Глава девятая. КАК РОЖДАЮТСЯ ВРАГИ.

В комнате сразу стало как-то пусто и тихо.

Ирина несколько минут молча постояла у окна, потом медленно вернулась к дивану.

Березин сидел неподвижно, но внутренне был глубоко взволнован.

Хорошо, что Ирина молчит. Это дает ему время подумать. Ясно, что она на стороне Сергея. «Наконец ты начинаешь понимать меня»… И этот самоуверенный смех… Мальчишка! Это он говорит ему. Николаю Березину, начинающему приобретать известность ученому… Она не только на его стороне, она, кажется, симпатизирует ему… Неужели увлечена? Что делать? Что сказать? Она сейчас спросит…

Откуда у тихони Лаврова эта дерзость мысли? Идея здоровая, хотя и ошеломляющая. Почему же она пришла в голову не ему, ученому, а этой посредственности? Это он должен был предложить ее… Он! Николай Березин, а не какой-то студентик! Молокосос… И Ирина пойдет с ним, если он добьется успеха… Надо помешать этому. Может быть, присоединиться? Работать вместе? Два автора — Сергей Лавров и Николай Березин. Быть на втором плане? Помощником? Ассистент Сергея Лаврова? Ну, нет!

— Ну, что вы скажете обо всем этом, Николай?

Ирина сидела на диване в своем уголке, поджав под себя ноги и раздумчиво играя кистями пояска.

Березин пожал плечами:

— Что сказать, Ирина? Мне искренне жаль Сережу. Юношеская фантазия, плод воспаленного воображения. Если его увлечение серьезно, он погубит себя. Ему надо готовиться к полезной практической работе, а он… шахты на дне морском! Ведь надо же додуматься…

Березин презрительно усмехнулся и опять пожал плечами. Жребий был брошен. Со смятением в душе Березин почувствовал, что с этого, момента он уже пленник сказанных им слов, что отступления нет…

— Мареева в свое время также обвиняли в сумасбродстве и беспочвенности, — с живостью возразила Ирина. — Новизна и смелость часто раздражают. Неужели вы сразу так отрицательно отнеслись к Сережиной идее? Меня, напротив, она увлекла. Я знаю Сережу, да и вы его должны знать не меньше, если не больше меня. Он слов на ветер не бросает и продумал эту идею хорошо, глубоко.

— Есть разная новизна, Ирина, — сказал Березин. — Новизна, которая вырастает из действительности, из реальных возможностей, и новизна беспочвенная. Мареев был зрелым человеком, с большим научным и практическим опытом. А Сережа? Мальчик, юноша, еще сидящий на студенческой скамье! В состоянии ли он произвести все математические и технические расчеты, точно учесть наши научные и промышленные возможности?

— Ньютон, открыв закон всемирного тяготения, стал великим двадцати четырех лет, — быстро возразила Ирина. — Не будем говорить, Николай, о незрелой молодости и о мудрой старости. Мы-то ведь еще не старики, и не нам с вами принижать молодость. Мы не скованы привычками и традициями…

Она вдруг спохватилась, что говорит почти словами Лаврова, смешалась, потом, решительно тряхнув головой, хотела продолжать, но Березин перебил ее.

— Во всяком случае, — примирительно сказал он, — вам следовало быть более сдержанной, Ирина. Ваш восторг еще больше распалит его, увеличит его самонадеянность. Сергея надо сейчас отрезвлять, а не разжигать.

Он сел, со страхом ожидая, что скажет Ирина.

— Я не собираюсь разжигать Сережу, — помолчав, ответила она, — но не буду и гасить его порыв. Я хочу поддержать его. Пусть люди, стоящие во главе нашей страны, нашей науки, судят о ценности проекта. Сережа достаточно рассудителен, чтобы понять свою ошибку, если ему укажут и докажут ее…

Из соседней комнаты вдруг послышался звонкий веселый смех, рычание и громовой лай.

— Сюда, Плутон! — раздался детский голос. — Оставь! Ты свалишь меня!

Дверь распахнулась, и в комнату ворвались мальчик лет десяти и великолепный ньюфаундленд.[25].

Огромная собака головой почти касалась голого плеча мальчика. Могучие лапы, большая, гордо поставленная голова и характерный плотный прикус массивных челюстей могли привести в восхищение самого придирчивого к чистоте породы кинолога.[26].

Пес был черный, без единой отметины. Только над умными глазами собаки виднелись два темно-желтых пятнышка, придававших ее взгляду какой-то уморительно-скорбный вид.

Мальчик был в одних трусах, босой, крепкий, загорелый. Черные вьющиеся волосы шапкой покрывали его голову, большие черные глаза смотрели прямо и задорно. Неправильные черты лица — крупный рот с припухлыми губами, широкий, чуть приплюснутый нос — придавали ему своеобразную привлекательность.

— А где дядя Сергей? — спросил мальчик, остановившись на бегу посредине комнаты. — Мы с Плутоном слышали, что он здесь.

— Ну, какие вы оба невоспитанные! — с укором сказала Ирина, хотя глаза ее любовно и с нескрываемым удовольствием глядели на мальчика. — Дядя Сергей сейчас только ушел. Надо же поздороваться, Дима!

Дима чуть нахмурился, оживление спало с его подвижного лица.

— Что же он, даже не зашел к нам, — своенравно ответил мальчик. — Я ему скажу, когда он еще придет… Плутон! Здороваться!

Они вместе, без видимой охоты, приблизились к Березину. Дима подал, ему руку, Плутон поднял тяжелую мохнатую лапу. Березин, едва пожал руку Димы, быстро и брезгливо отодвинулся от собаки вместе с креслом, подобрав под него ноги.

— Уведи своего зверя, — сказал он Диме, скривив губы, и обратился к Ирине: — Что за дикий пережиток — держать собак в доме!

С повисшей в воздухе лапой Плутон недоумевающе взглянул на своего друга.

«Какой невоспитанный! — казалось, говорил его взгляд. — Кажется, он боится. Вот чудак!».

С достоинством повернувшись, Плутон подошел к Ирине, положил ей на колени свою огромную голову и закрыл глаза, словно заранее предвкушая наслаждение: он ждал, чтобы Ирина почесала ему за ухом.

Ирина засмеялась. Приподняв обеими руками голову собаки, она заглянула Плутону в глаза и сказала:

— Это Плутон — пережиток? Наш славный пес — дикий пережиток? Слышишь, Плутон? Ну, не огорчайся, мы сейчас проявим еще немного варварства и почешем тебя за ухом.

И ее пальцы быстро забегали по голове собаки, путаясь в густой мохнатой шерсти.

— Что вы нынче такой сердитый, Николай? Придирались к Сергею, нетерпимы к Плутону. Я знаю, что вы не любите собак. Но сегодня у вас, кажется, особенно плохое настроение.

— Что вы, Ирина! — с добродушным видом защищался Березин. — Наоборот, я шел к вам в самом лучшем настроении и с самыми, можно сказать, радужными надеждами. Правда, меня немного расстроил Сергей, но это не важно. Я… — смущенно замялся он, — я хотел бы поговорить с вами, Ирина… совсем о другом…

— Вот как, — рассеянно ответила Ирина. — Ну что же, давайте. Дима, пойди с Плутоном в сад. Я потом приду к вам туда… Вот только поговорю с Николаем Антоновичем.

Дима, обрадовавшись, вскочил с пола, где он сидел возле Плутона, и побежал к двери вместе с собакой.

— Говорите, Николай, я слушаю, — сказала Ирина.

Лицо Березина покрылось красными пятнами. Видно было, что он не знает, с чего начать.

— Ира, — проговорил он наконец каким-то сдавленным голосом, не поднимая глаз, — пришла пора объясниться. Я хотел сказать… Вы, вероятно, уже не раз имели случай убедиться, как вы мне дороги… И с каждым днем вы делаетесь мне все ближе, все милей… Ира… Я хотел сказать, что люблю вас…

* * *

Бледный, растерянный Березин спускался по эскалатору.

Выйдя из подъезда, он оглянулся и не сразу понял, куда попал. Перед ним оказалась внутренняя площадка дома с газонами, клумбами цветов, фонтаном, рассыпавшим радужную водяную пыль.

Из дальнего угла площадки, где высились шесты для лазания и сверкали гимнастические приборы, слышались детские голоса, смех, плач, порой доносился громкий лай.

Березин тяжело опустился на скамью возле фонтана, вытер лоб.

Ясно; ясно… И тут Лавров стал поперек его пути. Она этого прямо не сказала, но нетрудно было понять… Иначе почему она так смутилась, когда, получив ее отрицательный ответ, он вскользь упомянул имя Сергея?

Он ударил себя кулаком по колену.

Хорошо, хорошо, мой советский Ньютон… Вы знали, что я люблю Ирину, я вам говорил об этом не раз. А вы в ответ помалкивали. Мировые проекты? Умопомрачительные масштабы? Посмотрим, посмотрим… Что — посмотрим? Ты можешь предложить что-нибудь лучше проекта Сергея или хотя бы такое же? Ты, Николай Березин, молодой ученый с блестящим будущим…

А теплопроводность горных пород?

Эта мысль пришла неожиданно.

Теплопроводность… низкая теплопроводность…

И сразу радость подступила к сердцу.

Дурак! Дурак! Трижды дурак! Он, кажется, забыл об этом! Он, вероятно, не учел этого!

Березин даже засмеялся.

Два человека, разговаривая, прошли по дорожке мимо скамьи и с недоумением посмотрели на него.

Березин перехватил этот взгляд, встал и быстро зашагал к арке, выходившей на набережную.

>-ГЛАВА ДЕСЯТАЯ.

СОБЫТИЯ РАЗВЕРТЫВАЮТСЯ

Через два года после этих, казалось бы, ничем не примечательных, можно сказать, домашних событий огромный Советский Союз был охвачен небывалым волнением. Газеты были полны сообщений, статей, заметок о проекте Лаврова. Невозможно было найти дом, даже квартиру, где бы равнодушно или безразлично относились к проекту. В ресторанах и кафе, в кабинах стратопланов и в вагонах метро, в театрах люди говорили и спорили о нем.

Одни поддерживали проект, другие горячо осуждали.

Несколько месяцев назад Лавров подал правительству Союза докладную записку, в которой подробно излагал сущность своего, проекта. Кроме груды материалов — чертежей, схем, выкладок, расчетов, — записка сопровождалась положительным заключением двух институтов, с помощью которых Лавров в течение года разрабатывал свою идею.

Правительство признало проект заслуживающим внимания и передало в печать его основные принципы для предварительной общественной дискуссии.

К тому времени Советская страна достигла необычайного расцвета и могущества. Тяжелые раны, нанесенные ей когда-то войной с немецким фашизмом, давно были залечены. Разгромив своих смертельных врагов, Советский Союз вновь принялся за прерванное войной мирное строительство. Из года в год страна цвела, росла и ширилась. Уже давно Большая Волга каналами и обширными водохранилищами соединилась с Доном, Печорой и Северной Двиной, получая избыток их вод, чтобы напоить засушливое Заволжье, поднять уровень мелевшего Каспийского моря, лечь просторным, глубоким и легким путем от края до края Советской земли.

Древняя Аму-Дарья была направлена по старому ее руслу — вместо Аральского к Каспийскому морю, и там, где когда-то передвигались с места на место, по воле ветров, сыпучие волны мертвого, сухого песка, былая пустыня покрылась белоснежными хлопковыми полями, бахчами и кудрявым руном фруктовых садов.

Кавказский хребет был прорезан тоннелями. В гигантские ожерелья из гидростанций превратили советские люди Волгу, Каму, Амур, Обь, Иртыш, Енисей, Лену и, наконец, суровую красавицу Ангару. Энергия этих рек снабдила электричеством огромные области необъятной Страны Советов.

В станциях подземной газификации, разбросанных по всему Союзу, горел неугасимым огнем низкосортный уголь, превращаясь под землей в теплотворный газ. Сотни тысяч гигантских ветровых электростанций покрыли поля страны, улавливая «голубую» энергию воздушного океана; крупные и мелкие гелиостанции на Кавказе, в Крыму, в республиках Средней Азии превращали солнечное тепло в электрическую энергию. Приливно-отливные и прибойные станции на берегах советских морей, электростанции, построенные на принципе использования разности температур в Арктике, — весь этот океан энергии, непрерывно вырабатываемой и хранимой в огромных электроаккумуляторных батареях, был в распоряжении советских людей, готов был выполнять для них любую работу.

* * *

«Проблему Лаврова» встретили с восторгом. Удивлялись, почему до сих пор эта грандиозная и, казалось, такая простая идея никому не пришла в голову.

Северный морской путь — важнейшая морская магистраль Советского Союза — оказывается, действительно полноценно работал только три-четыре месяца в году!

Как можно было мириться с этим фактом? Как его не замечали до сих пор?

Миллионы тонн самых разнообразных грузов торопливо перебрасывались в эти три—четыре месяца из богатейших областей советского Дальнего Востока, из Маньчжурии, Китая, из Японии и западных портов Северной Америки навстречу грузовому потоку из северных и центральных областей страны, из Скандинавии, из портов Великобритании и северо-западной Европы.

Этот морской путь уже давно стал широкой международной дорогой, прекрасно изученной советскими учеными и моряками-полярниками.

Еще задолго до начала навигации советские метеорологи-полярники[27] предсказывали сроки весеннего вскрытия льдов в советских арктических морях, направление к силу ожидаемых ветров. Воздушная разведка на каждом участке пути непрерывно держала радиосвязь с судами, заранее сообщая им о наиболее чистом от льдов пути. Самые мощные в мире ледоколы стояли в арктических портах, готовые помочь судам, встретившим неожиданные ледовые затруднения.

Давно уже стали историей героические рекорды «Сибирякова», «Челюскина», «Литке», ходивших почти вслепую и все же сумевших в тяжелой борьбе со льдами в одну навигацию пройти весь путь от Мурманска до Владивостока или обратно. Теперь же транспортные суда, приспособленные к арктическим условиям, проделывали такие рейсы в один месяц, почти в полной безопасности.

Но этот путь был открыт и свободен только три-четыре месяца в году! Десятки миллионов тонн грузов должны были идти по железным дорогам или кружить вокруг Европы и Азии, по южным и тропическим морям. Решение «проблемы Лаврова» должно было покончить с таким положением вещей.