ПРОЛОГ. ГАЛИЛЕЯ, НАЗАРЕТ, 33 год от Р.Х., месяц Нисан.

Кормчий промахнулся - по обыкновению уже. Считалось: несколько миль туда, несколько - сюда, невелика погрешность. А идти шесть почти миль по склонам Фавора - каменистым и колючим от прямо-таки сабельно-острых кустов, но все же красивых - низких, зеленых, с пушистыми кисточками красных цветов, второй на исходе час уже плестись, сбивая ноги, проклиная и Кормчего, и страну эту, Богом зачем-то избранную, душную, - это, конечно же, работенка для низших в Службе, для Номеров.

У Номеров нет имен, им не положено. Им надлежит беспрекословно принять назначенный Путь, точно и в срок пройти его, а потом вернуться и принести данные Пути, чтобы Большой Совет решил: стоит ли его, Путь этот, вести дальше, к точке финала, а если стоит, то как и кому.

Так что усталость - пустое, главное - Путь, а он, похоже, выводит к цели.

Впрочем, где искать цель?

Говорили: лучше бы сразу в Иерусалим, лучше бы сразу в самую гущу. Другие возражали: а если промах, если попадешь в лето или даже осень - кого и что тогда искать в Иерусалиме? Воспоминания? Мифы?..

Но, судя по всему, здесь сейчас - весна. Может быть - апрель. Может быть, скоро - Пасха...

Шестой присел на горячий камень под невысоким, но разлапистым и оттого тенистым дубом - их много росло на склоне, - снял сандалии, вытряхнул из них песок, застрявшие в ремешках камни, вытер краем груботканой льняной туники гудящие подошвы ног. Впереди, в четверти часа дороги, лежал крохотный грязно-белый Назарет. По-местному - Нацрат. Или Нацерет. Сколько домов? Вряд ли больше сотни, если считать по крышам, белыми грибами прилепившимся к зеленому склону. Конец Пути? Лучше бы-Начало, Печка, от которой назначено плясать. Сказано в Книге: "Из Назарета может ли быть что доброе?" Это и надо узнать Шестому - может или не может, но если уйти от иносказаний Книги к местной реальности, то вряд ли стоит чужаку-путнику ожидать в городе что-либо доброе: жители его, как считалось, пользовались весьма дурной репутацией.

Впрочем, что Шестому до их репутации! У него - Сила, о коей они не ведают.

Однако сегодня он был стариком. Еще крепким, жилистым, седобородым, сухим от солнца и дорог, но уже согнувшимся под грузом лет и той спокойной мудрости, которую дарят человеку эти лета.

Он неторопливо, устало шаркая кожаными мягкими сандалиями, шел по узкой и пыльной улице, не улице даже - тропинке, утоптанной сотнями подошв, вдоль неровных и низких известняковых стен домов, пещерами вросших в мертвую землю. Он ловил на себе настороженные взгляды жителей, взгляды исподлобья, из-под бровей, из-под платков, надвинутых на брови. Он не хотел замечать эти взгляды, он легко кланялся каждому встречному, даже детям, кланялся, бесстрашно выбегавшим к нему, он должен казаться очень утомленным, прошедшим длинную и трудную дорогу, но не просящим ни еды, ни ночлега. На куске ткани, в несколько раз сложенной и опоясывающей бедра, висела кожаная фляга с водой, а в сумке лежал хлеб, ему ничего не требовалось от жителей Назарета, он не отяготит их ничем, разве что - вопросом.

Шестой остановился у темного, не впустившего полуденного солнца квадрата входа в низкий дом, вбитый в гору, у которого стояли две женщины, одна, молодая - в голубом платье (или тоже тунике?) и синем платке, покрывавшем голову и плечи, другая, постарше - в белом, а поверх - в темно-сером покрывале, прихваченном на плече железной пряжкой.

– Мир вам, - склонил голову перед ними Шестой, - могу ли я узнать у вас правильную для себя дорогу?

– Мир и тебе, почтенный, - вежливо, но равнодушно ответила одна - та, что постарше. - Спрашивай.

Смотрела на странника острыми черными зрачками - будто колола.

– Я ищу дом обручника Йосефа сына Элиягу.

– Древодела?

– Да, уважаемая.

– Пойдешь этой дорогой, отец, - она указала рукой вдоль витой улочки, - у синагоги свернешь к востоку; вниз, минуешь Источник, потом опять немножко вверх, в гору, а там сам увидишь. Это недалеко... - и с сомнением добавила: Хотя ты, наверно, давно в пути?

– Я не устал, моя госпожа, - ушел от ответа Шестой. - Я признателен тебе за помощь. Да будут светлы твои одежды и в горе ив радости...

Он еще раз поклонился и медленно, шаркая нарочито, двинулся прочь, согнутой жесткой спиной ощущая долгий колючий взгляд.

Услыхал между тем вслед прощальное:

– И тебе того же, почтенный.

Недоверие, боязнь пришлеца, даже слабого старика - горькая мета времени, думал он, не слишком хорошо знающий это время и этот мир, разве что по Книге, так она - не учебник истории, но свод легенд, по ней разве что Дух почувствуешь, но не Букву. Они привыкли бояться всего: священников и солдат, прохожих и проезжих, зноя и холода, ветра и дождя. К слову, галилеяне - люди для власти и ближних соседей опасные, так считается почему-то, да и вся Земля Израилева сегодня и во все времена - котел кипящий, а что выплеснется - один Бог знает.

А между тем дошел до синагоги.

У местной синагоги народу мало было. Торговцы - всего четверо - раскинули свои товары по грязным холстинам, брошенным прямо на пыль дорог: глиняная посуда, кожаные сандалии, краски, платки... Терпеливо стояли ослы, жались к ним маленькие ослики. По крохотной площади, если можно было так громко назвать пятачок земли среди домов, бродили редкие пыльные овцы, которых хозяева не увели в хлев. Ну и дети, конечно, любопытные, шумные, жестковолосые, смуглые, они мгновенно окружили прохожего, молча шли около: хотелось думать уважительно.

Шестого не оставляло ни на миг опасение, что в его одежде, в его поведении, в говоре, в осанке и походке, наконец, могло быть что-то не то, что-то чужое, чуждое этому миру и этому времени. Он, Шестой, был первым здесь, до сих пор никто не доставал до этого временного порога, поле-генераторам не хватало мощности, и только новое поколение тайм-капсул позволило увеличить дистанцию броска сразу на два столетия, к сожалению, автоматически увеличив погрешность попадания во время. На таких расстояниях - до полугода погрешность, может даже больше. Он ушел первым в первый век на первой тайм-капсуле, и его, конечно же, готовили к броску "на глазок", хотя на Службу работали серьезные Хроно-счетчики, история давно стала почти точной наукой. Но ее точность проверяется работой "в поле", и полевые разведчики, Номера по терминологии Службы, бывало, горели именно на мелочах, которые впрямую зависят от меры этого зыбкого "почти".

Пока, правда, все шло по расчетам, вон и апрель на дворе, подходящий месяц, и образ старика недурен, но эти взгляды, это наг стороженное молчание, эта внешняя неприветливость жителей - что в том?..

Шестой был из лучших, Служба надеялась на его практически звериное чутье, звериную реакцию. Пока они не подводили ни разу, а он ходил в прошлое первым не однажды. Век двенадцатый, Киев. Век девятый, Карпаты. Век шестой, бритты... Да мало ли!.. И всегда возвращался. А другие, случалось, не смогли...

У Источника толпились женщины с глиняными узкогорлыми кувшинами, набирали воду, которая в Назарете считалась целебной, даже раны, говорят, залечивала.

Шестой поклонился женщинам.

– Мир вам, - сказал смиренно. - Мне нужен дом Йосефа-древодела.

– Я провожу, почтенный, - неожиданно вызвалась пожилая, скорее, даже старая женщина, маленькая, худая, с морщинистым желтым лицом, подняла наполненный водой кувшин, поставила на плечо, пошла впереди, чуть скособочившись от тяжести, подхватив свободной рукой концы черного длинного платья.

Шестой попытался было забрать у нее кувшин, но она отвела руку, с удивлением глянула на него, и он опять со страхом подумал, что делает что-то не то, не принятое здесь. Или только этой женщине нежеланное? Хотя нет, он же старик, старше ее, она уважительно к нему относится, это традиция, зачем зря дергаться... Отступил. Пошел на полшага сзади. Думал: все идет хорошо, просто он не. привык еще к новой оболочке, тем более что под ней - прежняя сила, прежняя ловкость. Не пытайся вспомнить о них - и тебя будут просто уважать, пусть даже не без инстинктивной настороженности...

Они быстро дошли до не маленького по здешним масштабам дома, тоже будто врытого в сухую галилейскую землю, но, видно, хозяева были побогаче иных, потому что к основному дому, около которого бродили три черно-серых овцы, примыкала дополнительная каменная пристройка, возле входа в нее, Прислоненные к стене, стояли свежеструганые колья. Или не колья - черенки для чего-то. Для мотыг?..

– Он там, - сказала женщина. - С сынами.

Насторожился: с какими именно сынами?..

Женщина пошла к дому, навстречу ей выбежала другая, молодая, молча приняла тяжелый кувшин, понесла к двери, откуда, из черноты, выглянули на свет две курчавые детские головенки...

Дочь?.. Невестка?.. Внуки?..

Надо подождать, прекратить гадания, на то он и Номер, чтобы понять все.

Он шагнул в прохладную полутьму пристройки.

– Мир дому вашему, - сказал. - Хлеба и воды вашему столу. Рукам-работы...

Глаза мгновенно привыкли к темноте, которая и темнотой-то не была, низкая дверь и два маленьких окошка-бойницы у потолка позволяли все видеть. Даже работать позволяли. Что и делали у грубого низкого стола - вероятно, потомки назвали бы его верстаком - двое мужчин: старый и помоложе, хотя тоже в годах. Третий, совсем молодой, в углу собирал что-то похожее на колесо с лопастями так, во всяком случае, показалось. А первые двое ладили из струганных досок нечто вроде небольшого корыта или просто ящика. Шестой не знал, не был посвящен в такие "древнеплотницкие" подробности: визит его короток и точечно нацелен, лишние знания обретать ни к чему да и некогда. Хотя он за свою работу в Службе не раз убеждался в простой истине: ничего нельзя считать лишним, пока ты в броске...

– И тебе того же, - ответил старший. - С чем пришел, незнакомец?

Был он невысок, чуть лыс спереди, традиционно густобород, еще крепок и кряжист. Руки, тяжелые, жилистые, великоватые для его тела, не прекратили работы. Он только взглянул на пришлеца и продолжил дело, а второй - сын? - даже глаз не поднял. Старшие говорят, младшие молчат - так, что ли?.. А ведь тоже не так уж молод, сын его, хотя повыше отца, строен, лицо тонкое, словно резное, бородка черная, редковатая, короткая, волосы уже с сединой, курчавые, длиннее, чем положено приличиями. Третий - с "колесом", - напротив, явно заинтересовался вошедшим. Перестал работать, смотрел во все глаза: юный, куда более на отца смахивающий, любопытный.

– Я просто иду, - начал Шестой.

Он знал, что ему надо говорить. Он знал, что ему надо говорить в любом просчитанном случае. И этот текст, как и многие другие, Операторы тысячу раз проигрывали на Биг-Брэйне, пока тот не положил на выходе акцептованный конечный вариант. Или иначе: конечный вариант со множеством вариаций развития. Шестой знал, что точность акцепта - не выше ноль-пяти, риск достаточно высок, но это уж был его риск - Номера. Он просто механически помнил все варианты и знал, когда что сказать - в зависимости от возможной, тоже просчитанной, реакции собеседников. Он не понимал, почему надо говорить именно этот текст и именно в таких случаях, и не задумывался о том. Не его дело. У операторов - свое, они спецы, у него - свое, он в нем тоже - спец.

– Я просто иду, - медленно повторил он положенное, - иду и ищу. Ибо сказано: пусть тот, кто ищет, не устает искать, пока не найдет. А я до сих пор не нашел...

Трое смотрели на него без недоумения, что было, знал Шестой, хорошей реакцией, верной, смотрели и молчали, будто ждали какого-то продолжения.

Оно последовало,

– Я брожу среди людей и смотрю им в глаза, а они или смотрят мне в глаза, или отворачиваются. Скажите мне, кто из них прав? Отец и старший сын переглянулись. Сын сказал осторожно:

– Те, что смотрят...

Нежелательный ответ, опасный, вызывающий подозрения, но, как и следует, тоже просчитанный.

– Нет, - не согласился Шестой, - те, что смотрят, не могут увидеть. А те" что отворачиваются, боятся, ибо догадываются, что однажды я увижу их души, и вот они-то и правы. Ибо сказано: познай то, что перед лицом твоим, и тогда увидишь то, что скрыто. Произнес и - замер в ожидании встречной реплики.

– Кем сказано? - резко спросил старший сын. - Нет в Законе таких слов, не оставил их Моше.

– Разве за Моше не пришел другой?

Это была фраза-ключ. И она не сработала. Абсолютно нежелательный, минимально возможный, практически флуктуационный вариант, который Биг-Брэйн, естественно, тоже просчитал, иначе быть не могло, иначе не стоило посылать Шестого в бросок, но вариант, грозящий наиболее страшным для Истории сломом...

– Какой другой? Кого ты имеешь ввиду?

Значит, все-таки - слом... И судя по всему, очень сильный и очень опасный. Печально, что он. Шестой, принесет весть о нем...

Старый-престарый усталый путник тяжело опустился на колени на холодный земляной пол, вытянул руки, уложил в ладони лицо. Прошептал с горечью, но так, чтобы его услыхали:

– Никто не бросил огонь в мир, и значит, мне нечего охранять... - Поднял голову: - Кто вы, добрые люди? Кто ты, Йосеф-древодел, и кто твои сыновья? Кто их жены и кто их дети? Я никого не вижу...

Шестой не ждал, что придется прибегнуть и к этой вариации. Иосиф, - так привычнее для современного Шестому слуха, - 'шагнул к старику.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Наверно, я прочитал его... Где - не спрашивай. Я очень устал. Мне страшно.

Это звучало абсолютной правдой: Шестому было страшно. Иосиф и сын его подхватили Шестого под руки, легко подняли.

– Ты отдохнешь у нас, - сказал отец. - Девочки снимут с тебя сандалии и омоют ноги. Мирьям, жена, подаст всем обед, ты сядешь с нами за стол и всех увидишь. У меня пятеро сынов, две дочери, только дочери не с нами живут, они живут в семьях мужей. А внуков у меня уже семеро. Только у младшего, у Яакова, - он кивнул на юного плотника, который тоже подошел к отцу, - у него пока нет жены, а у меня нет внуков от него... - Говоря все это, он и сыновья медленно вели Шестого на воздух, на солнце, где и впрямь толпились шесть или семь ребятишек, старшей, девочке, было на вид лет двенадцать - тринадцать, а на руках у нее пускал слюни, видимо, младший. - Вот они, внуки мои, - терпеливо, как с больным, говорил Иосиф с Шестым, ведя его к дому. - Трое - дети моего старшего, троих он мне уже подарил, а остальные...

– Кто твой старший? - перебил его Шестой, быстро, словно не было мучительной усталости, выпрямляясь и поднимая голову.

– Да вот же он, ты видишь его...

Тот, высокий, с тонким лицом, легко и радостно улыбнулся Шестому. За этой улыбкой не пряталось ничего, кроме обыкновенного душевного равновесия, рожденного миром в семье и относительным миром в окружающих людях, доброй работой, заметным достатком, спокойным и ясным завтрашним днем.

– Старший мой, - говорил Иосиф. - Иешуа, Иегошуа... Древодел получше меня. Да и то сказать - пора, сорок лет зимой минуло. А мальчишкой был - никакого сладу...

Это был конец Пути. Шестому больше нечего делать в Галилее, не надо идти в Иерусалим, не надо ждать Пасхи, последней субботы и первого воскресенья. Или, точнее, - Воскресения, с привычно бо-о-льшой буквы. Его не будет. Будет только то - с маленькой. А оно Шестого не интересует.

Номера находят слом. Дальше - работа для Мастеров.