ДЕЙСТВИЕ - 2. ЭПИЗОД - 3. ИУДЕЯ, ДОЛИНА РЕКИ ИОРДАН, 24 год от Р.Х., месяц Шеват.

Иешуа и Ашер отправились в путь, когда солнце, буквально протиснувшись сквозь низкие январские облака, подсветило и реку, и зелень на берегу, и камни - подсветило, но не согрело. Для "согрело" - рано еще. Зима.

Петр пообещал догнать путников, попрощался с ними, а сам полегоньку собрался в Иерусалим: там, в Нижнем городе, в давно купленном доме, в вырезанном в известняке подвале или подземелье - уж как ни назови, так все верным окажется, - Техники в свое время смонтировали приемный блок для тайм-капсулы. На всю Израильскую землю таких блоков было всего два: этот, в Иерусалиме, и второй - неподалеку от Назарета, Каны, Капернаума, в пещере на склоне Фавора. Не исключено - там, где впервые высадился Шестой, Петр не знал точно.

Он простился и с Иоанном, ему-то как раз ничего не обещая. Мол, возникнет надобность - увидимся, ты знаешь, где я буду, там я сейчас нужнее. Иоанн все понял или сделал вид, что понял, но никак внешне не рефлексировал: его, похоже, успокоил долгий разговор с Иешуа. Или не успокоил - примирил с неизбежным. Неизбежное привычно толпилось у воды, терпеливо ждало процесса. Иоанн столь же привычно разделся, вошел в холодную воду Иордана и начал ожидаемый процесс Посвящения. Который день по счету?.. Сколько людей прошло через эту зимнюю купель?.. Сотни? Пожалуй, за тысячу перевалило. Сколько из них пойдет за Христом, Помазанником, официально - кто усомнится в слове Иоанна? - названным так вчера народу? Говоря книжно - декларированным. Сегодня - нисколько не пойдет. Сегодня только весть вперед побежит - о том, что Мессия наконец-то явился. И примут ее к сведению. И будут ждать доказательств: никто нигде и никогда не верил декларациям. Раз Мессия, Машиах - докажи. Предъяви силу. Подари чудо...

В общем, логично, считал Петр. Но за чудесами как раз дело не станет. Какое там первое? Где?.. Если ничего не изменится - через несколько дней, в Кане Галилейской. И дальше - по писаному...

Он еще раз бросил взгляд на реку, подождал, не обернется ли Иоанн. Тот не обернулся. Не до того. И Петр, не торопясь, пошел в сторону Великого города это недалеко, часа три хорошего ходу, И еще через час он окажется в Службе, а там - горячий душ, сауна, ионный массаж, шелковые простыни на постели, Гайдн или Малер в квадропространстве комнаты... Представил все это и даже засмеялся. Вслух. Этакий местный одержимый бесом. О чем размечтался? Действительно смешно. Петр понимал, что все перечисленное сейчас не имеет для него никакой реальной ценности - даже в воспоминаниях. Человек - существо неприхотливое, как бы он ни хотел иного. Он легко привыкает к отсутствию горячей воды, к однообразной пище, к неудобному, подчас холодному ночлегу. Он - ментально! легко делает окружающее своей жизнью и не ищет иной. Разве что в первые минуты, часы или дни - у кого как. И для Петра сейчас не было ничего удобнее, чем его не слишком свежая, но хорошо обношенная туника, или кутонет по-местному, его меиль, длинная темно-коричневая безрукавка и сверху - плащ или, точнее, мантия - теплая, в полы которой запрятано немало нужных технических штучек. Действительно нужных - из будущего. Вот без них - это как без рук. Но чего о них беспокоиться? Они - здесь. Всегда с собой. И он сам - здесь. И ему хорошо здесь. Он здесь - дома. И пусть кому-то сие странным покажется - плевать. Сказано в Законе Моисеевом: "всякое место, на которое ступит нога ваша, будет вашим". Так оно и есть, все верно. Этот мир - его место. А остальное действительно - от лукавого.

Он легко поднялся на склон и - замер в удивлении. Было от чего. Навстречу, далекая еще, метрах в пятистах отсюда, двигалась к реке процессия. Впереди шли латники, если уместно использовать "чужой", римский термин. В любом случае это были вооруженные короткими копьями и маленькими круглыми кожаными щитами люди в коротких красных юбках, в кожаных же нагрудниках, в наколенниках, в остроконечных кожаных шлемах. Похожи на римлян, но не римляне: те имели право на ношение мечей, да и щиты у них были большие, прямоугольные, и доспехи металлические. А эти скорее - дворцовая стража. Так, вероятно, и было: они приближались, и Петр видел, что позади них четыре здоровенных мужика тащат на плечах нечто вроде паланкина, деревянного, богато украшенного золотом. И сзади шла стража.

Кто это? Зачем?..

Петр резко развернулся и побежал вниз к воде - предупредить Иоанна, скорей, скорей. Но тот сам что-то, видно, почувствовал, повернул голову к западу, прислушался. Буквально прислушался, хотя процессия позади Петра шла тихо. Петр встретился глазами с Иоанном, поймал просьбу: останься, не уходи пока, я не слышу, кто это...

Впрочем, тревоги в мыслях ученика не обнаружилось.

А Петр начал дергаться: он-то как раз остро чувствовал опасность, ее болотный запах просто заполнил, заполонил окружающее пространство, воздух болотным духом пропитался. И не понимал Петр - откуда это. Он тоже не слышал ничего тревожного оттуда - из этой компактной группы воинов-стражников, даже из паланкина тоже ничего тревожного не слышалось, а ведь кто-то там сидел. Иначе: он не мог объяснить внезапно и страшно возникшее чувство опасности, оно шло откуда-то из подсознания, откуда-то из-за объяснимых пределов его паранормальности. Да, были и необъяснимые. Они проявлялись редко, но всегда оттуда, из-за этих пределов, приходили точные сигналы. И нечего искать объяснений: раз есть сигнал опасности, значит, опасно.

Вопрос: кому? Или для кого?

В любом случае поход в Иерусалим временно откладывается. Он не может уйти и оставить Иоанна одного - каким бы тот великим и могучим себя ни считал.

Иоанн лишь на мгновение отвлекся от Посвящения паломников, когда процессия появилась на склоне и начала спускаться к воде. Глянул лишь и - вернулся к старику в белой рубахе, пожелавшему очиститься перед долгой дорогой в Царство Божье. Привычно окунул его в реку, привычно провел пальцами по лбу и лицу, стирая, сбрасывая в воду дурные помыслы, привычно что-то говорил ему, неслышное Петру.

А процессия достигла берега. Стражники остановились, тяжело и часто дыша: видимо, темп путешествия был высок. И здоровяки осторожно опустили паланкин на траву. Петр впервые видел подобное средство передвижения, не встречалось оно ему в землях Израилевых. Казалось, оно пришло откуда-то с далекого востока, а может, даже из другого времени, где-то читал он о том, вон даже термин "паланкин" вспомнил. А из оного паланкина змейкой высунулась смуглая женская рука в золотых персидских браслетах на узком запястье, и на тонких пальцах сверкнули огоньками рубины и сапфиры, вправленные в золото знаменитыми египетскими мастерами. Рука отбросила красную, тоже шитую золотом занавесь, и взошло лицо.

Это Петр, донельзя ошарашенный явлением, почему-то вспомнил строчку из каких-то старых стихов: "Когда взошло твое лицо..." И чего-то там дальше, дальше не вспоминалось... .

А на самом деле лицо просто возникло, и немедленно из паланкина возникла женщина, так сказать, целиком и во плоти. Что касается плоти - слов у Петра, всякое повидавшего в разных временах и странах, не было. Она вышла из паланкина - ослепительно красивая, приветливо улыбающаяся, высокая (метр семьдесят шесть, автоматически определил Петр), в длинной, шитой золотом мантии из дорогого пурпура, с золотым обручем на черных, смоляных волосах, собранных на затылке в огромный тяжелый шар, спрятанный опять-таки в золотую сеть, а посреди лба на обруче имел место очень немаленький алмаз.

Короче, дорогая явилась женщина. Золотая. Драгоценная.

Ну, Петр оказался не одинок в своей ошарашенности, все в легком ступоре пребывали, даже Иоанн на минуту замер, застыл. Смотрел на нее, не понимая: кто она? Откуда? Зачем сюда?.. А она на сей эффект явно и рассчитывала, засмеялась, чуть склонила голову и сказала мягко:

– Здравствуй, Предтеча. Я очень давно шла к тебе, трудно шла, сквозь сомнения и страхи, сквозь неверие и боязнь поверить, и вот, наконец, пришла. Спасибо тебе, что дождался меня.

Иоанн ожил и немедленно спросил. Однако вежливо. С уважением.

– Кто ты, госпожа моя? Назови свое имя.

– Имя, данное мне при рождении матерью Мирьям и отцом Аристобулом, несчастным сыном Ирода Великого, потерялось во многих зимах и во многих летах, которые прошли с тех пор, а люди давно называют меня - Иродиадой. Зови и ты так.

Так вот кто она! Жена тетрарха - четвертовластника - Иудеи Ирода Антипы, сына Ирода Великого... Легкость браков здесь всегда поражала Петра. Иродиада замужем за собственным дядей. А он ее увел от своего старшего сводного брата, тоже - ее дяди. Ирода Филиппа первого. Знаменита в истории своей лютой ненавистью к Иоанну Крестителю, который - по евангелистам - без устали обличал ее и ее нового "мужа" в блуде, в разврате. И дообличался в итоге, сложил голову. Буквально...

Вот откуда ощущение опасности, подумал Петр. Все-таки она была здесь, все-таки пришла, а мы ее не просчитывали так, мы предполагали, что все случится заочно, поскольку ни в одном Евангелии ничего нет о ее приходе к Крестителю. И то, что должно случиться, случится позже, много позже. Месяца через два. Иоанн не сказал о ней пока ни одного дурного слова, он ее вообще не упоминал в своих проповедях на Иордане. По проекту "Мессия" все это - впереди. Какого лешего она вообще приперлась сюда? Ведь не креститься же, в самом деле, хочет...

И мгновенно - Иоанну:

"Будь осторожным. Это - опасность. Я чувствую опасность".

И тут же - ответ:

"Откуда опасность, Кифа? Какая опасность? Просто женщина... Ну, блудница, да, грязная, скверная, но всего лишь женщина. Красивая... Я ее прогоню, ей здесь не место",

И опять - Петр:

"Ни в коем случае! Ты веришь мне? Я тебя никогда не обманывал. Будь с ней вежлив, сначала выслушай и только потом - решай. А лучше посоветуйся. Я остаюсь...".

И снова - Иоанн, с усмешкой:

"Спасибо, что остаешься, мне приятно... Я не стану спешить, согласен. Я буду вежлив и выслушаю ее. В конце концов, и блудница имеет право на свое слово...".

– Я знаю о тебе, - сказал Иоанн женщине.

Именно так: "знаю". Кто в Иудее о ней не знал!..

Иоанн вышел из воды и стоял рядом с ней - огромный, мощный, загорелый, мокрый. От него несло холодом реки и чуть-чуть - терпким мужским потом, поскольку работа его - пусть даже и в воде, - была физически утомительной. Конвейерной. Потливой.

А от женщины пахло сладкими благовониями, разнообразием которых была славна и богата Иудея в цивилизованном торговом мире и секрет которых, с сожалением подумал Петр, утерян, исчез в веках. Похоже, вместе с бальзамовыми деревьями, которыми во множестве засадил сад своего дворца в Ерихо, в Иерихоне, дед Иродиады Ирод Великий, отлично соображавший, что именно в его стране приносит прибыль.

– Ты, я слышала, говоришь людям о Царстве Божьем, - ноздри женщины раздулись, словно почувствовав этот мужской запах, и не противным он ей показался, а напротив - привлекательным, звериным, злым, - ты очищаешь людей водой и святым прикосновением от грехов их земных, и дело твое зовется атбала, то есть погружение и очищение. Не может человек, который грешен, помыслы которого нечисты, мечтать о Царстве. Я правильно понимаю?

– Ну-у... в общем, да, - очень осторожно сказал Иоанн.

Петр внимательно слушал женщину и не слышал опасности, а между тем запах болота не исчезал, может, только стал потише, поглуше. Петр легко читал ее мысли, они были просты и незатейливы: ей нравился Иоанн. Она шла - или, точнее, ехала - сюда из обыкновенного любопытства: слышала о Предтече, встречала людей, которые прошли атбалу, чисто по-бабски, - вожжа под хвост попала, - захотела сама увидать этого сумасшедшего, ни на миг, ни на йоту не верила ни в какое Посвящение-Очищение, ни в какое Царство, ни даже в Мессию, обещаемого пророком. А он, пророк, - вон какой оказался!

Она ж его просто-напросто хотела! Как баба. Или как царица - ну, жена тетрарха, да, а все равно царица! - может хотеть простолюдина, и связь с ним ни по каким царским уложениям о наказаниях не сочтется греховной и, соответственно, наказуемой.

Она засунула руку под мантию, пошарила где-то в складках, выпростала ладонь: на ней лежали два камня - рубин и сапфир, и большая, неровная жемчужина.

Она протянула ладонь Иоанну.

– Ты помнишь? - спросила с улыбкой. - "Я положу камни твои на рубине и сделаю основание твое из сапфиров; и сделаю окна твои из рубинов и ворота твои из жемчужин, и всю ограду твою - из драгоценных камней". Ты же помнишь, я уверена! Пророк Йешаягу говорил это именно о Царстве Божьем... А теперь так говорю я. Я принесла тебе камни, возьми их. Пусть они станут всего лишь символом слов Пророка, но пусть они будут у тебя, поскольку ты готовишь людей в дорогу.

– Но поведу-то их туда не я... - хрипло сказал Иоанн. Не то он сказал!

Петр видел, что ученик растерялся, что долгие темные годы в обители, где женщины серыми мышками скользят мимо и сквозь, долгие годы работы и учения в тесноте скал, годы смирения духа и плоти, годы поста, абсолютное неумение вести себя с этим чудом из мифа, из легенды, из Торы, - например, из книги Притчей Соломоновых, - боязнь даже этого чуда - все тормозит Иоанна, его обычно стремительно летящая мысль с лету напоролась на преграду, которую и не преодолеть.

А женщина видела смущение Предтечи и наслаждалась им. И тогда Петр счел необходимым вмешаться:

"Возьми камни. Смотри ей в глаза!" Иоанн не понял:

"Зачем? Я не нуждаюсь ни в каких символах. Что мне с ними делать?".

Петр настаивал:

"Возьми. Держи их в открытой руке. Потом поймешь". Иоанн подставил ладонь - большую, грубую от постоянной, тяжкой физической работы, изрезанную линиями, по которым ему никто никогда не гадал, да и зачем? - и женщина ссыпала в нее камни.

Петр продолжил:

"А теперь стань перед ней на колени, вырой у ног ее ямку..." Иоанн перебил, и Петр услышал торжество:

"Я вспомнил! Спасибо, Раввуни, ты опять мне помог! Она все соврала. Я вижу игру...".

Что ж, отлично, что видит. Там, в Книге Книг, была не игра, там все было всерьез, на истерике, на надрыве. Там евангельский персонаж Иоанн всерьез и настойчиво обличал грязную женщину, блудницу - за греховную связь с собственным дядей при живом муже, тоже, кстати, собственном дяде. Долго обличал. Орал во весь голос. И на всю Иудею. Поневоле возненавидишь такого и потребуешь его головы. А здесь - игра. Здесь - по-другому. Но результат будет тот же: отсеченная голова Предтечи. Иначе, к несчастью, невозможно...

Но вот только что он вспомнил? Петр ничего не хотел ему напомнить, лишь подсказать ход. Уместнее было бы сказать: "Я понял". Ну да ладно, все сомнения - потом, после...

Иоанн - уже другой, привычный, уверенный в себе и в своих поступках, которого Петр знал и всегда хотел знать, - медленно опустился на колени перед Иродиадой, по-прежнему держа камни на раскрытой ладони. Другой рукой, сильными пальцами с задубевшими плоскими ногтями - что твои лопаты! - начал осторожно рыть ямки у самых носков глухих кожаных сапожек женщины. Она даже не сдвинулась, с любопытством смотрела вниз, на руки Иоанна, на его могучую спину, по которой вполне можно было изучать мышечное строение: supraspinatus, trapezius, deltoideus, latissimus dorsi... Она просто ждала, что же учудит этот великолепный мужик, для кого не жаль ни рубина с сапфиром, ни морской жемчужины, которых к тому же у нее навалом, девать некуда.

И все ждали. И Петр тоже.

Иоанн вырыл три ямки, аккуратно опустил в каждую по камню, засыпал землей. Потом резко повернулся к Петру, бросил:

– Подай нож мне, брат.

Петр мгновенно вытащил из кармана в поясе маленький острый нож, протянул Иоанну.

Тот, по-прежнему не вставая с колен, поднял голову, сказал Иродиаде:

– Смотри, женщина...

Сделал на левом запястье глубокий надрез, поднес руку к засыпанным ямкам кровь закапала на землю, легко уходила в нее, сухую, сыпучую...

– По Закону все очищается кровью, - объяснил Иоанн. - Без пролития крови не может быть прощения.

Иоанн был открыт для Петра - сознательно? - и Петр легко слышал его, понимая, что он делает, что задумал, и в общем-то соглашаясь с ним: сейчас полезна проповедь, подкрепленная действием. Люди смотрят, слушают и слышат, а Иродиада сама, в конце концов, напросилась...

Иоанн поднялся, посмотрел по сторонам.

"Тридцать локтей - вправо. Под деревом..." - подсказал ему Петр.

Иоанн обернулся, увидел в указанном Петром месте здоровенный камень, глыбу просто - серый, обточенный временем, вросший в землю.

"Примерно семь талантов..." - еще раз подсказал Петр, умеющий максимально точно определять на глаз и веса, и размеры, и расстояния. Камень весил двести двадцать - двести тридцать килограммов. Семь талантов - как раз около двухсот.

Иоанн подошел к камню, нагнулся, обхватил его половчее, напрягся, мышцы взбугрились от непомерной нагрузки... Не мог он поднять эту дуру, никак не мог - хотя бы потому, что размеры камня требовали строп или сетки, руками тут нечего было делать даже Гераклу. Но никто и не собирался - руками. Как когда-то в Иерусалиме, в доме в Нижнем городе, подросток Иешуа двигал по столу каменную чашку, а потом разбил ее, сохранив на память отколотый черепок, - он, знал Петр, и по сей день бережно хранил этот черепок, - так и Иоанн довольно рано и стремительно овладел искусством телекинеза. Он - как, впрочем, и Иешуа - не считал свое умение чем-то чудесным и использовал его исключительно в подручных целях. Как сейчас, например. Камень, конечно, не чашка, но Петр поможет ему. Двести с лишним килограммов - ерунда для пары хороших спецов телекинеза...

Но игра есть игра.

Иоанн с огромным напряжением - даже мышцы лица мелко дрожали! - вырвал из земли камень, медленно выпрямился и, медленно выжав его на полусогнутых руках, опустил на шею. Шел, тяжко ступая, вдавливая подошвы в землю. Убедительно выглядело, совсем по Станиславскому. Театр.

Зал, как говорится, замер. Люди воочию увидали чудо и реагировали на него соответственно: остолбенели, рты пооткрывали, глаза повыпучивали - нормальная реакция. И пусть это чудо никак не лежит рядом с грядущими чудесами Христа - ну силач, ну подъемный кран, всего-то... - Иоанн имел на него моральное право. И славно, считал Петр, что не чужд ученик сценических эффектов. Се человек?.. Вот он донес камень до политых собственной кровью схронов и бухнул его на них с двухметровой высоты. Камень упал на место, как будто сто лет там лежал. А что до отсутствия этого чуда в синопсисах, так там вообще об Иоанне - кот наплакал...

И тогда Петр, отключившись от Иоанна, смог услышать Иродиаду.

Восхищение, восторг, непонимание, всплывшее из каких-то дальних недр почитание и желание, желание, желание, тысячу раз желание - все это лавиной ворвалось в мозг Петра. Он немедленно обалдел и заблокировался. Однообразная женщина. И к цели своей идет неуклонно и неустанно. Несгибаемо. Другой бы сдался на милость, даже - наверняка! - удовольствие получил бы, но тогда это была бы совсем другая история с совсем другими персонажами. Не с Петром и главное! - не с Иоанном.

Он встал перед ней во весь рост, поставил ногу на камень. : - Мы говорили о Царстве Божьем? - спросил, дождался ответного кивка, продолжил: - Но не поможет богатство в День Гнева, так написано Соломоном, а не прожив этот День, не взойти в Царство Божье. Вот - камень, положенный на твои сокровища. Никто не сдвинет его и не возьмет себе тобой принесенное. А тебе - за то, что принесла, - прощается через мою кровь...

– Что прощается? Что я сделала не так?

– Зачем ты вообще пришла?

– Я же сказала: поговорить с тобой. Посмотреть...

Капризно, сердито, на повышенных тонах, но Петр слышал растерянность. Или, точнее, все-таки больше - недоумение. И понимал природу этого недоумения. Проста была природа, проста, как тот камень на земле. Она красавица-раскрасавица, любой мужик при виде ее должен падать ниц и целовать следы ног ее, чтобы она хотя бы заметила его. А тут - сама пришла, сама! И ее, видите ли, прощают - за то, что пришла...

Честно говоря, Петр на ее месте тоже недоумевал бы. Он и на своем недоумевал: Иоанн безжалостно ломал канон. Вел, похоже, к адекватному каноническому финалу, но - совсем другим путем. Как быть? Опять надеяться на то, что грядущие евангелисты все подкорректируют?..

– Я не римская статуя, на которые, говорят, римляне любят подолгу смотреть. Что ж, это их дело, я не судья им. А мое - вот... - Он обвел рукой реку, берег, деревья, людей, по-прежнему в молчании слушающих этот странный, абсолютно непонятный диалог. - Если ты пришла очиститься и посвятить душу свою Богу, как все эти люди, то зачем драгоценные камни? Я - не царь Шломо, и ты - не царица Савская. А на пути к Богу, к Царству Его не нужны сапфиры и рубины. Сказано: лучше знания, чем отборное золото, а мудрость лучше жемчуга. И раз уж ты сослалась на пророка Йешаягу, то вспомни, чьи слова ты вложила в свои уста...

Что-то темное, глухое, недоброе рождалось в женщине, поднималось из глубины, растекалось, горело. И Петр опять ощутил запах болота.

Иродиада стояла молча, смотрела, не мигая, на Иоанна.

– Не помнишь, - сказал Иоанн. - А это - не слова Пророка, но слова самого Господа нашего, которые он обратил к трижды несчастной земле Израильской. Разве ты вправе говорить его словами?

– Но ты же взял камни! И руки мои целовал!

Иоанн неожиданно засмеялся. Весело. Громко.

– Я просто не хотел тебя обижать. Ты очень красивая. Зачем обижать красивых женщин? Это все равно что обидеть ребенка... Я же сказал, что ты прощена, нет греха на тебе. Вернись в дом человека, с которым решила жить, подумай: вдруг сумеешь поверить. А если поверишь по-настоящему - приходи вновь: я с радостью проведу тебя через атбалу, через Посвящение.

Что ж, Петр опять был прав, не подвело его предчувствие. Буквально: то, что перед чувством. До. А часто - вместо, как сейчас. Вот она - опасность. И от того, что на сей раз пришла в облике красивой женщины, меньше она не становится.

– Но ты же взял камни... - уже со слышимой злостью повторила она, не очень понимая, похоже, что именно повторяет. Так - слова...

К болотному духу примешался удушливый запах пожарища. Так. пахнет ненависть.

А Иоанн вновь засмеялся.

– Забери их... - и указал на валун.

И молчавшие до сей секунды люди засмеялись. Возможно, представили себе картиночку... И впрямь - смешно.

Иродиада резко повернулась, нырнула в паланкин. Крикнула оттуда:

– Домой!

И стражники тяжко - устали! - потрусили обратно. И скоро скрылись. А запах пожара, залитого болотной жижей, не исчез.

Петр кивком позвал Иоанна за собой, отошел в сторону - так, чтоб люди не слышали.

– Ты ее обидел, - сказал Иоанну.

– Я знаю, - жестко ответил тот. - Но она позволила себе присвоить слова Господа. Ты же сам мне напомнил. Это не просто грех, это преступление. Я еще слишком мало наказал ее.

Опять он говорит: "напомнил". Это сейчас Петр сообразил, что Иродиада процитировала слова из книги пророка Исайи, вложенные им в уста Бога. А тогда Петр этого сам не вспомнил, он лишь хотел подтолкнуть Иоанна к легкой игре, к некоему таинству ради таинства, без особого смысла, которое должно было завлечь женщину, заинтриговать, и, главное - не спугнуть, а значит, отодвинуть во времени трагический евангельский конфликт. Петру требовался срок, чтобы толково подготовить его. И Иоанна - тоже. Чтобы все соответствовало канону. А Иоанну не потребовалось. Он все сделал по-другому, но - сразу.

– Ты ее смертельно обидел, - сказал Петр. - Ничего нет страшнее смертельно обиженной женщины.

– Страшнее? Мне ли бояться ее?

– Тебе, - сказал Петр. - Кому ж еще... - Он подтянул пояс, запахнул мантию. На миг прижался щекой к щеке Иоанна. - Прощай, Йоханан.

– Легкого тебе пути, Кифа... - Иоанн стоял, смотрел вслед. Отойдя на десяток шагов, Петр обернулся:

– Я хотел спросить... Почему ж ты не осудил ее за то, что она вышла замуж за Антипу? При живом муже...

– А за что ее осуждать? - недоуменно спросил Иоанн. - Это не мое дело. Это ее жизнь. Ее и Антипы. Грех, конечно, но... Она ж красавица, она имеет право выбирать...