II.

Не считая библиотеки, Старая башня, пожалуй, самое высокое строение города. Она смахивает на торчащий из земли палец, широкий у основания и мало-помалу сужающийся к крыше. Окно трапезного зала, где обосновался Венчислав, расположено достаточно высоко, над ним и под ним имеются другие помещения, а вниз ведет не одна, но две лестницы, отделенные друг от друга каменной кладкой.

Я стал спускать и тут же услышал приглушенный шум шагов, эхо голосов, донесшееся со второй лестницы. В городе нашем изредка пропадали люди, в основном бездомные оборванцы, дети-попрошайки или пришедшие издалека одинокие путники, которых в Урбосе никто не знал. Рука невольно потянулась к левому бедру. На мне была стеганая клетчатая куртка, короткие, чуть ниже колен, облегающие штаны из крепкого сукна, мягкая обувь, а на голове - широкий берет. Спереди на поясе висела круглая сумка из козьей шкуры, а на левом боку - короткий острый нож с деревянной рукоятью, единственное оружие, разрешенное к повсеместному ношению простым обывателям.

Голоса вверху уже стихли. Вряд ли на лестницах Старой башни меня поджидала какая-то опасность и, отогнав тревогу, я продолжил свой путь по ступеням. Осознание того, что деревянная коробочка с истиной спрятана в круглой сумке на поясе, заставило меня углубиться в воспоминания.

Через непродолжительное время после изгнания алхимиков я узнал от главы приютившей меня библиотеки, что из соседних городов прибыли посланцы и предложили устроить совместный военный поход в Веселый лес. Совет уже склонялся к принятию предложения, но тут случилось нечто такое, чего никто не ожидал. Появилась новая булла Святой Церкви нашей, в коей сообщалось, что отныне алхимики признаются верными слугами Церкви, что исследования их - в послании так и было сказано, "исследования" - крепят веру в нее, ибо каким-то заковыристым путем (о сути оного пути из буллы никак невозможно было догадаться), способствуют воцарению Славы Божьей. Всем наделенным властью особам предписывалось не препятствовать алхимикам в их начинаниях, а за причинения противодействий "исследованиям" Церковь обещала карать.

- O tempora! O mores! - восклицал глава библиотеки, когда однажды мы с ним задержались поздно вечером, после того, как остальные работники ушли. - И знаете, мальчик мой, в чем заключена причина сего? Я слышал от солидных мужей, что Магистр фармации, получившей большинство голосов на последнем церковном съезде, и сам не прочь побаловаться истиной, а откуда он ее берет, как вы думаете? В столице алхимиков давно не трогают, а теперь вот Магистру пригрозили, что если их и дальше будут притеснять в наших пограничных областях, то он больше не сможет раздобыть ни унции столь любимого им дурмана. А ведь это не что либо? истина! С ней бы опыты проводить, изучать во славу Божию! Но нет, в карлике не бывает души великана, лишь мелочная карличья душонка. Если даже что-то великое попадает к людям жалким? то и используют они его жалко. В том, что именно алхимикам досталась истина, видится мне схождение несходящегося. И еще, полагаю я, виноваты не только алхимики с их низменной страстью к наживе там, где они могли бы возноситься к горним высям! Дева Марта, эта базарная потаскуха, вот, кто совратил нашего доброго Магистра с пути истинного!

Дева Марта, признанная святой, жила теперь в столице государства и пользовалась как любовью простого народа, так и уважением Великого Магистра. А раз так, то подобных речей было вполне достаточно, чтобы нашего доброго архивариуса, подвергнув предварительно вырыванию зубов и ампутации ступней, подвесили на самом высоком дереве Урбоса, то есть на Черном Дубе, могучем великане с узловатыми ветвями, что рос на главной площади и применялся для публичных казней через повешенье. Я, однако же, не стал ничего доносить посланцу Церкви в нашем городе, поскольку уже тогда уяснил для себя, что глава библиотеки благоволит ко мне и собирается продвигать дальше по сложной иерархии библиотечных должностей, - а ведь неизвестно, что за человек занял бы его место после казни.

Пришлось городскому совету сменить гнев на милость и отправить в Веселый лес пятерых уважаемых обывателей с приказом уговорить алхимиков вернуться. Из пяти возвратилось лишь трое. На вопросы, что стало с остальными двумя, они, отводя взор, говорили, что те по своей воле решили остаться в новой Alma mater, которая, как выяснилось, была отстроена посреди Веселого леса. А еще сообщили, что алхимики никак не согласны воротиться в Урбос, что им понравилось в лесу, и они лишь сохраняют за собой право отныне приходить в город, когда им вздумается, а также зовут всех желающих наведываться к ним.

Однако, как и раньше, мракобесы не склонны были открыто торговать veritas - то есть истиной, своей дурманящей субстанцией, которую продолжали выдавать за обычное лекарское снадобье. То ли они не имели возможности производить истину в изрядных количествах, то ли сама суть их натуры, их занятий и их убеждений не позволяла широко распространять veritas - не ведаю.

Наконец, преодолев последние ступени, я вышел под хмурое небо. Дверь с печальным скрипом сама собой медленно затворилась. Позади башни всего в трех дюжинах шагов начиналось редколесье, а вокруг обветшалой постройки тянулся поросший чахлой растительностью пустырь, по другую сторону его стояли дома бедноты. В большой луже грязи похрюкивали свиньи. Женщина, облаченная в длинное платье, с наброшенной на голову пелериной, следила за тремя детьми, что бегали и озорничали вокруг нее. Поодаль, прямо на земле, восседал, покачиваясь из стороны в сторону, бродяга, а на краю пустыря стоял вооруженный коротким копьем advocatus Dei и мрачно пялился на бездомного - верно, размышлял, прогнать того, или пусть себе сидит.

Дождь не шел, но сырость наполняла стылый воздух. Лоб мой внезапно стал влажным, я провел по нему ладонью и потряс рукой. Захотелось табаку, я даже извлек трубку, сунул ее в зубы, но раскуривать не стал. На меня снизошло странное, неведомое доселе чувство: будто дома и люди, пустырь и лес, мокрое угрюмое небо - все это расплылось, раздалось по сторонам, увеличилось, охватило меня, проникло в меня и стало мной. В нестерпимо прозрачном, хладном воздухе хорошо виден был каждый пустяк, каждый крошечный элемент напитанного влагой светло-серого мира. Мельчайшие капли? не то росы, не то какой-то иной, неземной субстанции? мурашки, крапинки бытия, одновременно и зримые, явственные, и несуществующие - дрожали, радужно переливаясь, повсюду вокруг меня, делая мироздание местом влажным и чрезвычайно ясным, отчетливым. Все вокруг было так прозрачно, так трепетно-явно, что почудилось (и ощущение это охватило меня всего, от кончиков волос до пяток, пронзило мучительно-сладостной дрожью) - почудилось, будто череп мой исчез, и набухший от влаги рассудок раздался вширь, потеряв вещественную плотность, расплылся сизым облаком, занял все пространство вокруг, смешался с ним, включив в себя и башню, и пустырь, и фигуры горожан, и лес. Ясная осенняя тишь объяла меня, растворив в себе. Я потерялся, меня не стало, а вернее, я стал миром, а мир обратился мной, мы смешались круговертью образов, картин, звуков, пониманий и смыслов. Мироворот закрутился вокруг, слив предметы, людей, деревья и тусклый осенний пейзаж в размытый поток, искристое кольцо хрустальной влаги, подрагивающее каплями - остановившимися мгновениями жизни. Подняв руку, я уперся пальцем в кожу меж своих глаз, немного выше переносицы, туда, где, как казалось мне на протяжение всей жизни, я всегда находился, в ту замкнутую на самою себя область моей головы, где всегда пребывало сознание, теперь вот по какой-то причине выплеснувшееся из своих неизменных границ; сделал это - и тогда кружение прекратилось, и мир вновь замер вокруг в знакомой, привычной конфигурации, в отдаленности, отдельности всех от всего, самости любого предмета и события. Не опуская руку, вдавливая палец в кожу на лбу все сильнее, я медленно пошел прочь от башни. А сверху донесся сдавленный вопль, более похожий на вой.

Обернувшись, я так сжал зубы, что чуть не перекусил мундштук трубки. Венчислав падал вдоль стены, и плед его развевался, будто полосатые крылья огромного несуразного нетопыря. Лицо было искажено, тощие ноги согнуты в коленях так, что пятки обратились к небесам. С едва слышным звуком он ударился оземь, и по тому, как содрогнулось и сразу же застыло тело, стало ясно, что в тот же миг душа Венчислава навсегда распрощалась с его пропитанной млечным соком плотью.

Заслышав визг, я обернулся. Женщина в пелерине широко раскрыла рот, дети прекратили бегать вокруг нее; бродяга на земле уже не покачивался и тоже глазел в нашу сторону, адвокат же Бога, судя по всему, не видавший падения, но услыхавший крик женщины, пока еще только поворачивался к нам.

Но ведь я только что вышел из Старой башни, женщина с детьми и бродяга видели это!

И в круглой сумке на моем поясе лежала деревянная коробочка… адвокатам же Бога, буде они возьмутся за расследование, не составит труда узнать, каким именно способом Венчислав в последнее время изыскивал средства к существованию…

Из башни донеслись приглушенные шаги, и тяжелая дверь начала медленно, с тягостным скрипом, открываться. Развернувшись, я скорым шагом пошел прочь, обеими руками нахлобучивая берет по самые брови.

Двигаясь со всей возможной поспешностью, я миновал пустырь, прошел узкой кривой улочкой и лишь после того остановился. Здесь тянулась дорога, как бы отделяющая Урбос от Веселого леса - по одну сторону высились дома, по другую деревья. Сердце билось тише, хотя легкая дрожь иногда охватывала веко левого глаза, да и колени мои немного тряслись. Уж очень внезапно и жутко все это произошло, ничего подобного не случалось в моей жизни прежде. Человек, коего я знал долгие годы, пусть и болезненный, с подточенным здоровьем, но все же вполне еще бодрый, тот, с кем я только что беседовал, спустя какую-то минуту после беседы нашей расшибся о землю и из живого превратился в мертвеца - мертвее некуда! Осознавать это было скорее странно, чем страшно, случай казался диким, полностью выходящим за границы моего житейского опыта. И какой же исступленный, неестественный вопль издал он! Никогда бы не подумал, что обычная глотка может произвести этакое дикое сочетание звуков, скорее подходящее габриэловскому вепрю или какому-нибудь таинственному существу из тех, что, как поговаривали, обитают в самых глухих чащобах Веселого леса.

Между тем вокруг шла обыкновенная городская жизнь. Мимо спешили обыватели, каждый был занят своими заботами и тревогами. Здание библиотеки, где я служил, располагалось на другой стороне Урбоса, идти туда была далековато, а ведь я знал, что уже опаздываю - и поднял руку, останавливая большую крытую повозку, между задними колесами коей к земле спускалась лесенка. Это был так называемый обывательский тарабан - недавно появившийся в нашем городе, но успевший снискать симпатии жителей (конечно, той их части, что могла позволить себе заплатить мелкую монету). Возница был наемным, тарабан принадлежал городскому совету и доходы с него поступали прямиком в казну Урбоса. Каждый божий день, дважды утром и дважды вечером, повозка проезжала весь город одним и тем же путем, что начинался от главной площади, почти у подножия Черного Дуба, и заканчивался там же.

Запряженный каурой лошадкой тарабан остановился, я протянул вознице заранее выуженную из сумки монету, тот принял ее, внимательно осмотрел, попробовал даже на зуб, а после махнул рукой, предлагая садиться побыстрее. В другое время я, пожалуй, возмутился бы учиненному им дознанию и принялся бы выговаривать вознице, ведь моя одежде и манера держаться ясно свидетельствовали, что я не какой-нибудь там забулдыга, а значит проверку монеты на зуб можно было истолковать как оскорбление. Но не сейчас.

Сейчас мне более всего хотелось оказаться подальше от Старой башни и неживого тела Венчислава, как мышке в щель, забиться в комнату, где я работал, затаиться там в тишине, нарушаемой лишь приглушенным скрипом перьев, коими младшие писцы марают дешевый тонкий пергамент - тем скрипом, что целый день проникает из общей залы сквозь плотно прикрытые двери. А еще меня одолевала мысль, что необходимо сменить платье, посетить городского цирюльника, отрастить - в мгновение ока - усы и бороду, переменить внешность так, чтоб не узнал никто…

Внутри тарабана стояли две длинные лавки, и на одной, лицами против движения, сидело трое мужей почтенного возраста. Облаченные в долгополые куртки, гетры и такие же, как у меня, но несколько другой расцветки береты, они приветствовали нового спутника с достоинством и, не вставая, кивнули. Я поклонился, сел против них, возница щелкнул бичом - мы поехали. В передней и задней части тарабана имелась пара деревянных дуг, на коих было натянуто скроенное из кусков плотной ткани полотнище. Оно накрывало повозку так, что по бокам решительно ничего невозможно было разглядеть, лишь спереди и сзади оставались проемы. Я таким образом имел возможность через головы своих спутников наблюдать сгорбившуюся спину возницы, а если бы оглянулся, то увидел убегающую назад дорогу. Опустив все еще дрожащие руки и крепко сжав их коленями, я посмотрел на мужчин и поспешно отвел взгляд. Мне казалось, что незнакомые господа наблюдают за мной, но не прямо, а искоса, будто стараясь, не слишком ловко, скрыть свой интерес. Словно они догадывались, свидетелем какой сцены я стал только что, знали, что именно лежит в круглой сумке на моем ремне.

Возница еще раз щелкнул бичом, тарабан затрясся на ухабах - мы поехали быстрее.

Все еще волнуясь, я сидел с выпрямленной напряженной спиной и, не мигая, глядел в одну точку на затылке возницы. Я говорил себе: нет, они ничего не могут знать, ни о чем не могут догадываться, это все лишь муть, дымка, марево, туман, напускаемый моим рассудком, взволнованным недавним происшествием. Необходимо успокоиться и взять, наконец, себя в руки. Несколько раз повторив про себя это, я рискнул вновь перевести взгляд на спутников. И точно: они не проявляли ко мне никакого любопытства, вернувшись к разговору, прерванному моим появлением.

- Я располагаю некоторыми догадками о том, что означают те блуждающие огни. Да я и сам их видел, - говорил один из этих троих.

Седобородый господин в летах, между его ног стояла тщательно отесанная и просмоленная палка с резным набалдашником, на который он возложил ладони.

- И не только огни - а даже их последствия. Позавчера, на закате, что-то блестело и переливалось низко над землей у самой границы Веселого леса. Вы скажете: многие уверяют, что видели огни, но никто пока не смог объяснить причину их появления. Ну так я смогу. Я гулял перед сном, как вдруг увидел их - они подобрались совсем близко к окраинным домам, мне даже почудилось, что и сами стены домов немного светятся. Я замер от изумления, и долгое время смотрел, не зная, что предпринять. Уже почти стемнело, и так случилось, что на улице вокруг совсем никого не было, мне не к кому было обратиться за помощью и советом. В конце концов, поборов смущение, да что там… признаюсь, не столько смущение, сколько страх, я двинулся в том направлении. И вскоре с удивлением обнаружил, что, по мере того, как приближаюсь к городской окраине, огни отступают, причем мне мерещилось, что они пятились к лесу с той же прытью, с какой я двигался к ним. Я пересек чей-то огород, перебрался через канаву и вскоре уже был возле домов, где раньше горели огни. Теперь, однако, они исчезли и стало совсем темно. Где-то в отдалении тявкал дворовой пес, позади меня слышались приглушенные шумы города, но здесь было совсем тихо. Опершись о свою палку, я стоял под стеною ветхого, покосившегося от времени дома, недоуменно оглядываясь. Блуждающие огни убрались, теперь ничто не свидетельствовало о совсем недавнем их присутствии в этом месте. Ничто? Я насторожился, услыхав, что из окна дома доносится сдавленный, очень жалобный и тоскливый плач. Вы знаете, я никогда не отличался робостью, но тут, признаться, меня взяла легкая оторопь. Передо мной открывалось два пути - немедленно убраться восвояси и позабыть о происшедшем, предоставив разбираться с блуждающими огнями тем, кому это положено по долгу службы, то есть нашим мужественным advocatus Dei, или же выяснить подоплеку всего этого самому. Тем временем неестественный плач, более смахивающий на исступленный скулеж, продолжался. Он звучал очень… нет-нет, к великому сожалению, у меня не получится описать его. Слишком не по человеческому… но и не по звериному. Неестественный звук! Взяв палку наперевес, будто копье, я шагнул к низко расположенному окну дома, нагнулся и заглянул в него. Там, прямо посреди темной коморки, стояла какая-то баба, совсем без одежды, держащая на руках… - седобородый господин со значением огляделся, проверяя, насколько завладел вниманием слушателей. Двое спутников, да и я тоже, сосредоточенно глядели на него, ожидая продолжения. Седобородый открыл рот, чтобы говорить дальше, и тогда, пролетев мимо моего левого глаза, в рот его вонзилась горящая стрела.

***

В автобусе народу немного, рядом трое мужчин, один сидит, двое стоят над ним. Взявшись за поручень обеими руками, я делаю несколько глубоких вдохов-выдохов. Вроде бы отпускает помаленьку, сердце бьется уже не так часто и тяжело. Вижу, как дрожат обхватившие поручень пальцы, и смотрю в открытое окно. Как раз начинается дождь.

- Летающих тарелок не бывает, - говорит один из тех двоих, что стоят. Гляжу на него, вслушиваюсь в слова, чтобы как-то отвлечься от произошедшего. Коротышка в куцем костюмчике, лысенький. Двое других внимают ему с недоумением.

- То есть, допустим, у вас жена - стерва. И вот она с утра не в духе, все у нее валится из рук. Дети ее раздражают, вы нервируете, да еще лучшей подруге муж купил новое пальто, которое жене светит не скоро. - Он говорит с абсолютно непроницаемым, серьезным выражением лица. - И вот на кухне она вдруг начинает швыряться в вас посудой. Вам в голову летят ложки, ножи, блюдца и… Вот тогда-то… - коротышка многозначительно поднимает указательный палец, а приятели растерянно на него глядят. - И вот тогда, говорю, и появляется то, что мы можем с полным на то основанием назвать "летающими тарелками". Но "летающих тарелок" в таком виде… - он тычет пальцем в серое небо за окном… - Не-бы-ва-ет!

Появляется контролерша, тощая и вредная. Почти каждое утро я ее вижу. Смотрит на меня и заводит свое обычное:

- Билетики покупаем… Проездные показываем, предъявляем…

Мужчины покупают билетики, а я сую ей под нос проездной. Контролерша эта - религиозная маньячка, по лицу видно. То есть внушаемая очень и без царя в голове. Глазки сусличьи, туманные и сладкие-сладкие, будто наполнены засахаренным медом. Она что-то невнятно лепечет, идет дальше, успев сунуть мне в руку листок.

Киваю как можно равнодушнее, чтобы не пробудить в ней надежду и не выслушивать потом пятиминутную проповедь. Когда она отходит в конец автобуса, украдкой развернув листок, читаю: так уж устроены наши чувства, что страдания бесконечны а радость всегда конечна и ограничена - почему?