VIII.

- Тот или не тот? Тот?

Я внутри некоего здания, в круглой комнате с одинаковыми узкими окошками, дверью и квадратным люком в полу; мне кажется, это помещение расположено под крышей башни - нет, не Старой, какой-то другой, - а раз так, значит, мы не под землей, да и вот же, что-то виднеется в окошках, серенькое - это небо, точно, осенние небеса…

Толстый и Тощий стояли передо мной. Одетые одинаково, эти двое тем не менее являли собою полную противоположность друг другу. Один низкого роста, с круглым красным лицом и глазами навыкате, с редкой русой растительностью на голове и лице, короткими конечностями, пухленькими маленькими ладошками. Второй - высок, широк в кости, с крупными руками и ступнями, вытянутым смуглым лицом и длинными, до плеч, черными волосами. На темной, грубой лепки физиономии его выделялся кривой, свороченный чьим-то ловким ударом набок большой хрящеватый нос, а узкие глаза прятались в тени кустистых бровей. Облачены оба в меховые гетры; свои длинные, сшитые из кусков кожи черные куртки с меховыми воротниками они бросили на лавку у стены. Под этой лавкой стояли деревянные ботинки Толстого, сам же он щеголял широкими припухшими ступнями с темными ногтями. Короткие синеватые пальцы на ногах были неестественно тонки в сравнении со стопой - да к тому же они шевелились, то разгибаясь, то сгибаясь, то расходились в стороны, будто веер, а после складывались - в общем, жили будто бы своей, отдельной от всего тела жизнью, двигаясь подобно лапкам некоей мясистой сороконожки и оттого являя зрелище безобразное, мерзкое.

- Не тот? - повторил Тощий.

- Вы, господин Отакус, вводите меня в раздражение своим бестолковым бормотанием, - брюзгливо ответил на это собеседник. - Я вам уже многократно говорил: воля ваша, а бормотать и окать прекращайте. У вас навроде глотка распухла, что ли? - глухо и тяжело шлепая босыми пятками, он приблизился ко мне, сидящему на деревянном полу, то есть настиле из досок, которые (это было видно сквозь широкие щели) лежали поверх каменной кладки. Толстый склонился, приблизив ко мне свое красное лицо, и еще более брюзгливо, презрительно и мрачно процедил:

- Где, разрази мою печень, истина, юный горожанчик?

Выкаченные, будто в приступе гнева, глаза его представляли собой в высшей степени странную картину. От природы они, надо полагать, имели цвет безоблачного весеннего неба, то есть были светло-голубыми, но теперь иной оттенок поселился в глубине зениц. Темно-желтый, он боролся с натуральным цветом, постепенно вытесняя его, а вернее - смешиваясь, что давало на диво неприглядный результат: глаза Толстого казались мутными и словно бы грязными, больными. Но совсем другое ввергло меня в оторопь, когда тучный господин склонился надо мной. Кроме брезгливости и презрения, никакого иного выражения не было в нечистых глазах его, а еще - там не отражался я! В глазах отсутствовала уменьшенная до крошечных размеров копия моей сидящей на полу фигуры, место ее занимало нечто трудноразличимое, небывалое и жуткое - комната, стены коей сплошь состояли из чего-то, затянутого коркой подсохшей крови, а на середине в воздухе висел сгусток застывшего света. Картина эта, изображение странного помещения, будто бы навсегда запечатлелась, впечаталась в глаза, и все остальное, на что они обращались, накладывалось на нее уже в виде неясных силуэтов, словно неким метафизическим путем, одни лишь взглядом своим Толстый перемещал всякий предмет, событие или место, на которые смотрел, внутрь той кровавой комнаты.

- Где истина?! - рявкнул он.

- В сумке… - пролепетал я, пытаясь отодвинуться подальше.

- Истеки моя кровь! В чьей сумке?! В какой сумке?!!

- В моей… Она… - я зашарил дрожащей рукой у пояса, но нащупал лишь обрывок узкого ремня. - Потерял! Когда падал или позже…

- В твоей? Так где сумка?! - орал Толстый, багровея лицом.

- Не кричите на горожанчика, Хац"Герцог, - молвил Отакус. - Видите же, рассудок его помутнен. Пусть отдышится.

- Отдышится! - Толстый, размахнувшись, залепил мне ладонью по уху и отошел, шевеля синюшными пальцами ног, тихо царапая ногтями пол. Удар был силен и звонок, мне показалось даже - в голове моей ближе к правому виску что-то лопнуло. Мир загудел колоколом, я повалился на бок, разевая рот.

Я лежал, дыша тяжело и надрывно, шарил вокруг себя руками, пытаясь упереться в пол, приподняться, ощущая боль в ухе, слыша медленно стихающий звон в голове. А тем временем из-под квадратного люка в центре комнаты доносилось шебуршение, будто бы кто-то неловко пытался выбраться наружу.

- Пальцы у тебя, а? - орал Толстый. - Какие? Снимай ботинки, еретик! Снимай! - его голос сорвался на визг. Ничего не понимая, я стал развязывать кожаные ремешки на ботинке, но тут алхимик углядел, что одна моя нога, которая до того была подогнута под тело, боса. Пав на колени, он ухватил меня за лодыжку и потянул. Несколько мгновений тот, кого второй алхимик поименовал Хац"Герцогом, сжимал мою конечность дрожащими руками, впившись взглядом в стопу, а после разочарованно, завистливо и зло пробормотал: "Хороши. Красноватенькие, и не шевелятся… Грязные только" - и отпустил ногу. Выпрямившись, Хац"Герцог отошел и сумрачно поведал, ни к кому не обращаясь:

- Сейчас господин Ростислав заявится. Потребует истину - что ему отвечать?

Я наконец смог привстать, кое-как выпрямился, придерживаясь за лавку, но тут же качнувшись от слабости, сел на нее. Отакус шагнул ближе, разглядывая меня с неприязнью куда меньшей, чем Хац"Герцог, - скорее даже и не с неприязнью, а со сдержанным любопытством.

- Вы вместе с людьми Браманти пришли? - поинтересовался он.

Я кивнул, сглотнул и прошептал:

- Они меня в плен взяли. А сюда за девой Мартой явились.

- За девой! - хмыкнул Отакус. - Никакая она не дева.

- Она… она здесь, у вас? - спросил я, пытаясь собраться с мыслями и не зная, о чем говорить с этим господином - а вернее, я знал, о чем говорить, я хотел просить, чтобы они отпустили меня из своей страшной обители, но пока не решался приступить с мольбами к Отакусу.

- Здесь, не здесь… - протянул он. - Ну да, здесь. Без Марты как бы мы Его удержали?

- Его? - повторил я, разобрав, что слово это алхимик выделяет некими необычными интонациями.

- А это я Его первым увидел! - с гордостью поведал Хац"Герцог, выглядывая из окошка наружу. - Слышите, Отакус, я!

Видя, что мной все еще владеют растерянность и испуг, тощий алхимик с улыбкой пояснил:

- Хац"Герцог у Магистра гостил, ведь мы уже тогда ему veritas торговали, старую veritas, еще ту, которую из грибов да синей болотной травы делали. Ну и заглянул как-то в комнатку, где Марта жила, да и увидел Его… Он как раз к Марте прилетел, ну или не прилетел, а… Не ведаем мы, как Он перемещается. Проявился, в общем, у нее, осуществился посреди комнаты. Потом уже мы разобрались, что к чему, а тогда… Забрали Марту, привезли к себе. Он стал и здесь проявляться, но как Его остановить, чтоб не исчезал? Как исследовать во славу науки? Хац"Герцог…

- Пальчики у нее… - вдруг с надрывом забормотал второй алхимик от окна. - Пальчики розовые, нежные. А этот - то появится, то исчезнет, может, жалел ее? И как удержать? Я пальчик отрубил, да и закричал - убьем ее совсем, разрежем на кусочки, ежели опять пропадешь!

Толстяк замолчал, ссутулившись, прижал ладони к вискам. Вновь заговорил Отакус:

- Он сморщился, когда Марта кричать от боли стала, затрепетал. А Хац"Гецог в него отрубленным пальцем и запустил. Ну и… да что же, так и вышло. Потом мы, конечно, уразумели, как Его удержать, какую преграду выстроить. Но исследования как дальше проводить? Средства же нужны! Когда Хац"Герцог пальцем в Него бросил, плоть омертвевшая в Него проникла, впиталась, растворилась в Нем, и Он испражнился… мы решили тогда - с перепугу Он, что ли? Или… не знаем. Если здраво рассудить, ну какой у Него может быть перепуг? У Него-то, а? У Самого! Но так у нас первая истина и появилась. Не та, что мы раньше делали, а, так сказать, истинная истина, ядреная такая, что видения от нее столь диковинные и яркие… Нет, нам поначалу Марту жалко было, так она, бедная, мучалась, так жалко-то - и не передать. Но теперь уже нет, теперь не так… не жалко. Ведь ради науки все, чтоб Его изучить!

- Он - кто Он? - прошептал я, вновь сглатывая.

- Да кто ж ведает… Знаете ли вы про то, что вместе с небесными сферами вращаются планеты, некие округлые тела, кои астрологи именуют Марсом, Венерой и тому подобное? Вот мы думаем: может он с одной из планет?

- Да нет же, нет! - выкрикнул Хац"Герцог, поворачиваясь к нам со сжатыми кулаками. - Врете, Отакус! Он не на небесном теле обретался, но в эфире между телами витал!

- А может и господин Ростислав прав… - раздумчиво пробормотал Отакус, не обращая внимания на крики толстяка. - Может, никакой Он не житель небесного тела, может Он - это… Он.

- Раз - одна истина, два - другая. Сколько монет за каждую?! - захрипел Хац"Герцог, хватаясь за голову. - А пятую куда дели, разорвись мое сердце? Ты и унес, негодник! - занеся кулак, он широко шагнул ко мне, и я сжался на лавке, но толстяк не успел ударить меня во второй раз, потому что дверь, расположенная между окошками, распахнулась. В комнату шагнул третий алхимик - постарше остальных, с добродушным лицом пожилого преуспевающего лавочника, с мясистым обвисшим подбородком и заплывшими глазками. В левой его руке был нож, а правой за волосы он держал отрубленную голову господина Браманти с разинутым в немом крике ртом.

- Нашли? - спросил он, ни на кого не глядя, прошел к люку, откинул крышку и швырнул голову вниз. И тут же из-под пола вновь послышалось шуршание, поскрипывание, а еще полилось нечто, сущность чего определить я был не в силах, то ли незримый свет, то ли неслышный звук, заколыхавшийся подобно некоей теплой невесомой субстанции меж стен комнаты.

- Потерял горожанчик истину, - пробурчал Хац"Герцог, шевеля пальцами ног, постукивая ногтями о пол. - Когда в западню они с адвокатами ссыпались.

- Как же так - потерял? - господин Ростислав поворотился ко мне, глядя в упор бледно-желтыми, такими же, как у остальных двух, словно бы грязными глазами.

Крышка люка позади него откинулась. Алхимики не обратили на это внимание - они разглядывали меня своими нечистыми очами, в коих застыла одна и та же непонятная картина, и под взглядами этими я медленно встал с лавки, видя в зеницах алхимиков не только изображение незнакомой комнаты, но и то, что уготовила мне судьба, видя скорую кончину свою, - а тем временем позади страшной троицы из люка выбиралось нечто дрожащее, закутанное в потемневшие от грязи и крови одежды… молодая женщина в лохмотьях, в сбившемся на затылок платке, седая, с невинным, юным - и в тоже время старушечьим, изъеденным неописуемой тоской ликом. Пальцами одной руки она вцепилась в щель между досками, подтягивая изможденное тело, а на второй руке ее пальцев не было…

- Убить его, а? - сказал Хац"Герцог. - Убить - и вся недолга. А за истиной сходим, поищем.

Женщина в лохмотьях, выбравшись на пол комнаты, ползла, глядя на меня полными слез глазами, между ног алхимиков.

- Ну что же, можно… - господин Ростислав посмотрел вниз, а после с кривой ухмылкой перевел взгляд на Хац"Герцога. - Вот она нам пусть и скажет - будет горожанчик жить дальше?

- Зачем это? - удивился Отакус.

- Зачем! - Хац"Герцог скривился, заскреб ногтями по полу, пальцы его зашевелились, будто живые. - Много она на себя берет потому что! Я, говорит, как скажу, так и будет!

- Ну, именно так она, положим, не говорила… - возразил Отакус.

- Не говорила! Она что… Она гордая чересчур! Прозреваю, мол, прошлое и будущее, и не могу обмануться… а мне любопытственно! Может или не может? Выпрямитесь мои пальцы, мои пальчики, мягонькие мои, любопытно мне! Вот если…

Хац"Герцог еще что-то бубнил, но я уже не слушал его. Проползшая между ног алхимиков женщина обратила на меня взгляд своих глаз - и я растворился в них, пропал, потому что взгляд этот был подобен буйству половодной реки, что потоком образов и смыслов хлестнул меня в лоб, пробив черепную кость, достиг глади моего рассудка, ударил в него, пустив круговые волны испуганного изумления: ведь я уже видел эту картину, видел комнату и троих алхимиков, видел изможденную, покалеченную деву Марту, видел люк и то, что лилось из него! Размытые силуэты проступили на дне сознания, обозначились четче после того, как изумление всколыхнуло его, я почти разглядел их, почти вспомнил, что же происходило со мной тогда… но нет, вспомнить было никак невозможно, и время распрямилось вновь, а если и не распрямилось, то, по крайней мере, натянулось, сузившись, оставив за своими пределами то, что я уже неоднократно переживал… И голос, тихий и отрешенный, полный тоски голос молвил, будто пропел похоронную:

- Будет жить. Будет жить бесконечно и вечно, ведь подвешен на петле своей жизни. Будет жить? если сам не разорвет ее.

Слова эти почему-то очень разгневали Хац"Герцога, и он возопил:

- Да что же она такое говорит, как это - бесконечно? Это мы будем жить бесконечно и вечно, потому что Он нам жизнь дает, и вот она тоже будет бесконечно, а горожанчик этот - да с чего вдруг?!!

- Хац"Герцог, но вы же знаете, как она сказала, так тому и быть, - рассудительно ответствовал Отакус. - Она же провидит, и все так и выстроится, как она молвит… Да, выходит, и быть не может иначе!

- А вот поглядим! - и толстый алхимик, выхватив из руки господина Ростислава нож, вонзил клинок мне в сердце.

***

Темные воды вокруг. Плеск и мерное покачивание, неторопливое движение в бесконечности. Белый огонек далеко внизу, свечение быстрых струй в черной толще, дымные силуэты, скрип дерева, весла в уключинах и спущенные паруса. Пена за кормой уплывающего корабля, чужие архипелаги, тихие заводи среди островов слизи. Заросли папоротников, лишайники и мох, смена широт, черная радуга, слепые глаза. Течение, медленное движение по кругу, воронка, впадина. Долгий спуск по склонам, во мраке, полном жизни. Шелест, шаги и плач. Механический шум, скрип тросов и треск лебедки. Бредущие на фоне тусклого света сгорбленные тени, неразборчивый шепот, запах гниения, испарина и дрожь. Свет затухает.

Но ярче горит огонек внизу. Он уже стал квадратным пятном света - это окошко.

Здесь нет амфитеатра, нет каменных сводов. Сияние прожекторов исчезло, не осталось вообще ничего. Пустота. И посреди безграничной тьмы стоит круглый домик с гостеприимно открытой дверью. Кто-то привалился плечом к дверному косяку. Я попадаю в свет, и чей-то голос кричит:

- Ото!

***

Он убил меня! В первый миг я не уразумел, что произошло, не ощутил ни боли, ни удивления, лишь увидел торчащую из груди рукоять, - а после сердце мое захлебнулось кровью. Вскрикнув, я отшатнулся, опрокинул лавку, на подгибающихся ногах сделал два неверных шага, привалился к стене - и тогда впервые за все время, что пребывал в этой комнате, взгляд мой проник наружу. Не лес и не поля были там! Башня стояла на дне каменистого амфитеатра, затянутого серой дымкой, в центре огромной пещеры, и со всех сторон в ней шевелились существа вроде тех, которых я уже видел, сновали на четвереньках в подземном сумраке. Задыхаясь - и не в силах вздохнуть, - я повернулся, слепо шаря вокруг себя руками, пытаясь нащупать ускользающую жизнь, удержать свою душу - повернулся и ощутил, как кто-то схватил меня за бедра. И хотя мир почернел, различил я стоящую на коленях женщину, и хотя внешние звуки уже почти не достигали рассудка, переполнившегося звуками внутренними - эхом призрачных голосов, шепотом и тихим смехом незримых существ - услышал голос ее.

- Будешь жить. Он даст тебе вечность. Иди, - молвила дева Марта.

***

- Вроде, ты мне скажи, почему так. Ты сидишь, и я сижу. На чем сидим, чего ждем? Жикру, вроде, надо чунить, а тут…

- Ото… ото… на чем вы хотите, чтоб я сидел?

- Ни на чем я не хочу! Ото, ты, вроде, не перебивай. Щас в лицо получишь.

- Ото… ото… тогда уйду отсюда. Ото… не буду больше с вами разговаривать.

- Вроде, обиделся? Ладно, подожди. Я не про то. Смотри, эта жикра непорченая, да? По самое нехочу непорченая. Тут же морщин не должно быть. Но, лицо… Вроде, у меня еще мало. А ты старше, у тебя все лицо в морщинах. Почему так? Мне, вроде, непонятно. Мы вообще не должны стареть, Ото, а у тебя рожа от времени кривится все сильнее…

- Ото… ото… опять обзываетесь?

- Не обзываюсь я! Я понять хочу. Вроде, почему, хоть мы жикра держим, но все одно стареем? И наоборот. Зерковы, вроде, не при чем здесь, чунить их нельзя, хотя и по кайфу. А почему, а?

- Ото… ото… Хуцик, вы что говорите? Хотите, чтоб и из меня зерков вылез? Ото… пойди проспись!

- Фу, дебила кусок. Причем тут, вроде, ты? Тю, запутал меня! Дурак нечуненый! Обидчивый! Мудак на букву "чу"! Я не про тебя, я вроде про всех нас!

- Ото… ото…

Эти двое - Толстяк и Высокий. Третий стоит в глубине помещения спиной ко мне, нарядом ему служит только фартук с узкими тесемками. Под фартуком ничего больше нет.

- Утихомирьтесь, - командует Ростик, поворачиваясь. Толстяк Хуцик и высокий Ото замолкают, обиженно глядя друг на друга желто-коричневыми мутными глазами. Правая стопа Хуцика обмотана тряпьем. Я сижу в углу комнаты, несвязанный, в одних трусах. Джинсы и свитер лежат на полу.

- Вы хорошо посмотрели?

- Ото… ото… всего обсмотрели.

- Тока в задницу, вроде, не заглядывали.

Ростик, качая головой, приближается ко мне. На фартуке его темные пятна, а в руке тесак с узкой деревянной рукояткой и очень широким, в сколах, лезвием. Я отодвигаюсь насколько могу, прижимаясь спиной к стене. Помещение такой формы называется, кажется, ротондой. Здесь две двери, одна - через которую меня втащили сюда, и вторая с противоположной стороны. Она оббита бледно-желтой кожей, на ней массивный засов, но отодвинутый. Рядом прислонен дробовик. Заклеенные веселенькими обоями стены увешены черно-белыми фотографиями в простых деревянных рамках. Снимки для постороннего скучные, так сказать, "семейные". На одном усаженный липами скверик, по которому прогуливаются молодые мамаши с колясками, причем коляски такой формы, что становится понятно - мамаши эти теперь уже бабушки, если вообще еще живы. Одна, которую, наверное, и фотографировали, стоит ближе остальных, в пол-оборота, улыбается. На другом снимке крылечко сельского дома, на ступеньках примостился конопатый мальчик в шортах и галстуке на голой шее. Наверное, галстук красный. На третьем молодые люди, парни с девушками в костюмах и белых платьях такого фасона, который теперь никто не носит - выпускной вечер, что ли? Ну а на четвертой, совсем уж выцветшей, вообще какие-то господа во фраках и цилиндрах.

- Где жикра? - спрашивает Ростик, нависая надо мной.

Молчу, глядя то на него, то на остальных двоих.

- Хуцик!

- Ась?

- Вылазь! Так, говоришь, в задницу ему не заглядывали?

- Не-а. Тока, вроде, одежду посмотрели.

- Ну так, может, он там спрятал?

- Ото.. ото… это вы дело говорите, - подает голос Ото.

- Так надо проверить, - говорит Ростик.

Оббитая желтой кожей дверь приоткрывается, и в комнату вкатывается тележка: широкая доска на четырех подшипниках. Молодая женщина отталкивается от пола культяпкой правой руки. В левой она держит железный поднос. Щеки запали, круги под глазами, на скуле темно-красная рана. В тот миг, когда дверь открывается, меня обдает потоком чего-то невидимого и колючего - как снежинки на холодном ветру. Стены во втором помещении необычные, с барельефами…

- Зайчик мартовский, кыш отседова! - шипит Хуцик.

Женщина ставит поднос на низкую тумбочку, с непонятным выражением косится на Ростика и уезжает обратно, при этом видно, что и на второй ее руке пальцев нет - да что пальцев, нет и запястья. Оказывается, дверь отворяется в обе стороны - увечная толкает ее перед собой. Опять поток невидимых снежинок, они проникают сквозь череп, покалывают мозг… Хочу заглянуть во вторую комнату, но Ростик делает шаг в сторону, то ли случайно, то ли намеренно закрывая ее от меня.

- Значит, надо проверить, - повторяет он.

Хуцик и Ото, схватив меня за плечи, переворачивают лицом вниз. Ростик сдирает с меня трусы. Я ору: "Не надо!", сучу ногами, и начинаю верещать, когда чувствую, как зазубренный металл касается ягодиц. Ростик нажимает, лезвие прорезает кожу.

- Она в куртке! - воплю я. - В куртке оставил!

- Хуцик, подожди. Что он говорит, кто это - "она"?

Меня переворачивают, кладут на спину.

- Повторите, пожалуйста, - просит Ото.

- Про что вы? - хриплю я сквозь слезы. - Я купил у Вовика коробок, не заглядывал. У него было два, он дал один, может, перепутал?

- Вовик? - повторяет Ото и вопросительно глядит на Хуцика.

- Дурак дураком. Мы ему, вроде, наносили вытяжку жикры на кусочки бумаги. Слабенький раствор, он же не наш барыга, левый…

- Хуцик, то вытяжка, а то - целый жикра, - перебивает Ото. - Вы целый жикра отдали левому распространителю…

Ростик смотрит на толстяка исподлобья, покачивая тесаком. Хуцик делает шаг назад и кричит:

- Вроде, ошибка вышла! Перепутали, бывает!

Некоторое время они молча глядят друг на друга. Дальняя дверь приоткрывается, из нее высовывается голова Зайчика. Летят невидимые снежинки, лучи их остры, как иглы, - прокалывают мозг. Зайчик смотрит в спину Ростика застывшим взглядом, затем глядит на меня - и я тону, тону в ее взгляде, как в глубокой реке. Остальные не видят Зайчика, а она медленно протягивает руку…

- Ладно, - произносит наконец Ростик, и Хуцик громко выдыхает. - Жикра в куртке, ладно. Где куртка?

- Ото… ото… не было на мальчике куртки, когда он сюда пришел, - произносит Ото и переводит взгляд с Хуцика на меня. - Где куртка?

- Я ее бросил в подвале.

Ростик резко поворачивается и швыряет тесак, который вонзается в стену рядом с головой Зайчика. Слышен пронзительный скрип подшипников, женщины шарахается назад, дверь закрывается.

- Где именно в подвале? - спрашивает Ростик, направляясь за тесаком.

- Возле кухни. Там стеллаж и проход узкий. Я не мог пролезть, снял куртку.

- В коридоре возле кухни! - шипит Хуцик. - Там же… туда нельзя…

Ростик выдергивает тесак, зажимает его подмышкой. Ото тем временем помогает мне подняться. Я покачиваюсь, упираюсь обеими руками в стену. По ногам текут струйки крови. Ростик берет что-то с принесенного Зайчиком подноса, осторожно сжимая двумя пальцами, откусывает. От пальцев к зубам тянутся розовые волокна.

- Ото… ото… хотите что-то спросить? - обращается ко мне Ото.

Из всех троих он кажется самым миролюбивым, и я шепчу:

- Что такое жикра?

- Ага, так-так… - говорит Ото. - Ростик, вы позволите рассказать мальчику про жикра?

- Делайте что хотите. Мы с Хуциком идем на кухню, проверим.

- На кухню! - Толстяк всплескивает руками. - Вроде, Ото худее меня. Я же не пролезу, там… да там же, знаете, кто в том коридоре живет? Это же он врет, мальчик этот, как бы он там прошел, по коридору! Его бы зачунили, он бы оттуда как Мересьев… он был не вышел, выполз бы оттуда!..

- Идем, - повторяет Ростик и направляется к дверям, через которые меня затащили сюда.

- Да хоть ружье, вроде, возьму!

- И зачем? Против зерков ружье-то?

- Ну, вроде, как скажете. Только вы первым идите, я сзади держаться буду.

Они выходят, снаружи доносится затихающий голос Хуцика:

- Узко, вроде, а я же толстоват…

- У вас попить есть? - шепчу я. Голос сел, не могу говорить громко.

- Ото… ото… тут, к сожалению, нет. Потерпите, вам скоро пить совсем расхочется.

Присаживаюсь на корточки, но так получается слишком больно, и я ложусь на бок.

- Видели жикра? - спрашивает Ото.

- Что такое жикра?

- Ото… сложно ответить.

- Я видел спичечный коробок! Больше ничего не видел.

- Ото… ото… полюбопытствуйте…

Он присаживается рядом, достает из внутреннего кармана василькового пиджака бархатную коробочку вроде тех, в которых ювелирные магазины продают золотые колечки и сережки. Открывает ее, я вглядываюсь… на красной ткани лежит розовый детский язычок.

Я тупо пялюсь на язычок, не понимая.

- Ото… ото… что видите?

- Детский язык, - шепчу.

Почему-то Ото крайне этому рад. Он весело щурится.

- Язык! Ото… ото… что же вы тогда увидите, если заглянете в плотскую камеру? Как интересно! Вы уверены, что эта… ото, штучка, является детским языком, или вы думаете, что видите что-то, что напоминает вам детский язык?

Я еще только силюсь понять смысл его слов, моргаю, - а вещь в коробочке, хоть и осталась такой же, но уже другая. С чего я взял, что это… как я его назвал? Никакой это не… не то, как я его назвал, просто мясистый листок бледно-розового, с прозеленью, цвета.

Поднимаю взгляд на Ото, который, улыбаясь, смотрит на меня.

- Ото… ото… что видите?

- Древесный листок?

- Ото… уверены?

Я опять смотрю в коробочку, опять смотрю на Ото, шепчу:

- Что я сказал только что?

- Древесный листок.

- А… а перед этим?

- Ото… детский язык.

Я не помню ни того, ни другого, не понимаю, с чего оно напомнило мне… что именно? Ведь он только что назвал его…

- Лапка белки… - шепчу я. Смотрю на Ото. Смотрю в коробочку.

- Комок слизи.

Смотрю на Ото. Смотрю в коробочку.

- Скомканное птичье перо.

Смотрю в коробочку.

- Раздавленный моллюск.

Смотрю в коробочку.

- Клочок ваты, пропитанный высохшей менструальной кровью.

- Ото! - радуется Ото. - А откуда знаете, что за кровь?

Смотрю в коробочку.

Кровь? Какая кровь?

Не смотрю в коробочку.

Не смотрю туда.

Не смотрю туда.

Не смотрю туда.

Смотрю туда.

- Жикра не существует во времени, понимаете? - говорит он ласково. - Ото… восприятие его сиюсекундно, даже сиюмгновенно. Жикра есть, только когда на него смотришь. Вы видите его и пытаетесь дать ему название. Даже если не произносите вслух, все равно, в голове вы его называете. Но жикра - это не то, не то! Слова тут не годятся. Любое название слишком мало для него. Название работает только пока вы видите жикра, а потом теряется, а в следующий раз вы называете жикра по-другому, но и это название меркнет.

Не смотри в коробочку.

Не смотри в коробочку.

Не смотри в коробочку!

Опять смотрю туда, и тогда Ото захлопывает крышку.

- Видели некоторых из тех, кто живет наверху? Там их очень много… всяких. Это те, кому мы долго показывали жикра… - он неопределенно поводит рукой в сторону закрытой двери. - Ото… ото… они зачунились, а возле норы самого зачуненого из всех вы и оставили…

Ото выпрямляется, и мой взгляд сам собой следует за карманом, в котором он спрятал коробочку.

- Это наркотик? - хрипло шепчу я. - Жикра - наркотик?

- Нет. Да. Может быть. Ото… на самом деле вытяжку из него мы наносим на бумагу или картонки. Ото… ото… послушайте, что скажу! Мы сами находимся внутри жикра.

Я сажусь, медленно, потому что у меня рана на боку, рана на ноге и рана в заднице. Может, они и находятся внутри жикра, а я сижу в трусах внутри круглого домика на дне каменного амфитеатра глубоко в подвалах под Домом Культуры "Хлебокомбинат". И у меня задница болит.

- Что вы говорите, Ото? Какой-то бред! Для всего есть название.

- Ото… ото… не название, имя. Оно так и именуется - жикра. Просто набор букв, который, ото, ни с чем не ассоциируется.

- Нет, а название? Что такое жикра?

- Вы очень хотите знать? - улыбается он.

- Да, да! Что такое жикра?

Его улыбка становится шире.

- Точно? Ото… ото… может, вы даже хотите заглянуть в плотскую камеру?

- Куда? Да, и это тоже. Но сначала, что такое жикра?

- Срань Господня, - говорит он.

- Будешь жить. Он даст тебе вечность. Иди… - молвила дева Марта.

- Не пущать! - крикнул Хац"Герцог, но я, отвалившись от стены, засеменил к раскрытому люку, на самом краю его пошатнулся и упал головой вниз, навстречу Ему, что висел посреди комнаты, навстречу свету, что объял меня и принял в себя в тот самый миг, когда я умер, навстречу подъезду, где стояла тишина, недокуренной сигарете, дверному звонку и квартире старого приятеля Вовика, навстречу автобусу, вокзалу, Церкви Космического Несознания, подвалу, конвейеру, амфитеатру, навстречу словам…

- …Ото… ото… экстрасенс, очень мощный. Наверное, самый мощный за всю историю. Ну, это их сейчас так называют, а раньше она была святой. Тогда она еще с ногами, это уж потом мы с Ростиком, чтоб она не убежала, ну и для жикр, конечно… Его поймала она.

- Кого?

- Ото… ото… не поймала, скорее приманила. Я и Ростик, мы не сразу поняли, что Он такое. Ростик из тех, кого сейчас называют оккультистами, а я биохимик. Но это теперь, а тогда мы алхимией занимались. Нам, ото, еще нужен был специалист, ну мы и нашли Хуцика, он потом стал квантовым физиком, а тогда - вроде шамана был, лекарем-знахарем в дальнем селении. Он нам кое-что разъяснил насчет Него, когда разобрался в ситуации. Зайчик Его приманила. У всех нас слабый мозговой ветер, не ветер, так - дуновение… Зайчик сильнее, от нее сквозит. Просветленная она, понимаете? Святая Мария, Жанна Д"Арк, вроде того… Он заинтересовался этим сквозняком, приблизился, чтобы познакомиться с ней, задержался здесь… Ну вот, а теперь она нам помогает. Долго находиться в камере нельзя, мозговой ветер слишком сильный. Сносит крышу, как ураганом. Только Зайчик может выдержать, она и кормит Его, и подбирает за Ним жикры. Конечно, на самом деле Он - не Он, а только Его, ото… манифестация. Материализованная метафора… ну как самый кончик вершины айсберга, ото, торчащий над океаном. Звездный странник… Он поначалу выделял жикры… слишком слабые, понимаете? Он же процеживал сквозь себя солнечный ветер, ото, космическую пыль, звездные течения… Ото… ото… жикры были добренькие такие, сопли со слюнями, кому они нужны? Но мы стали кормить Его, ото, всякими вещами, ну и тогда пошло-поехало. Скормим пальчик, получаем жикра, скормим печень - получим бо-ольшого жикра, с него вытяжки на много хватит, а уж глюки потом какие… видения миров иных, м-да. Жикры можно с частей разных людей делать, но с Зайчика, конечно, самые крутые выходят, потому что Он ее больше всех жалеет, переживает за нее… Хотя она ведь нам живой нужна, потому мы ее совсем редко пользуем… Да-а, но с ног Зайчика, вы знаете, такая пара жикр получилась, загляденье. Ростик почти за миллион каждую продал, а ведь это когда было, еще другие деньги совсем, инфляция, сами понимаете… А Его можно удержать в нашем жикра только… ото, определенным способом.

- Мы не в жикра! - кричу я, поднимаясь с пола. - Это не жикра!

- Ото.. ото… не вопите, мальчик. Хотите - называйте жикра трипом или алюминиевой кастрюлей, что в имени?.. Или миром. Его испражняет Он, и мы в нем. В Его мире.

- Убью! - говорит Ростик, входя и сразу же наворачивая меня рукоятью тесака по уху. - Убью, сука! - орет он, хватая с тумбочки поднос и с лязгом швыряя его на пол.

- Ото… что такое? - спрашивает Ото у Хуцика, который хмуро стоит в дверях. - Что случилось?

- Зачуненый в том коридоре, вроде, схавал этого жикру, - ворчит толстяк. - Мы пришли, вроде, шастали-шастали - не нашли куртку. Зачуненый ее, наверно, до нас успел найти, ну и унес куда-то…

- Скажи, ты соврал? - орет на меня Ростик. - Жикра в куртке или ты соврал? Или куртка в другом месте? Или что?! - он хватает меня за плечи и трясет так, что зубы лязгают. Потом отпускает, заносит над головой тесак.

- Ото… можете успокоитесь? - подает голос Ото. - Это ведь всего лишь один жикра…

- Я с каждого жикра имею тыщ по семьдесят! - орет Ростик. - Или, может, девяносто! Говори, мальчик, где жикра?!

Тесак начинает опускаться на мою голову, но я уже вцепился обеими руками в поднос и вонзаю его ребром Ростику между ног. Ростик воет, промахивается и выпускает тесак. Я хватаю его, но тут на меня с разбегу наскакивает Хуцик, мы падаем, распахнув дверь, вваливаемся в камеру. И только теперь я понимаю, что дверь эта оббита человеческой кожей.

Шторм внутри, мозговой ураган.

Кто Он, я не знаю и не могу назвать Его, и описать Его тоже не могу, потому что тогда придется влить Его суть в форму слов, но Его суть не может быть ограничена никакой формой, суть Его сути - отсутствие всякой формы.

Мозговой ураган вокруг Него. Он плывет над полом из человеческой кожи, над квадратами кожи, натянутыми на штанги ребер, Он плывет между стен из мяса, которое еще не начало гнить, но скоро начнет, и тогда его надо будет заменять новым мясом, Он плывет под потолком, подвесным потолком из черепов и грудин, и Он плывет бесконечно и вечно в потоке мозгового ветра, но остается на месте, потому что преграду мертвой плоти не могу преодолеть даже Я помню черноту за границами световой сферы вселенной, когда бросался в Него, - раз, второй, третий, десятый, сотый, навстречу безмолвия Веселого леса, Старой башне и пустырю вокруг - это повторялось вечно, закольцованное, ведь теперь не умереть, ведь она пожалела меня, сказала: не умирай, живи бесконечно и вечно, завязала на моей шее петлю жизни, и потому бросался в Него, в том месте, где была закручена лента, где одна плоскость становилась другой, в Мое новое путешествие, новый трип, в мерное движение на фотонных волнах - в солнце, мрак, дали космоса, помню Я как пропускал сквозь себя течение вселенских эпох, рукава галактик, пылинки звезд, которые создал Я сам, которые были одним из моих бесчисленных трипов, по одному из которых плыл я потянулся к тесаку, а Ото наступил мне на руку, и тогда я понял, как закончится все это, вспомнил то, что видел краем глаз: как безногая на тележке просунула руку в приоткрытую дверь и тихо, чтоб не услышал Ростик, потянула прислоненный к стене дробовик.

И теперь она выстрелит, обрубком торчащей из культи кости сдвинув крючок. Отдача толкнет тележку назад, та ударится в дверь, распахнет ее и перевернется, не позволяя закрыться. Заряд дроби зацепит всех троих: и Ростика, и Хуцика, и Ото, которые в тот момент покажутся мне ничтожными отцом, сыном и святым духом этого трипа, теми, у кого было столь много, кто могли сделать столь многое, но использовали свое могущество столь жалко.

Больше всего достанется Ото. Его отбросит назад, и алхимик попадет в око урагана, бушующего вокруг Того, Кого не могу описать, Кто бесконечно плывет на гребне создаваемого Им же мозгового шторма.

И не станет Ото.

Хуцик с развороченным дробью плечом сделает неверный шаг, я поднимусь с пола, тесаком распорю ему живот от паха до груди - и не станет Хуцика. Не глядя на выпадающие из него дерьмо и кишки, мимо распахнутой двери шагну к Ростику. Ростик закричит: "Нет! Этот жикра исчезнет, если ты освободишь Его!", но я не стану слушать. Скорее чувствуя, чем видя, что урагана, который создает вокруг себя Он, уже нет в центре камеры, что, подчиняясь изменившемуся течению, Он начинает медленно дрейфовать, смещаться к распахнутой двери, я отрублю голову Ростика. Голова упадет, покатится и остановится в том месте, над которым раньше был Он, а теперь уже нет никого.

И не станет Ростика. Опустившись на колени, я посмотрю вокруг и не увижу Бога. Больше всего в тот миг мне будет хотеться уйти следом - но мне не дано увидеть то, что еще предстоит увидеть Ему, я не уйду за Ним и останусь вечным узником в камере моей плоти. Я не брошусь в него опять, и разорву жизнь там, где ее сшила дева. А Он уплывет. Он скроется. Он исчезнет. Его уже нет, слабый порыв мозгового ветра коснется моего лба и стихнет. Теперь в камере моей плоти будет царить мертвый штиль, и это уже навсегда. Я лягу лицом вниз, чтобы не видеть того, что вокруг. Я закрою глаза, чтобы стало темно. И может быть после этого все наконец закончится.