ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ.

48.

Гессе, Рустик и Штрауб ехали по мертвому городу. В городе было всего четыре широких улицы: набережная, еще одна, параллельная набережной, и две перпендикулярные им. Все остальное тонуло в крошеве переулков и тупиков. На пересечениях главных улиц были площади с каменными скульптурами, красиво присыпанными сухим снегом. Ветер переметал небольшие сугробы с места на место и площади казались похожими на волнистое дно реки; это все потому, что я не видел настоящего снега, – подумал Гессе. Скульптуры представляли не вождей и героев, а так – черт знает что: танцующие группы, голых мужчин и женщин, несуществующих зверей, вроде драконов, просто кукол из сказок. Гессе помнил что такое сказки и знал названия некоторых сказок, но, конечно же, сам сказок не читал и не слышал.

На многих стенах были написаны проклятия в адрес Бэты; некоторые скульптуры несли следы активного разрушения, а именно ударов тяжелыми предметами.

Правильно, – подумал Гессе, – увидишь такие памятники неизвестно чему и сразу жить не хочется. Тоска.

– Увидишь такие памятники и сразу жить не хочется, – сказал Рустик, будто прочитав его мысли.

В дословном повторении мыслей ничего особенного не было. Все люди на Земле обучались по одной скоростной программе, от младенчества и до зрелости. Поэтому они думали и выражали мысли тоже одинаково, особенно если мысли были просты.

Язык упростился, словесные изыски были отброшены, как шелуха. Ядро оказалось небольшим, но питательным. Рустик повторил чужую мысль, но Гессе не удивился.

– Я подумал то же самое, – сказал Гессе. – Но это странно. У меня есть врожденная программа против депрессии, а когда я смотрю на эти фигуры, я ощущаю тоску. Как будто я трехлетний малыш, который только и понимает, что играться, а у меня вдруг отобрали компьютер.

– Вот-вот. Эти штуки сильно действуют на нервы. Вспомни Кристи.

Когда Кристи была спасена из города невидимок, она наелась, выспалась, наговорилась вволю, а потом стала рисовать. Она рисовала одну из таких фигур – каменную девочку с протянутыми в пустоту руками – рисовала уродливо, но фигура узнавалось. Ее спросили, зачем она это делает и она не смогла обьяснить. Эти штуки слишком действуют на нервы.

– Может, разбомбить их? – спросил Штрауб.

– Оставь, это памятники культуры.

– Объясни мне, что такое «памятники культуры» и я с тобой соглашусь.

– Это то, что положено охранять по уставу.

Гессе и сам не знал, что это такое. Только догадывался. Это как вино – его пьешь и дуреешь, а потом у тебя похмелье, но все равно пить приятно. Сам он вина не пил, но встречал пьющих.

Он выехали на северную окраину города – туда, где еще никто из экипажа не бывал. Просто не было необходимости.

Одна из центральных улиц (та, что шла параллельно набережной) постепенно расширилась, потеряла массивность и многоэтажность, обросла хибарками, потом выскочила на простор. Город заканчивался, дальше улица превращалась в дорогу и уходила в степь. Вдали виднелись невысокие зеленые холмы.

– Что это? – спросил Гессе, пораженный неожиданной сочностью цвета.

Шел снег и Зонтик сдувал эту мертвую воду со своих экранов. Мертвая вода шелестела, опадая.

– Это трава. – ответил Зонтик.

– Откуда трава, если такой холод? Сколько сейчас?

– Сейчас минус двенадцать по стандартной шкале. Там, где растет трава, – плюс двадцать шесть.

– Сьездим? – предложил Рустик.

– Поехали.

Они отьехали от города. Вначале снег превратился в слякоть, потом в дождь, потом исчез, потом поля стали зелеными и вышло солнце. Зонтик развернулся, чтобы посмотреть назад.

Город светился единственным белым пятном. Над ним висела туча – черно-синяя снизу и поднимавшаяся километров на пятнадцать в высоту. Сбоку туча была гладкой как стена, а сверху кучерявилась холмиками.

– Кажется, эту тучу специально повесили над нами, – сказал Гессе.

Дорога была ровной и широкой, но видно было, что здесь давно никто не ездил – слишком много травы. Кое-где трава перемежалась с кустами; кое-где сквозь кусты прорастали настоящие деревья. Зонтик летел на небольшой выстоте и выворачивал из дороги все, что было выше человеческого роста.

– Что это за холмы слева?

– Памятники культуры, – ответил Зонтик.

– Снова памятники культуры?

– Жилища древних жителей Бэты.

– Здесь разве кто-то жил до людей? – спросил Штрауб.

– Я что-то слышал, – ответил Гессе. – Тут когда-то жили люди, которые были умнее нас. Они обогнали нас лет на пятьсот. Потом они изобрали такое оружие, которое убивает лучших. Такой маленький черный кубик, я видел макет на Земле.

Оружие убило лучших, а худшие не сумели справиться с оружием. Потом оружие убило всех остальных. Они были очень умными, но такой простой штуки рассчитали.

– Ошиблись, что ли?

– Слишком загордились, считали, что им все можно. Что это за здание?

Очень удобный на первый взгляд параллелепипед из серого квазипластика, без окон. Напоминает стандартные земные жилища. Даже на сердце теплеет.

– Музей, – ответил Зонтик.

– Неужели еще один памятник культуры?

49.

Было три часа дня по местному времени и было семнадцатое августа.

По пути в тренажерный зал Анжел нашел собственную голову.

За головой тянулся кровавый след, вдоль всего коридора. Судя по отметкам на шее, голову тащили в зубах.

Анжел поднял голову за волосы и внимательно осмотрел. Да, голова точно своя, родная. Откушена на уровне плеч. Мне ли себя не помнить.

Он бросил голову на пол и пощупал ту, что была на плечах. Эта вроде цела.

Став на колени, он внимательно посмотрел на кровавый след. Голову не волочили, а несли на некоторой высоте. Местами след прерывается, местами видны пятна. В таком случае голову тащил кузнечик, кровь стекала по его брюху и при каждом прыжке капли срывались на пол. Поскакал вон туда. Ну, теперь держись у меня!

– Ага-га-га-га! – закричал Анжел радостно и разорвал на себе куртку. Потом он бросился вслед за кузнечиком.

Человек-кузнечик побродил по коридорам и пробрался в тренажерный зал. Зал был небольшим и неудобным для маневров – при каждом прыжке человек-кузнечик за что-нибудь цеплялся. И спрятаться здесь негде. Стоит найти лучшее убежище.

Он не сумел съесть большого человека целиком, но помня о том, что нужно скрывать свое присутствие, решил спрятать недоеденное: голову и ногу. Ногу он притащил сюда, а голова выпала по дороге. Человеку-кузнечику было трудно думать – мешала сильная боль в недавно выбитом глазу и в тех местах, по которым он получил дубиной. Еще мешал думать сытый и тяжелый желудок. Попробуй-ка, подумай с таким раздутым пузом!

Он стал засовывать оторванную ногу в первую попавшуюся щель.

– Ага-га-га-га! – закричал человек, распахивая дверь. Человек-кузнечик медленно повернулся и удивился, потому что он увидел того же самого человека, которого сьел только что. Он даже провел передними лапами по своему животу.

Живот был тяжел и раздут. В животе точно кто-то лежал и переваривался. Тогда кто же это? Наверное, близнец. Ну, этого уж я не скушаю сейчас, – подумал человек-кузнечик, – придется только придушить, а потом припрятать. С этими людьми одно беспокойство.

– Ну, держись! – сказал Анжел и расставил руки. Кузнечик лениво приоткрыл пасть. Из пасти капала кровавая слюна. Язык, похожий на змеиный, шевелился.

Подергивались губы, особенно слева, у распухшего глаза. Пасть закрылась и открылась снова.

Будто хочет что-то сказать, но не может.

– Если ты съел меня один раз, – сказал Анжел, – это не значит, что у тебя получится сейчас. Ну давай, прыгай!

Человек был совсем безоружен, даже без дубины, поэтому кузнечик прыгнул.

Анжел ударил его приемом ghbv! (восклицательный знак означал силовой прием) и кузнечик повалился через голову, задрав ноги.

– Ага! – закричал Анжел и прыгнул вперед, но, получив мощный удар задней лапой, отлетел. Отлетел, сгруппировался, сделал кувырок и встал на ноги. Удар пришелся в живот, но Анжел успел напрячь нужные мышцы и до нужной упругости.

Задние лапы кузнечика ударили будто в каучуковый мячик.

Кузнечик перевернулся и присел, опираясь на хвост. Что-то у него точно повредилось.

– Ну давай еще! – заорал Анжел.

Он собрался применть удар ghbv!! (два восклицательных знака показывали, что от удара не существует защиты), но кузнечик передними лапами перевернул тренажер, загородил тренажером проход и вылез в коридор, двигаясь головой назад.

Когда Анжел вышел из зала, кузнечика уже не было.

– Ничего, в этот раз сбежал, а во второй поймаю! – пригрозил Анжел и пошел разыскивать собственную голову.

Он нашел голову на прежнем месте и снова удивился абсолютной схожести.

Сейчас голова уже подсохла и не капала. Анжел вспомнил о том, что сегодня у капитана день рождения (день рождения праздновался именно сейчас) и решил чуть погодить с предъявлением головы. У каждого человека есть свои странности. Один ходит с головой под мышкой, другой строит бумажные кораблики, третий считает себя Александром Македонским, четвертый празднует день рождения. Ну и что? Мы люди свободные и поступаем как хотим. Захочу и я свой день рождения попраздную, – думал Анжел. Правда, он не знал своего дня рождения.

Информация.

Первые два тысячелетия новой эры были тысячелетиями сплошных праздников.

Люди праздновали практически все: свое рождение, рождение родственников и друзей, рождение вождей и правителей, свадьбы, годовщины свадеб, смерть и годовщины смерти. Праздновали всякие семидневки, сорокадневки, полугодия, пятидесятилетия и множество подобной чепухи. Люди много воевали и особенно усердно праздновали годовщины побед или поражений. Каждый город имел собственный день, который тоже праздновал. Каждая профессия имела свой праздник, а профессий было множество. Каждый святой имел свой праздник, а святых было так много, что на каждый день в году приходилось несколько. На праздники люди обычно хорошо одевались, много ели, много пили, напивались и орали песни. Так им нравилось.

Уже в двадцатом веке было доказано, что все праздники, абсолютно все, не имеют смысла, а есть лишь остатки примитивных древнечеловеческих ритуалов. Но еще некоторое время люди продолжали эти ритуалы творить.

С исчезновением церкви пропало огромное количество церковных праздников: довольно быстро перестали праздноваться смерть, свадьба, крещение, рождение и прочее. Правда, привычка отмечать дни рождения продержалась немного дольше. Еще дольше продержались государственные праздники, они официально существовали до самого конца двадцать первого. К этому времени от них осталось одно название.

Люди стали гораздо рациональнее и поняли, что всякие ритуалы им ни к чему.

Постепенно праздничные ритуалы упрощались и растворялись в повседневных заботах. Исчез обычай особенно одеваться, протом пропал обычай много есть и пить, после перестали приглашать гостей. Дольше всего продержался ритуальный отдых. Даже государство назначало в особые дни ритуальные выходные. Потом государство поняло, что поступает себе во вред и от праздников осталось одно воспоминание. Но некоторые люди помнили и праздновали свои дни рождения до сих пор, а были такие, которые праздновли даже Новый Год. Но празднование Нового Года уже считалось странностью и таких людей принудительно лечили. Празднование же дня рождения было просто забытым обычаем. Если Орвелл хочет чтобы семнадцатое августа было особенным днем, пускай.

50.

Генерал Швассман также родился семнадцатого августа. Но он не праздвал этот день, как не праздновал и никакой другой. Праздновать что-либо было для него таким же диким поступком, как взобраться на дерево в голом виде, по примеру обезьян. Генерал Швассман был современным человеком.

На этот день он планировал много мероприятий. Например, время с пятнадцати до пятнадцати тридцати он планировал провести на террритории инкубатора, где воспитывались его младшие девочки. Младшим девочкам было около трех лет. Старшим шел девятый.

Он подъехал к длинному зданию районного инкубатора номер двести семдесят три дробь двенадцать и, выходя из машины, вспомнил, что чего-то не учел. А если учел, то неверно. Сидя в стеклянной комнате, из которой был виден весь пустой двор инкубатора, он довольно рассеяно смотрел на девочек и пытался вспомнить где же он допустил ошибку. Девяносто восемь девочек гуляли по двору кругами, взявшись за руки, а девяносто девятая стояла посреди двора и плакала, потому что не нашла себе пары. Все девяновто девять были совершенно одинаково одеты, имели совершенно одинаковые лица и совершенно одинаковые выражения лиц (кроме одного лица). Лица были спокойны, плач девяносто девятой никого не отвлекал от процедуры гуляния. Процедура совершалась равномерно. Это будут достойные матери нового поколения, – подумал Швассман, – но почему же одна плачет? Не слишком ли сильна эмоция?

Он связался с дежурным педагогом. Педагоги менялись каждую неделю, чтобы не взрастить в ребенке чувства ненужной привязанности.

– Что вы скажете о номере шестьдесят два? – спросил он.

Номером шестьдесят два была плачущая девочка. Номера были пришиты сзади на платьицах и слегка вылиняли от дождей и стирок.

– Нормальная реакция, – ответил педагог.

– Ничего нормального не вижу. Ей уже три года, а она еще не отвыкла плакать. Я в ее возрасте… – и он попытался вспомнить, кем он был в ее возрасте, но ничего, кроме теперишнего себя, не вспоминалось.

– Хорошо, мы ее исследуем, – согласился педагог.

Из ста одной девочки осталось всего девяносто девять. Дело в том, что ради точности эксперимента каждый год одна из девочек бралась для исследования. Ее разрезали и всесторонне исследовали; особенно внимательно проверяли мозг – каждый срез рассматривался под микроскопом и разбирался чуть ли не на молекулы.

Такие исследования предполагалось продолжать в течение пятнадцати лет – взрослыми станут только восемьдесят шесть из ста одной. Плачущая девочка будет третьей, вычтеной из общего числа, как аномальная.

Плачущая девочка взглянула, не переставая рыдать, на стеклянную кабинку, куда вошел неизвестный ей человек. Номер шестьдесят два имела прекрасную память и она помнила, что видела этого человека уже трижды, не считая сегодняшнего дня.

Однажды она слышала, как человека называли «генерал». Сейчас этот человек разговаривал по телефону. Очень противный человек.

Прогулка закончилась. Позвенел сигнал. Девочки, взявшись за руки, вошли в двери и разошлись по ячейкам. К номеру шестьдесят второму подошли дежурный педагог и женщина во врачебном халате. Женщина связала ей руки веревочкой и дала конец веревочки педагогу. Сама женщина пошла сзади, чтобы пресечь попытки побега.

– Не хочу! – сказала номер шестьдесят второй и надула губки, собираясь снова заплакать.

– Это твой долг, – ответила женщина во врачебном халате.

Номер шестьдесят второй молча согласилась и пошла на веревочке за педагогом.

Генерал Швассман, садясь а автомобиль, снова подумал о возможной ошибке, но так ничего важного и не вспомнил.

Женщину, которая отказалась лететь на Отважном4, звали Еленой. Она вышла из кабинета и увидела удаляющиеся вдоль длинного коридора спины товарищей по экипажу. Товарищей – это слишком сильное слово. Просто коллег. Или сообщников.

Ведь так, кажется, называют тех, кто замышляет убийство?

Елена пошла за ними. Вначале медленно, потом ускоряя шаг.

– Эй, подождите!

Один из них обернулся и все трое замедлили шаг, не останавливаясь.

– Не могли меня подождать?

И она заговорила о чем-то, что касалось полета.

Они шли недолго. Лаборатория располагалась тут же, на территории инкубатора. Здесь же были камеры для питомцев, ожидавших своей очереди. Женщина во врачебном халате заглянула в несколько глазков, выискивая свободную, наконец нашла. Поправила освещение, чтобы не было слишком ярким. Окна здесь не было. Номер шестьдесят второй сидела на постели и молчала. Ей развязали руки, но прицепили ногу цепочкой к крючку. Цепочка была достаточно длинной.

– Помни, это твой долг, – повторила женщина в халате и вышла. За ней вышел и педагог.

– Не хочу! – тихо сказала номер шестьдесят второй и подергала цепочку.

Номер шестьдесят второй была непохожа на остальных детенышей из выводка Швассмана. Прежде всего, она спала по ночам и видела сны. Сны были столь ярки, что, вспоминая, она не всегда могла отделить их от яви. Во-вторых, она чаще плакала и чаще смеялась. А в-третьих, она не любила своих сестричек. Сестрички отвечали ей полным равнодушием. В семь месяцев она начала ходить и говорить. В год была подключена к программе быстрого обучения и справлялась с программой даже лучше других. Сейчас она умела говорить на трех языках и умела читать по слогам. Она знала цифры и четыре арифметических действия. Но больше всего она любила спать.

Спать и видеть сны. Ее сны были более интересными, чем ее дневная жизнь.

Поэтому, когда наставал день, она пересказывала свои сны самой себе, зная, что они все равно забудутся.

Она попробовала заснуть, но не смогла. Мешала новая комната и цепочка на ноге. Она знала, что завтра с ней что-то сделают. Еще она знала, что подчиниться – это ее долг.

51.

Анжел вошел, держа собственную голову за волосы.

Кристи закричала и вскочила на стол. Остальные онемели и застыли как парализованные, для компенсации.

– Что это? – наконец спросил Дядя Дэн холодно.

– Вот и я спрашиваю, что? – сказал Анжел и обвел всех гордым взглядом.

Вторая голова, та, которая в руке, тоже выглядела гордой.

– Я думала, что у тебя нет братьев, – сказала Кристи и села, свесив ноги.

– Вот и я так думал, – ответил Анжел.

Они оставили Зонтик и вошли в музей. Это был музей, созданный землянами, видимо давно, еще в ранние годы освоения Бэты (Гессе с удивлением впервые отметил про себя, что настоящее освоение планеты так и не началось) – здесь не было ни одной современной вещи. Зато были вещи совершенно непонятного предназначения. К некоторым предлагались разъяснения. Разъяснения были написаны со вкусом, по-старинному, на бумаге. Но, судя по объяснениям, земляне сами не знали порой, с чем имеют дело.

– Я так понимаю, что это предметы, найденные у тех холмов, изделия древних бэтянцев, или как мне их называть? – сказал Гессе. – Тогда здесь есть и древнее оружие. Я надеюсь, что оно уже не работает.

Рустик что-то рассматривал с озабоченным выражением лица.

– Что там?

– А такую штуку я видел, – сказал Рустик, – причем видел на руке нашего командира. И стрека двигалась – вот что интересно.

Он прочитал разъяснение:

«Предположительно: прибор указывающий на опасность, откуда бы она ни исходила. Надевался на запястье. Надетый на левую руку, мог служить оружием, так как самостоятельно срабатывал в опасных ситуациях и придавал организму дополнительные возможности. Использовал автономный источник энергии. Информация о источнике энергии не обнаружена.».

– У командира такой прибор работал, – закончил он.

– И я видел, как двигалась стрелка, – сказал Штрауб.

Гессе прекрасно помнил не только стрелку, но и щелчки. Он ничего не сказал.

Они побродили среди неизвестных предметов, читая надписи и пробуя что-нибудь включить. Ничто не включалось, лишь одно устройство без надписи прожужжало невеселую мелодию. Мелодия отразилась от стен невеселым игрушечным эхо. На стенах была паутина. Здесь еще водятся пауки, – подумал Гессе, – на Земле их давно нет; не думал, что когда-нибудь увижу настоящую паутину. Потом они нашли прибор цели и снова вспомнили о Орвелле.

– Может, шпион? – глупо спросил Штрауб и Гессе подумал, глуп ли он окончательнно или только по молодости. Вдруг он почувствовал раздражение.

– Не мели чушь. Я знаю историю предметов. Они были найдены на летающем блюдце и Орвелл взял их как сувениры. Он объяснил, что предметы не представляют ценности.

Если он не замолчит, я его убью. Что это со мной?

– Ничего себе, не представляют ценности! С такой штукой я мог бы завоевать весь мир!

– Поэтому командир и не отдал эту штуку тебе.

– Что ты сказал? – спросил Штрауб с угрозой и Гессе ощутил хищную радость.

Рустик оторвался от созерцания зеленого многоулольника.

Штрауб был молод, силен и очень мускулист, хотя и не настолько как Анжел. Да и задор его быстро выдыхался.

– Я сказал, что тебе нельзя доверять ценные вещи, – Гессе увернулся от удара и применил ghbv!! в ослабленном варианте.

Штрауб свалился как мешок. Гессе присел на корточки и подождал пока он прийдет в себя. Раздражение осело и стихло.

– Мне тридцать лет и десять из них я провел в тренировках и боевых полетах, – сказал Гессе, – поэтому я не советую нападать на меня. Поднимайся.

– Я тебе это припомню, – сказал Штрауб.

– Ага. Когда нибудь. Если человек собирается припомнить, он никогда не станет предупреждать об этом. Если он не совершенный болван, конечно, и если не просто ребенок. Все, забыли.

В дальнем конце галереи они нашли литой прозрачный куб. Внутри была черная коробочка.

«Особо опасный предмет. Оружие, которое нападает самостоятельно. Из противников выбирает самого смелого. Предполагается, что изобретение именно этого оружия положило начало вырождению жителей Бэты. Имеет автономный источник питания неизвестной природы. В рабочем постоянии. По свидетельству древних зписей – неуничтожимо.».

– Кто у нас самый смелый? – спросил Штрауб.

– Капитан.

– Нет.

– Конечно, лучшим был Коре, но ведь он погиб.

– Коре не считается.

– Анжел смелый, но он еще и глупый.

– Значит, это оружие бы сработало на тебя, – сказал Штрауб и нагло посмотрел в глаза.

– Да, скорее всего, – ответил Гессе. – А ты собираешься разбить этот колпак?

– Я не сумасшедший.

Перед тем, как подняться на второй этаж (где позже ничего интересного не нашлось, кроме нескольких ископаемых скелетов и мебели), они испытали еще один прибор, на этот раз успешно. В разъяснении говорилось:

«Предположительно: прибор, который был изобретен для того, чтобы остановить всеобщее вырождение. Представляет собой передатчик, который позволяет связаться с наилучшим представителем своего вида. С помощью такого передатчика лучшие жители планеты собирались вместе и надеялись выжить и оставить потомство. К сожалению, после того, как лучшие были уничтожены, передатчик перестал работать. Имеет автономный источник энергии неизвестной природы. По свидетельству древних записей – неуничтожимо.».

– А почему оно перестало работать? Оно же неуничтожимо?

– По этой рации можно связаться только с самым лучшим, когда лучших не стало, она замолчала навсегда.

– А если мы попробуем?

– Не думаю, – сказал Гессе. – Те люди были далеко впереди нас, слишком далеко. Еще ни один человек не достиг того уровня. Но попробовать можно.

Штрауб выстрелил в витрину и вынул аппарат из-под осколков:

– Как его включить?

– Несложно. Все хорошие вещи срабатывают просто.

Штрауб покрутил кольцо и вспыхнул маленький зеленый огонек.

– Я попробую поговорить?

– Попробуй.

Он помолчал, перевел дыхание, вплюнул на пол:

– Страшно. Ладно, пробую.

АЛЛО! ВЫЗЫВАЮ ЛУЧШЕГО!

– Отзовись, мой далекий друг, – прибавил он и засмеялся и стал похож на молоденького хулигана.

Прибор затрещал, всхрипнул, будто пробуя голос после тысячелетнего молчания, и спросил детским голосом:

КТО ЭТО ГОВОРИТ?

52.

Она попробовала заснуть, но не смогла. Мешала новая комната и цепочка на ноге. Она знала, что завтра с ней что-то сделают. Еще она знала, что подчиниться – это ее долг.

Свет стал медленно гаснуть. Большие увидели, что она лежит с закрытыми глазами и решили, что она хочет спать. Шестьдесят вторая почувствовала благодарность за заботу. Они хорошие. Они не сделают мне ничего плохого.

– Алло! Вызываю лучшего! – вдруг прозвучал резкий голос внутри ее головы.

Она еще сильнее зажмурила глаза. Потом притворилась спокойно спящей и подумала из всех сил:

– Кто это говорит?

Голос немного замешкалася с ответом, как будто удивился.

– Говорит лейтенант Штрауб, Бэта, созвездие Скорпиона.

– Скорпионы кусаются.

Голос изменился. Шестьдесят вторая ясно услышала, что заговорил другой человек. Другой голос ей понравился и она успокоилась.

– Мы не кусаемся, детка. Сколько тебе лет и откуда ты говоришь?

– Меня зовут шестьдесят вторая, мне три года и два с половиной месяца, я говорю с Земли из районного инкубатора номер двести семьдесят три дробь не помню.

– У тебя есть имя или только номер?

– Меня зовут шестьдесят вторая. Сегодня мы гуляли во дворе, а мне не хватило пары, я плакала, а потом мне связали ручки и привели сюда. Теперь надели на ногу цепочку и оставили одну. Завтра со мной что-то будут делать.

– Ты не обманываешь, тебе три года?

– И два с половиной месяца.

– Ты не обманываешь? Ты разговариваешь почти как взрослая. Девочки в три года не говорят длинных фраз.

– Я – надежда нового поколения, – ответила шестьдесят вторая.

Вы – Надежда Нового Поколения – лозунг, выписанный крупными буквами на любом предмете, от ложки до стены. А стаканы он даже обвивает дважды.

Голос немного помолчал, прежде чем задать вопрос:

– Ты знаешь кто твой папа?

– Нет.

– А ты знаешь, кто такой генерал Швассман?

– Я знаю кто такой генерал. Это тот дядя, который на меня смотрел из стеклянной будки.

В голове послышались сразу несколько голосов. Они что-то обсуждали.

– Расскажи о той цепочке, которая у тебя на ноге.

– Она такая длинная и гладкая. Я могу ходить по всей комнате.

– Какая это комната?

Шестьдесят вторая могла ответить, не открывая глаз. Ее память была превосходной.

– Это пустая комната, свет еле-еле. Стоит моя кровать. Есть дверь, а окна нет.

– Шестьдесят вторая, ты хочешь сбежать?

– Нет.

– Почему?

– Мне сказали, что это мой долг.

– Не верь им, тебя обманули. Твой долг остаться живой. Ты – надежда нового поколения. А они хотят тебя сьесть. Они кушают маленьких девочек!

Издалека донесся еще один тихий голос – не надо пугать ребенка – я знаю что делаю – а не пошел бы ты – последних слов шестьдесят вторая не поняла.

– Твой долг слушаться меня!

– Хорошо, – согласилась шестьдесят вторая, – но я боюсь.

53.

Вторая голова, та, которая в руке, тоже выглядела гордой.

– Я думала, что у тебя нет братьев, – сказала Кристи и села, свесив ноги.

– Вот и я так думал, – ответил Анжел.

– Это Морт, – сказал Дядя Дэн.

На столике пел Ванька, хлопая себя ладонями по лбу. Рядом с Ванькой сидел пленный кузнечик, рядом с кузнечиком лежал диктофон, а в четвертом углу доски ничего не было.

Два любителя морали у мадам белье украли. Три любителя чудес На стене сажают лес…

– спел Ванька, смысл совпал и кузнечик продолжил песню:

Неудобно спать в корыте, а особенно в закрытом. Ваня умер на кровати от восьмого киловатта…

Смысл не совпал и кузнечик пел дальше:

Бэта – лучшая планета, только нету туалета. Как захочешь в туалет, а его как раз и нет.

Смысл совпал и кузнечик передал эстафету диктофону:

Серо-бурый апельсин обожает пить бензин… – пел диктофон. Как только строки совпадут по смыслу, то диктофон замолчит и начнет петь пустота. Человек, кузнечик, механизм и пустота. Неужели все так просто?

– Ванька, молчать! – приказал Орвелл и Ванька замолчал.

Орвелл подумал отчего ему так надоело жить. В жизни есть что-то неправильное, если я чувствую себя так. Он посмотрел в глаза сказавшего и отметил в них то же чувство.

– Почему Морт?

– Только его нет с нами. Вот он и допроклинался.

Система поиска Хлопушки проверила и подтвердила, что Морта на борту нет, но обнаружила дополнительную анжелову ногу и кузнечика, строящего себе гнездо в оружейном отсеке за ящиками.

– Я полагаю, что все ясно, – сказал Орвелл; говорить было легко и тяжело одновременно, как будто продолжать несложный, но бесполезный труд. – Морт превратился в ближайшего к нему человека, то есть в Анжела. Если бы рядом с ним было техническое устройство, он бы превратился в техническое устройство.

– А если бы рядом с ним никого не было?

– Вероятно, он превратился бы в невидимку. Я хочу сказать, что Бэта просто издевается, просто валяет Ваньку. Но на месте Ваньки сейчас мы с вами.

Ванька поет, а мы разговариваем. И стоит кому-нибудь плохо отозваться о Бэте, как он превращается в ближайший предмет. Нет никакого информационного вируса.

– Это все домыслы.

– Согласен, домыслы. Но мы их проверим.

– Это как, интересно?

– Так же как проверил Морт. Мы здесь для того, чтобы все узнать. Вот и узнаем, – сказал Орвелл, помолчал и продолжил: – это мое последнее распоряжение как командира космического корабля. Хлопушка больше не космический корабль, она уже не взлетит. Я не имею права приказать это никому другому, кроме самого себя. Я приказываю себе…

– Нет, – сказал Дядя Дэн.

– Не нужно меня перебивать.

– Ты не сделаешь этого.

– Это мой долг.

– Не надо повторять заученных фраз. Твой долг – остаться командиром.

– Ну так что же? – спросил Анжел, – будет кто-нибудь проклинать Бэту или нет? Лично я не буду и никакие приказы меня не заставят.

– Это сделаю я, – сказал Дядя Дэн.

– Почему ты? – спросил Орвелл.

– Во-первых, потому что я этого хочу; во-вторых, потому что кто-то должен все выяснить до конца; в-третьих, потому что у тебя сегодня день рождения – а это не время, чтобы умереть; в-четвертых, потому что Кристи беременна, я это заявляю как врач. Пусть хотя бы у этого ребенка будет отец.

Кристи слезла со стола и села в дальнее кресло.

– Это правда?

Она промолчала и по тону молчания всем стало ясно.

– Хорошо, – сказал Орвелл, – но только если ты сам этого хочешь. И знай – никто из нас этого не забудет.

– Я не умею рожать детей, – задумчиво произнесла Кристи. – Их что, действительно кормят грудью?

Дядя Дэн решил провести эксперимент на открытом воздухе. Он не хотел ни в кого превращаться, хотя Анжел и предложил свои услуги. Он не хотел превращаться в механизм и поэтому не мог произнести проклятие внутри Хлопушки.

Хлопушка тоже была большим механизмом. Что случится, если она сойдет с ума, как первый Зонтик? Он выбрал заснеженную поляну на полпути к лесу. Было холодно и он надел фиолетовый комбинезон с теплонепроницаемой прокладкой. Он попрощался с каждым за руку, отвернулся и медленно пошел по глубокому, выше щиколоток, снегу. Снегопад прекратился, но стало заметно холоднее. Температура опустилась до минут двадцати трех. Был слышен громкий скрип каждого шага. Легкий ветер играл снеговыми змейками.

Дядя Дэн постоял с минуту, наклонив голову, потом выпрямился, поднял руки к небу и сказал что-то. Все ждали.

– Прошло сорок пять секунд, – сказал Морис, – сорок семь. Сорок девять.

Фиолетовая фигура на снегу стала растворяться. Вначале это было похоже на туман, потом исчезла верхняя половина и ноги зачем-то переступили на месте.

Когда фигура исчезла полностью, темные пятнышки следов потянулись в сторону леса. Кристи коснулась стрекозы на плече.

– Двести двенадцать секунд до начала процесса и двести сорок семь до конца процесса, – сказала стрекоза и замолчала.

Шаги все еще уходили. Орвелл прислушался, чтобы уловить скрип, но было слишком далеко. Он подумал, хочется ли ему жить, и ответ уже не был столь однозначен.

54.

Когда настала ночь (а шестьдесят вторая хорошо чувствовала время, она обходилась без окон) – когда настала ночь, то освещение выключили. Комната сразу ослепла, не было даже маленькой световой щелки у двери. Голос снова проснулся в ее голове.

– Здравствуй.

Голос был женским и приятным.

– Здравствуй, – ответила шестьдесят вторая.

– Ты не скучала сама?

– Я ждала тебя. Ты мне скажешь, что нужно делать?

– Да. У тебя сейчас день или ночь?

– У меня началась ночь и очень темно. А у тебя?

– У меня еще не началась. Слушай. Ты умеешь плакать?

– Если нужно, то умею.

– А сильно плакать?

– Если сильно заплакать, то они уколят лекарство, а лекарство плохое, я не хочу.

– Не бойся, – сказал голос, – сегодня они не уколят лекарство. Они ведь не давали тебе есть сегодня, правильно?

– Да.

– Это все потому, что ты нужна им завтра для исследования. Ты им нужна такая как есть – без лекарств и без еды. Сегодня ты можешь плакать сколько хочешь. Договорились?

– Да.

– Тогда поплачь сейчас. Когда придет ночной педагог, то скажи, что ты хочешь по маленькому.

– Он принесет горшочек.

– А ты плачь изо всех сил и говори, что не хочешь горшочек, кричи: «я уже большая!». Запомнила?

– Да.

– Тогда он снимет с твоей ноги цепочку и выведет тебя из комнаты. Он поведет тебя в туалет и там будет присматривать за тобой. Но ты скажешь, чтобы он ушел за дверь. Ты все помнишь?

– Я очень хорошо помню, – сказала шестьдесят вторая.

– Когда он выйдет за дверь, ты закроешься изнутри. Там есть такой замочек, ты дотянешься. Потом залезешь по трубе – там трубы изогнуты, удобно – и откроешь крышечку, белую крышечку, ее почти незаметно в стене. Ты маленькая, значит, ты сумеешь туда пролезть. Там темно, но не страшно.

– Я никогда ничего не боюсь, – ответила шестьдесят вторая.

– Ну и зря. Все люди боятся. А ты – надежда будущих поколений. Тебе можно бояться, но не сильно.

– Хорошо, я буду бояться не сильно.

– Ты пролезешь по трубе и выйдешь куда-нибудь. Ты будешь на улице. Ты будешь рассказывать мне о всем, что видишь, а я буду говорить тебе куда идти. Но ты же не запомнила так много?

– Я все запомнила, – сказала шестьдесят вторая и начала хныкать.

55.

По ночам городская жизнь замирает. Еще работают подземные скоростные трассы, еще светятся окраины желтоватым мутным кольцом над горизонтом, но в центре темно как диком лесу. Средние части улиц засажены искусственными деревьями (именно засажены, искусственные тоже умеют расти) – времена шумных автострад миновали, вот уже почти сто лет как исчезли наземные автомобили. По узким тропинкам, мягко, по щиколотку в настоящей траве – настоящая все же пробивается, не все подвластно прогрессу – движутся тени. Их двое. Если они встретят кого-то, то спрячутся или нападут. Они охотятся за человеческими органами, которые всегда можно продать – если органы свежие, конечно. Чем моложе орган, тем он дороже ценится. Это хорошо, ведь по ночам выходят из дому только молодые дурачки, которые не успели понять, что такое настоящая жизнь и как ее сохранить. Они и не успеют понять. По ночам город наполняется охотниками за людьми: – Я слышу, – сказала одна тень.

– Да, но это что-то совсем маленькое, – ответила другая. – Дай мне.

Она надела очки ночного зрения и увидела маленькую девочку, которая пробиралась вдоль стены. Совсем маленькую.

Вторая тень была женщиной.

– Кажеся, нам очень повезло, – сказала она, – эта будет стоить почти так же дорого, как новорожденный. Я буду душить ее сама, у меня пальцы мягче, ты ей шею повредишь.

– У меня плохое предчувствие, – сказала первая тень. – С каких это пор такие детки стали гулять по ночам? Я двадцать лет работаю, а такого не видел.

– Чепуха, – ответила женщина (как любая женщина, она легко выдавала желаемое за действительное), – она просто сбежала из инкубатора. Ведь инкубатор рядом.

– Из инкубатора так просто не сбежишь, – резонно заметил мужчина. – А вдруг это биоробот?

В последние годы ходило много слухов о коварстве полиции: будто бы полиция изготавливала роботов и пускала их на улицы, для отлова охотников за людьми.

– Сказки это. Ты что, когда-нибудь видел биоробота?

– Если бы я видел, меня бы не было на свете. А люди пропадают. Если хочешь – души ее сама, а я подожду здесь.

– Тогда все деньги мои, – предложила женщина.

– Как бы не так, отдам я тебе деньги!

– Тише…

Девочка была совсем рядом. Женщина вышла из-за деревьев.

– Здравствуй, маленькая. Как делишки?

– Не такая я и маленькая, – холодно ответила девочка.

Женщина засомневалась.

– А куда ты идешь? – продолжила она.

– Это мое дело. А куда идешь ты?

– Это тоже мое дело, – ответила женщина, сомневаясь все сильнее. – Но ничего плохого у меня на уме нет. У меня только одна проблема…

– Какая?

– Я забыла чему равен синус нуля.

Девочка задумалась на несколько секунд и ответила:

– Нулю.

– Спасибо, ты мне очень помогла. Я могу идти? – женщина почувствовала, как стекает струйка пота по спине, между лопатками. Только бы уйти.

– Иди, – ответила девочка, – но больше мне не попадайся.

Женина юркнула между деревьями. Девочка оглянулась на нее, постояла немного и пошла дальше. «куда идти теперь?» – подумала она.

– Ну ты и хитра! – сказала первая тень. – Я бы ни за что не догадался.

Представляю, сколько народу она переловит, если не предупредить. Я не думал, что она тебя отпустит. А что такое «синус»?

– Не знаю, – ответила женщина. – Эту штуку мне Жанна расказала. Она рассказала, что ни один живой ребенок не ответит на это вопрос. «Синус» – это что-то очень ученое. Людям такое понять не дано. Да и не надо, ведь машины есть.

– Дура твоя Жанна, – сказал мужчина.

– Это почему же?

– Я бы на ее месте такую хитрость держал при себе. Сам бы жив остался, а конкурентов бы стало поменьше. Все вы женщины дуры. Как вы только на свете живете?

Женщина обиделась и ушла.

– Иди, иди, – сказал мужчина и добавил тихо, будто разговаривая сам с собой, – уходи или не уходи, а все равно вернешься. Куда ты от меня денешься?

И он стал подкарауливать следующую жертву. Обычно он успевал добыть двух или трех человек за ночь.