ГЛАВА СЕДЬМАЯ. БАРХАТНЫЙ СЕЗОН.

38.

Дверь открылась наполовину и в нее протиснулся один человек. Евгения услышала его дыхание:

– А ты растолстел, – сказала она со мстительной радостью.

– Совсем немного.

– Среди невидимок, оказывается, тоже бывают толстые? Кушать надо меньше, свинья.

– Я теперь вообще не ем. Ты напрасно ругаешься.

– Ах, да! Ты же теперь питаешься святым духом. Я совсем забыла. А испражняешься ты тоже святым духом?

– У меня вообще нет органов пищеварения.

– Жалеешь?

– Нет.

– Теперь рассказывай, что с тобой случилось. И быстро рассказывай. Иначе станешь третьим.

Евгения вспомнила пришельцев, пойманных вместе с летающим блюдцем как раз накануне катастрофы. У них тоже не было органов питания и половых различий.

Когда они решили умереть, то взялись за руки. Как мило. А Коре разрезал их блюдце и не нашел в блюдце даже намека на оружие. Как глупо. Впрочем, умереть, взявшись за руки – в этом что-то есть.

– А мужчиной ты тоже перестал быть? – спросила она.

– Да. Теперь это мне не нужно.

– Конечно. Рассказывай мне сказки. Тебе это не нужно. Какое у тебя теперь лицо? Бороду сбрил? Немужчинам ведь борода не к чему?

– Давно сбрил, она слишком поредела.

– Жаль. Она мне нравилась.

Шнур выдернулся из разъема и громко упал на пол. Евгения выстрелила и в полу осталась дыра с догорающими краями. Шнур отбросило на стену, высоко, потом он свалился прямо ей на колени. Евгения взяла шнур в руку.

– Здесь еще кто-то есть?

– Нет больше никого, – сказал Жилкис. – У тебя просто нервы сдают. Просто шнур выпал от вибрации.

Евгения продолжала играть разорванным концом шнура. Она прислушивалась.

Не было никакой вибрации. Но и посторонних тоже не было.

– Слушай, слушай, все равно никого здесь нет.

Она положила шнур на колени, ладони положила сверху.

– Ты иногда вспоминал?

– Нет.

– Я тоже, – сказала она.

Так странно было сидеть сейчас, здесь, совсем рядом, так, что при желании можно даже протянуть руку и дотронуться, спустя столько лет, спустя целую вечность, пройдя сквозь целые миры необратимого – как будто два парусника разошлись в море и уплыли в противоположные стороны, чтобы никогда больше не встречаться, но все же встретились, потому что планета круглая – но встретились в чужом океане и один из них потерял паруса, а второй стал Летучим Голландцем.

Так странно и так неправильно быть здесь и говорить эти слова: «Я тоже».

– Я тоже, – сказала она и сжала кулаки.

Шнур обвился вокруг запястий.

Она попыталась вырваться, но еще три шнура выскочили из нижних ящиков и опутали ей ноги. Потом еще один охватил за шею и стал душить. Парализатор вначале свалился на пол, потом взлетел и теперь висел в воздухе, направленный стволом ей в грудь. Сейчас он был поставлен на стрельбу разрывными пулями.

– Зачем ты убила их? – спросил невидимый Жилкис.

– Потому что я их ненавижу.

– Почему ты их ненавидишь?

– Потому что они похожи на тебя, недоумок.

Ствол качнулся в воздухе. Казалось, невидимка раздумывает.

– Ну, стреляй!

– О, нет. Ты собиралась умереть так просто? Ничего не получится. Во-первых, я не могу тебя убить, потому что во мне нет ни капли ненависти – я ведь больше не человек. Во-вторых, потому что за нами по пятам идут люди и только ты поможешь нам от них избавиться.

Евгения плюнула. Сейчас главное – заставить его выстрелить. Невидимая рука вытерла невидимое лицо. На мгновение рельеф лица стал видим и Евгение показалось, что она успела его узнать. Но только на мгновение.

– Ты никогда не был мужчиной! – сказала она, – у тебя даже не хватит смелости нажать на курок.

Она плюнула снова, но не попала. Только бы он выстрелил сейчас…

Информация:

Все люди на свете делятся на друзей и врагов, на своих и чужих, на красных и белых, на слуг Господа и слуг сатаны на славящих своего вождя и славящих чужого – и тому подобное. Эту истину земной ребенок впитывает не то чтобы с молоком матери (матери уже не кормят молоком, как дикие звериные самки), но впитывает примерно в том возрасте, когда дети сосут молоко. Когда ребенок вырастает, деление на своих и чужих не исчезает, а лишь усложняется и украшается орнаментальными подробностями. И так было везде и всегда: начиная от туманных и росных лесов, где взяли в лапы палки первые дриопитеки и заканчивая роскошными подводными офисами первой половины двадцать второго века, где современные дриопитеки кормят с правой ладони роскошных современных самок, а левыми ладонями гладят их роскошные современные зады – зады совсем на волосаты, не то что у дриопитеков.

Так как люди всегда делились на друзей и врагов, то человечество постоянно и с тупым упорством вырабатывало методы обращения врагов в равнодушных, равнодушных в союзников, союзников в друзей, а друзей в фанатичных приверженцев, готовых отдать за чужую идею свою жизнь и энное (бесконечно большое) количество чужих жизней. Тупое упорство приносило свои плоды. Вначале методы были очень просты и сводились к кнуту и прянику. Затем и кнут, и пряник стали совершенствоваться: кнут превратился в изощренность пытки (палачи выросли до уровня художников) а пряник выродился в подкуп. Но ни кнут, ни пряник не давали надежного и стойкого эффекта. Уже в двадцатом веке в дело вмешалась психология.

Первыми заказчиками были религиозные секты: всякие поклонники, служители, свидетели, общества, братства и сестринства. Рубеж тысячелетий был ознаменован возникновениями сотен новых культов и повальными само– и другдругаистреблениями приверженцев этих культов. Практические психологи поднялись в цене. Вскоре были созданы вполне практичные и результативные методики изуверства, позволяющие обратить кого угодно во что угодно (а обращенный во что-то уже не человек, а только вещь – палка в руках дриопитека).

К началу двадцать второго таких методик было множество, они настолько усовершенствовались, что предательство перестало считаться зазорным: если ты не предавал, то тебя заставляли предавать. Это вам не детские штучки гестапо – гестапо это всего лишь милые малышки, подравшиеся в песочнице и наставившие друг другу синяков. Это вам не бездарный маркиз де Сад с его примитивной и тусклой средневековой фантазией.

Ондим из самых простых и удобных способов превращения врага в фанатичного друга была полная сенсорная депривация. Известно, что мозг человека не способен жить без информации. Без информации он медленно гаснет как спичка без кислорода.

Если отключить все нервы, передающие информацию в мозг, то мозг мгновенно заснет – это его единственная защитная реакция. Если же ему не позволить спать (возбуждая определенные хорошо известные центры) то мозг начнет питаться собственной информацией и начнет с самой важной. В таких экспериментах человеческий мозг съедает сам себя начиная с убеждений, а заканчивая знаниями и умениями. Обычно человека доводят лишь до той степени, когда исчезают убеждения, а потом впрыскивают убеждения противоположные.

Процедура выглядит примерно так: человека крепко привязывают, впрыскивают лекарство, блокирующее афферентные нервы, затем друге лекарство, не позволяющее заснуть, и ждут. Вначале человек начинает кричать от ужаса, но не слышит собственного крика. Затем он видит галлюцинации – это уже первые поломки в системе. Галлюцинации разрастаются в невыносимые кошмары и тело начинает биться в припадке. Когда мозг доводится до грани окончательной поломки, приоткрывается слуховой канал и через слух дается та информация, которая с этой минуты врастет в плоть и кровь новоявленного предателя. Просто и почти безопасно.

– Нет, я не выстрелю, и не надейся, – сказал Жилкис, – ты слишком нам нужна. Откройся!

Дверь открылась, несколько невидимок вошли, положили Евгению на носилки и понесли куда-то, наверное, в медицинский отсек. В отсеке связи тяготение было слабым, а сейчас оно нарастало. Это значит, что крейсер вращается, – подумала Евгения и попробовала укусить кого-либо из несущих.

39.

Ей выделили одноместный аппарат, почти такой же, как раскуроченная в металлолом «Женя». Правда, аппарат был более старой конструкции. Хлопушка шла сзади на расстояниии двух световых секунд. Евгения обняла напоследок нескольких новых друзей, трижды поцеловалась с Жилкисом и стартовала. Она шла с перегрузкой восемнадцать и выдержала такую перегрузку целых шесть минут.

Хвастливого Анжела уже давно бы раздавила гора собственных мускулов. Несколько ее ребер все же не выдержали веса и треснули без смещения. Евгения снизила перегрузку. Сломанные ребра это ерунда, лишь бы они не помешали выполнить задание. Но сейчас Евгения была способна выполнить задание даже со сломанными руками и ногами. Она связалась с Хлопушкой.

– Тебя долго не было слышно, – сказала Джулия, – мы уже начали волноваться.

– Ничего, все обошлось хорошо, – ответила Евгения, – была небольшая стычка и мне сломали два ребра. К счастью с правой стороны – справа я не боюсь за сердце. Взрыватель установила.

– Что с твоим голосом?

– А что с ним?

– Он не твой.

– Это просто другой аппарат. У них здесь одно старье. Пришлось выбирать из того, что было под рукой. Передатчик искажает голос.

– Включи изображение, я хочу тебя видеть, – настаивала Джулия.

– А я не хочу.

– Ладно. Тогда расскажи, что ты узнала.

– Совсем не то, что ты думаешь. Невидимки на самом деле не враги нам, мы себя сами неправильно настроили. Никакой болезни, никакого вируса Швассмана нет. Просто человек развивается и происходит новый великий скачок эволюции.

Человек становится невидимым, теряет многие внутренние органы, получает вечную жизнь и вечное счастье. Ты знаешь, я ведь видела их мир. В их мире нет зла и насилия, там нет боли и жестокости, там нет даже жары и холода. Там вечное начало светлой и прозрачной осени – бархатный сезон длиной в вечность. Там шелестят живые леса и живые травы, там люди настолько легки, что могут пройтись по бутонам цветов и не примять их…

– Евгения, с тобой все в порядке?

– Да, в полном порядке. Скоро буду у вас.

Она подлетела к Хлопушке, но не стала чалиться ко входному шлюзу.

Одноместный аппарат сделал два витка и прилип к корпусу неподалеку от двигателя.

Евгения отключила связь и вышла на поверхность Хлопушки. Мощные звезды заполняли все пространство вокруг. Млечный Путь запрокинулся двойной изумительной спиралью и был виден почти весь, кроме темного пятна там, где полагается быть центру Галактики. Евгения вспомнила светлые прозрачные леса, людей в легких светлых одеждах, лица, которые всегда улыбаются, теплые озера с водой абсолютной чистоты и просто счастье, спокойное счастье без всяких причин – бархатный сезон длиной в вечность. Почему-то ей захотелось настоящей спелой земляники – сколько по-настоящему теплого и земного в этом слове – спелую землянику она видела лишь однажды, двадцать лет назад. Главное, чтобы ОНИ не догадались раньше времени.

Евгения подошла к двигателю и быстро поставила взрывное устройство. После взрыва Хлопушка уже никогда не сможет сделать нового скачка и никогда не догонит крейсер. Главное, чтобы ОНИ не догадались. Ведь достаточно включить двигатель на долю секунды и Евгения обратится в пепел, не успев выполнить приказ. Главное – включить и настроить взрыватель. Потом пусть включают двигатели, сделанного уже не поправишь. Еще несколько секунд…

ОНИ не догадались. Как, в сущности, глупы люди! Даже жаль их, им никогда не понять истины.

Евгения снова вошла в аппарат и отчалила, собираясь в обратный путь к крейсеру.

Снова включилась связь. Лицо Джулии было обеспокоенным. Подумать только, эта женщина когда-то была подругой. Но разве могут быть настоящие друзья в мирке людей?

– Евгения, что случилось?

– Все.

– Что значит все?

– Считайте секунды, осталось двадцать четыре, двадцать три, двадцать две, двадцать одна…

Одноместный аппарат отлетал все дальше и дальше. Вот Хлопушка стала лишь маленькой белой звездочкой – гораздо меньше и гораздо тусклее любой другой звезды.

– Три, два, один, ноль…

Возле белой звездочки вспыхнула еще одна красная. Все. Работа сделана на отлично. Можно возвращаться. Радар засек кусок Хлопушки, оторванный взрывом – металлическая гребенка пронеслась совсем рядом с огромной скоростью. Надо быть осторожнее. Так болит в груди. Это всего лишь два сломанных ребра. Если лететь без большой перегрузки, то два ребра не помеха.

40.

Хлопушка снова садилась на Бэту, только в этот раз уже не было никаких шансов взлететь снова. Оставь надежды всяк сюда входяший, – подумал Орвелл. Ситуация была понятна. Евгению сумели схватить и промыли ей мозги – как раз это совершенно ясно. Хорошо еще, что она не уничтожила Хлопушку совсем. А вот с этим ясности не было.

– А почему, собственно, она этого не сделала? – спросила Кристи.

Все поняли, о чем она говорит.

– Потому что не было подходящего взрывателя, – ответил Гессе, – взорвать всю Хлопушку это не простое дело. Тут нужен аннигилятор. Но…

Он замолчал.

– Но у нее был подходящий взрыватель, она ведь собиралась взорвать крейсер.

– Значит, она его не использовала.

– Почему?

– Когда промывают мозги, ты о многом забываешь.

– Это значит, что аннигилятор остался на крейсере, подсуммиравала Джулия, – и это значит, что крейсер еще можно было бы взорвать, если бы…

– Вот как раз с «если бы» у нас и проблема.

Хлопушка грузно, со скрежетом и пылью села на Бэту, всего в нескольких метрах от места своего недавнего взлета. На Бэте дул ветер и нес сухие листья вперемешку с песком.

– Что-то погода здесь испортилась, похоже на осень, – сказала Кристи.

– Бархатный сезон, – ответила Джулия холодно, со звоном в голосе.

Кристи посмотрела удивленно, но не стала переспрашивать. Драконов лучше не дразнить.

Они снова установили экран и Джулия вышла во дворик. Мелкие песчинки, несомые ветром, лопались как мыльные пузырьки и создавали шум, напоминающий шум дождя. Вот и все, теперь нам не вернуться, – подумала Джулия и взвесила достоинства и недостатки такого положения. Конечно, Земля это родина, говорят, что за родиной тоскуют. Но Бэта лучше. Если бы мне дали выбирать, я бы осталась здесь. Здесь многого нет. Здесь еще все настоящее, или почти все. Здесь две женщины и десять мужчин. Кристи дурочка и дурнушка; я ей, пожалуй, отдам парочку стариков. А у меня будет отличный гарем. Мои петушки станут драться на смерть ради одного моего благосклонного взгляда. Что ж, это тоже вариант. Еще будет время продумать другие.

– Капитан, я хочу пойти погулять, – передала она.

– Мы не можем рисковать, не стоит.

– А плевать мне, я люблю бархатный сезон.

Ее выпустили и она пошла к морю. Все еще было тепло, но не так тепло, как раньше. А говорили, что на Бэте не бывает осени. Трава выгорела и пожелтела.

Дальние горы, казавшиеся раньше голубыми из-за расстояния (и только приглядевшись, глаз замечал их перенасыщенную зелень), теперь были банально серыми, будто облысевшими. Складки холмов напоминали складки кожи на теле некоего исполинского, невообразимо громадного чудища. Казалось, что чудище спит, но уже скоро проснется.

Она вздрогнула.

Что это еще за глупости? Горы не могут быть живыми, это только гранит и базальт. Нет ничего мертвее гранита и базальта. Они только похожи на живое тело и похожи лишь издалека. Она тряхнула волосами и продолжила спуск. Для кузнечиков она имела парализатор.

41.

Два биоробота были, по крайней мере внешне, точной копией командира. Обоих звали Бужба; дла различения они отзывались на имена Б1 и Б2. Что означало слово «Бужба» никто не знал, это слово придумала бедная Евгения, сразу после того, как роботы были изготовлены. Слово понравилось и прижилось. Теперь Б1 и Б2 были готовы к работе. Предстояло съездить в подземный город и найти ту глубокую шахту, о которой еще нормальная Евгения успела передать. Если будет возможность, то спуститься в шахту и провести некоторые эксперименты. Разгадка уже была близка.

Гессе повел третий Зонтик к городу, взяв с собой двух роботов. Роботы были достаточно умны для технических целей, но не могли поддерживать светскую беседу.

Поэтому Гессе молчал. Роботы играли в шахматы и никто не мог выиграть – они были совершенно одинаковы и мыслили тоже одинаково. Но шахматы любили.

Они остановились у статуи сфинкса. Вход в подземелье был разворочен. По передней лапе сфинкса змеилась трещина.

– Материал? – спросил Гессе.

– Мрамор. – ответил Зонтик.

Ничего себе, вырезать такую махину из настоящего мрамора! Конечно красиво, но более бесполезной вещи я не встречал, – подумал он. Невдалеке стояли две фигуры: девочка и мальчик; обе оторванные от родного постамента и обе простирающие руки в никуда. Одна рука у мальчика отломлена. Наверное раньше они протягивали руки друг к другу, а теперь их бросили как попало.

Всепроникающая жестокость к бессловесному.

Но, – подумал Гессе, – ведь именно эти фигуры были в подземном городе, именно эти фигуры Зонтик разнес в пыль. Я же видел все это, я же четыре раза просматривал запись! Он так удивился, что не знал, что делать дальше.

– Это те же самые фигуры? – спросил он.

– Те же самые, – ответил Зонтик.

– Но ведь именно эти две фигуры ты разбил полностью, на мельчайшие осколки?

– Да, я разбил именно эти фигуры.

– Тогда почему же они целые? Их склеили снова?

– Их невозможно было склеить снова.

– Материал?

– Мрамор, цельный кусок мрамора – ответил Зонтик.

Ладно, пусть это останется загадкой, – подумал Гессе. – Интересно, имеют ли эти фигуры художественную ценность или это просто игрушки. Он забыл задать Зонтику такой вопрос.

Похоже, что все фигуры они делали здесь из натурального мрамора. Дорогое удовольствие. Гессе повел Зонтик внутрь, включив сильный прожектор. Он прошел прямо сквозь стену и услышал долгий шум каменной осыпи за собой. Еще несколько таких поездок – и от сфинкса останутся только мраморные осколки.

– К самой глубокой шахте! – приказал Гессе и включил автопилот.

Зонтик остановился и не двигался около минуты, потом уверенно взял направление. Снова стал у первой стены.

– Прямо! – приказал Гессе и Зонтик пошел крушить стены. Какая разница, если здесь уже никто никогда не будет жить?

К шахте они добрались минут через пятнадцать. Зонтик остановился около решетчатого заграждения и выпустил пассажиров. Гессе взглянул вниз. Диаметр шахты был метров тридцать. У стены торчал лифт и Гессе сразу понял, что этот лифт не поедет вниз.

– Ого! – сказал Гессе. – Такого я еще не видел. Попробуйте, ребята, его оторвать!

Оба робота схватились за кабину лифта и начали ее расшатывать. Никаких результатов.

– Материал? – спросил Гессе у Зонтика.

– Базальт.

– Обычный базальт?

– Самый обычный. Есть небольшая примесь кадмия, но в пределах нормы.

– Тогда объясни мне, как мог лифт, который ездил еще месяц назад, врасти в камень? Да ну тебя, ты же ничего не сможешь обьяснить.

– Смогу, – ответил Зонтик. – Поверхностный слой базальта растет со скоростью около двух миллиметров в час.

– Это, по-твоему, обыкновенный базальт?

– Он обыкновенный по составу.

Гессе снова вгляделся в черный провал. Шахта уходила на многие километры в глубину. Лифт не работает. Можно попробовать на Зонтике, если поставить Зонтик торчком.

– Ну что, поедем вниз? – спросил он.

Зонтик, понятно, ничего не ответил.

Они спускались уже около двух часов, до дна шахты оставалось недалеко. Если в верхнее отверстие Зонтик проходил легко, то здесь его бока почти касались стен. Гессе спросил об этом и услышал, что здесь базальт растет быстрее.

Казалось, что планета заживляет глубокую рану, нанесенную ей человеком. Базальт рос выступами и впадинами, неровными подушками и полосками, кое-где он застыл каплями – так, будто он выдавливался из пор в жидком виде.

– Какая скорость роста здесь? – спросил Гессе.

– Шестнадцать и пять десятых миллиметра в час. Дальше идти опасно.

– Я сам знаю что опасно, а что нет, – ответил Гессе и продолжил спуск.

Зонтик несколько раз чиркнул стену. Отверстие сужается со скоростью примерно полтора сантиметра в час. Если оно станет слишком узким, то Зонтик его расширит. Даже если отверстие зарастет полностью, то Зонтик прогрызет новое. Но не стоит рисковать – Зонтик еще никогда не поднимался с тридцатикилометровой глубины.

Машина достигла дна и перевернулась в нормальное положение. У дна шахты был вырезан огромный зал площадью в несколько квадратных километров и высотой метров в сто. Вот отсюда и брали породу для строительства первого искусственного острова.

– Материал? – спросил Гессе.

– Материал неизвестен.

– Что значит неизвестен?

– Материал под нами имеет слишком сложную структуру и состав.

– Тогда сделай анализ.

– На это потребуется три с половиной часа.

– Пускай.

– Мы не сможем пройти в отверстие, – предупредил Зонтик.

– Тогда ты его расширишь.

Зонтик начал бурить грунт. Гессе приготовился к обеду. Он достал коробочку с пищевыми таблетками, тюбик с питательной пастой (его любимая, зеленая с мятным вкусом) и горячий кофе. Он решил начать с кофе и отвинтил крышку. И сразу понял, что это не кофе.

42.

Джулия выкупалась несколько раз и сейчас отдыхала в небольшом гроте, вымытом волнами в прибрежной скале. Дно в гроте было прохладным и она постелила полотенце. Полотенце было очень мягким и совершенно теплоизолирующим. Рядом дрожала небольшая струйка подземного ручейка, который впадал в море, расширяясь.

Джулия протянула руку и попробовала – вода чуть сладкая на вкус. Почти земная.

Море колыхалось у ног, волны выросли и докатывались почти к самому гроту.

Облака разошлись и солнце переменчивыми отблесками металось на влажном своде. А почему я называю его солнцем? – подумала Джулия. – Потому что, если называть его Бэта Скульптора или просто Звезда, то это будет не по-настоящему…

На этой вялой мысли она уснула. Ей приснилась Евгения, вся легкая, тонкая полувоздушная, в прозрачно-белом платье. Евгения ступала по бутонам цветков и не мяла их. Вокруг шумел лес, тоже полупрозрачный, вступающий в осень. Все деревья были молодыми – тонкими и невысокими, похожими на земные осинки.

– Ну как, ты счастлива теперь? – спросила Джулия во сне.

– Я скучаю без тебя, – ответила Евгения. – приходи, разве тебе не нравится здесь?

– Я прийду, – говорила Джулия, – мне нравится бархатный сезон. Но чем это пахнет?

– Разве тебе не нравится запах? – Евгния зачерпнула горстью воду и поднесла к губам. – Разве тебе не нравится цвет или вкус? Вода тяжелыми красными бусинками падала на ее платье. Евгения улыбалась, не замечая.

Джулия проснулась.

Близился вечер, становилось прохладно. Солнце уже исчезло и освещение в гроте стало слабым, но равномерным. Странный, но очень знакомый запах остановился на самом пороге памяти, не решаясь войти.

Джулия протянула руку и в ладонь потекла бурая липкая жидкость.

Анжел потаскал точно отмеренную порцию железа (он не мог жить без физической нагрузки, как алкоголик не может жить без спиртного), растерся полотенцем и включил душ. Плотные и колючие водяные струи били одновременно со всех сторон. Надо бы сделать похолоднее, – подумал Анжел и уже собрался приказать душу, но вода вдуг выключилась, в трубах что-то забулькало и из дырочек потекла самая обыкновенная кровь.

– Вот это весело, – сказал Анжел, – сколько ж народу нужно угробить, чтобы столько крови достать?

А кровь все текла и текла, до тех пор, пока он не завинтил кран.

Зонтик начал бурить грунт. Гессе приготовился к обеду. Он достал коробочку с пищевыми таблетками, тюбик с питательной пастой (его любимая, зеленая с мятным вкусом) и горячий кофе. Он решил начать с кофе и отвинтил крышку. И сразу понял, что это не кофе.

Сердце радостно екнуло, как в детстве, перед первым прыжком с трамплина. Он любил опасность, а, судя по всему, опасность была рядом.

Зонтик прекратил бурение, прекратил без команды.

– Что случилось?

– Бурение продолжать невозможно, материал не поддается.

Гессе радостно присвистнул и спел:

Мой милый мама был французом, а папа девушкой была. Я потому люблю арбузы, что в море гречка зацвела.

Эти две фразы были энграммой, настраивающей сознание на максимальную собранность. Все участники боевых групп проходили обязательное нейропрограммирование. В подсознание каждого впечатывалось несколько фраз, повторение которых создавало нужный психический настрой. Таким образом, каждый член группы мог за несколько секунд побороть собственный страх, растерянность, подавленное настроение или ненужный гнев. Для этого достаточно было повторить несколько строк. Строки специально выдумывались бессмысленные – чтобы предотвратить их случайное повторение в разговоре.

– Что в море гречка зацвела… – медленно закончил Гессе и ощутил знакомый холодок собственного могущества.

Он вышел из Зонтика, приказал машине отодвинуться и посмотрел на отверстие.

Отверстие быстро затягивалось: выбрасывая почти мгновенно застывающие струйки.

– Входная шахта начала зарастать очень быстро, – сообщил Зонтик.

– Так значит даже ты не можешь пробить этот материал?

– Не могу.

– Тогда чего же она так испугалась? – сказал Гессе. – Попробуй выстрелить.

В сторону и вверх.

Зонтик выстрелил; звук был негромким и глухим – так, будто ударили кулаком в подушку.

– Результаты?

– Разрушений нет, – бесстрастно ответил Зонтик.

– Значит ты не сможешь пройти сквозь эту породу?

– Не смогу.

– Тогда уходим.

Он подогнал Зонтик к шахте. Теперь даже невооруженным глазом было заметно, что Зонтик в отверстие не пройдет. Гессе связался с кораблем:

– Как у вас дела?

– Кошмар.

– К меня тоже. Перечисляю. При входе в шахту обнаружил, что камень растет. Доказательства: вросшие в стену механизмы и точные измерения Зонтика.

Опустился на глубину двадцать девять и девять десятых километра. Начал бурение.

Одновременно с началом бурения кофе превратился в кровь и кровь свернулась.

Зонтик не смог пробурить породу. При выстреле не было разрушений. Выйти не могу – шахта зарастает на глазах. Выводы. Имею дело с живым веществом, с плотью. Не исключено, что вся Бэта – живой организм. Когда люди жили на поверхности, она терпела. Когда они начали глубокое бурение – ей не понравилось и она убила людей. Есть только одна неясность. Даже Зонтик не смог проковырять маленькой дырочки. Это значит, что планете наплевать на всяческие усилия людей.

Тогда почему она объявила людям войну?

– Как роботы? Они не помогут?

– Они не успеют пройти тридцать километров вверх по шахте, держа меня на руках. Шахта затягивается слишком быстро. Бэта меня уже похоронила. Что у вас?

– У нас тоже кровь вместо воды.

– Когда это произошло?

– В семнадцать тридцать четыре.

– Что показали анализы? Надеюсь, это не человеческая кровь?

– Нет, это кровь неизвестного существа.

– Пробовали выделить из нее воду?

– Пробовали, но вода сразу превращается в кровь.

– В семнадцать тридцать четыре я попытался начать бурение, – сказал Гессе. – а Бэта просто показала, что она недовольна.

Он стоял и смотрел на смыкающуюся трубу шахты. Сверху проникал свет – там был оставлен мощный автономный прожектор. Стены шахты начинали звучать и иногда вздрагивали. Рана, нанесенная человеком, затягивалась. Зонтик стоял в стороне, освещая сам себя. Рядом сидели два тупых робота и играли в шахматы, чтобы убить время, незанятое работой. Свет в конце трубы мигнул и погас – это означало, что где-то на его пути стенки уже сомкнулись. А здесь тепло, – подумал Гессе и расстегнул воротник, – нет, не слишком тепло, просто воздуха начинает нехватать. Не может быть, чтобы не было решения.

Он вспомнил свое первое выигранное состязание в беге. Дистанция была пятнадцать километров, а противники были и старше и сильнее его. Всю первую половину дистанции он бежал наравне с лидером (еще сейчас помнится его лицо – потное, но не усталое, широкое, как полная луна, плоское, почти вогнутое – лицо северянина): дважды он пробовал оторваться и тогда лидер спокойно говорил на бегу: «не надо» и по тому, как он говорил это, было заметно, что его дыхания хватит еще на много кругов. А Гессе задыхался. Ближе к концу дистанции лидер пошел вперед и Гессе стал отставать. И тогда что-то случилось. Страшная, звериная сила более всего похожая не на силу, а на боль – на боль в разорванных легких (позже он узнал и такую боль) понесла его вперед. Он упал сразу, на первых же метрах после финиша; упал на спину и стал задыхаться; его подбородок дергался, а красная муть застилала глаза. Он тогда победил, но то были его последние соревнования по бегу.

– Мне нечем дышать, – сказал Гессе.

Зонтик не ответил, слишком необычной была интонация. Один из роботов-близнецов поднял глаза от доски, но тоже промолчал.

– Зонтик имеет запас воздуха еще на сутки, – сказал Гессе, – но я не стану пользоваться этим запасом. Если ты хочешь меня убить, то ты это сделаешь.

Он помолчал, пытаясь услышать, слушает ли его планета. Стенки тоннеля продолжали сближаться.

– Прости меня. Ведь я не хотел причинить тебе боль. Ты же знаешь, что я всегда относился к тебе хорошо. Прости всех нас. Если не можешь, то прости хотя бы остальных, а меня убей. Прости, если ты меня слышишь.

К ночи облака разошлись, но стало еще холоднее. На Бэте наступила обычная земная осень. Как будто сухой и ветренный конец сентября где-нибудь в средних широтах. Кровь снова превратилась в воду и измученные люди поужинали и выпили кофе.

Около полуночи к кораблю подъехал Зонтик, из него вышли Гессе и два робота.

Гессе не стал ничего рассказывать, сославшись на усталось. Он только выпил чистой воды и пошел спать. К этому времени Хлопушка стала прозрачной, чтобы позволить людям видеть звезды – звезды успокаивают. Гессе смотрел в бесконечность и не мог уснуть. Уснуть было просто – достаточно было прочитать вслух соответствующую энграмму. Завтра будет много работы. И послезавтра будет трудный день. И все остальные дни будут нелегкими. Нужно спать, но не хочется.

Слишком долго он подчинялся этому гипнотическому слову «нужно». Говорят, что древние молились перед сном. Интересно, они всего лишь прочитывали собственные энграммы или действительно общались с высшим и всемогущим существом? Интересно, какие слова они говорили? Интересно, что чувствовали при этом? Он попробовал представить себя на месте древнего человека, но превратился только в мальчика, сидящего у пещерного костра и зачарованного плывущими огненными языками. Тогда он понял, что спит и удивился, что заснул так просто.

43.

Джулия была не из тех женщин, которых легко испугать. Она вышла из грота и убедилась, что вода в море не изменилась, только стала холодной, будто только что из холодильника. Градусов восемь-десять, не теплее. А еще днем можно было купаться, не замерзая. Черт знает что происходит. Солнце садилось в тучи и было в тучах что-то темное, холодное, снеговое. Над тучами остывал пепел заката. Над холодной водой клубился туман. Она открыла флягу с кофе и убедилась, что испортилась вся пресная вода. А морскую пить нелья. Хорошо придумано кем-то. Кем-то, кто хочет нас прогнать отсюда.

Она попробовала хлебнуть из фляжки, но не смогла сделать больше двух маленьких глотков.

До Хлопушки было несколько часов ходу, все время вверх по каменистому склону. Был, правда и другой путь: в обход, по берегу моря, а затем подъем по пологой гладкой дороге. Если идти по берегу, то меньше рискуешь напороться на кузнечиков. Эти твари обычно сидят в лесу и любят охотиться по ночам.

Она пошла по берегу, вглядываясь в камни под ногами. Пляж состоял из плоских и кирпичевидных широких камней самой разной величины – от кулака до слона. Если это только можно назвать пляжем. Быстро темнело и вскоре она перестала различать отдельные камни под ногами. Идти становилось все труднее.

– Сколько время? – спросила она серебряную стрекозу, вышитую на плече.

– Одиннадцать тридцать две, – ответила механическая головка таймера.

Стрекоза была устроена так, что отвечала на любые вопросы, касающиеся времени.

– А сколько времени я иду по пляжу?

– Час и четырнадцать минут.

Это могло означать только две вещи: она шла в противоположную сторону или дорога оказалась намного длиннее, чем предполагалось. Черт бы побрал эти каменные пляжи, которые одинаковы как лица аборигенов (никогда не видела лиц аборигенов, но все равно черт бы их побрал); черт бы побрал этот туман, который не позволяет видеть линию берега; черт бы побрал эти чужие звезды, по которым нельзя определить направление. Говорят, древние путешественники всегда имели при себе компас. Полезная была привычка. Она посмотрела вперед и назад, пытаясь различить что-нибудь знакомое, но туман наползал с моря и стирал границу между «вперед» и «назад». Нужно найти какой-нибудь грот и пересидеть ночь. Еще никто не оставался ночью на берегу, еще никто не знает что происходит с морем по ночам. Только не паникуй. По лесу скачут кузнечики, по городу бродят невидимки, но это совсем не значит, что кто-то предпочел ночные пляжи.

Она подошла к кромке воды и наклонилась. Волны почти исчезли, а вода стала замерзать – между камнями торчали первые нежные иголочки льда.

Она шла всю ночь, иногда освещая фонариком большие камни или плотные клубы тумана. Туман сразу проваливался и расплывался мутным конусом; было видно как он движется, он казался живым. Примерно через каждую тысячу шагов она спрашивала таймер и получалось, что она идет довольно быстро – километра три в час. После полуночи стал остывать и воздух, только каменная стена, становившаяся все круче, хранила тепло, накопленное за все жаркие месяцы. К рассвету она вышла на дорогу; дорога была незнакомой, но куда-то поднималась. Прекрасно, она куда-нибудь, да приведет.

Начинало светать и туман становился прозрачнее. Несколько раз она видела на обочине дороги следы босых ног. Это могли быть только невидимки. Но невидимку всегда можно разглядеть в тумане. Вот, кажется. Нет, показалось.

Дорога стала искусственной и, несмотря на усталость, Джулия зашагала бодрее. Вон там виднеется что-то темное. Похоже на многоэтажный дом. Если дом, то будут и жители. Она перевела парализатор на стрельбу разрывными пулями.

Жители, держитесь, сейчас я прийду.

Интересно, как они сумели поймать Евгению? На мелочи, конечно, – на мелочи и случайно. Настоящий профессионал всегда попадается на мелочи. Ага, вот оно что.

Она стояла у подножия боевого крейсера, точно такого, какой улетел к Земле несколько дней назад. Значит, таких кораблей два. Или три. Или тридцать три. И все они нацелены на Землю. Если Земные службы успеют растрелять один, то пройдет другой. Не второй, так третий. Она трижды выстрелила в две прозрачные фигуры, которые подбирались сзади: первый раз посредине, ранив обоих, второй и третий раз в каждую фигуру в отдельности. Ну, сволочи, держитесь!

– Лифт! – скомандовала она.

Лифт спустился с третьего яруса (судя по звуку) и раскрыл решетчатые двери.

– Вверх!

Лифт стал подниматься и примерно на шестом ярусе туман исчез, будто отрезанный ножом – туман одеялом лежал на море и пытался взобраться на прибрежные холмы, но воздух над гористым берегом был чист и прозрачен, немного с зеленью, как натуральное литое стекло. Туман был как облако, упавшее на море.

Вон там виднеется лес, а за лесным перевалом должна быть Хлопушка. С другой стороны – просторная бухта, а еще дальше – снежные горы. И очень холодно – я не удивлюсь, если пойдет снег. Черная снеговая туча пересекала небо с юга на северо-восток. Черное с голубым. Красиво.

– На третий ярус к шлюзу!

Лифт подвез ее на третий ярус и остановился. Шлюз был открыт. Заметно, что здесь в разгаре работа. Почему они оставили открытый шлюз?

Кто-то быстро и негромко застучал внутри. Приглашают войти. Стук повторился, теперь он был дальше и левее. Конечно, заманивают. Она шагнула и пошла по коридору, не оборачиваясь. Она ясно слышала, как задвинулся шлюз за ее спиной.

Информация:

Когда человек смотрит вниз с высоты, ему хочется прыгнуть. Когда человек впервые берет оружие, ему хочется выстрелить. Когда человек прижимается лбом к оконному стеклу, ему хочется выдавить лбом стекло (проверь, если сомневаешься).

Когда человек попадает в человеческую стаю ему хочется либо слиться с ней и жить по ее законам, либо стать вожаком и продиктовать свои законы. В человеке слишком много бесполезных и опасных желаний. С ними нужно бороться и их можно победить.

Когда мораль, религия, литература и длительное обучение исчезли с лица земли, политики (а в то время еще водились политики) пришли в отчаяние: человеческие массы вышли из под контроля. Никакие репрессии или юридические трюки не могли сдержать рост преступности. Каждый считал, что имеет право на все и делал все, надеясь, что не попадется. Средний уровень интеллекта, специальных способностей, воли и прочего стремительно покотился к нулевому. Человечество сделало очередной шаг по пути к полному вырождению – очередной шаг по пути вымерших жителей планеты Бэта. Но, к счастью, в дело вмешались медики.

Точнее, генные конструкторы. Еще до своего рождения каждый ребенок стал программироваться. Программироваться на выполнение закона, на выполнение приказа, на непричинение зла ближнему и на все что угодно другое. Для этого достаточно было ввести в хромосому зародыша последовательность из нескольких сотен атомов, всего лишь. Программировать мозг человека оказалось не сложнее, чем элетронный мозг. Конечно, программирование было делом добровольным. Но при рождении каждый ребенок получал паспорт, в котором были записанны все его программы и то, как эти программы включить. Обычно мозг программировался всего лишь на несколько процентов, поэтому программы почти не стесняли свободы воли.

В зависимости от своих программ ребенок проходил быстрое обучение и рано или поздно достигал определенного положения в обществе. Именно определенного – это положение было определено еще до его рождения. Тот, кто программировался на выполнение закона, становился юристом; тот, кто программмировался на выполение приказа, становился военным; тот, кто программировался на непричинение зла, работал с людьми. Тот, кто был запрограммирован меньше других, обычно не достигал ничего.

В боевые космические группы набирались только те, кто был запрограммирован на выполнение долга. Джулия вошла в шлюз, потому что это было ее долгом.

Третий ярус крейсера был заполнен туманом. На тускло блестящих металлических частях виднелся бархат мелкой росы. Джулия провела рукой по поручню и стряхнула капли с пальцев. Невидимок поблизости не было. Они боялись быть увиденными в этом плотном тумане. Или просто боялись смелого человека.

Трусы.

Красный автопогрузчик разогнул коленчатую спину и лязгнул захватами, как челюстями. Джулия перепрыгнула через ящик и успела уклониться от металлических захватов – такие штуки могут проткнуть тебя насквозь или раздавить как насекомое; сама выбирай, что больше нравится. Погрузчик имел шесть колес и мог двигаться только по ровному полу; ящики ему мешали. К счастью, ящиков здесь много и они тяжелые. Погрузчик снова протянул свою лапу, но не достал.

Поколебавшись, пошел в объезд. Джулия не стала его ждать, снова перепрыгнула через ящик и спряталась в боковом коридоре. Погрузчик влетел в коридор и проскочил ее; она поднялась с колена и расстреляла сзади всю гидравлику. Чисто и уверенно, как на стенде. Желтая жидкость была вязкой, как кровь. Погрузчик подергался, истекая, и стал биться колесами в стены – целой осталась только платформа с колесами.

– Замри! – приказала она.

Погрузчик остановился, но двигатель продолжал урчать.

– Пошел отсюда!

Она спустилась на оружейную палубу и прошла в арсенал. Это было самым опасным. Если хотя бы одна из боевых машин окажется здесь, то… Это тебе не автопогрузчик. Аннигилятора она не нашла, зато было другое взрывное устройство, почти равное по мощности, но не такое удобное. Если устроить взрыв, то крейсер, конечно, не разлетится на куски, зато станет полностью небоеспособен. Небольшая танкетка протарахтела вдали; Джулия упала в щель между ящиками и стала смотреть в просвет. Танкетка остановилась, поводила стволами, как будто принюхиваясь, поехала дальше.

Потом Джулия прошла в переговорный отсек, разделавшись по пути с несколькими автоматическими дверями и возможно, пристрелив одного невидимку. Не было времени проверять.

Вначале она собиралась вызвать Хлопушку, затем передумала.

– Алло, восемьсот первый!

Восемьсот первым был был тот крейсер, на котором оставалась Евгения, если она до сих пор жива. С Евгенией она познакомилась и подружилась в спортклубе и очень гордилась тогда этой дружбой: Евгния была чемпионкой, а Джулия оказалась амбициозной бездарью. Но это не помешало их отношениям. За прошедшие с того времени годы они встречались только дважды и третий раз сейчас, в экспедиции. Их дружба не была основана ни на чем: ни на общих интересах, ни на общих знакомых, ни на родстве душ. Но все равно это была настоящая, хоть и неяркая, дружба.

– Алло, восемьсот первый!

Вначале зажегся огонек связи по надпространственному лучу, потом в воздухе повисло стереоизображение: Евгения была в таком же белом платье, в каком она приснилась вчера.

– Привет, – сказала Джулия, – как дела? (почему-то она вдруг не знала о чем говорить; она собралась и продолжила) Ты все еще очень счастлива? У тебя усталое лицо.

Евгения обернулась:

– Здравствуй.

Она говорила медленно, оттягивая окончания слов. Похоже, что ее слегка повредили во время операции.

– У тебя стал совсем другой голос.

– Какой же?

– Добрый и мягкий, – соврала Джулия.

Евгения улыбнулась. Теперь улыбка действительно была мягкой.

– Вы летите к Земле?

Евгения кивнула.

– И собираетесь? Кстати, что сы собираетесь делать?

– Мы собираемся принести счастье всем.

Это прозвучало так банально, что Джулия поморщилась (нет, она поморщилась «про себя»).

– Это, наверно, не так просто. Вдруг кто-то не хочет дареного счастья? Ты все еще моя подруга?

– Да. Теперь все мои друзья.

Бедняга. Все – это значит никто. Попробуй-ка поговорить с сумасшедшей.

– Евгения, ты помнишь, как спасла мне жизнь?

– Нет.

– Вспомни, это была экспедиция в Дракон, четыре года назад.

– Я не помню, чтобы я спасала тебе жизнь.

– Ты тогда прикрыла меня сзади. Ну вспомни, взбунтовавшийся экипаж «Бессмертного».

– А, всего лишь это, – вяло откликнулась Евгения. – Это был мой долг.

Тихие шаги вошли в комнату и стали за спиной. Джулия пригнулась и стальной прут прорвал воздух у самой ее головы. Она сделала два выстрела из-под руки и летающий прут свалился на пол, мягко звякнув.

Евгения встрепенулась и сфокусировала взгляд:

– Что ты сейчас сделала?

– Пристрелила двоих невидимок. Они собирались дать мне железом по голове.

– Они не могли этого сделать! Ты убийца! Я не буду с тобой разговаривать…

Евгения протянула руку к прерывателю связи.

– Подожди! – крикнула Джулия. – Подожди, я осознала свою ошибку. Я не должна была их убивать. Смотри!

Она широким движением отбросила парализатор в угол комнаты. Сзади послышался удовлетворенный шепот многих голосов.

– Хорошо, – сказала Евгения, – ты настоящая подруга. Мне приятно тебя видеть. Ты хотела просто поговорить со мной или у тебя дело?

Джулия увидела, как парализатор пошевелился в углу комнаты. Невидимка не умел обращаться с оружием. Сейчас научится, это не сложно.

– У меня дело. Евгения, ты помнишь свой долг? ДОЛГ!

Как трудно пробиться сквозь стену безумия. Молчание… Молчание…

– Да.

– В чем он?

– Он в том, чтобы не допустить вирус на Землю, – сказала Евгения.

– А что сейчас делаешь ты?

Парализатор взлетел и приблизился. Теперь невидимка держал его правильно.

Почти правильно. Только бы успеть.

– А что делаешь ты? Ты говоришь, что в том мире нет ненависти – но посмотри, один из твоих друзей взял меня на мушку и сейчас выстрелит! (невидимка все же целился неправильно – мушка задрана и гуляет; Джулия медленно отклонялась; прогремел выстрел – мимо; теперь ему понадобится время чтобы разобраться с перезарядкой) Он уже выстрелил! Он хотел меня убить! Это ты называешь любовью и добром? Вспомни свой долг!

ДОЛГ – магическое слово, заклинание, обращенное к самым глубинам мозга.

– Я не могу, – сказала Евгения. – я не могу противиться тебе и не могу противиться себе. Зачем ты разговариваешь со мной! У меня сейчас лопнет голова!

– Тебе надо только нажать на кнопку. Ты уже должна понять, тебе промыли мозги, просто промыли мозги – они используют тебя! Покажи им свою силу!

– Я не могу.

– Тогда смотри, – сказала Джулия, – смотри внимательно. Я сейчас нахожусь внутри такого же крейсера, как твой восемьсот первый. Я уже установила взрывчатку. Я могла бы выйти (неправда, выйти ты уже не сможешь – холодно отозвалось ее второе Я); я бы могла выйти и взорвать крейсер издалека, но я не сделаю этого. Сейчас я нажму на кнопку и взору этот крейсер вместе с собой.

ВМЕСТЕ С СОБОЙ! ОЧНИСЬ! Он никогда не достигнет Земли. Ты понимаешь, ЗАЧЕМ я это делаю?

– Это твой долг.

– Я сделаю это, – продолжала Джулия, – а ты поступай как хочешь. Но посмотри как я это сделаю!

Она нажала кнопку и сразу приподняла палец, будто не решившись. Если даже он оторвет мне голову, я все равно смогу нажать кнопку. Все равно смогу!

Невидимка выстрелил и попал ей в грудь. Боли почти не было; она почувствовала лишь удар и хруст костей. Такой звук, будто что-то вырвали с корнем. Сердце? Взглянула на изображение подруги.

– Шесть часов двенадцать минут, – сказала головка стрекозы. Ее тоже повредило.

Евгения была внимательна. Она поймет. Палец нажал на кнопку.

Горы вздрогнули. Эхо заметалось в снежных ущельях. Сонные кузнечики подняли головы в лесах. На Хлопушке, на неубранном после ночной еды столе, зазвенели стаканы. Стройная игла крейсера переломилась и стала падать, как подрубленное дерево. Скатилась и упала в море, проломив тонкий лед.

Прошли секунды: две-четыре-шесть-девять…

Очень далеко, за миллиарды километров, ярко вспыхнула белая звездочка.

Рваный и расплавленный метал в полной тишине разлетелся в стороны, как цветок мертвого фейерверка. Передовой крейсер прекратил свой путь к Земле.