Глава 1.

Много-много долгих дней тащились мы по шоссе вдоль побережья в сторону Мавритании — той самой части Алжира, где я родился. И в этот раз на очередном разваливающемся от ветхости автобусе, что, казалось, был погружен в летаргический сон, доползли мы до какого-то городишки, позабытого Аллахом еще прежде, чем он успел подобрать ему имя. Века приходят — века уходят: в арабском мире они будто бы оседают неподъемной тяжестью на облученных крышах тряских, скрипучих автобусов, поддерживать которые в рабочем состоянии гораздо труднее, чем в прежние времена — караваны верблюдов. В пору моего детства эти поездки на автобусах были точно такими же: тогда я сидел или стоял в проходе между креслами в числе других мальчуганов и взрослых мужчин, не считая прицепившейся на крыше дюжины-другой таких же, как я, пассажиров. Тогда, в прежние времена, автобусы проезжали возле самого моего дома. В окнах виднелись головы в тюрбанах и фесках, в вязаных шапчонках, в белых или клетчатых кеффиях. И почему-то всегда одни мужчины. Я обязательно спрошу об этом своего отца, если мне когда-нибудь еще доведется встретить его.

— Отец, — спрошу я, — скажи мне, почему все люди в автобусах — мужчины? Где же женщины?

И всякий раз я представлял себе, как отец воображение рисовало мне его высоким и жилистым, со свирепой черной бородой, с орлиным или ястребиным профилем; в моих фантазиях он был арабом, несмотря на то, что мать уверяла, будто он чистокровный француз, — итак, я представлял себе, как он задумчиво щурится от ослепительного солнца, старательно обдумывая, что ответить своему юному сыну.

— О, Марид, дорогой мой, — скажет отец, и голос его будет гортанным и хриплым, словно идущим из глубины горла, ибо губы его при этом почти не шевелились, хотя мать говорила, что у него вовсе не было такой привычки, — Марид, женщины приедут позже. Мужчины пришлют за ними потом.

— А-а… — только и смог я выдавить в ответ на такие слова.

Все, что для меня было темно и загадочно, для него было ясно и понятно. Не было вопроса, на который он не мог бы дать верный ответ. Он был.

Истинно мудр — куда мудрее нашего деревенского шейха и более сведущ в разных вещах, чем человек, чье лицо заполняло плакаты, расклеенные на стене, где мы остановились помочиться. — Отец, — спросил бы я его, — отчего мы мочимся на лицо этого человека?

— Потому что это идолопоклонство — изображать лицо на плакате. Оттого и место этим наклейкам среди нечистот и смрада. Поэтому и сам Пророк — да будет с ним мир и благословение Аллаха — говорит нам: то, что мы делаем с этими изображениями, — совершенно законно и справедливо.

— А Отец Небесный? — У меня всегда имелся в запасе новый вопрос, но отец был необычайно терпелив. Он улыбнулся мне и покровительственно положил ладонь на затылок.

— Отец Небесный? А что ты делаешь, мой дорогой, когда твой мочевой пузырь, кажется, вот-вот лопнет, прежде чем ты успеешь облегчиться, и именно в этот момент муэдзин…

Саид огрел меня затрещиной слева.

— Ты что, спишь?

Я тупо посмотрел на него. В глазах моих стояло ослепительное сияние. Никак я не мог вспомнить, где, черт возьми, мы находились.

— Где, черт побери, мы находимся? — спросил я у него.

Сайд хмыкнул:

— Ты человек из Магриба, — с великого, дикого Запада, Ты веда» оттуда — ты сам говорил.

— Мы еще не добрались до Алжира? — Мне казалось, что еще нет.

— Нет, чудачина. Вот уже три часа я сижу в этой чертовой тесной кофейне, заговаривая бородавки жирному дураку. Его зовут Хишам.

— Где же мы?

— Только что миновали Карфаген. Сейчас мы на окраине старого Туниса. Теперь слушай меня; Как зовут старикана?

— А? Не помню. Он тут же отвесил мне оплеуху справа.

Я не спал две ночи. Я был слегка не в себе. Конечно, Сайду досталась самая легкая часть работы: посиживать в чайханах во время автобусных остановок, распивая мятный чай с местными шейхами, и сплетничать о мародерствующих христианах, мародерствующих евреях и о язычниках-неграх, тоже, кстати, мародерствующих. В общем, что и говорить, он не надрывался. Мне же достались пропахшие мочой улочки, наполненные тучами мух. Я не мог вспомнить, почему мы поделили работу таким образом. Помимо, прочего, это. ведь я должен был стать главой нашей экспедиции. У меня появилась идея найти эту женщину, путешествие устроил я, и, наконец, на все это тратились мои деньги. Но Сайд взял на себя мятный чай и болтовню, а мне оставил… Впрочем, молчу, не буду заводиться. Мы ждали подходящего момента. Солнце исчезло за западной стеной, близилось время вечернего призыва к молитве. Я уставился на Саида, который уже клевал носом, и подумал: врежу-ка и я ему по башке. Но не успел я вскочить с места, как Саид поднял глаза.

— Думаю, нам пора, — произнес он, зевая.

Я кивнул, добавить было нечего. Я снова сел, и Саид Халф-Хадж приступил к делу.

Саид — прирожденный лжец. Наблюдать его в деле — одно удовольствие. Его любимым модификатором был модди Крутого Парня. Когда он его включал, никому не хотелось иметь с ним дело.

Там, в родном городе, Саид считал ниже своего достоинства зарабатывать на жизнь собственным хребтом. Весь день напролет он просиживал в кафе со мной, Махмудом и Жаком. Все делал за Саида мальчишка на побегушках, американец по имени Абдул-Хасан, которому были нужны деньги для оплаты жилья. Саид же только посмеивался, разгуливая в галлебейе, подпоясанной широким черным поясом с хромированными финтифлюшками. Халф-Хадж уделял много внимания внешнему виду. И то_г чем приходилось заниматься в этих кишащих паразитами придорожных трущобах, он искренне считал забавой. Я подождал несколько минут и последовал за ним, обогнув угол, в кофейню. Я ввалился туда, весь в грязи и лохмотьях, и занял место в самом темном углу.

Хозяин едва взглянул на меня, нахмурился и Вновь обернулся к Саиду. На меня никогда не обращали внимания. Саид закачивал анекдот; со времени нашего отправления из города я слышал этот анекдот уже десятки раз в его исполнении. Когда Саид перешел к развязке, хозяин магазина и четверо мужчин у дальнего прилавка захохотали. Саид умел вызывать симпатию окружающих. Эта способность была запрограммирована. При правильно выбранном модификаторе поведение и дэдди не имело значения, где ты родился и в какой среде вырос. Ты мог общаться с любыми людьми, говорить на любом языке; в любой ситуации ты мог держать себя в руках. Информация поступала в кратковременную память. При этом можно было стать любой личностью: Рамзесом II или Баком Роджерсом в XXV столетии, стоило лишь вовремя отыскать нужные модди и дэдди.

Саид был грубым и коварным, но вместе с тем и обаятельным человеком, если вы можете вообразить себе подобную комбинацию. Я наблюдал, как хозяин заведения, все еще сотрясаясь от смеха, потянулся за чайником. Он наполнил пиалу Халф-Хаджа, пролив часть на деревянную стойку. Никто не двинулся, чтобы вытереть лужу. Саид поднес пиалу к губам, но вдруг ударил ею о стойку.

— Яа салаас! — взревел он, вскакивая. Мой перстень! — возопил Саид. Массивный золотой перстень, которым он махал перед носом старика добрых два часа, исчез. Перстень был с крупным бриллиантом. — Что с ним?

— Погляди сам! Камень — мой бриллиант — он пропал!

Хишам поймал руку Сайда и обнаружил, что бриллиант действительно исчез.

— Наверное, выпал, — изрек старик с той народной прозорливостью, какую вы найдете только в этих окаменевших от времени деревушках.

— Ясное дело, что выпал! — закричал Саид, ничуть этим не успокоенный. — Но где он?

— А что, не видать?

Саид пошарил вокруг своего места.

— Нет, я уверен, его здесь нет, — простонал он.

— Тогда, должно быть, выпал на улице. Ты, верно, потерял его, когда последний раз ходил отливать.

Саид стукнул по стойке тяжелым кулаком.

— Уже темнеет, а я должен успеть на автобус.

— У тебя еще есть время поискать, — сказал Хишам не слишком уверенно.

Халф-Хадж горестно рассмеялся:

— Камень ценой в четыре тысячи тунисских динаров, а видом — крошечная галька среди миллиона других. В сумерках мне никогда не найти его. Что же мне делать?

Старик пожевал губу и на мгновение задумался.

— Ты и правда решил успеть на автобус? — спросил он.

— Я должен, о брат мой. У меня неотложное дело.

— Я помогу тебе, если получится. Я попробую найти твой камень. Оставь мне свою фамилию и адрес; если что, я пришлю его тебе.

— Да благословит Аллах тебя и твою семью! — воскликнул Саид. — У меня мало надежды, что камень удастся найти, но приятно знать, что ты оказываешь мне услугу. Я твой должник. Давай определим подходящее для тебя вознаграждение.

Хишам посмотрел на Сайда, и глаза его сузились,

— Я не прошу награды, — медленно произнес он.

— Нет, конечно нет, но я настаиваю на ней.

— Мне не нужно награды. Я считаю своим долгом помочь тебе, как брату мусульманину.

— Хорошо, — продолжал Саид, — если ты найдешь потерянный камень, я дам тебе тысячу тунисских динаров, для пропитания твоих детей и ухода за твоими престарелыми родителями.

— Будь по-твоему, — сказал Хишам, слегка склонив голову.

— В таком случае, — торжественно изрек мой друг, — я запишу тебе мой адрес.

В то время как Саид выводил свое имя на клочке бумаги, я услышал громыхание автобуса, подъехавшего к остановке перед кофейней.

— Пусть Аллах дарует тебе хорошее путешествие, — сказал старик.

— А тебе пусть он дарует процветание и мир, — ответствовал Саид, вставая, будто бы торопясь на автобус.

Я выждал минуты три. Теперь была моя очередь. Я встал и, пошатываясь, сделал пару шагов, делая вид, что мне трудно идти по прямой. Хозяин посмотрел на меня с отвращением:

— Какого шайтана тебе надо, грязный бродяга?

— Воды, — выдавил я.

— Воды ему! Плати или проваливай!

— Однажды мусульманин спросил у Пророка — да будет на нем благословение Аллаха, — какое благороднейшее дело может сделать человек. Ответ был: «Дать воды тому, кто жаждет». Вот я и прошу этого у тебя.

— Попроси у Пророка. Я занят.

Я кивнул. Я и не ожидал от этого хама ничего хорошего. Опершись о стену, я налег локтем на прилавок. Со стороны казалось, мне никак не найти места, чтобы стоять прямо.

— Ну, что тебе еще? Я же сказал — убирайся.

— Вот дырявая голова, — проворчал я, будто бы вспоминая. — Ведь у меня есть для тебя кое-что. — Я полез в карман джинсов и вытащил блестящий круглый камень. — Это то, что искал тот человек? Я нашел его неподалеку. Это он?

Старик попытался выхватить камень из моей руки:

— Где ты взял? Верно, на улице? На моей улице. Значит, это — мое.

— Нет. Я нашел его. Он…

— Он просил меня найти этот камень. — Хозяин уже смотрел вдаль, высчитывая прибыль от награды.

— Тот человек сказал, что заплатит за камень.

— Это так. Слушай, у меня есть его адрес. Что толку тебе в камне без адреса?

Секунду-две я подумал.

— Ты прав, о шейх.

— А зачем мне адрес без камня? Итак, вот мое предложение: даю тебе за камень двести динаров.

— Две сотни? Но он сказал…

— Он сказал, он даст мне тысячу. Мне, а не тебе, пьяный дурак. Понимаешь? Бери две сотни. Когда в последний раз у тебя было двести динаров?

— Давно.

— Да уж верно, давно.

— Дай мне сначала деньги.

— Дай мне сперва камень.

— Деньги.

Старик что-то проворчал и отошел. Достал из-под прилавка ржавую кофейницу. В ней была тонкая пачка денег; он отсчитал двести динаров старыми, потертыми купюрами.

— Вот, держи и убирайся к чертовой матери! Я взял деньги и сунул в карман. Затем отдал камень Хишаму.

— Если ты поторопишься, — сказал я, заплетающимся языком, несмотря на то, что сегодня не был пьян и наркотиками не баловался, — ты его догонишь. Автобус еще не ушел. Старик ухмыльнулся:

— Позволь мне преподать тебе урок дальновидного бизнеса. Уважаемый человек предложил мне тысячу динаров за камень ценой в четыре тысячи динаров. Что мне лучше — взять награду или продать камень за полную стоимость?

— Продажа камня вызовет осложнения, — сказал я.

— Об этом я сам позабочусь. А теперь проваливай. Чтоб духу твоего здесь не было.

Ему не пришлось повторять свои слова дважды. Уходя из старой кофейни, я отключил свой модификатор. Не знаю, где Халф-Хадж достал его: на нем был малаккский ярлык, но я не думаю, что подобная электроника редкость. Это был модуль-дебилизатор: когда я связался с ним, он съел половину моего интеллекта и сделал меня нескладным полудурком, едва способным даже на эту роль. Когда он отключался, мир внезапно возвращался в мое сознание, и это походило на пробуждение от смутного наркотического бреда. Я всякий раз досадовал на себя еще с полчаса после выключения модификатора. Я презирал себя за то, что согласился носить его, я ненавидел Сайда за то, что он уговорил меня это сделать. Сам-то он со своим драгоценным самомнением в жизни не стал бы носить его. Поэтому роль балбеса досталась мне, несмотря на то, что у меня было вдвое больше внутричерепных модификаций окружающих нас личностей и с избытком всяких задатков, делающих меня зверски талантливым сукиным сыном; меж тем как с этим модди мне приходилось опускаться до уровня овоща.

В автобусе я сел по соседству с Саидом, но не горя желанием разговаривать с ним: не хватало мне еще выслушивать его издевки.

— Что мы получили за этот кусок стекла? — спросил он. Он уже вставил настоящий бриллиант на место в свой перстень.

Я молча отдал ему деньги. Эта была его игра и его деньги. Впрочем, сейчас это меня занимало меньше всего. Я даже не знаю, почему я пошел с ним на это дело. Естественно, не из-за того, что он заявил о своем отказе ехать со мной в Алжир, если я не сделаю этого.

Саид пересчитал деньги:

— Две сотни? Всего-то? Последние два раза мы срывали больше. Ну, да и черт с ними, в Алжире мы сможем спустить на две сотни динаров больше. Слушай, поедем в Касбу? Местные мальчики с глазами газелей и не догадываются, что приближается к ним этой ночью, пахнущей лимоном.

— Старый вонючий автобус к ним приближается, Саид.

Саид посмотрел на меня своими большими глазами, потом засмеялся.

— Ты не романтик, Марид, — сказал он. — С тех пор как твои мозги опутаны проводами, ты стал скучен.

— Как насчет того, чтобы вздремнуть? — Мне не хотелось больше разговаривать, и я притворился, что собираюсь заснуть. Я закрыл глаза и слушал, как подскакивает и грохочет по разбитой мостовой автобус, как без конца спорят и смеются пассажиры вокруг меня. В провонявшем бензином салоне было тесно и душно, но старый автобус час за часом приближал меня к разгадке тайны. В моей жизни наступал момент, когда мне предстояло понять, кто же я такой на самом деле.

Автобус остановился в городе Барбара, Аннаба, и в салон залез старик с седой бородой, продающий абрикосовый нектар. Я взял нектар для себя и Халф-Хаджа. Абрикосы — гордость Мавритании, и этот сок был первым знаменованием моего приближения к дому. Я закрыл глаза, вдыхая нежный абрикосовый аромат, затем глотнул густой сладости. Саид залпом опрокинул свою порцию и ограничился кратким «спасибо». Похоже, он даже и не почувствовал вкуса.

Дорога извивалась к югу от темного невидимого побережья в сторону города Константины. Хотя было уже поздно — приближалась полночь, Я сказал Саиду, что хочу сойти с автобуса и поужинать. У меня с полудня во рту не побывало ни крошки.

Константина построена на высоком и крутом известковом уступе, это единственный древний город в Восточном Алжире, переживший столетия иностранных нашествий. Правда, меня сейчас занимало одно — еда. В Константине есть местное блюдо под названием «хорба бейда бел кефта» — суп с фрикадельками, который готовят с луком, перцем, куриными потрохами, миндалем и корицей. Я не пробовал его лет, наверное, пятнадцать, и меня ничуть не заботило, что мы можем опоздать на автобус, после чего придется сутки ждать следующего; я был твердо намерен отведать этого супа. Саид решил, что я рехнулся.

Я съел свою порцию, и, должен признаться, это было объедение. Саид молча наблюдал за мной, потягивая чай. Мы успели на автобус. Я ощущал себя восхитительно, согретый чувством сытости, приправленным ностальгическим жаром. Я занял место у окна, надеясь, что увижу знакомый ландшафт, когда мы будем проезжать через Джиель и Мансурию. Конечно, за окном, как и в моем кармане, не было видно ни зги, кроме луны и пылко сверкающих звезд. Все же я притворялся, что могу отметить вехи, означавшие мое приближение к Алжиру, городу, где провел большую часть детства.

Когда вскоре после восхода солнца мы наконец доехали до Алжира, Халф-Хадж энергично затряс мое плечо и вывел из полудремы. Я и не заметил, как уснул, отчего чувствовал себя омерзительно.

В голове трещало битое стекло, а в шее был ущемлен какой-то нерв. Я вытащил аптечку и заглянул внутрь. В каком состоянии лучше въезжать в Алжир: галлюцинирующим, обдолбанным и в припадке сомнамбулизма или трезвым субъектом, но с тяжелой головой и ноющей шеей? Принятие решения было делом непростым. Я выбрал свободу от боли, но в ясном сознании, поэтому проглотил восемь таблеток соннеина. Таблетки стерли головную боль и все прочие неприятные ощущения, и я с грехом пополам перекантовался из автобуса в такси на остановке в Мустафе.

— Смотрю, ты уже под балдой, — заметил Саид, когда мы уселись на заднее сиденье. — Я велел шоферу подбросить нас к общественному инфоблоку.

— Я под балдой? Ты видел меня когда-нибудь под балдой в такую рань?

— Вчера. Позавчера. Позапозавчера.

— Я имею в виду любые «когда-нибудь», кроме трех последних. Да я с тонной опиатов в крови действую лучше, чем большая часть людей без них.

— Оно и видно.

Я уставился в окошко такси.

— Зато, — сказал я, — у меня еще осталась целая куча дэдди.

Такой электроники, как у меня в башке, не было ни у кого из арабов. Взять, к примеру, дэдди, контролирующие функции гипоталамуса, — с ними мне не были страшны ни усталость, ни голод, ни жажда, ни боль. Или дэдди, повышающие восприимчивость пяти чувств.

Марид Одран, Силиконовый Супермен.

— Знаешь, — сказал я, задетый язвительностью Саида, — я долго боялся электроники, но теперь не могу себе представить, как я раньше обходился без нее.

— Тогда какого черта ты по-прежнему отравляешь свой мозг наркотиками? — спросил Халф-Хадж.

— Я от природы несколько консервативен. Кроме того, когда я убираю дэдди, я чувствую себя ужасно. На меня сразу обрушиваются боль и усталость.

— А от твоих соннеинок и «красоток» у тебя не бывает побочных синдромов?

— Заткнись, Саид. С чего это ты вдруг стал таким заботливым?

Он искоса посмотрел на меня и улыбнулся:

— Ты не хуже меня знаешь: религия запрещает алкоголь и сильнодействующие наркотики.

И это мне говорил Халф-Хадж, который если когда и заходил в мечеть, то лишь для того, чтобы прогулять школу!

Минут через десять — пятнадцать шофер такси высадил нас у библиотеки. Я чувствовал странное возбуждение, хотя и не понимал его причины. Я поднялся по гранитным ступеням лестницы к дверям библиотеки. Откуда такая нервозность?

В зале было несколько свободных терминалов. Я сел за серый экран старенького Бат-эль-Марифи. Он спросил меня, какого рода поиск я собираюсь вести. Синтезатор голоса этой машины был создан в одной из североамериканских республик, поэтому у нее были затруднения с арабским произношением.

— Человек, — сказал я, затем нажал кнопку ввода информации.

Когда появился курсор, я произнес в микрофон:

— Монро, запятая, Эйнджел.

Машина подумала над этим с минуту, затем по яркому экрану побежали белые буквы:

Эйнджел Монро. 16, улица Сахары (Верхняя) Касба Алжир Мавритания 04-Б-28.

Затем я заставил машину распечатать адрес. Халф-Хадж состроил вопросительную гримасу, и я кивнул:

— Кажется, у меня найдутся кое-какие ответы на вопросы.

— Иншаллах, — пробормотал Саид, — если это угодно Богу.

Мы снова вышли в жаркое влажное утро и поймали другое такси. От инфоблока библиотеки до Касбы оставалось рукой подать. Движение было не таким оживленным, как во времена моего детства, — во всяком случае, в том, что касается автомобильного транспорта; однако длинные вереницы тяжело нагруженных осликов, ведомых по узким улицам, сохранились до сих пор.

Название «улица Сахары» — чистая ошибка. Помнится, кто-то давным-давно говорил мне, что настоящее название улицы — «Улица Н'сара», или «Улица христиан». Не знаю, каким образом это название исказилось. Очень немного в Алжире связано с Сахарой. От Средиземноморского побережья до Сахары в общем-то путь не близкий. Но сейчас все употребляют именно это название улицы, оно даже проникло в географические карты.

Дом номер 16 оказался старым обветшалым зданием из кирпича, два верхних этажа которого выступали из стены, нависая над булыжной мостовой. Жилой дом напротив был устроен точно так же, и оба здания почти сходились над моей головой, словно две чопорные старые матроны, разговаривающие через забор. В почтовом ящике я увидел открытку с именем Эйнджел Монро, чернила на ней уже выцвели. Я нажал кнопку звонка. На двери парадного не было замка, и я поднялся на второй этаж. Саид шел следом.

Ее квартира оказалась на третьем этаже, в конце коридора. Коридор был застелен ковровой дорожкой, если ее вообще можно было так назвать, эту насквозь пропесоченную ткань неопределенно-бурого цвета. Ноги бесчисленных посетителей протерли ее в некоторых местах насквозь, в дырах просвечивали сухие серые доски. На стенах лепились грязные коричневые обои, оборванные местами длинными лоскутьями. Воздух был пропитан странным кислым запахом, словно здесь доживали последние дни умирающие или смертельно больные, упрямо продолжавшие влачить свое жалкое существование. Из-за одной двери доносилась семейная склока с громкими угрозами и звоном разбитой посуды; из-за другой — истерический смех и звуки ударов по телу. Все это меня ничуть не интересовало.

Остановившись перед обшарпанной дверью Эйнджел Монро, я глубоко вздохнул и посмотрел на Халф-Хаджа, но он пожал плечами и намеренно отвернулся. Тоже мне, друг называется. Я был абсолютно одинок. Я попытался уверить себя, что ничего плохого не случится — ложь, необходимая для следующего шага, — и затем постучал в дверь. Ответа не было. Я подождал несколько секунд и постучал, снова, погромче. На этот раз послышался скрип пружин и медленное шарканье. Дверь отворилась. Выглянула Эйнджел Монро, всматриваясь в наши лица.

Она была на целую голову ниже меня, с обесцвеченными белыми волосами, туго стянутыми в прическу, которую я бы назвал «крысиные хвостики». Черные корни волос не испытывали заботы хозяина со дня рождения Пророка. Глаза были обведены темно-синим и черным, что наводило на мысль о ярких средиземноморских рыбках. Губная помада была нанесена не столь эффектно и к тому же неверной рукой, отчего вид у Эйнджел Монро был не столько сексапильным, сколько болезненным. Ее губная помада, по причинам, известным лишь Аллаху и ей самой, была пурпурного цвета; губы выглядели так, словно она приобрела их в первую очередь и забыла положить в холодильник, отправляясь за остальными покупками.

Ее фигура намекала на то, что ее обладательница давно уже не молода, чтобы носить какие-либо иные наряды, кроме длинного белого алжирского хайка с традиционно наброшенным покрывалом. Проблема заключалась в том, что ее тело никогда не знало хайка. Сейчас она была одета в узкие шорты, сквозь пояс которых свешивался кругленький животик. Полупрозрачная блузка не скрывала отвисшей груди. Если бы ей пришлось сесть, в углублении ее пупка можно было надежно спрятать самую большую жемчужину в мире. Ее ноги были посечены разбухшими венами, отчего походили на высохшие долины Мзаба. Широкие плоские ступни были прикрыты рваными шлепанцами с выщипанными помпонами.

По правде говоря, я испытал некоторое отвращение.

— Эйнджел Монро? — спросил я. Конечно, это было не настоящее ее имя. Она, как и я, была как минимум наполовину берберка. Ее кожа была темнее моей, а глаза черны, как горячий асфальт.

— Угу, — сказала она. — Не рановато ли? — Голос был резок и пронзителен. Она уже была очень пьяна. — Ты от кого? Тебя послал Халид? Я сказала этому ублюдку, что больна. Я сегодня не работаю, я еще вчера вечером предупреждала. Он был не против. И вот вы — да еще вдвоем. Черт возьми, за кого он меня принимает? У него же полно других девчонок. Он мог послать вас к Эфре, у нее врожденный талант проститутки. Я не против, если она меня заменит на время болезни. Между прочим, сколько вы ему заплатили?

Я стоял, безмолвно глядя на нее. Саид толкнул меня в бок.

— Мисс Монро, — начал я, но она продолжила свою болтовню:

— Ну и черт с ним. Заходите. Мне нужны деньги. Но скажите этому сукиному сыну Халиду, что… — Она глотнула виски из бутылки, которую держала в руке. — Скажите ему, что если ему наплевать на мое здоровье, если он станет заставлять меня работать больной, то у меня найдется на кого работать и тогда, когда мне заблагорассудится, уж вы поверьте.

Дважды я пытался вставить слово, но безуспешно. Я подождал, пока она не замолчала сама. И в тот момент, когда глоток дешевого пойла приостановил этот поток словоизвержения, я сказал:

— Мама…

Она с минуту остолбенело смотрела на меня, широко раскрыв затуманенные глаза.

— Нет, — наконец тихо проговорила она. Потом вгляделась пристальнее и уронила стакан на пол.