VI.

Полог порвался, в шатер просунулся меч и стал опускаться, прорезая ткань. Кто держится за его рукоять, мы не видели, и оттого широкий ржавый клинок производил впечатление чрезвычайно зловещее, устрашающее - он двигался будто сам собой, словно некий озлобленный бес вселился в его железную душу. Господин Браманти замер, подняв руку, коей придерживал откинутую в сторону шкуру на входе в шатер, ну а я, оторопев от вида движущегося по своей собственной воле оружия, застыл у стола. Не растерялся один лишь Паллад - крякнув, занес копье над плечом. Тем временем меч, прорезав ткань почти до земли, рывком убрался из шатра, и тут же края созданной его усилиями прорехи разошлись, после чего внутрь влезло существо, в коем лишь со второго взгляда я признал человека. Низкорослого, длинноволосого - патлы имели бледно-рыжий оттенок и напоминали ту ржавчину, что затянула клинок оружия - рычащего, нагого человека. Лишь чресла его были скрыты под меховой набедренной повязкой. Занося меч над головой, человек этот шагнул внутрь, и я, стоящий ближе всех к прорехе, разглядел его глаза: дикие, звериные, с желто-коричневыми зеницами. Глаза эти казались еще жутче, еще страннее, чем движения ожившего меча, потому главным образом, что имели тот же самый ржавый цвет, что и волосы, что и клинок.

Человек уже целиком вступил в шатер, и тут доблестный Паллад метнул копье. Короткое, не более трех локтей в длину, с зазубренным наконечником. Тот пробил грудь ржавоглазого с хорошо слышным глухим стуком, вслед за которым послышалось бульканье и гулкий плеск, как если бы кто-то сильно качнул запечатанный глиняный кувшин, до половины полный воды или молока. Патлатый дикарь не вскрикнул, не издал ни звука - вернее, не произвел ничего ртом, потому что изнутри его, как было сказано, полились странные переливы, - отшатнулся к сделанной им прорехе, взмахнул руками и вывалился из шатра.

Лишь после этого я оглянулся: господина Браманти уже не было здесь, лишь падала на свое место шкура, скрывающая проход. Снаружи донесся вопль, и Паллад, ахнув, бросился следом за Браманти. Шкура взметнулась. Шкура опустилась. Я остался в шатре один.

Множество звуков раздавалось теперь в лагере, и все они свидетельствовали о нешуточном сражении. На ослабевших дрожащих ногах я шагнул к прорехе, пытаясь нашарить и не находя кинжал у бедра - надо полагать, еще только вытащив мое тело из болота, Паллад сразу же лишил меня оружия. Впрочем, были великие сомнения в том, что нож чем-то помог бы мне, ведь я никогда не являл собою умелого бойца, да и вообще - хотя за последние годы, избавившись от пагубной страсти к млечному соку, окреп телом, но по-прежнему отличался некоторой тщедушностью, усугубляемой к тому же службой в библиотеки Урбоса, каковая способствовала развитию скорее умственной, нежели телесной прыти. И все же, преодолев простительную для мирного обывателя робость, я сначала выставил в прореху голову, а после выбрался наружу целиком.

Трудно было сосчитать истинное число врагов, но складывалось впечатление, что около двух дюжин почти нагих патлатых ржавоглазых дикарей атаковало лагерь. Они были со всех сторон, и пришедшие с господином Браманти люди - теперь-то я сообразил, что это никто иные, как наши героические advocatus Dei - разили их мечами и копьями. Дикари умели сражаться не в большей степени, нежели я, да и вооружены были преимущественно старыми ножами, дубинками и дрекольем. Ржали лошади, вопили раненые, где-то пылал огонь - запах гари смешивался с тяжелым духом болота.

Поверженный Палладом дикарь лежал у моих ног, обратив к низким небесам желто-коричневые глаза, а копье торчало из его груди, чуть накреняясь под своим весом. Ржавый меч лежал в траве, и рассудив, что копье, пусть даже такое короткое, слишком тяжело для меня, я потянулся к нему. Не успел я, подняв меч, прийти к выводу, что он вряд ли намного легче копья, как из-за шатра выскочил Паллад.

- Его милость Браманти захвачен в плен! - прорычав это, смелый advocatus Dei рывком высвободил наконечник копья из грудины ржавоглазого, поворотился, окидывая взглядом лагерь…

- Вон они!

Тут же и я узрел почти десяток дикарей, что, побросав оружие, волочили беднягу Браманти, выстроившись рядком и подняв тело над головами. Господин был жив, он сучил ногами, вопя, пытался вывернуться из цепкой хватки патлатых - но безуспешно. Несколько дикарей прикрывали отступающий отряд, размахивая кольями и дубинками, отбиваясь от защитников лагеря, которые преследовали их.

- За ними! - вскричал Паллад.

Сжимая меч обеими руками, я сделал несколько коротких шагов вдоль шатра, крутя головой из стороны в сторону, замечая теперь горящую телегу, тела поверженных в схватке, убежавшую в болото лошадь - до середины длинных ног погрузившаяся в грязевую мякоть, она пыталась выбраться, дергала головой и напугано ржала.

Ни одного дикаря не осталось в лагере, все были либо мертвы, либо бежали. Выжившие advocatus Dei - их набралось, как я решил, около двух дюжин - спешили к большому шатру.

- Ты с нами пойдешь! - прорычал Паллад, и я с немалым изумлением заметил в глазах его слезы. - С нами, каждый меч теперь на счету!

Спустя непродолжительное время, оставив пустой лагерь, мы уже спешили к деревьям, среди коих скрылись дикари. Все смешалось вокруг меня, и само течение жизни, ритм событий, в чью круговерть я был затянут этим утром, претерпели разительные перемены. Время двигалось рывками, скакало, как обезумевший жеребец, получивший факелом под хвост. В тарабане и после него, в лесу во время дикой охоты, оно неслось вскачь; вокруг - да и в голове моей - все мельтешило, кружилось, извивалось и корчилось. На болоте и после, когда с господином Браманти мы беседовали в шатре, время стало плестись подобно дряхлой кляче, а теперь вот, с того мига, когда ржавый клинок прорезал ткань шатра, вновь сорвалось в галоп, в бешеную скачку.

- Господин Браманти - он кто? - отважился спросить я у Паллада, когда мы подбегали к крайним деревьям. Другие, что мчались с нами, были ничем не примечательными мужами, в основном молодого возраста, и по уверенным движениям их можно было заключить, что все они, в отличие от меня, лучше владеют клинком, нежели пером, все - бывалые вояки, привычные к крови и смерти.

На Паллада было жалко глядеть: похищение господина Браманти ржавоглазыми поразило его до глубины души. Возможно, именно по этой причине он и стал отвечать на мой вопрос.

- Он - брат Великого Магистра! - выдохнул Паллад, на бегу перекладывая копье с левого плеча на правое. - Магистр умом ослаб совсем, когда алхимики его к истине пристрастили, оттого его милость Браманти алхимиков невзлюбил крепко. Но дева Марта на Магистра хорошо воздействовала, она его лечила, он при ней расцветал. И когда алхимики деву похитили, Магистр совсем занедужил с горя. Господин мой поклялся отомстить и вернуть деву!

- Откуда же известно, что именно алхимики такое учинили? - спросил я. Вокруг уже были лесные деревья, полыхала красным яркая сочная рябина на ветвях.

- У Магистра гостил один из их, приехавший в столицу из ваших мест, из окрестностей Урбоса. Ночью он уехал - и той же ночью пропала Марта!

Нежданно для всех нас, во всяком случае, для меня, деревья закончились - я-то полагал, что мы углубляемся в лес, и они напротив станут теперь расти все чаще, но нет, выяснилось, что это была лишь узкая полоса, за которой открылась обширная поляна, скорее даже не поляна, а луг посреди чащобы. От дальней стороны отходила лесная дорога, на середине возвышалось каменное строение: вроде сложенного из крупных глыб конуса, очень широко у основания, где темнел проем, вверху же увенчанного тонким шпилем. Вокруг тянулась ограда, слева бежал ручей, на другую его сторону вел узкий мосток, через который мчалась, топоча босыми пятками по хлипким доскам, толпа дикарей, несущих над головами господина Браманти. Узрев эту картину, я сбился с шага, чуть было не упал, ибо ощутил почти физически, как время натянулось и хлестнуло меня в лоб, пробив черепную кость, достигло глади моего рассудка, ударило в него, пустив круговые волны испуганного изумления: ведь я уже видел эту картину, видел луг посреди Веселого леса, каменное строение в его центре, видел ручей и ограду! Значит тогда, выбравшись из тарабана, я двигался по кругу, по большому кольцу, часть коего пролегла через болото… Да! - я уже видел все это, как и нечто иное, более странное и значимое, некие события, что, как показалось мне внезапно, раз за разом повторялись в моей жизни, но которые я после забывал - размытые силуэты проступили на дне рассудка, обозначились четче после того, как изумление всколыхнуло воды сознания, я почти увидел их, почти вспомнил, что же происходило со мной тогда… Но нет, вспомнить было никак невозможно, и время распрямилось вновь, а если и не распрямилось, то, по крайней мере, натянулось, сузившись, оставив за своими пределами то, что я уже неоднократно переживал.

Я отдавал себе отчет в том, как путано и странно все это, но мысли, одолевшие меня, когда я во второй раз - или в десятый? или в сотый? - узрел луг с коническим зданием, были и впрямь крайне беспорядочны.

Но главное, что я осознал четко и ясно: здание это и есть Alma mater алхимиков.

Тем временем дикари, преодолев мосток, один за другим вбегали в проем у основания постройки.

- Что это они по кругу? - воскликнул Паллад. - Напрямик, напрямик бежим! Сейчас же догоним их, тогда и разберемся со всем!

И вправду - для чего-то ржавоглазые обежали здание слева, хотя между краем леса и Alma mater лежала земля, заросшая густой травой, и прямой путь был куда короче, вот разве что невысокая ограда преграждала его.

Впрочем, ограда эта не могла стать существенным препятствием. Адвокаты Бога с Палладом во главе устремились к ней, и хотя в голове моей шевельнулось сомнение: почему же дикари избрали окружной путь, зная, что их преследует толпа разъяренных воинов, для чего они помчались в обход? - не смотря на это я побежал со всеми. Дикари скрылись в проеме, который теперь был прямо перед нами, и к которому они подобрались таким странным манером, гуськом двигаясь вдоль стены постройки.

Вскоре мы были возле ограды. Я мчался в хвосте толпы, бегущие впереди воины принялись перескакивать через оплетенные толстыми стеблями колья высотою менее чем в половину человеческого роста. Сложенное из одинаковых булыг здание высилось над нами, ни оконца, ни двери не было видно в нем, лишь темный проход возле мостка, протянувшегося через ручей. Один за другим мы преодолели ограду, и невзирая на то, что все еще бежали, то бишь двигались быстро, невзирая на тревожность происходящего, мне почудилось, что ход времени вновь замедлился, выровнялся… как вдруг оно устремилось вперед с ужасающей резвостью! Произошло то, чего не ожидал никто из нас, нечто страшное и удивительное. Сейчас скажу - что.

Разверзлась твердь. Несколько позже я осознал, что же приключилось, какая ловушка поджидала непрошенных гостей за оградой напротив входа в Alma mater. Обширная прореха, накрытая трухлявыми досочками и присыпанная землей, давно поросшей травами. Любой незваный гость, перейдя по мостку ручей или преодолев ограду, неминуемо пошел бы этим путем - вот почему дикари двигались вдоль стены постройки. Под нашими же ногами раздался сначала глухой стон досок, а затем масса земли сдвинулась и разошлась. С криком мы полетели вниз.

***

Светлый зал с белыми стенами и большими окнами. Он весь заставлен стульями, на них сидят люди. На другой стороне сцена, там кто-то стоит перед микрофоном. Над сценой висит заклеенный позолоченной бумагой крест, в центре его нарисован широко раскрытый глаз. Слышно дыхание, шелест, поскрипывание, но над всем этим довлеет рокот барабанов.

Медленно иду вперед, разглядывая ряды. На сцене табуретка с магнитофоном, оратор наклоняется к нему и не видит меня. Пройдя между стульев, сажусь на свободное место в тот момент, когда он вновь поворачивается к залу.

- Брат, плохо опаздывать, когда Ростик говорит, - укоризненно бормочет женщина слева.

Улыбаюсь, киваю ей и гляжу на сцену, будто крайне заинтересованный тем, что говорит Ростик.

Это пожилой мужчина с мясистым добродушным лицом, глубокой складкой между бровей, двойным подбородком и седыми, тщательно причесанными волосами.

- Предшествующее родам внутриматочное переживание и три клинических этапа родов… - говорит он нараспев, низким, певучим голосом, - включают различные мифологические сцены трансперсонального… Задумайтесь, братия и сестрия: ведь каждый этап связан с особыми символическими образами и переживаниями. Безмятежное эмбриональное существование соотносится с образами огромных просторов, отождествляется с галактиками, межзвездным пространством. Хорошая Матка… - Ростик поднимает над головой руки, и в зале все стихают, люди замирают от восторга. - Хорошая Матка, говорю вам, - это Мать-Природа - видения безопасные, красивые, - всегда дающая пропитание. Мы можем видеть пышные фруктовые сады, поля, на которых зреет урожай!

Он ненадолго смолкает, и соседка прикладывает к глазам платочек. Рокот барабанов начинает медленно нарастать.

- Плохая Матка! - восклицает Ростик, и женщины вокруг тихо охают. - Плохая Матка, говорю вам, это утробные ощущение мрачной, зловещей угрозы, ощущение того, что нас отравляют! У нас могут возникнуть образы загрязненных вод и токсичных свалок. Переживание токсичного лона сопровождаются видениями устрашающих демонических персонажей. Переживания более сильных помех - опасность выкидыша или попытка аборта, сопровождаются ощущениями вселенской угрозы или кровавыми апокалиптическими видениями конца света!

Его голос сливается с рокотом барабанов, мне кажется, что в такт ему подрагивает весь зал, поскрипывают стулья, тревожно постанывают люди. Это похоже на мрачный коллективный оргазм. Все склоняют головы, я тоже, но исподтишка продолжаю разглядывать сцену, темно-красные занавесы по бокам, треногу с микрофоном, плотную фигуру проповедника и закрытую дверь позади него. Рокот барабанов, в такт которому уже мерцает дневной свет за решетками широких окон, превращается в беспорядочный грохот и обрывается внезапно - словно поток ледяной воды обрушился на зал. Наступает тишина, но в тоже время рокот все еще звучит, теперь в моей голове - или, возможно, в головах всех присутствующих - эхом гуляя меж черепными сводами.

- Хорошая Матка! - восклицает Ростик, и я вижу, что на сцену поднимается вставшая из первых рядов женщина в дешевеньком зеленом платье и косынке. Женщина поворачивается боком к залу - становится видно, что она беременна.

Слышны тихие голоса, перешептывания. Когда Ростик воскликнул "Хорошая Матка!", соседка в восторге схватила меня за руку, а теперь вот отпустила и что-то бормочет, глядя на сцену. Ростик подводит беременную к микрофону и не то спрашивает, не то утверждает:

- Елена! Елена Семеновна, остались ли у тебя близкие люди на этом свете?

- Нет, нет… - шепчет женщина в микрофон. - Кроме вас…

- Твой муж бросил тебя и уехал в другую страну? - спрашивает Ростик.

- Да…

- Твой ребенок погиб?

- Да, Алешенька… утонул…

- Есть кто-то еще, кто помнит о тебе, кто знает тебя в этом городе?

- Кроме вас… - шепчет женщина. - Кроме вас никто…

Ростик склоняется к ней, берет за плечи и произносит:

- Они забыли, они умерли, они исчезли. Ты одна, сможешь ли ты стать Хорошей Маткой для дитя?

Женщина замирает, потом отшатывается от Ростика и визгливо кричит:

- Я - плохая!.. Плохая Матка! Я хотела… хотела аборт… - Она рыдает, громко, истерично. Ростик обнимает ее, прижав голову в косынке к своей груди, тихо и грустно говорит в микрофон:

- Да, Елена, ты - Плохая Матка…

Соседка опять хватает меня за кисть, я сбрасываю ее руку. Ростик продолжает:

- Но ты еще можешь стать хорошей, можешь измениться! - Голос становится громче, наливается весельем. - Да, тебе надо пройти в лоно Космического Несознания, это трудный, но нужный шаг, и тогда кровавые демоны отступят, и бессмертный дух Несознания станет носиться над водами твоими!

- Пока они не отойдут… - бормочу я, не удержавшись. Соседка возмущенно косится на меня и шикает.

Как только Ростик произносит последнее слово, дверь в глубине сцены открывается сама собой. Некоторое время в проеме темно, а потом зажигается свет. Нет, не зажигается… Не знаю, как они добились такого эффекта, но возникает впечатление, что свет и раньше был там, но только теперь стал виден, словно наконец проник сюда из какого-то сакрального измерения. Звучит нежный звон, будто вибрируют маленькие серебряные колокольчики. А свет белый и резкий, очень яркий, льется в зал сквозь дверь, не позволяя разглядеть то, что находится позади нее.

- Вступи в Лоно Несознания и стань Хорошей Маткой! - громовым голосом не то призывает, не то приказывает Ростик.

Женщина медленно идет к дверям, колокольчики звенят громче, меня же отвлекает приглушенный шум сзади. Незаметно оглядываюсь. Три охранника стоят возле двери. Толстяк с мобильным телефоном идет по проходу к сцене, медленно, поворачивая голову из стороны в сторону. Наклоняюсь вперед, сутулюсь, пытаясь стать меньше и незаметнее, скрыться среди других. Он скользит по мне взглядом, проходит дальше. В зале звучит громкий стон восторга. Кошусь на сцену, но замечаю лишь окончание действа: мгновенное мелькание тени, женский силуэт на фоне белого света. Он будто проглатывает, затягивает в себя женщину, которая растворяется в нем. Дверь закрывается сама собой, звон серебряных колокольчиков стихает. "Она будет Хорошей Маткой!" - восклицает Ростик, и зал разражается криками.

Толстяк с мобильником, встав у сцены, что-то произносит. Глядя на него сверху вниз, проповедник делает короткий жест рукой - позже, мол - и произносит в микрофон:

- Пасынки Плохих Маток…

Я не слушаю, меня опять тошнит, болит бок, кружится голова. А на сцене уже стоят дети в грязной одежде, их привел высокий васильковый мужчина. Среди детей замечаю несколько знакомых лиц - это шальные беспризорники, ночующие под мостом метрополитена, выклянчивающие у прохожих мелочь, а у продавщиц с рынка целлофановые пакетики, в которые они потом наливают клей, купленный на выпрошенные деньги. Они испуганно, но в то же время вызывающе переглядываются, а высокий мужчина отечески держит двоих за плечи. Ростик что-то говорит, в раскрытых дверях загорается белый свет, удлиняются тени детей, когда они идут, подталкиваемые васильковым.

Серебряные колокольчики смолкают, белый свет гаснет, поглотив беспризорников. Закрывается дверь. Ростик говорит что-то о молитве, все склоняют головы, вперив взгляды в пол, я же исподлобья кошусь на сцену. Толстяк перешептывается с Ростиком. Тот слушает внимательно, потом отталкивает собеседника, ненадолго закрывает глаза, широко раскрывает и внимательным взглядом обводит зал. Нет сомнения, что я для него - лишь одна из множества склоненных голов, но он вдруг поднимает руку и показывает пальцем в мою сторону.

Стараясь двигаться тихо, васильковые с двух сторон быстро идут ко мне. Вскакиваю, перелезаю через стулья и головы тех, кто сидит впереди. Кто-то вскрикивает, кто-то падает. Добираюсь до прохода между рядами чуть раньше охранников, взбегаю по ступеням навстречу Ростику, который пятится, ухватившись обеими руками за треногу микрофона. Невесть откуда взявшийся толстяк швыряет мне в голову трубку. Она бьет в висок коротким штырьком антеннки, не слишком сильно, но чувствительно, а ведь мои ноги в мокрых носках и так скользят на дощатом полу. Позади крики, грохот стульев. Переворачивая табуретку с магнитофоном, я, уже почти падая, почти лежа на полу и лишь из последних сил перебирая ногами, головой бьюсь в закрытую дверь. Она распахивается, и я качусь вниз в полной темноте, которая сменяется ослепительным белым светом, который опять сменяется полной темнотой, которая сменяется белым светом, который сменяется темнотой.