Глава пятая. КАРАВАН.

По возвращении предполагаемой экспедиции решено было, как сообщал об этом Шаллер собранию в казино, возобновить работы, что позволило бы надеяться, что воды залива наконец-то, по уничтожении порога Габеса, получат доступ внутрь страны через новый канал. Необходимо было, однако, прежде всего произвести на месте осмотр прежних работ, а для этого признано было наиболее соответствующим пройти по всей этой части Джерида, следуя по намеченным уже работам: первого канала — вплоть до впадения его в шотт Рарза; второго канала — вплоть до впадения его из шотта Рарза в шотт Мельрир, через шотты меньшего значения, их разделяющие, а затем обойти вокруг последнего, соединившись предварительно с артелью рабочих, набранных в Бискре; далее — наметить расположение портов на будущем Сахарском море. Образовалось новое акционерное общество, правление которого обосновалось в Париже, как для эксплуатации двух с половиной миллионов гектаров земли, отчужденных Франко-иностранному обществу, так и на случай возможности приобретения произведенных прежним Обществом работ и оставшегося в большом количестве строительного инвентаря. Выпущенные новым обществом акции и облигации встречены были публикой сочувственно и котировались на бирже высоко, что вполне соответствовало тому значению в финансовых кругах, которым пользовались люди, стоящие во главе предприятия.

Таким образом, судьба предприятия, одного из самых важных в первой половине XX века, казалась во всех отношениях обеспеченной.

Должность главного инженера нового общества занимал докладчик, представивший собранию историческую справку о всех работах, произведенных до него. Под его руководством должна была состояться и экспедиция, предложенная для фактического установления состояния произведенных ранее работ на месте.

Шаллеру было в то время сорок лет. Он был среднего роста, с большой головой, с коротко остриженными волосами, с рыжевато-желтыми усами, плотно сжатым ртом, с тонкими губами, с быстрыми и чрезвычайно проницательными глазами.

Широкоплечий, крепко сложенный, с выпуклой грудной клеткой, в которой легкие превосходно действовали, подобно паровой машине высокого давления, в обширном, хорошо проветренном помещении, — все это в совокупности указывало на редкий по силе и выносливости организм. Душевный склад Шаллера находился в совершенном соответствии с физическим. Выпущенный в числе первых из Института Гражданских инженеров, он с первых же шагов практической деятельности обратил на себя внимание.

Редко, впрочем, возможно было бы встретить человека с более положительным складом ума, способным лишь к обдуманному, методическому, математическому, если дозволено будет употребить подобное определение, образу действий. Неспособный увлекаться призрачными идеями, он рассчитывал в каждом деле сочетание благоприятных и неблагоприятных обстоятельств с точностью, «доведенной до десятой цифры десятичной дроби», как принято было выражаться про него. Всякое жизненное явление определялось им в цифрах, получало соответствующее выражение в уравнениях. Это был человек-цифра, человек-алгебра, на которого была возложена задача доведения до благополучного исхода работ по образованию внутреннего моря Сахары. В довершение всего, раз Шаллер признавал, после спокойного и тщательного изучения, проект капитана Рудера исполнимым, то проект этот действительно мог быть осуществлен.

«Раз Шаллер участвует в деле, оно должно быть надежно», — заявляли те, которым он лично был известен, и все предвещало, что люди эти не ошибались.

Шаллер пожелал лично обследовать площадь будущего моря, удостовериться в том, что не существовало препятствий к проходу воды в первом канале вплоть до Рарзы, и во втором вплоть до Мельрира, а также разузнать, в каком состоянии находились откосы и берега этих каналов, которые должны были принять водяную массу в двадцать восемь миллиардов тонн.

Так как личный состав будущих сотрудников его должен был заключать в себе людей, состоявших на службе у прежнего общества и в то же время инженеров и подрядчиков, вновь приглашенных только что образовавшимся обществом, то во избежание возможных в будущем осложнений при распределении должностей главный инженер предпочел не приглашать с собой в предстоящую экспедицию ни одного представителя из состава будущих сотрудников его в то время еще не организованного предприятия.

Сопровождал его один лишь лакей, скорее камердинер, а еще правильнее денщик, ибо, не будь он штатским, он вполне подошел бы к такому названию. Точный, методичный, что называется, «военная косточка», хотя никогда не состоявший в рядах войск, Франсуа в полной мере представлял собой тип нужного его господину человека.

Обладая хорошим здоровьем, он, не жалуясь, переносил самую тяжелую обстановку, в которой не раз приходилось ему находиться в продолжение десятилетнего своего служения у инженера. Он был неразговорчив, но, будучи скуп на слова, не проявлял, однако, того же самого в отношении мыслей в голове. Словом, это был в полном смысле умный человек, которого Шаллер ценил, как ценил бы точный инструмент. Трезвый, скромный, чистоплотный, он не в состоянии был бы пропустить сутки, чтобы не побриться, и никогда не отпускал ни бакенбардов, ни усов. Никогда, даже при самых трудных обстоятельствах, он не пропускал этой ежедневной операции бритья.

Само собой разумеется, организованная главным инженером французского общества экспедиция должна была осуществляться при соблюдении всех мер предосторожности. Шаллер проявил бы крайнюю неосмотрительность, если бы пустился через Джерид в сопровождении одного лишь Франсуа. Сторожевые посты, устроенные прежним обществом, были редки, разбросаны, весьма плохо или вовсе не охраняемы. Военные же посты, когда-то существовавшие, упразднены были уже много лет тому назад. Слишком свежа была еще память о нападениях Хаджара и его шайки, чтобы возможно было забыть о них, а грозный вождь, задержанный и заточенный, как раз только что бежал, уйдя от заслуженной им казни, которая освободила бы от него страну. Нельзя было не предвидеть возвращения его в скором времени к прежнему разбойничему ремеслу. К тому же обстоятельства удачно складывались для него в настоящее время. Ошибочно было бы предполагать, что южные арабы Алжирской области и Туниса, а главным образом оседлые и кочевники Джерида, подчинялись бы без протеста осуществлению проекта капитана Рудера, влекущего за собой уничтожение многих оазисов Рарзы и Мельрира. Их не удовлетворяло даже возмещение убытков владельцам оазисов. Несомненно, будут затронуты материальные интересы некоторых владельцев, которые питали жгучую ненависть к представителям предприятия при одной лишь мысли, что плодородные «туалы» их должны были в непродолжительном времени исчезнуть под водой, которая появится из Малого Сырта. В настоящее время к племенам, недовольным новыми порядками, стеснительными для их жизненного обихода, прибавлялись еще туареги, всегда готовые возвратиться к полной приключений прежней своей жизни грабителей караванов. Что станется с ними, когда будут уничтожены дороги, пролегающие ныне между себхами и шоттами, когда торговый обмен не будет уже производиться через посредство «кафил», передвигающихся с незапамятных времен по пустыне, по направлениям к Бискре, Туггурту и Габесу? Взамен их для перевозки грузов к югу от горной цепи Аурес появится целая флотилия шхун, шебек, гартан, бригов и трехмачтовых судов, парусных и паровых, а также целая «бахария», флот туземных судов? И каким образом дерзнут туареги совершать нападения на них? Все это равносильно было полному и весьма скорому разорению всех племен, живущих разбоем и грабежом.

Легко понять, что в подобных условиях среди этого замкнутого населения происходило глухое брожение. Имамы прямо призывали к восстанию. Несколько раз уже арабы-рабочие, участвовавшие в прорытии канала, подвергались нападению, и пришлось вызывать войска для их защиты.

«По какому праву хотят чужеземцы обратить в море наши оазисы и равнины? На каком основании дерзают они изменять создание природы? Разве Средиземное море не достаточно обширно, чтобы они пытались присоединить к нему еще всю площадь наших шоттов? Пусть руми плавают по нему сколько хотят, но мы всегда жили на твердой земле, и Джерид предназначен для прохода караванов, а отнюдь не судов! Необходимо истребить иноземцев, пока они еще не потопили земли нашей, земли предков наших, разливом моря».

Это постоянно усиливающееся возбуждение имело немалое значение в разорении Франко-иностранного общества. Впоследствии казалось, что возбуждение это несколько улеглось; тем не менее завоевание пустыни морем продолжало по-прежнему, наподобие призрака, тревожить умы населения Джерида. Туареги со времени перекочевки их к югу от Арада, а также хаджи — возвратившиеся из Мекки паломники — объясняли потерю независимости магометан в Египте исключительно лишь как следствие прорытия Суэцского канала. Все оставленные приспособления, постройки, фантастические машины вроде огромных землечерпалок, с необычайными рычагами, наподобие рук исполинов-землекопов, которые сравнивали с гигантскими земноводными спрутами, — все это облечено было в сказочную форму во всех устных передачах местных импровизаторов, для которых всегда находились жадно внимающие слушатели, среди народа, создавшего «Тысячу и одну ночь».

Все эти россказни поддерживали в умах туземцев гнетущую их мысль завоевания суши морем и не давали заглохнуть старым воспоминаниям.

Таким образом, после всех приведенных разъяснений совершенно понятным делается участие Хаджара в предшествовавшее заключению его в тюрьму время вместе с единомышленниками в различных нападениях, вплоть до того времени, к которому относится эта повесть.

Итак, экспедиция инженера должна была выступить и совершаться под охраной отряда спахисов. Отряд этот был под началом капитана Ардигана и лейтенанта Вильетта, и трудно было бы сделать более удачное назначение, чем выбрав этих двух офицеров, знакомых с югом и руководивших экспедицией против Хаджара и его шайки.

Капитан Ардиган был в то время в полном расцвете физических сил, — ему едва минуло тридцать два года: это был человек даровитый, смелый, но вместе с тем осторожный, привычный к тяжелому африканскому климату, донельзя выносливый, что он неоднократно и доказывал, участвуя в различных экспедициях. Это был офицер в наиболее полном значении этого слова, военный душой, не признававший иного ремесла на этом свете, кроме ремесла солдата. К тому же он был холост и даже не имел близких родственников; полк заменял ему семью, а товарищи — братьев. В полку не только уважали его, но и любили, а что касается подчиненных, то все они до последнего готовы были всегда пожертвовать жизнью ради него. Он мог ожидать от них всего, ибо вправе был требовать от них всего. Что же касается лейтенанта Вильетта, достаточно будет сказать, что настолько же храбрый, энергичный и решительный, как и капитан, такой же, как и он, не знающий устали, прекрасный наездник, офицер этот отличался уже в предыдущих экспедициях. Это был вполне надежный человек во всех отношениях. Он происходил из богатой семьи, и перед ним открывалось блестящее будущее. Выпущенный из Сомюрской школы в числе первых, он должен был в ближайшем будущем получить повышение. Лейтенанту Вильетту предстояло быть вскоре отозванным во Францию, а между тем решено было проведение экспедиции в Джерид. Когда ему сделалось известным, что последняя состоится под начальством капитана Ардигана, он явился к этому офицеру и сказал ему:

— Капитан, я бы очень желал быть в числе ваших спутников.

— Со своей стороны и я желал бы видеть вас в составе экспедиции, — отвечал ему капитан, придерживаясь того же тона добрых и истинно товарищеских отношений.

— Мое возвращение во Францию может состояться и по прошествии двух месяцев.

— Разумеется, дорогой Вильетт, и даже при лучших условиях, ибо вы доставите туда самые свежие вести о Сахарском море.

— И в самом деле, капитан. Мы в последний раз увидим эти шотты Алжирской области, прежде чем они исчезнут под водой. Итак, решено, я отправлюсь с вами в эту экспедицию, которая наверняка будет простой прогулкой.

— Простая прогулка, совершенно верно, дорогой Вильетт, а в особенности с того времени, как нам удалось освободить страну от этого бешеного Хаджара…

— Поимка его делает вам честь, капитан.

— И вам также, Вильетт!

Само собой разумеется, этот обмен любезностями между капитаном Ардиганом и лейтенантом Вильеттом происходил до побега вождя туарегов из борджи Габеса. Со времени же этого побега приходилось опасаться новых нападений с его стороны, и даже представлялась возможным при его посредстве вспышка восстания среди тех племен, образ жизни которых должен был измениться с образованием внутреннего моря.

Экспедиции необходимо было быть постоянно настороже, передвигаясь по Джериду, и, конечно, капитан Ардиган не преминул бы принять все надлежащие меры предосторожности.

Само собой разумеется, в экспедиции должен был принимать участие и вахмистр Николь. Если бы он в ней не участвовал, это всех удивило бы. Где участвовал капитан Ардиган, неизбежно участвовал и вахмистр.

Этот вахмистр, тридцати пяти лет от роду, давно уже отбыл обязательный срок военной службы, проведя несколько лет в одном и том же полку спахисов. Двойные галуны вахмистра вполне удовлетворяли его самолюбие. Высшей мечтой его было возможно позднее выйти в отставку и существовать тогда на пенсию, заслуженную примерным выполнением своего долга перед родиной. Чрезвычайно выносливый и удивительно находчивый солдат, Николь ничего не признавал, кроме дисциплины. В ней одной разумел он великий смысл жизни и желал, чтобы она в одинаковой мере применялась ко всем гражданам без исключения, как военным, так и гражданским. Признавая, однако, что человек создан исключительно для службы под знаменами, он вместе с тем был убежден, что лишь тогда человек может быть признаваем совершенным творением, когда он обрел естественное добавление к себе в виде доброго коня.

Он имел обыкновение говорить: «Мой конь и я вдвоем составляем одно существо. Я представляю собой его голову, а он — мои ноги, а вы должны признать, что лошадиные ноги иначе приспособлены к передвижению, чем людские». Из этого можно предположить, что вахмистр завидовал кентаврам. Как бы то ни было, его конь и он сам созданы были друг для друга. Николь был роста выше среднего, широкоплечий, грудь колесом; он нашел средство сохранить стройность и готов был на все жертвы, лишь бы не тучнеть. Он почитал бы себя несчастнейшим существом в мире при появлении малейших признаков ожирения. Впрочем, он был убежден, что будет в состоянии предупредить всякое появление ненавистного для него жирового отложения, если последнее возможно было в столь жилистом теле, своевременным тугим стягиванием своего голубого ментика и долмана. Рыжий, ярко-красный, с щеткой волос на голове, с тугими усами и щетинистой бородой, с серыми, живыми, вечно вращающимися глазами, поразительно дальнозоркий, Николь способен был разглядеть за пятьдесят шагов, как ласточка подхватывала муху, что вызывало глубочайшее удивление в бригадире Писташе.

Этот последний представлял собой тип весельчака, всегда всем довольного и ухитрившегося сохранить такой нрав и в шестьдесят лет столь же живым, как он был у него в двадцать пять лет. Он никогда не жаловался на голод, даже при запаздывании выдачи дневного пайка на несколько часов, ни на жажду при редких колодцах в этих бесконечных пустынях, обожженных вечным солнцем Сахары. Он был истый южанин, уроженец Прованса; при одном виде его у каждого бесследно пропадала меланхолия. Старший вахмистр Николь питал к нему слабость. А поэтому их почти всегда видели вместе, и они шли по следам друг друга в продолжение каждой экспедиции. Если к сказанному добавить, что в отряд входило некоторое число спахисов, две повозки, запряженные мулами для перевозки обоза, то этим и исчерпано будет все, относящееся к конвою инженера Шаллера.

Распространяться о качествах верховых лошадей офицеров и нижних чинов не приходится; однако нельзя не сделать исключения для верхового коня старшего вахмистра Николя, а также и собаки, принадлежащей ему, которая следовала за ним наподобие тени. Не требуется пояснений, почему конь назван был хозяином выразительным именем Ва-Делаван (Va-de-L'avant — иди вперед). Конь вполне заслуживал эту кличку, всегда готов был закусить удила, никогда не разрешал перегонять себя другому коню, и лишь такому превосходному всаднику, как Николь, удавалось удерживать его в рядах. Человек и животное превосходно понимали друг друга. Допуская, однако, возможность присвоить коню его имя, каким образом могла собака получить название Куп-а-Кер?[3] Разве эта собака обладала талантами какого-нибудь Мунито или иных знаменитостей собачьей породы? Разве она выступала в цирках, на ярмарках? Или, быть может, даже играла в карты в присутствии посетителей цирка?

Ничуть не бывало, сотоварищ Николя и коня Ва-Делавана никогда не обладал этими талантами. Это было лишь доброе и верное животное, делавшее честь полку, одинаково любимое, балуемое и ласкаемое как офицерами, так и солдатами. Настоящим же хозяином своим собака признавала лишь старшего вахмистра, другом — Ва-Делавана. Но дело в том, что Николь страстно любил игру в рамс; это была единственная его страсть; он не в состоянии был представить себе более завлекательного удовольствия. Он прекрасно знал эту игру, и частые победы, одержанные им при состязаниях с товарищами, привели к тому, что ему дали прозвище Маршала Рамса, и этим прозвищем он почти что гордился.

И вот, года два тому назад Николю в особенности повезло, и притом в последней, решающей партии, о которой с особым удовольствием он любил вспоминать. Игра происходила в одной кофейне, в Тунисе, с двумя товарищами, у столика, на котором были разложены употребляемые в этой игре тридцать две карты. Игра продолжалась уже довольно долго, и, к великой радости партнеров, его обычные счастье и умение, казалось, на этот раз изменили ему. Каждый из трех игроков выиграл поочередно по три партии; время было позднее, необходимо было возвращаться обратно в казарму, и последняя партия представлялась решающей. Маршал Рамс предчувствовал, что и эта партия может быть проиграна им; такой уж выдался неудачный для него день. На руках у каждого из игроков оставалось по одной лишь карте: оба партнера его кинули карты на стол, первый — даму червей, второй — короля червей. Они надеялись, что туз червей, последний козырь, был в числе последних одиннадцати карт колоды. «Бью червей!» — воскликнул Николь громовым голосом, ударив так сильно кулаком по столу, что его козырь полетел на пол.

Кто же осторожно поднял карту с пола и принес ее обратно в зубах? Не кто иной, как собака, которая до этого знаменательного дня отвечала на кличку Мисто.

— Спасибо, спасибо, товарищ! — воскликнул вахмистр, столь гордый своей победой, как будто ему удалось отобрать пару знамен у неприятеля. — Туз червей, слышишь ли? Я побил тузом червей!

Собака громко и радостно залаяла.

— Да, отныне кличка твоя, — повторил Николь, пусть будет: Бью Червей! а не Мисто! Нравится это тебе?

Вероятно, кличка пришлась по вкусу достойному животному, ибо собака вспрыгнула на колени хозяина и чуть-чуть не опрокинула его на пол.

После этого Мисто забыл свою прежнюю кличку ради новой, которая с того времени сделалась известной всем в полку.

Без всякого сомнения, проект новой экспедиции был принят с чрезвычайной радостью со стороны старшего вахмистра Николя и унтер-офицера Писташа. Но, если поверить им, известие это доставило не меньшую радость и Ва-Делавану, и Куп-а-Керу.

Накануне выступления старший вахмистр в присутствии унтер-офицера вел беседу с обоими своими неразлучными друзьями.

— Итак, старина, — сказал Николь, гладя рукой шею коня, — снова в поход!

Вероятно, Ва-Делаван понял обращение к себе хозяина, ибо ответил на последнее радостным ржанием.

На это ржание пес отвечал коротким лаем, несколько раз повторившимся.

— Да, добрый пес, да, и ты будешь с нами! — добавил Николь в то время, как Куп-а-Кер высоко прыгал, как бы выражая желание вспрыгнуть на спину коня.

— Мы выступаем завтра из Габеса, — продолжал старший вахмистр, — и завтра же направимся к шоттам! Надеюсь, вы оба будете готовы и не будете отставать от других.

В ответ на это обращение последовали вновь ржание и лай.

— Кстати, — продолжал Николь, — вам известно, что этот дьявол Хаджар, не предупредив никого, улетучился? Этот чертов тарги, которого мы захватили!

Если весть эта еще не дошла до Ва-Делавана и Куп-а-Кера, то по крайней мере в настоящее время она сделалась им известной! Удалось все-таки этому негодяю тарги бежать!

— Итак, товарищи мои, — объявил старший вахмистр, — весьма возможно, что мы встретим его там, этого Хаджара, и, уж конечно, придется снова задержать его.

Пес готов был уже ринуться вперед, а конь ожидал лишь, чтобы хозяин его оказался на нем верхом, чтобы последовать за товарищем.

— До завтра, до завтра! — повторил старший вахмистр, удаляясь.

И несомненно, если бы мы жили еще в то время, когда животные обладали даром речи, и, наверное, менее злоупотребляли бы этим, чем люди, то конь и пес отвечали бы:

— До завтра, старший вахмистр, до завтра!