Глава 6.

Я смотрел, как Бани Салим сворачивают лагерь. Это не заняло у них много времени. У каждого в племени было собственное дело, и каждый справлялся с ним быстро и эффективно. Даже мрачный Ибрагим бен-Мусаид, который утихомирился и больше не настаивал на том, чтобы убить меня тут же на месте, навьючивал тюки на верблюдов.

Это был смуглый, задумчивый молодой человек лет двадцати, с длинным узким лицом. Как некоторые из младших Бани Салим, он не носил кафии, и лицо его было обрамлено косматыми сальными волосами. Его верхняя челюсть выдавалась вперед, придавая лицу досадно глупое выражение, но черные глаза под клочковатыми бровями горели ярко.

Отношения между ним и Нурой были, казалось, куда сложнее, чем я думал вначале. Дело было не в безответной любви, что для замкнутого общества Бани Салим уже было тяжелым случаем. Хассанейн рассказал мне, что Мусаид был сыном одного из двух братьев шейха, а Нура — дочерью другого. По обычаю Бани Салим, девушка с колыбели считается помолвленной со своим старшим кузеном и не имеет права выйти за кого-либо другого, если тот не отпустит ее. Бен-Мусаид не собирался этого делать, хотя Нура ясно дала ему понять, что хочет выйти за другого юношу, по имени Сулейман бен-Шариф.

Я лишь усугубил дело, поскольку бен-Мусаид обратил против меня всю свою ревность. Я догадывался, что я более доступная цель, чем бен-Шариф, поскольку был чужаком, да еще и ослабленным цивилизацией. Бен-Мусаид ясно дал мне понять, что он возмущен тем, что Нура проводила со мной много часов, особенно по ночам, пока я выздоравливал. Ему было наплевать, что большую часть времени я пролежал без сознания. Он любыми способами старался намекнуть на непристойность такого поведения.

Однако этим утром не было времени на ссоры. Верблюды лежали на земле, покуда Бани Салим навьючивали на них свернутые шатры, тюки с пожитками и припасы. Воздух был полон громкого фырканья и рева верблюдов, понимавших, что творится, и выражавших свое единодушное недовольство. Некоторые животные вертели головами и толкали своих владельцев, которые пытались приладить им на спину узлы, и тогда бедуинам приходилось быстро отскакивать.

Наконец все было разделено и надлежащим образом погружено и мы были готовы к путешествию. Бен-Шариф, приятель Нуры, подвел мне маленькую верблюдицу по имени Фатма. В стаде бедуинов было несколько дюжин верблюдов, но самцов среди них оказалось только три. Бен-Шариф объяснил мне, что они продали или съели остальных самцов, поскольку не могли кормить тех животных, что не давали взамен молока.

Я увидел, как один из бедуинов вскочил на двинувшегося верблюда. Он сделал это, взобравшись по одной из передних ног животного, стиснув ее ступнями выше колена. Подтянувшись, он перелез через шею верблюда и вскарабкался в седло.

Я не был готов совершить подобный подвиг, и потому ждал, пока бен-Шариф уложит Фатму, постукивая ее погонялом по коленям, покрикивая «хирр, хирр!». Затем я неуклюже заполз в покрытое овечьей шкурой деревянное седло. Бен-Шариф поднял животное на ноги и дал мне поводья и погоняло. Я увидел, что Фридландер-Бею помогли взобраться на другую верблюдицу.

Во имя Аллаха, благого, милосердного! — воскликнул шейх Хассанейн и повел Бани Салим к югу, прочь от Бир-Балаг.

— Аллаху акбар! Велик Аллах! — закричали его соплеменники.

И мы отправились в трехдневное путешествие к Кхабе, следующему источнику.

Папа ехал на своем верблюде слева от меня, а Хиляль, один из двух Бани Салим, что нашли нас в пустыне, ехал справа. Ехать было не слишком-то удобно, и я не мог себе представить, как проведу в седле все три дня до Кхабы, если не считать еще двух недель, что придется путешествовать до Мугшина.

— Как себя чувствуешь, племянник? — спросил Папа.

— Ненавижу езду, — простонал я.

— Эти седла не так удобны, как у северных бедуинов. Сегодня ночью мускулы у нас будут болеть.

— Смотри, — сказал Хиляль, — мы сидим не так, как городские. Мы стоим на коленях.

Действительно, он стоял на коленях на спине верблюда. Мне, втиснутому в деревянное седло и дрожавшему за свою драгоценную жизнь, было достаточно трудно держать равновесие. Если бы я попытался встать на колени, как Хиляль, я бы свалился с седла и полетел на землю с высоты десяти футов прямо под ноги следующему верблюду. И тогда вдобавок к ноющей спине я имел бы еще и сломанную шею.

— Может, мне лучше слезть и идти пешком? — сказал я.

Хиляль усмехнулся, сверкнув крепкими белыми зубами.

— Будь веселее, брат мой! — сказал он. — Ты жив, и ты среди друзей!

Мне раньше не приходилось бывать среди таких веселых людей, как бедуины. Они пели всю дорогу от Бир-Балаг до Кхабы. Думаю, им просто нечем больше было заняться. То и дело один из молодых подъезжал к кому-нибудь из своих двоюродных братьев, и они состязались в борьбе, сидя верхом на спинах верблюдов: пытались сбросить друг друга наземь. Похоже, их не пугала возможность переломать себе кости.

Часа полтора спустя мои шея, спина и ноги начали ныть. Я не мог как следует выпрямиться и понял, что от этого будет только хуже. Тут я вспомнил о своих модиках. Сначала я не решался снова вставить блокировщик боли, но потом сказал себе, что опасно лишь злоупотребление. Я взял модик и вставил его, пообещав себе, что выну его сразу же, как только отпадет необходимость. С этой минуты езда на верблюде стала менее напряженной. Но не менее утомительной.

Остаток дня я чувствовал себя очень хорошо. Более того, я чувствовал себя непобедимым. Нас выбросили в Руб-аль-Хали — но мы выжили. С помощью Бани Салим, естественно. И теперь мы возвращались для того, чтобы отомстить Реда Абу Адилю и его ручному имаму. Я еще раз увидел, что Фридландер-Бей человек мужественный и честный. Я сомневался, что теперь он когда-нибудь решит ударить по моему болевому центру для того, чтобы заставить меня сотрудничать. Пусть сейчас в мире все стояло вверх дном, я был уверен, что все вскоре станет на свои места.

Я чувствовал себя так, словно в меня вливается поток могучей силы из какого-то волшебного источника. Неуклюже сидя верхом на Фатме, я воображал себе, как Аллах вдохновляет наших союзников и помрачает разум наших врагов. Наши цели были честны и похвальны, и я считал, что Бог на нашей стороне. Еще до похищения мне следовало серьезнее относиться к своим религиозным обязанностям. Бани Салим останавливались на молитву пять раз — как и было предписано, и я присоединялся к ним в искреннем порыве.

Когда мы въехали в долину между двумя грядами песчаных дюн, Хассанейн велел остановиться на ночевку. Люди положили верблюдов и разгрузили их. Затем мальчишки погнали животных к низким, с виду совсем сухим кустам.

— Видишь харам? Вон те кустарники? — спросил Сулейман бен-Шариф. Они с Ибрагимом бен-Мусаидом разгружали Фатму и верблюда Папы.

— Да, — сказал я. У харама были вялые красно-зеленые листья, и несчастнее этого растения я в жизни не видел.

— Он не мертв, хотя похож на сухие палки, торчащие из песка. В этой части Песков почти два года не было дождя, но если бы вчера дождь пошел, то харам цвел бы неделю, а после этого прожил бы еще два года.

— Бани Салим как этот харам, — сказал бен-Мусаид, с презрением глядя на меня. — Мы не похожи на жалких горожан, которые не могут жить без своих христианских украшений.

Казалось, слово «христианский» для него было худшим в мире ругательством.

Мне было что ответить — нечто вроде того, что бен-Мусаид действительно похож на харам, хотябы в том, что, прежде чем зацвести, ему надо вымыться. Но я решил не говорить этого вслух, потому что перед глазами у меня всплыл заголовок: «Владелец Будайинского клуба зарезан в кустарниках».

Женщины поставили на ночь шатры из козьей шерсти, и Хассанейн радушно предложил нам с Папой занять его собственный.

— Благодарю, о шейх, — сказал я, — но мне довольно будет лечь у костра.

— Ты уверен? — спросил Хассанейн. — Это дурно для моего гостеприимства, если нынешней ночью ты будешь спать под открытым небом. Я воистину сочту за честь…

— Я принимаю твое любезное предложение, шейх Хассанейн, — сказал Фридландер-Бей. — Мой внук желает попробовать жизни бедуина. Он все еще романтизирует жизнь кочевников, начитавшись Омара Хайяма. Ночь у костра будет для него хорошим испытанием.

Хассанейн рассмеялся и пошел сказать жене, чтобы та приготовила в их шатре место для Папы. Что до меня, я надеялся, что ночью будет не слишком холодно. На крайний случай, чтобы не замерзнуть, у меня было мое одеяние.

Мы скромно поужинали сушеной козлятиной с рисовой кашей, хлебом, кофе и финиками. За день я изрядно проголодался, и эта еда показалась мне не хуже любой другой. Да и общество мне нравилось. Бани Салим все как один радушно относились к нам с Папой, словно мы родились среди них.

Точнее, почти все относились к нам радушно. Оппозиционером был, естественно, Ибрагим бен-Мусаид. Двоюродный брат Нуры не имел ничего против Фридландер-Бея, но на меня он по-прежнему смотрел с подозрением и каждый раз, когда замечал мой взгляд, что-то бормотал себе под нос. Я был, однако, под защитой шейха Хассанейна и потому не боялся его племянника. А бен-Мусаид был достаточно умен, чтобы понимать, что ему следует лишь подождать, и я уберусь куда подальше.

Я покончил с едой и вынул блокировщик боли. Если не считать боли в шее и позвоночнике, я чувствовал себя сносно. Мужчины проверили, хорошо ли мальчишки спутали верблюдов на ночь.

У костра все еще оставалось человек пять-шесть, и потому у нас начались посиделки с рассказыванием веселых историй о мужчинах, у которых были жены для того, чтобы ставить им шатры и готовить пищу. Один рассказал кое-что о бен-Шахире, который, как и многие из Бани Салим, был назван по матери, а не по отцу.

— То, что он носил имя матери, всю жизнь бесило его, — заявил рассказчик. — Когда мы были мальчишками, он все время жаловался на то, какая тиранша его мать. И на ком же он женился? На дочке старого Вадуд Али. Мы ее всегда звали Бадия-хозяйка. И теперь он — самый разнесчастный подкаблучник среди мужчин, что когда-либо ездили верхом на верблюде. Сегодня на вечерней молитве я слышал, как он просил Аллаха напустить на нас Байт Табити, чтобы те ее забрали. Только ее и больше ничего!

— Мин гайр шарр, — сказал другой, которому все это не казалось забавным. Этими словами он пытался отогнать зло, которое хотел накликать бен-Шахир.

Острый язык Бани Салим не давал пощады никому, кроме тех, кто сидел у костра. Даже шейху Хассанейну досталось несколько саркастических замечаний насчет того, как он обходится со своим горячим племянником бен-Мусаидом и своей прекрасной племянницей Нурой. Было ясно, что не только бен-Мусаид и бен-Шариф положили глаз на Нуру, но поскольку бен-Мусаид был ее старшим двоюродным братом, у него было неоспоримое право на девушку.

Разговор переходил от одного предмета к другому. Один из стариков начал вспоминать было о каком-то сражении, в котором он заслужил славу. Молодежь стала жаловаться, что они уже сто раз слышали эту историю, но рассказчика это ничуть не смутило. Хиляль и бен-Турки пересели поближе ко мне.

— Ты помнишь нас, о шейх? — спросил Хиляль, который почти весь день ехал рядом со мной.

— Да, конечно, — ответил я. — Ты — тот самый разумный молодой человек, который нашел нас в пустыне.

Хиляль и бен-Турки улыбнулись друг другу.

— Мой двоюродный брат хотел бы тебя кое о чем спросить, — сказал Хиляль.

— Спрашивай, — ответил я.

Бен-Турки был красивым, застенчивым юношей. Даже в свете костра я видел, как отчаянно он покраснел.

— О шейх, — сказал он, — когда ты вернешься в город, ты будешь далеко от Китая?

Я не понял, что он имеет в виду.

— Очень далеко, бен-Турки, — сказал я. — Но зачем тебе это?

— В десяти днях пути? — спросил он. — В двадцати?

Я замолчал, подсчитывая в уме. Верблюды делают твердых три мили в час, а Бани Салим в день проводят в пути не менее двенадцати часов. Это, скажем, будет тридцать шесть миль. Значит, от города до Китая…

— Несколько сотен дней пути, о друг мой, через пустыни, моря и горы.

Бен-Турки, моргая, уставился на меня.

— О шейх, — сказал он дрогнувшим голосом, — весь мир Аллаха не столь велик.

Он подумал, что я ему лгу, но не мог прямо обвинить гостя племени.

— Он действительно велик. Пески — только часть Аравии, а вся Аравия как… ну, как одна верблюдица в целом стаде.

— Уаллахи! — прошептал Хиляль. Это означало «клянусь Аллахом всемогущим» — одна из самых сильных клятв Бани Салим. Я редко слышал, чтобы таким образом ругались.

— На что тебе сдался Китай, бен-Турки? — спросил я. Эти люди никогда не слышали об Англии, о Нуэво-Техас, даже о западных странах мусульманского мира.

— Разве Пророк — да будет с ним мир и благословение Аллаха — не говорит: «Ищите знаний даже в Китае»? Я подумал, может, я мог бы вернуться в твой город вместе с тобой и потом отправиться оттуда в Китай?

Хиляль рассмеялся.

— Бен-Турки жаждет знаний, — с легкой насмешкой сказал он. — Он уже проглотил все знания, которые только есть в Песках.

— Тебе не нужно ехать в Китай, — сказал я. — Если ты действительно хочешь учиться, ты мог бы поехать из Мугшина вместе с нами. Как ты на это смотришь?

Я увидел, как задрожал бен-Турки.

— Хорошо, о шейх, — тихо сказал он.

— Есть ли причина, по которой ты не можешь поехать с нами? Ты нужен Бани Салим? Или шейх Хассанейн может запретить тебе отлучиться на несколько месяцев?

Я еще не говорил об этом с шейхом, — сказал бен-Турки.

— Бани Салим без тебя обойдутся, — сказал Хиляль. — Ты еще никакой пользы не принес. Только одним ртом меньше станет и нам больше воды достанется. Правда, брат мой, шейх Хассанейн отпустит тебя и благословит на дорогу.

Несколько мгновений бен-Турки обдумывал все свои «хочу». Мы слышали, как трещат в костре сухие сучья похожих на мимозу деревьев гаф. Молодой человек собрался с духом.

— Если шейх Хассанейн даст мне свое позволение, — спросил он, — разрешите ли вы мне присоединиться к вам?

Я улыбнулся юноше:

— Ты знаешь дорогу от Мугшина через горы?

— К Салале? — спросил бен-Турки. — Да, я бывал там много раз. Два или три уж точно.

— Мы будем счастливы, если ты поедешь с нами. Поговори об этом с шейхом Хассанейном, и посмотрим, что скажет он. Там, за Песками, огромный и странный мир, и ты можешь пожалеть, что покинул Бани Салим.

— Если такое случится, я вернусь в Пески, иншалла.

Хиляль перевел взгляд с бен-Турки на меня, осознав, что его друг вскоре покинет их крохотный мирок ради жизни за пределами пустыни, которую и представить было невозможно.

— Ла иллах илль-Аллах, — изумленно сказал он. — Нет бога, кроме Бога.

Бен-Мусаид подошел к костру и несколько мгновений в упор смотрел на меня.

— Тебе не придется сегодня ночью спать на песке, — сказал он. — Прошу тебя разделить со мной мой шатер.

Кислое выражение его лица не вязалось с этим радушным предложением. Я не понимал, с чего это он пытается со мной помириться. Может, шейх Хассанейн немного поговорил с ним?

— Да воздаст тебе Аллах, бен-Мусаид, — сказал я, — но нынешнюю ночь я хочу провести под звездами.

— Хорошо, — сказал он. Он не пытался переубедить меня. Один из бедуинов протянул ему бурдюк с верблюжьим молоком, и он сел на корточки, чтобы его выпить. Бедуины считали постыдным пить стоя.

К нам подошла Нура, она и не глянула на бен-Мусаида.

— Мой дядя желает узнать, не нужно ли вам чего, — сказала она.

Не так давно я бы сдался и попросил у шейха какого-нибудь лекарства.

— Скажи шейху Хассанейну, что я прекрасно себя чувствую, — сказал я.

— Нура, — сказал Хиляль, — расскажи нам о том, как Абу Зайд был спасен Байт Табити!

— Нет такой истории об Абу Зайде и Байт Табити, — сказал один из мужчин.

— Дайте Нуре одну-две минуты, и будет, — отозвался бен-Турки.

Бен-Мусаид хрюкнул, встал и побрел в сгущающуюся темноту.

— Лучше бы удавить его как верблюда, — сказал Хиляль, — только этим он и сможет порадовать свою жену.

Повисло неловкое молчание, все мы упорно старались не смотреть на Нуру.

— Ну, так хотите послушать об Абу Зайде? — наконец сказала она.

— Да! — откликнулись несколько голосов.

Абу Зайд был популярным героем арабского фольклора. Его легендарному племени приписывали все — от руин римских времен в Северной Африке до загадочных петроглифов в Руб-аль-Хали.

— Все вы, любящие Пророка, — начала Нура, — говорите: «Да будет Аллах им доволен и да пошлет ему спасение». Итак, однажды Абу Зайд заблудился в той части Песков, где никогда прежде не бывал. Там не было знакомых примет, и он не знал, что находится на краю ужасной известняковой равнины, называемой Абу-Хаф, или Отец страха. Он направил своего верного верблюда Вафаа в равнину, что простерлась перед ним на восемь дней пути. Через три дня Абу Зайд выпил всю свою воду. К концу следующего дня, когда он достиг середины Абу-Хаф, его начала мучить жажда, и даже Вафаа, его верблюд, начал спотыкаться.

Прошел еще день, и Абу Зайд испугался за свою жизнь. Он вознес молитву Аллаху, говоря, что, если будет на то Его воля, он предпочел бы выбраться из Абу-Хаф живым. И тут же он услышал громкий голос. К нему шел человек из Байт Табити, ведя на поводу двух верблюдов, навьюченных бурдюками с водой.

«Салам алейкум, брат мой! — воскликнул незнакомец. — Я Абдух бен-Абдух, и я дам тебе воды!».

«Алейкум ас-салам», — с облегчением ответил Абу Зайд. Он видел, как Байт Табити взял несколько бурдюков с водой и повесил их на спину Вафаа. Затем Абдух бен-Абдух дал ему бурдюк с верблюжьим молоком, и Абу Зайд стал с жадностью пить из него.

«Ты оказал мне великую услугу, — сказал он. — Ты не дал мне умереть на этой убогой известняковой равнине. Еще ни один человек не был так гостеприимен и щедр. Я настаиваю, чтобы ты повернул своих верблюдов и пошел вместе со мной к ближайшему оазису. Я хочу вознаградить тебя по достоинству».

«Конечно, — сказал Абдух бен-Абдух, — я вовсе и не думал о награде. Но если ты настаиваешь…».

Он повернул своих верблюдов, и они вместе прошли оставшийся путь через Абу-Хаф — Отец страха. Двумя днями позже они добрались до Бир-Ша-гир, поселения вокруг источника, который давал лучшую во всех Песках воду. Абу Зайд сдержал свое обещание. Он накупил много муки, масла, фиников, кофе, риса и вяленого мяса и дал все это Аб-духу бен-Абдуху. Потом они поблагодарили друг друга, пожелали друг другу всяческих благ и расстались. И каждый пошел своим путем.

Через год Абу Зайд снова заблудился в Песках, но на сей раз он попал в Абу-Хаф с другой стороны. Через три дня пути он понял, что злой рок сыграл с ним ту же шутку, что и год назад. Он взмолился к Аллаху, говоря: «Йа Аллах, воля Твоя как шелковая паутина. Да славится Аллах!».

На пятый день, когда Абу Зайд и его верблюд Вафаа измучились без воды, навстречу им в известняковой пустыне попался тот же самый Байт Табити.

«Да благословит тебя Аллах! — вскричал Абдух бен-Абдух. — Весь год я рассказывал друзьям о твоей щедрости. Я надеялся, что мы встретимся снова и я смогу тебе поведать, что люди нашего племени рассказывают легенды о твоей благодарности!».

Абу Зайд был изумлен, но снова настоял на том, чтобы Абдух бен-Абдух повернул своего верблюда и последовал за ним в Бир-Шагир. На сей раз он накупил для Байт Табити столько муки, масла, фиников, кофе, риса и вяленого мяса, что ему пришлось купить и третьего верблюда, чтобы все это везти. Затем они поклялись друг другу в нерушимой дружбе и разошлись. Но прежде чем Абдух бен-Абдух скрылся из глаз, Абу Зайд обернулся и крикнул ему вслед:

«Да будет благополучен твой путь, брат мой! Да принесут тебе радость мои дары, ибо ты второй раз спас мне жизнь. Я никогда не забуду того, что ты сделал, и покуда будут жить мои сыновья и сыновья моих сыновей, они будут воздавать тебе хвалу. Но слушай, о счастливый: я человек небогатый. Если ты на следующий год встретишь меня в Абу-Хаф, то пройди мимо и дай мне умереть от жажды! Мне не под силу отблагодарить тебя еще раз!».

Все сидевшие у костра громко рассмеялись, и Нура встала, довольно улыбаясь.

— Доброй ночи, братья мои, — сказала она. — Да проснетесь вы утром в добром здравии.

— Воистину ты дочь благополучия, — сказал бен-Шариф. Это было бедуинское выражение, возможно, его употребляли только в этом племени. Нура подняла руку и пошла через открытую часть лагеря к шатру своего отца.

Близилось утро, и неженатые мужчины вскоре легли спать. Я завернулся в плащ и попытался расслабиться, понимая, что завтра нам предстоит долгий путь. Прежде чем заснуть, я помечтал о том, что случится, когда я вернусь в город. Я представил, как ко мне бросятся со слезами радости на глазах Индихар, Чири и Ясмин, как они будут восхвалять Аллаха за то, что я жив и здоров. Я представил себе, как Реда Абу Адиль сидит в своем уединенном дворце и скрежещет зубами, ожидая скорого возмездия. Я представил, как Фридландер-Бей дает мне в награду кучу денег и говорит, что нанял некоего левого типа, для того, чтобы разделаться с доктором Садиком Абд-ар-Раззаком, и что мне незачем самому этим заниматься.

Утром мы позавтракали рисовой кашей, финиками и кофе. Завтрак не особо возбуждал аппетит, да и еды было не слишком много. У нас было в достатке воды, которой мы запаслись еще в Бир-Балаг, но она уже становилась солоноватой и после дня в козьем мехе отдавала козлом. Я уже нетерпеливо ждал, когда мы придем к источнику Кхаба, который, по словам Бани Салим, был последним пресным источником на долгой дороге до Мугшина.

На следующий день Фридландер-Бей снова ехал рядом со мной.

— Я думал о будущем, племянник мой, — сказал он, зевая.

Я уверен, что ему много лет не приходилось спать на земле и питаться так скудно, однако я не слышал от него жалоб.

— Будущее, — сказал он. — Сначала имам ар-Раззак, затем Абу Адиль? Или в обратном порядке?

Некоторое время Папа ничего не говорил.

— Разве я не дал тебе понять, что ни в коем случае нельзя трогать шейха Реда? — сказал он. — Ни его, ни его сыновей, если они у него есть.

Я кивнул:

— Да, я все это знаю. Но что вы имеете в виду под словом «трогать»? Физически? Тогда мы и пальцем его не тронем. Но вы, конечно, не будете против, если мы покончим с его бизнесом и лишим его влияния в городе. По крайней мере уж это он заслужил.

— Заслужил, и Аллах это знает. Но лишить его влияния в городе мы не можем. У нас на это не хватит сил.

Я невесело рассмеялся:

— Но вы разрешите мне попытаться?

Папа махнул рукой, закрывая эту тему:

— Когда я говорил о будущем, я имел в виду наше паломничество.

Он не впервые говорил о паломничестве в Мекку. Я сделал вид, что не вполне понимаю, о чем он.

— Паломничество, о шейх? — спросил я.

— Ты молод, и у тебя еще десятки лет впереди, для того чтобы выполнить этот долг. У меня же времени нет. Поборник Аллаха, да пребудет с ним мир и благословение Аллаха, обязал нас совершить паломничество в Мекку хотя бы раз в жизни. Год за годом я откладывал это святое странствие и теперь опасаюсь, что мне слишком мало осталось жить. Я планировал отправиться в путь в этом году, но когда настал назначенный месяц, я был слишком болен. Я очень хочу, чтобы мы четко решили, что совершим паломничество на следующий год.

— Конечно, о шейх. — В данный момент меня больше волновало, как нам вернуться в город и восстановить свое положение. Фридландер-Бей об этом не думал и уже строил планы на то время, когда мы вновь вернемся к нормальной жизни. Я бы хотел перенять у него такой образ мыслей.

Второй день был очень похож на первый. Мы быстро шли, перебираясь через высокие песчаные дюны, останавливаясь только для того, чтобы в должное время помолиться. Бани Салим не перекусывали. Валкая походка моей верблюдицы укачивала, и я временами забывался неверным сном. То и дело издали кто-нибудь кричал:

— Нет бога, кроме Бога!

Остальные присоединялись к нему, затем все снова замолкали, погрузившись в собственные мысли.

Племя остановилось на вторую ночевку. Лагерь наш в точности походил на тот, что мы разбили прошлым вечером. Я не понимал, как же эти люди находят путь в огромной пустыне? Я даже испугался на миг: а вдруг мы заблудились? Вдруг они только делают вид, что знают дорогу? Что случится, когда кончится вода в козьих бурдюках?

Я забыл о своей глупости, когда Сулейман бен-Шариф уложил Фатму. Я сполз с ее округлого бока и принялся разминать свои ноющие мышцы. Я гордился, что весь день ехал без модиков. Потом подошел к Папе и помог ему спешиться. Мы пошли помочь Бани Салим разбить лагерь.

Еще одна мирная, чудесная ночь в пустыне. Но спокойствие было, наконец, нарушено, когда Ибрагим бен-Мусаид подошел ко мне и, чуть не уткнувшись носом мне в лицо, закричал:

— Я слежу за тобой, горожанин! Я вижу, как ты смотришь на Нуру! Я вижу, как она бесстыдно смотрит на тебя! Клянусь жизнью и всемогущим Аллахом, я скорее убью ее, чем позволю тебе насмехаться над Бани Салим!

Бен-Мусаид меня достал. Мне очень хотелось врезать этому сукиному сыну как следует, но я знал, что Бани Салим очень серьезно воспринимают физическую угрозу. Двинь я его хорошенько кулаком по носу, и этого бы хватило, чтобы бен-Мусаид убил меня, причем все Бани Салим были бы на его стороне. Я взялся за бороду — у бедуинов в обычае делать это, когда они клянутся, — и сказал:

— Я не обесчестил Нуру и не обесчестил Бани Салим. Сомневаюсь, что кто-нибудь нанес бесчестье и тебе, потому что у тебя чести нет.

Со всех сторон послышался громкий ропот, и я подумал, не зашел ли я слишком далеко. Иногда меня заносило. Как бы то ни было, бен-Мусаид потемнел лицом, но больше ничего не сказал. Когда он утихомирился, я понял, что нажил себе врага на всю оставшуюся жизнь. Он замолчал, снова повернулся ко мне и ткнул в меня пальцем. Его трясло от ярости.

— Я убью ее! — закричал он.

Я повернулся к Хилялю и бен-Турки, но они только пожали плечами. Бен-Мусаид — это моя проблема, им до этого дела нет.

Через некоторое время снова послышалась громкая брань, за костром, в дальнем конце лагеря. Пятеро человек кричали друг на друга, и вопли становились все громче и яростнее. Я увидел бен-Мусаида и Нуру, махавших друг на друга руками. Затем бен-Шариф, тот юноша, за которого хотела выйти замуж Нура, бросился ей на помощь, и оба юноши тут же схватили друг друга за глотку. К ним подбежала пожилая женщина, которая тоже набросилась на Нуру с обвинениями.

— Это Умм Рашид, — сказал Хиляль. — У нее нрав, как у пустынной лисицы.

— Я не могу разобрать, что они кричат.

Бен-Турки рассмеялся:

— Она обвиняет Нуру в том, что та спит с ее мужем. Ее муж слишком стар, чтобы вообще хоть с кем-то спать, все Бани Салим это знают, но Умм Рашид обвиняет Нуру в том, что муж на нее не обращает внимания.

— Не понимаю. Нура добрая, хорошенькая девочка. Она ничем не заслужила такого обращения.

— В этой жизни быть доброй и хорошенькой уже достаточно, чтобы навлечь на себя беду, — нахмурился Хиляль. — Да охранит меня Владыка Миров.

Умм Рашид орала на Нуру и всплескивала руками как сумасшедшая курица. Бен-Мусаид присоединился к ней, обвиняя Нуру в том, что она соблазнила мужа старухи. Бен-Шариф пытался вступиться за девушку, но ему едва удавалось вставить слово.

Наконец решил вмешаться отец Нуры, Нашиб. Он вышел из шатра, зевнул и почесал живот.

— В чем дело? — спросил он.

Умм Рашид завопила ему в одно ухо, бен-Му-саид — в другое. Отец Нуры лениво улыбнулся и покачал рукой.

— Нет-нет, — сказал он. — Этого не может быть. Моя Нура честная девушка.

— Твоя Нура сука и потаскуха! — закричала Умм Рашид.

Нура, видимо, решила, что с нее хватит, и побежала в шатер, но не к своему отцу, а к дяде Хассанейну.

— Я не позволю называть ее так! — гневно сказал бен-Шариф.

— Ага, вот и ее сводник! — вскричала старуха, уперев руки в боки и наклонив голову. — Говорю тебе, если не будешь держать эту шлюху подальше от моего мужа, пожалеешь! Коран говорит, что у меня есть на это право! Истинный Путь позволяет мне убить ее, ежели она угрожает разрушить мою семью!

— Нет, не позволяет! — сказал бен-Шариф. — Нигде про это не сказано!

Умм Рашид и не взглянула на него.

— Если бы ты пекся о ее благе, — сказала она, повернувшись к Нашибу, — ты держал бы ее подальше от моего мужа!

Отец Нуры только усмехался.

— Она хорошая девушка, — сказал он. — Она чиста, она девственна.

— Это ты виноват, дядя, — сказал бен-Мусаид. — Лучше я увижу ее мертвой, чем совращенной такими, как этот неверный из города!

— Какой неверный из города? — растерянно спросил Нашиб.

— Знаешь, — задумчиво сказал Хиляль, — у таких хороших и добрых, как Нура, всегда найдется куча врагов, готовых причинить ей зло.

Я кивнул. Я вспомнил его слова следующим утром, когда нашел Нуру мертвой.