Глава 1.

Твой поцелуй,

Как лишенье, сладок,

Как изгнанье, долог.

«Кориолан».

Пусть в чужих краях дождь падает серебром и золотом, а дома — кинжалами и камнями, и все же дома лучше.

Малайская поговорка.

Я никогда не думал, что меня могут похитить. С чего бы меня похищать? Тот день начинался вполне невинно. Я резко проснулся перед самым рассветом, благодаря экспериментальному модулю, который вставлял в свою переднюю розетку. Эта штучка дает мне гораздо больше сил и способностей, чем имеется у простых смертных. Насколько я знаю, я единственный человек с двумя розетками.

Один из этих модиков будит меня в любое нужное мне время. Я научился использовать его вместе с другим, который более чем успешно удаляет из моего тела алкоголь и наркотики. Поэтому я никогда не просыпаюсь с похмелья или в дурном самочувствии. В прошлом от моего похмелья многим доставалось, и я поклялся, что больше не позволю такому случаться.

Я взял полотенце, подстриг свою рыжую бороду и оделся в дорогую джеллабу цвета песка. На дел на голову вязаную белую шапочку, какие носят у нас в Алжире. Я был голоден, и мой раб Кмузу, как обычно, приготовил мне поесть, но мы условились встретиться за завтраком с Фридландер-Беем. Это будет после утреннего призыва к молитве, стало быть, у меня около получаса свободного времени. Я прошел из западного крыла огромного дома Фридландер-Бея в восточное и тихонько постучал в покои жены.

Индихар открыла. На ней было белое атласное платье — мой подарок. Ее каштановые волосы были стянуты на затылке тугим узлом. Карие глаза Индихар сузились.

— Желаю тебе доброго утра, муж, — сказала она. Она не слишком-то мне обрадовалась.

Младший ребенок, четырехлетний Хаким, вцепился в ее подол и заплакал. Я слышал, как в другой комнате вопят друг на друга Джирджи и Захра. Сенальды, нанятой мной валенсианской служанки, нигде видно не было. Я взял на себя содержание этой семьи, поскольку чувствовал себя отчасти виноватым в смерти мужа Индихар. Папа — Фридландер-Бей — решил, что для достижения столь выгодной цели и во избежание слухов я должен жениться на Индихар и формально усыновить трех ее детей. Но, честно говоря, я не помню, чтобы Папу когда-либо заботили слухи.

Несмотря на то что я отказался напрямую, а Индихар чувствовала себя оскорбленной, мы стали мужем и женой. Папа всегда добивается своего. Не так давно Фридландер-Бей взял меня за шкирку, стряхнул с меня пыль и превратил меня из мелкого жулика в воротилу городского преступного мира.

Итак, теперь Хаким официально считался моим сыном, как бы неприятно мне это ни было. Раньше мне никогда не приходилось иметь дела с детьми, я просто не знал, как себя вести. Но уж поверьте мне, они вам это сами скажут. Я поднял мальчишку и улыбнулся. Его физиономия была перемазана желе.

— Ну, и что же ты плачешь, о разумный? — спросил я. Хаким остановился — только для того, чтобы набрать в грудь побольше воздуха и зареветь еще громче.

Индихар нетерпеливо фыркнула.

— Прошу тебя, муж, — сказала она, — не пытайся вести себя как старший брат. У него уже есть один — Джирджи. — Она взяла Хакима и поставила его на пол.

— Я и не пытаюсь быть ему старшим братом.

— Тогда и не пытайся быть ему другом. Ему не нужен друг. Ему нужен отец.

— Верно, — ответил я. — Тогда скажи мне, что должен делать отец, и я сделаю.

Несколько недель я изо всех сил пытался ей угодить, но Индихар только усложняла мою задачу. Мне это начинало надоедать.

Она невесело рассмеялась и, цыкнув на Хакима, отправила его назад, в комнаты.

— Никак, для этого посещения имеется важная причина, муж? — спросила она.

— Индихар, если бы ты перестала на меня злиться, мы, может быть, смогли бы уладить дело. Я хочу сказать, неужели тебе так плохо?

— А почему ты не спросишь Кмузу, каково ему? — спросила она. Она так и не пригласила меня в комнаты.

Мне надоело стоять в холле, и я протиснулся мимо нее в гостиную. Сел на кушетку. Несколько мгновений Индихар в ярости смотрела на меня, затем вздохнула и села в кресло напротив.

— Я уже все объяснил тебе раньше, — сказал я. — Я не просил от Папы таких подарков, как мои имплантаты, бар Чириги и Кмузу.

— Я тоже, — сказала она.

— Да, и ты тоже. Он пытается лишить меня всех моих друзей. Он не хочет, чтобы у меня сохранились хоть какие-то привязанности.

— Ты мог бы просто воспротивиться этому, муж. Разве ты никогда не думал об этом?

Если бы это было так просто!

— Когда мне модифицировали мозг, — сказал я, — Фридландер-Бей заплатил врачам, чтобы мне вживили провод в центр наказаний.

— Наказаний? Не удовольствий?

Я печально улыбнулся:

— Если бы провод вживили в центр удовольствий, то я, вероятно, был бы уже мертв. Такое всегда случается. И я бы долго не протянул.

Индихар нахмурилась:

— Я что-то не поняла. Почему центр наказаний? С чего это тебе захотелось…

Я остановил ее, подняв руку.

— Эх, да не мне этого захотелось! Папа это сделал без моего ведома. У него куча маленьких электронных штучек, которые могут стимулировать мои болевые центры на расстоянии. Так он держит меня в повиновении. — Хотя я и узнал недавно, что он дед моей матери, но от этого не стал относиться к нему лучше, раз он отказывается говорить со мной о моей свободе.

Она вздрогнула:

— Я не знала об этом, муж.

— Я мало кому рассказывал. Но с тех пор Папа постоянно стоит у меня за спиной и в любой момент готов нажать кнопку боли, если что-нибудь придется ему не по нраву.

— Значит, и ты невольник, — сказала Индихар. — Ты его раб, так же как и все мы.

Я не счел нужным отвечать. Что касается меня, то тут случай был особый, поскольку во мне текла кровь Фридландер-Бея, и я чувствовал себя обязанным пытаться полюбить его. В этом я пока не преуспел. Мне трудно было сжиться в первую очередь именно с чувством, и Папа мне эту задачу не облегчал.

Индихар протянула мне руку, и я взял ее. Впервые со дня нашей свадьбы она хоть в чем-то посочувствовала мне. Я увидел, что ее ладони и пальцы до сих пор сохранили бледный желто-оранжевый цвет — в день свадьбы подруги окрасили ей руки хной. Это была очень необычная церемония, поскольку Папа заявил: жениться не на девушке — ниже моего достоинства. Но Индихар была вдовой с тремя детьми, и потому он объявил ее почетной девственницей. Никто не смеялся.

Сама свадьба была смесью городских обычаев и традиций родной египетской деревушки Индихар. Она представляла собой потуги на бракосочетание юной девственницы и молодого многообещающего магрибинца. Фридландер-Бей заявил, что не обязательно звать на торжество семью Индихар, родственников могут заменить ее будайинские друзья.

— Конечно, нам придется обойтись без ритуального испытания, — сказала Индихар.

— Что это такое? — спросил я. Я все боялся, что в последнюю минуту мне придется пройти что-то вроде письменного теста, который я должен был знать еще со времени полового созревания.

— В некоторых отсталых мусульманских странах, — объяснил Фридландер-Бей, — в брачную ночь невесту уводят от гостей в опочивальню. Женщины из обоих семейств кладут ее на постель и держат. Муж оборачивает указательный палец белым полотном и вводит его для того, чтобы определить, девственна невеста или нет. Если на полотне остаются пятна крови, то муж передает его отцу невесты, который потом ходит среди гостей и размахивает им на палке, чтобы все видели.

— Но мы же живем в семнадцатом веке Хиджры! — ошеломленно сказал я.

Индихар пожала плечами:

— Но это миг великой гордости для родителей невесты. Это доказательство того, что они вырастили дочь девственную и ценную. Когда я в первый раз выходила замуж, я плакала от унижения, пока не услышала поздравления и радостные крики гостей. Тогда я поняла, что брак мой благословен и что в глазах жителей деревни я стала женщиной.

— Как ты и сказала, дочь моя, — сказал Фридландер-Бей, — в данном случае такое испытание не понадобится.

Папа мог рассуждать здраво, когда ничего от этого не терял.

Я купил для Индихар прекрасный свадебный обруч из золота и традиционное золотое украшение. Чири, моя не слишком молчаливая подружка, помогла мне выбрать подарок в одном из дорогих магазинов в восточной части бульвара аль-Джамаль, где делают покупки европейцы. Это была брошь — золотая ящерка, инкрустированная изумрудами, с рубиновыми глазками. Она обошлась мне в двенадцать тысяч киамов, и это была самая дорогая вещица из тех, что я когда-либо покупал. Я подарил ее Индихар в утро нашей свадьбы. Она открыла атласную коробочку, несколько мгновений рассматривала изумрудную ящерку, затем сказала:

— Благодарю тебя, Марид.

Больше она никогда о ней не вспоминала, и я не видел, чтобы она ее носила.

Индихар была небогата даже до того, как ее муж был убит. Она принесла мне в приданое только скромный набор домашней утвари и немногие личные вещи. Ее вклад не имел большого значения, поскольку, работая совместно с Папой, я разбогател. Сумма, которая была записана в нашем брачном контракте как дар невесте, была такой, какую Индихар не видела во всю свою жизнь. Две трети этой суммы я выдал ей наличными. Третья часть перейдет ей в руки в случае нашего развода.

Во время свадьбы я просто оделся в свою лучшую белую галабейю, но Индихар пришлось перенести гораздо больше. Чири, ее лучшая подруга, помогла ей подготовиться к торжеству. Рано утром они удалили волосы с рук и ног Индихар, покрыв ее кожу смесью лимонного сока с сахаром. Когда смесь подсохла, Чири ее счистила. Никогда не забуду, как волшебно свежо и сладко пахла в тот вечер Индихар. Я до сих пор ловлю себя на том, что аромат лимона возбуждает меня.

Когда Индихар закончила одеваться и наложила скромный макияж, мы с ней сели, чтобы сделать официальные свадебные голографии. Мы выглядели не слишком счастливыми. Оба мы понимали, что это только называется свадьбой и что наш брак продержится лишь до смерти Фридландер-Бея. Голограф сыпал вульгарными шуточками насчет свадебной ночи и медового месяца, но мы с Индихар смотрели на часы, считая минуты до того мгновения, когда кончится эта пытка.

Церемония проходила в большом зале дома Отца. Там были сотни гостей: одни были нашими друзьями, другие — мрачные, молчаливые люди — стояли, сдерживая толпу, и бдительно наблюдали. Моим шафером был Полу-Хадж, который ради этого случая прибыл без единого модика, что для него было просто невероятно. Здесь было большинство владельцев клубов Будайина, а также наши знакомые девушки, сексобмены и гетеросеки, равно как и такие известные всему Будайину личности, как Лайла, Фуад и водила Билл. Это мог бы быть по-настоящему веселый праздник, если бы мы с Индихар любили друг друга и больше всего на свете хотели бы пожениться.

Мы сидели перед шейхом в голубом тюрбане, который вел мусульманскую брачную церемонию. Индихар, в своем белом атласном платье и белой вуали, с благоухающим букетом, была прелестна. Сначала шейх призвал благословение Аллаха и прочел выдержку из первой суры благородного Корана. Затем он спросил Индихар, согласна ли она выйти замуж. Тут наступила короткая пауза, и мне показалось, что ее глаза полны сожаления.

— Да, — спокойно ответила она.

Мы соединили наши правые руки, и шейх покрыл их белым платком. Индихар повторила вслед за шейхом слова, говорящие о том, что она выходит за меня замуж по доброй воле, за брачный дар в семьдесят пять тысяч киамов.

— Повторяй за мной, Марид Одран, — сказал шейх. — «Я принимаю твое согласие выйти за меня замуж и принимаю на себя заботу о тебе и обязуюсь защищать тебя. Да будут все присутствующие свидетелями сего».

Чтобы обряд считался совершенным, мне пришлось повторить это трижды. Шейх закончил обряд, прочитав еще немного из святого Корана. Он благословил нас и наш брак. В зале на миг воцарилось молчание, затем женщины издали пронзительный, возбужденный загарет.

Потом, конечно, была вечеринка, и я пил и делал вид, что счастлив. Было много угощения, много гостей, гости дарили нам деньги и подарки. Индихар ушла рано под предлогом того, что ей надо уложить детей, хотя для этого имелась Сенальда. Вскоре и я покинул торжество: вернулся в свои покои, заглотил семь таблеток соннеина и лег в постель, закрыв глаза.

Я был женат. Я стал мужем. Опиаты начали действовать, и я подумал, как прекрасна была Индихар. Мне захотелось хотя бы поцеловать ее.

Вот и все, что я помнил о нашей свадьбе. Теперь, когда я сидел в гостиной, я спрашивал себя о том, в чем же на самом деле состоят мои обязанности.

— Ты хорошо обходился со мной и с моими детьми, — сказала Индихар. — Ты был очень щедр, и мне следует быть тебе благодарной. Прости мое поведение, муж.

— Не за что, Индихар, — сказал я и встал. Она сказала о детях, и это напомнило мне, что они в любой момент могут влететь в гостиную с воплями и болтовней. Я хотел уйти, пока была такая возможность.

— Если тебе что-нибудь нужно, спроси Кмузу или Тарика.

— У нас все есть. — Она снизу вверх посмотрела на меня и отвернулась. Мне было трудно определить, что она чувствует.

Мне стало неловко.

— Тогда я ухожу. Доброго тебе утра.

— Да будет приятен твой день, муж.

Я пошел к двери, но, прежде чем уйти, обернулся, чтобы еще раз посмотреть на нее. Она казалась такой печальной и одинокой.

— Да ниспошлет тебе покой Аллах, — пробормотал я и закрыл дверь.

У меня еще оставалось достаточно времени, чтобы дойти до маленькой столовой рядом с кабинетом Фридландер-Бея, где мы завтракали всегда, когда он желал поговорить со мною о делах. Когда я вошел, он уже сидел на своем месте. За ним по обе стороны стояли два молчаливых гиганта — Хабиб и Лябиб. Они все еще смотрели на меня с подозрением, как будто спустя столько дней я все еще мог выхватить нож и броситься на Папу, чтобы перерезать ему глотку.

— Доброе утро, племянник, — торжественно сказал Фридландер-Бей. — Как самочувствие?

— Ежечасно благодарю Аллаха, — ответил я.

Я сел за стол напротив него и принялся накладывать еду себе в тарелку.

Папа был одет в бледно-голубую рубашку с длинными рукавами и в коричневые шерстяные брюки. На голове его была красная феска. Он два или три дня не брился, и его лицо покрыла серая щетина. Он недавно вышел из больницы несильно потерял в весе. Щеки его ввалились и руки дрожали. Однако это не повлияло на остроту его ума.

— У тебя нет никого на примете, кто мог бы помочь в осуществлении нашего проекта цифровой связи, дорогой мой? — спросил он, покончив с шутками и перейдя прямо к делу.

— Думаю, да, о шейх. Это мой друг Жак Дево.

— Этот марокканский юнец? Христианин?

— Да, — сказал я. — Хотя я не уверен, что могу доверять ему полностью.

Папа кивнул:

— Это хорошо, что ты так думаешь. Неразумно верить кому бы то ни было, пока тот не прошел проверку. Мы еще поговорим об этом, когда я услышу оценку компаний.

— Да, о шейх.

Я внимательно смотрел, как он очищает яблоко серебряным ножом.

— Тебе говорили, что сегодня вечером будет собрание, племянник? — спросил он.

Да, я был приглашен на прием во дворец шейха Махали, эмира города.

— Я испугался, узнав, что принц обратил на меня внимание, — сказал я. Папа коротко улыбнулся мне:

— Это приглашение больше, чем просто одобрение твоей недавней свадьбы. Эмир сказал, что не может допустить вражды между мной и шейхом Реда Абу Адилем.

— А, понимаю. И сегодняшний прием станет попыткой эмира примирить вас?

— Его тщетной попыткой. — Фридландер-Бей нахмурился, рассматривая яблоко, затем яростно проткнул его ножом и отодвинул. — Мира между мной и шейхом Реда никогда не будет. Это просто невозможно. Но я понимаю, что эмир в трудном положении — когда князья воюют, гибнут крестьяне.

Я улыбнулся:

— Вы хотите сказать, что вы и шейх Реда — князья, а принц города — крестьянин?

— Да разве ему сравниться с нами силой? Он правит только этим городом, а мы — всей нацией.

Я снова сел в кресло и уставился на него:

— Вы ожидаете нового нападения этой ночью, о дед мой?

Фридландер-Бей задумчиво потер верхнюю губу.

— Нет, — медленно ответил он, — не сегодня, пока мы под защитой принца. Шейх Реда не так глуп. Но это будет скоро, племянник мой. Очень скоро.

— Я буду настороже, — сказал я, вставая и прощаясь со стариком. Меньше всего на свете мне хотелось бы услышать, что мы замешаны в очередную интригу.

После обеда я принял делегацию из Каппадокии, которая хотела, чтобы Фридландер-Бей помог им объявить свою независимость от Анатолии и провозгласить народную республику. Большинство людей думали, что Папа и Абу Адиль сделали себе состояние, торгуя пороком, но это было не совсем так. Это правда, что они были ответственны почти за всю незаконную деятельность в городе, но в первую очередь она выражалась в том, что они давали работу своим бесчисленным родственникам, союзникам и друзьям. На самом деле источником богатства Папы было то, что он знал о малейших изменениях в расстановке национальных сил в нашей части мира. Во времена, когда средний срок жизни новой страны короче, чем жизнь одного поколения ее граждан, кто-то должен хранить порядок посреди политического хаоса. В этом и заключались Дорогостоящие услуги, которые оказывали Фридландер-Бей и шейх Реда. Один режим сменял другой, а они помнили, где раньше проходили границы, кто был там налогоплательщиком, где кто зарыт — буквально и фигурально. Когда одно правительство уступало место своему последователю, Папа или шейх Реда вмешивались, чтобы сделать переходный период более мягким, и отхватывали себе по большому куску.

Все это казалось мне заманчивым, и я был счастлив, что Папа заставил меня работать в этой области, а не курировать прибыльные, но в целом нудные криминальные предприятия. Мой прадед учил меня с бесконечным терпением и приказал Тарику и Юссефу оказывать мне любую необходимую помощь. Когда я впервые пришел в дом Фридландер-Бея, я думал, что они всего лишь слуга и дворецкий, но теперь я понимал, что они знают о происходящем в верхах исламского мира больше, чем кто-либо, за исключением самого Фридландер-Бея.

Когда, наконец, каппадокийцы откланялись, я увидел, что до приема у эмира, где ожидали нас с Папой, оставалось немногим более полутора часов.

Кмузу помог мне выбрать подходящую одежду. Прошло уже некоторое время с тех пор, как я в последний раз надевал свои старые джинсы, ботинки и рабочую рубаху. Я успел привыкнуть к традиционной арабской одежде. Некоторые из жителей города одевались в деловые костюмы евроамериканского стиля, но я никогда не чувствовал себя в них удобно. В доме Отца я привык носить галабейю, поскольку я знал, что он предпочитает эту одежду. Кроме того, под свободным одеянием мне было проще прятать статический пистолет, а под кафией, арабским головным убором, я скрывал свои имплантаты, вид которых оскорблял некоторых консервативных мусульман. Потому я оделся в безупречно белую галабейю, подходящую для новобрачного, а сверху накинул царственно голубое, отделанное золотом одеяние. Я был обут в удобные сандалии, к поясу был привешен церемониальный кинжал, а на голове моей была простая белая кафия, перевязанная черным шнуром акаль.

— Ты очень хорошо смотришься, йа Сиди, — сказал Кмузу.

— Надеюсь, — ответил я. — Прежде мне никогда не приходилось встречаться с принцами.

— Ты доказал, что ты человек достойный, и эта репутация уже наверняка известна эмиру. Тебе незачем смущаться в его присутствии.

Кмузу было легко говорить. Я последний раз бросил взгляд на свое отражение, и то, что я увидел, не особенно впечатлило меня.

— Марид Одран, Защитник Угнетенных, — с сомнением сказал я. — Да, ты прав.

Затем мы спустились по лестнице к Фридландер-Бею.

Лимузин Папы вел Тарик, и мы прибыли во дворец эмира вовремя. Нам показали путь в танцевальную залу. Мне предложили прилечь на подушки на почетном месте, по правую руку шейха Махали. Фридландер-Бей и прочие гости рассаживались поудобнее. Я был представлен многим богатым и влиятельным людям города.

— Прошу вас, освежитесь, — сказал эмир.

Слуга подал поднос, уставленный чашечками крепкого кофе с кардамоном и корицей, и высокими стаканами с охлажденным фруктовым соком. Алкогольных напитков не было, поскольку шейх Махали был глубоко религиозным человеком.

— Да длится ваш пир вечно, — сказал я. — Ваше гостеприимство славится по всему городу, о шейх.

— Радость и празднество! — ответил он, польщенный.

Мы поговорили с полчаса, пока слуги не начали разносить блюда с овощами и жареным мясом. Эмир приказал наготовить впятеро больше еды, чем мы могли поглотить. Изящным, усыпанным драгоценными камнями ножом он отрезал мне отборнейшие куски. Всю жизнь я не доверял богатым и власть имущим, но, несмотря на это, принц мне понравился.

Он налил себе чашечку кофе, а другую предложил мне.

— Мы живем в городе полукровок, — говорил он, — и здесь так много группировок и партий, что мне все время приходится проверять свои суждения. Я изучаю методы мусульманских правителей прошлого. Только сегодня я прочел чудесную историю об Ибн Сауде, который правил объединенной Аравией, что некоторое время носила имя его семьи. Ему тоже приходилось принимать быстрые и умные решения по трудным вопросам. Однажды, когда Ибн Сауд посетил лагерь кочевого племени, к нему с воплем бросилась женщина и припала к его ногам. Она потребовала, чтобы убийца ее мужа был предан смерти.

«Как был убит твой муж?» — спросил владыка.

Женщина ответила: «Убийца забрался высоко на финиковую пальму, чтобы набрать плодов. Мой муж сидел под тем деревом и думал о своих делах. Убийца не сумел удержаться на дереве и упал на него, сломав моему мужу шею. Теперь он мертв, а я — несчастная вдова, и нет у меня средств, чтобы помочь моим осиротевшим детям!».

Ибн Сауд задумчиво потер подбородок.

«Ты считаешь, что этот человек нарочно упал на твоего мужа?» — спросил он.

«Да какая разница? Так или иначе, мой муж мертв!».

«Хорошо; что ты изберешь: честную плату за кровь или смерть этого человека?».

«Согласно Истинному Пути жизнь убийцы принадлежит мне».

Ибн Сауд пожал плечами. Он не мог противиться подобной настойчивости, но сказал женщине: «Тогда он должен умереть, причем так же, как умер твой муж. Приказываю, чтобы этого человека крепко привязали к стволу финиковой пальмы. Ты заберешься на эту пальму и спрыгнешь вниз, чтобы убить его. — Владыка помолчал и посмотрел на собравшихся вокруг родичей этой женщины и ее соседей. — Или ты все же выберешь честную плату за кровь?» Женщина помедлила мгновение, взяла деньги и ушла.

Я громко рассмеялся над анекдотом шейха Махали, остальные гости захлопали в ладоши. На какое-то время я совершенно забыл, что он эмир города, а я — всего лишь я.

Вечер утратил свою приятность при помпезном появлении Реда Абу Адиля. Он появился с шумом, приветствуя гостей так, словно это он, а не эмир, был здесь хозяином всего. Он был одет почти так же, как я, включая кафию, которая, как я знал, скрывала его собственный имплантат. За Реда Абу Адилем тащился молодой человек, вероятно, его новый административный помощник — и любовник. У молодого человека были короткие белокурые волосы, очки в проволочной оправе и тонкие бескровные губы. Он был в белой льняной сорочке по щиколотку, поверх которой была надета шелковая спортивная куртка, сшитая у дорогого портного, на ногах — голубые войлочные шлепанцы. Абу Адиль обвел комнату взглядом и с отвращением посмотрел на каждого из гостей. Отвращение сменилось радостью, когда он увидел нас с Фридландер-Беем.

— Мои старые друзья! — воскликнул он, пройдя через зал и подняв Папу. Они обнялись, хотя Папа не сказал ни слова. Затем шейх Реда повернулся ко мне: — А вот и счастливый новобрачный!

Я не встал, что было открытым оскорблением, однако Абу Адиль сделал вид, что не заметил этого.

— Я принес тебе замечательный подарок! — сказал он, оглядываясь кругом, чтобы удостовериться в том, что все на нас смотрят. — Кеннет, передай его молодому человеку.

Белокурый парень мгновение оценивающе смотрел на меня. Затем он сунул руку в карман и вынул оттуда конверт. Он взял его двумя пальцами и протянул мне, но не подошел ближе, чтобы я мог его взять. Возможно, он счел, что таким образом бросает мне какой-то вызов.

Я не поддался. Просто подошел к нему и взял конверт. Он посмотрел на меня, слегка скривив губы и подняв брови, словно говорил: «Позже разберемся». Мне захотелось швырнуть конвертом в его глупую физиономию, но вовремя вспомнил, где я и кто на меня смотрит. Поэтому я разорвал конверт и вынул оттуда сложенный листок бумаги. Я прочел, но совершенно ничего не смог понять. Прочел снова, однако понял не больше, чем в первый раз.

— Не знаю, что и сказать, — ответил я. Шейх Реда рассмеялся:

— Я знал, что тебе понравится!

Затем он медленно повернулся: так, чтобы его слова могли легко расслышать остальные.

— Я использовал свое влияние на чаушей, чтобы получить назначение для Марида Одрана. Теперь он офицер городской армии!

Чауши были неофициальным подразделением правого толка, а я раньше подвизался в правом движении. Они любили одеваться в серую форму и маршировать по улицам. Изначально их задачей была очистка города от чужаков. Со временем, когда большинство военизированных группировок стали жить на деньги таких людей, как Реда Абу Адиль, который сам приехал в город только в молодости, задачи чаушей изменились. Казалось, теперь их целью стало преследование врагов Абу Адиля — будь то чужаки или здешние.

— Не знаю, что и сказать, — снова повторил я.

Такой поступок был необычным для шейха Реда, и, клянусь жизнью, я не мог понять, почему он так сделал. Однако если хорошо знать шейха Реда, можно ожидать, что все это вскоре прояснится и ничего хорошего не выйдет.

— Все наши старинные разногласия улажены, — радостно сказал Абу Адиль. — Отныне мы будем друзьями и союзниками. Мы должны трудиться вместе, для того чтобы улучшить жизнь бедных феллахов, которые от нас зависят.

Гостям это понравилось, и они захлопали в ладоши. Я глянул на Фридландер-Бея, который только слегка пожал плечами мне в ответ. Нам было ясно, что у Абу Адиля зародился новый замысел, и сейчас на наших глазах он и осуществляется.

— Я хочу выпить за жениха, — сказал, вставая, шейх Махали. — И за окончание вражды между Фридландер-Беем и Реда Абу Адилем. Я известен среди своего народа как человек чести, и я пытался править этим городом мудро и справедливо. Мир между вами сделает мою задачу проще. — Он поднял свою чашечку с кофе, прочие встали и последовали его примеру. Для всех, кроме нас с Папой, это единение должно было показаться многообещающим. Но я чувствовал только, что глубоко в душе нарастает ощущение опасности.

Остаток вечера был, как я понимаю, приятным. Через некоторое время я до отвала наелся и напился кофе и на много дней вперед наговорился с богатыми иностранцами. Абу Адиль больше не вертелся у нас под ногами, но я замечал, что его белокурый дружок, Кеннет, все время смотрит на меня и качает головой.

Я сумел высидеть еще немного, затем мне стало скучно, и я ушел. Я наслаждался изысканными садами шейха Махали, глубоко вдыхал напоенный ароматом цветов воздух и потягивал ледяной шербет. В официальной резиденции эмира полным ходом шло веселье, но я устал от гостей. Они представляли собой два типа людей — тех, которых я никогда прежде не встречал и с которыми мне почти не о чем было говорить, и людей, которых я знал и с которыми встречаться не хотел бы.

На этом празднестве не было женщин, и, хоть номинально это было торжество по поводу моей женитьбы, даже Индихар не была приглашена. Я приехал с Кмузу, Фридландер-Беем, с шофером Тариком и двумя гигантами-телохранителями, Хабибом и Лябибом. Тарик, Кмузу и Говорящие Булыжники пили вместе с прочими слугами в отдельном здании, которое также служило эмирским гаражом и конюшней.

— Если ты желаешь вернуться домой, племянник, — сказал Фридландер-Бей, — то мы можем попросить у нашего хозяина разрешения откланяться.

Папа всегда называл меня племянником, хотя еше до нашей первой встречи он должен был знать о том, кем мы на самом деле приходимся друг другу.

— Я сыт развлечениями, о шейх, — ответил я.

В самом деле, я уже четверть часа следил за метеоритным дождем в безоблачном небе.

— Я тоже. И очень устал. Дай мне опереться на твою руку.

— Конечно, о шейх.

Он всегда был крепким мужчиной, но был уже стар, его возраст приближался к двухсотому дню рождения. К тому же за несколько месяцев до этого кто-то пытался его убить, и ему пришлось пережить множество сложных нейрохирургических операций, чтобы восстановить здоровье. Он еще не полностью оправился и все еще плохо держался на ногах.

Вместе мы поднялись из роскошных садов и прошли по вздымающемуся арками коридору к мягко освещенному залу. Увидев нас, эмир поднялся и выступил вперед, раскрыв объятия Фридландер-Бею.

— Вы оказали моему дому великую честь, о блистательный! — сказал он.

Я стоял в стороне, оставив Папе совершать все формальности. У меня было такое чувство, что этот прием стал чем-то вроде встречи двух влиятельных людей, а торжество в честь моей женитьбы не имело никакого отношения к их тайным переговорам.

— Пусть длится твой пир вечно, о эмир! — сказал Папа.

— Благодарю вас, о мудрый, — ответил шейх Махали. — Неужели вы нас покидаете?

— Уже за полночь, а я стар. После моего ухода вы, молодые, сможете повеселиться по-настоящему.

Эмир рассмеялся:

— Вы уносите с собой нашу любовь, о шейх. — Он наклонился и расцеловал Фридландер-Бея в обе щеки. — Идите с миром.

— Да продлит Аллах ваши дни, — ответил Папа.

Шейх Махали повернулся ко мне.

— Киф у басат! — сказал он. Это означает: «Доброго здоровья и радости», и вкратце выражает отношение города к жизни.

— Благодарим вас за гостеприимство, — сказал я, — и за честь, которую вы нам оказали.

Казалось, эмир доволен моими словами.

— Да благословит вас Аллах, молодой человек, — сказал он.

— Да будет с вами мир, о эмир.

Мы отступили на несколько шагов, затем повернулись и вышли в ночь.

Эмир и прочие гости надарили мне целую кучу подарков. Они все еще лежали для всеобщего осмотрения в зале. На следующий день их соберут и передадут Фридландер-Бею. Когда мы с Папой вышли в теплый ночной воздух, я чувствовал себя вполне сытым и довольным. Мы снова прошли по садам, и я восхищался заботливо ухоженными деревьями и их мерцающими отражениями в пруду. Над водой раздавался тихий смех, я слышал шум фонтанов, но больше ничто не тревожило ночной тишины.

Лимузин Папы стоял в гараже шейха Махали. Мы уже пересекали поросший травой двор, когда вспыхнули фары. Старинная машина — одна из немногих в городе, с двигателями внутреннего сгорания — медленно подъехала к нам. Стекло водителя медленно скользнуло вниз, и я с удивлением увидел, что за рулем сидит не Тарик, а Хаджар, нечистый на руку лейтенант полиции, заведовавший делами в Будайине.

— В машину, — сказал он. — Оба.

Я посмотрел на Фридландер-Бея. Тот лишь пожал плечами. Мы сели. Хаджар, видимо, думал, что мы у него под контролем. Папа с виду ничуть не был взволнован, хотя напротив нас на откидном сиденье устроился здоровенный тип с иглометом.

— Что все это значит, Хаджар?

— Я беру вас обоих под стражу, — сказал коп. Он нажал кнопку, и между ним и пассажирским салоном поднялось стекло. Папа и я остались наедине с головорезом, который, видимо, не был склонен к разговорам.

— Спокойно, — сказал Папа.

— Разве это не рука Абу Адиля? — спросил я.

— Возможно. — Он пожал плечами. — Все разъяснится, если на то будет воля Аллаха.

Я не мог унять раздражения — терпеть не мог быть беспомощным. Фридландер-Бей был пленником в собственном лимузине, в руках копа, который получал деньги и от Отца, и от его главного соперника, Реда Абу Адиля! Мне свело внутренности. В течение нескольких минут я повторял, какие именно разумные и героические действия должен буду предпринять, когда Хаджар снова выпустит нас. Затем, пока машина мчалась по извилистым узким улочкам города, я попытался найти какой-нибудь ключ к происходившему.

Вскоре боль в животе стала по-настоящему сильной, и я пожалел, что не взял с собой аптечки. Папа предупредил меня, что принести в дом к эмиру аптечку будет серьезным нарушением этикета. Вот чего стоит мне респектабельность. Меня похитили, и малейшее неудобство причиняло мне страдания.

В кармане моей галабейи был небольшой набор модиков. Один из них делал великое дело — блокировал боль, но мне не хотелось бы узнать, что сделает этот бандюга, если я попытаюсь залезть в карман. И я не стал бы счастливее, если бы услышал, что дела вскоре пойдут еще хуже, прежде чем все повернется к лучшему.

Примерно через полчаса лимузин остановился. Я не знал, где мы находимся. Посмотрел на головореза Хаджара и спросил:

— Что происходит?

— Заткнись, — ответил мне бандюга.

Хаджар вышел из машины и открыл перед Папой дверь. Я выбрался наружу вслед за ним. Мы стояли рядом с какими-то строениями из гофрированного металла и смотрели на частный суборбитальный челнок, стоявший напротив нас за широкой цементной площадкой. Его габаритные огни горели, но три огромных ракетных двигателя были холодны и молчаливы. Если это было основное летное поле, то мы находились в тридцати милях к северу от города. Я никогда прежде здесь не бывал.

Я начинал беспокоиться, но лицо Папы было по-прежнему непроницаемо. Хаджар оттащил меня в сторону.

— Твой телефон с тобой, Одран? — тихо спросил он.

— Да, — ответил я. Я всегда носил его на поясе.

— Я на минутку воспользуюсь им, ладно?

Я отцепил телефон и отдал его Хаджару. Он ухмыльнулся мне, бросил его на бетон и разбил на мелкие кусочки.

— Спасибо, — сказал он.

— Что же, черт побери, происходит? — вскричал я, хватая его за плечо.

Хаджар смотрел на меня, забавляясь. Затем его горилла сгреб меня в охапку и заломил руки за спину.

— Сейчас мы поднимемся на борт, — сказал он. — Там находится кади, и ему есть что сказать вам обоим.

Нас провели на борт и заставили сесть в пустой передней кабине, где кроме сидений ничего не было. Хаджар сел рядом со мной, его бандит — рядом с Фридландер-Беем.

— У нас есть право узнать, за что вы нас арестовали, — сказал я.

Хаджар с нарочито безразличным видом рассматривал свои ногти.

— Правду говоря, — сказал Хаджар, глядя в окно, — я не знаю, куда вас отправят. Может, кади вам скажет, когда зачитает приговор.

— Приговор? — воскликнул я. — Какой еще приговор?

— О, — сказал с недоброй ухмылкой Хаджар, — ты что, еще не понял? Вас с Папой судят. Пока вас будут депортировать, кади вынесет решение о том, что вы виновны. Это сэкономит судебному аппарату массу времени и денег. Мне следовало бы позволить тебе поцеловать землю на прощанье, Одран, потому что ты никогда больше не увидишь этого города!