно посмотрел на Юру и добавил, усмехнувшись:

— Ну, раз земля для нас главное, то и оборонять силой треба. А от кого, то еще поглядим, так сказал дядя Василь. А раз силой, значит, и оружие треба. Ты вот в эшелонах оружие для рабочих собирал. Я тоже не зевал.

— Как? — насторожился Юра.

— Тебе покажу. Помогай!

В стойле, где они сидели на сене, возвышалась прислоненная к стене тяжелая высокая лестница. Они отвалили ее от стены и приставили верхним концом к раме чердачного люка. Потом влезли по лестнице. Тимиш откинул крышку люка, и оба очутились на сеновале над конюшней. Тимиш скользнул вдоль стены куда-то под сено и сейчас же вынырнул обратно. В руке у него был револьвер… То есть винтовка… Нет, это была не винтовка!..

— Что это? — спросил Юра.

— Обрез! — гордо ответил Тимиш, подавая оружие.

— Первый раз вижу такое.

— Была солдатская винтовка, отпилили кусок ствола, половину приклада — и стал короткий обрез. Куда мне с винтовкой? Заметят. Не у меня одного есть обрез…

Юра взял обрез, увидел ржавчину на стволе, на затворе и возмутился.

— Разве можно так безобразно обращаться с боевым оружием! У нас бы за такое голову оторвали.

— А разве в гимназии есть винтовки?

— Ага, для военного обучения. У нас из-за них такое было! Потом расскажу…

Юра вынул затвор, заглянул в ствол.

— Слушай, да ты же ни разу не чистил ствол!

— А надо чистить?

— Обязательно! И смазывать. Я тебе покажу. Где шомпол?

— Шомпола нет… Нет, есть. Сейчас принесу.

Тимиш полез по лестнице вниз.

— И еще керосина и масла для смазки принеси! Возьми машинного. И пакли или тряпок.

Тимиш вернулся с бутылкой керосина, кучей тряпок и машинным маслом.

— Смотри!

Юра обеими руками растянул затвор, свернул набок и отделил боевую личинку.

— Сломал? — испугался Тимиш.

— Учись разбирать затвор, тетя! — весело сказал Юра, чувствуя свое превосходство.

Они керосином отчистили затвор от ржавчины, тщательно вытерли, смазали маслом, собрали и принялись за ствол.

Сквозь затянутое паутиной небольшое окошко пробивались лучи солнца. Юра чистил шомполом дуло обреза и думал о предстоящей поездке в Крым.

— Слушай, Тимиш! А зачем тебе этот… обрез. — Юра еще не мог привыкнуть к новому названию. — Отдай мне.

— Ишь, захотел! А если паны начнут отбирать у нас землю, худобу, овечек!

— Будете стрелять?

— А шо? Чи подставлять спину под нагайки стражников или милиции Бродского? У нас тут гарная компания. Боевые хлопцы. — Помолчав, Тимиш добавил: — У меня еще кое-что есть. — Он снова нырнул за сено и вернулся с ручной гранатой-«бутылкой». — Только я не знаю, как с ней… — предупредил он Юру.

— А я знаю.

— А ты не бре?

— Нет! Старшеклассников учили, и я научился. Вот эта штучка — запал. А это — предохранитель. Смотри! — Юра отодвинул заслонку и вынул запал. — А теперь смотри!

Он отвернул предохранитель и бросил бомбу на пол. Что-то щелкнуло. Тимиш схватился за голову.

— Все! — победно сказал Юра.

Подняв гранату, он объяснил, как вставлять запал, как действовать предохранителем.

— Все-таки в гимназии тебя кое-чему научили! — восхищенно сказал Тимиш. — А теперь спустимся вниз, и ты мне расскажешь про дядька Антона, как он там.

Но рассказать не удалось.

4

Прибежала взлохмаченная дивчина и запричитала:

— Запрягай, Христа ради, коня, поедешь до колодца! Там пленного Гиляка утопили!

— Скорее выкатывай «беду»! — крикнул Тимиш и побежал к коням.

Юра поспешил в сарай. Почти все, как прежде. Вот большой фаэтон. Маленький фаэтон. Вот и двухколесная «беда». Он открыл ворота сарая и выкатил «беду».

Тимиш уже вел Стрелку с хомутом на шее. Подвели, быстро запрягли. Стрелку гнали галопом.

— Наши дивчата увидели, — рассказывала девушка. — Ссорятся четыре пленных коло криницы. Ну и нехай себе ссорятся. Их дело. А потом смотрят — их уже трое. Двое бегут в училище, а третий — в сад. Прямо на нас. А как увидел нас, так в сторону. Мы до колодца. Глянули. А там чоловик. Голова с воды торчит, а руки за стенки чепляются. Я побежала до конторы, а новый директор говорит: «Он уж наверно утоп. Нехай перевезут в конюшню и положат на солому в свободный денник. Я сообщу кому надо. Если помер — сделают вскрытие, а до тех пор не трогайте».

— Эх, — с досадой в голосе сказал Тимиш, — говорил мне Вацлав Гиляк: «Побачишь, где-нибудь этот шваб Отто Пупхе — помнишь, был здесь такой толстый немец — обязательно меня убьет».

— Помню, помню Отто Пупхе, — сказал Юра. — Он еще в самом начале ссорился с Вацлавом.

— Э, то ще за ссоры! Сейчас одни пленные за кайзера, другие за ихнюю революцию. С ножами друг на друга лезут. А тот Пупхе самая вредная сволочь. Он помогал милиции отбирать у селян скотину Бродского.

Юра вдруг вспомнил убитого на перроне Омельченко, над которым он плакал. А вот теперь Гиляк…

На дороге, ссутулясь, стоял Кувшинский. Он поднял руку. И Тимиш остановил лошадь. Шир-хан молча сел в «беду», вытолкал на дорогу дивчину и крикнул:

— Погоняй!

На Юру не обратил внимания, будто и не видел его.

«Беда» подкатила к колодцу, вокруг которого толпились мальчишки и девушки.

Кувшинский надел пенсне и заглянул в колодец.

— Готов! — сказал он. Потом нетерпеливо посмотрел на дорогу. — Я съезжу, еще раз протелефонирую, чтобы выслали людей вытащить тело.

Он сел в повозку, взял в руки вожжи и уехал, так и не сказав Юре ни слова.

— Я полезу! — сказал Тимиш. — А ты, Юра, командуй спуском.

Дивчата наперебой закричали:

— Утопнешь! Не лезь! Ой, лышенько!..

Но Тимиш сел на сруб, подтянул трехведерную бадью к краю, осторожно спустил в нее ноги и взялся за толстую веревку.

— Опускайте потихоньку! — сказал он. — А ты, Юр, смотри за мной и слушай. Спускайте тихо. Колодец глубокий.

Три дивчины медленно вращали железную ручку, веревка неслышно сматывалась с деревянного барабана.

— Стой! — крикнул Тимиш.

— Стой! — повторил Юра.

Бадья остановилась над самым телом Вацлава и заслонила его.

— Он еще живой!.. — гулко донесся голос Тимиша из глубины. — Спустите ниже… Еще!.. Кидайте веревку, там на земле лежит! Вацлав еще живой! Я привяжу его к бадье, и вы тяните, когда команду дам. А потом спустите бадью за мной.

— Ой, лышенько! Та ты же утопнешь!

— Тащите!

Это было нелегко, но они вытащили бадью, в которой лежало почти вдвое перегнутое тело Вацлава. Самым трудным было извлечь его из бадьи: чуть-чуть не уронили снова в колодец, чуть-чуть не упустили бадью на голову Тимиша… Наконец Вацлава перетащили через край сруба, уложили на землю. Глаза у него были закрыты. Лицо белое-белое, губы синие.

— Помер! — сказал кто-то.

Страшась, Юра прикоснулся к худой руке, как это делала тетя Галя. Пульс бился еле-еле.

Снизу донесся призывный крик. Спустили бадью и вытащили Тимиша.

Вдвоем они стали растирать Вацлава. У него была ножевая рана в грудь, возле плеча. Кровь выступала слабо, будто вся вытекла.

— Надо перевязать, — сказал Тимиш и разорвал рубашку.

Они перевязали рану.

Когда приехал Кувшинский с двумя рабочими, Вацлав уже открыл глаза, только говорить не мог. Шир-хан поморщился, услышав о том, как вытаскивали Вацлава.

— Не было печали!.. — проворчал он. — По мне, так пусть они хоть все перережут друг друга. А Пупхе. — человек порядка… Сначала отвези меня в контору, а потом… — И он снова поморщился.

Вацлава отвезли в больничную комнату при училище. Когда фельдшерица дала ему чего-то выпить, перебинтовала грудь и согрела грелкой ноги, Вацлав прошептал:

— Юр, ты?.. Приихав? А… я… погано… Меня шваб Пупхе… Добрая у вас революция! От у нас бы так…

— Я тоже за революцию! — сказал Юра, держа раненого за худую, желтую руку.

Вскоре все окрестные помещики покинули свои имения. Украинская деревня бурлила, крестьяне захватывали помещичьи земли, скот, усадьбы. Народный гнев был грозен. Кое-где происходили вооруженные столкновения крестьян с отрядами милиции Временного правительства, набранной из юнкеров, буржуазных студентов и гимназистов-старшеклассников. Но говорливые комиссары Временного правительства и их отряды, к помощи которых взывали помещики, были бессильны «восстановить правопорядок».

Бродские уехали в Алушту. Берги и семья графа Берниста — в Судак. В Крыму у них были тысячи десятин земли, богатые виноградники.