Юста.

Ждали кого-то еще. Юстаб и Мильям клялись, что по веерке сильнее нее — в смысле, той девчонки, которую ждали, — в городе никого нет. Произносить речь перед уже собравшимися пока не имело смысла, и они группировались по возрастам и интересам: старые колдуньи и рыхлые многодетные матери, чернокосые красавицы-невесты и девчонки возраста моей Аськи… Переговаривались, шушукались, хихикали или озабоченно сводили брови и с периодичностью закольцованной программы бросали в мою сторону взгляды, похожие на прицельные снайперские выстрелы. Как знать, может, какая-нибудь из них вполне способна убивать взглядом наповал.

Первые дочери в семьях. Пронзительный ветер теребил, рвал, норовил отобрать у владелиц их покрывала и косы.

Ненавижу ветер. Здесь, на плоскогорье — а где еще я могла их собрать?.. ведь не в Робовом же крохотном жилище и не на тесной же площади их так называемого города! — он дул с жесткой неистовостью, будто стараясь во что бы то ни стало смахнуть вниз валуны и мелкие камешки, жухлую траву и толпу ничего не понимающих женщин. Ветер, как известно, — самая досадная неприятность, какая может выпасть на экодосуге. Любая экосистема только выиграла бы, если из нее убрать, вычленить ветер.

На Гаугразе ветра больше не будет. Но пока он был, холодный, пробирающий до костей сквозь пупырчатую кожу, термоткань комба и кучерявую гаугразскую бурку на плечах. Женщины тоже мерзли, кутаясь в покрывала; по-моему, удавалось разве что не позволить ветру вырвать их из рук. Когда взойдет солнце, станет, наверное, потеплее… Уже скоро: небо на востоке было оранжевое, как отблеск чудовищного костра.

Навстречу ветру стремительно пронеслась Юстаб; косы, извиваясь, спешили за ней, как четыре ручные змеи. Надо бы перехватить ее, спросить, связалась ли она с братом. Пока не поздно. Роб мне потом не простит.

Мысль о Робе показалась чужой, словно направленная с неизвестно чьего персонала коммуникативная строка. А следующую мысль — о тех других, которые не простят, — я уничтожила раньше, чем она успела оформиться внятным мессиджем. Думать об этом нельзя. И поступить по-другому — тоже. Простой расчет. Арифметика, древняя доглобальная наука, понятная и элементарная, не позволяющая не считаться с собой, в отличие от многоступенчатых построений морально-этического плана. Ничего. Потом скачаю себе хорошую Психологиню.

Если будет «потом».

— Газюль! — чей-то писклявый голос над толпой.

Девчонки помоложе запрыгали, призывно замахали руками, на все лады выкрикивая имя опоздавшей. Если она не такая распрекрасная передатчица, как мне говорили, я ее, наверное, убью.

Растрепанная девчонка, жмурясь от ветра, выкарабкалась на плато; отряхнула ладони от приставших травинок и, придерживая взметнувшийся подол, огляделась по сторонам в поисках, наверное, Юстаб или Мильям. Я махнула ей, приглашая присоединиться к коллективу. Можно начинать.

Нужно начинать. Необходимо. Иначе не успеем.

— Внимание всем! — крикнула я, и ветер, мгновенно растворив, словно кислота, мой голос, играючи смел его остатки с плоскогорья. Никто не пошевелился. Несколько женщин, кажется, все-таки что-то услышали и повернули головы; но, впрочем, они регулярно поглядывали на меня и раньше. Черт возьми, это не Блок Глобальных событий с Модератором, цифрофоном и индивидуальной подстройкой программы звуковосприятия. И не протокольная речь работы Спичрайтера, регламент три минуты, когда не имеет значения, включены ли аудио-рецепторы у слушателей. Или даже собственная, пылкая, выстраданная, но все равно не способная хоть что-то изменить…

Саднит горло, будто забитое колючим клубком свалявшейся шерсти из кошмы. Прокашляться. Сглотнуть. Взять себя в руки.

Небольшая роскошь — взять себя в руки в тот один-единственный раз, когда то, что ты скажешь, будет иметь реальный смысл и последствия.

О которых лучше не думать.

Ну?!!..

И в этот момент из-за восточного края плоскогорья брызнуло что-то ослепительное. Я прослезилась и проморгалась, а солнце между тем величественно показало округлый бок, огромный и рыжий, словно гигантский чудо-апельсин из детской экобиологической виртуалки.

— …женщины. Он, глобал, единственный разглядел то, чего в упор не видели ни ваши мужчины, ни вы сами, — вашу силу. Ту силу, которая много столетий назад сдвинула с мест древние горы великого Гауграза… Все слышали эту легенду? Мой брат единственный догадался, что она о вас. Но он так и не понял, зачем женщины Гауграза сделали это. Он вообще вас не понял, да и не мог понять. Он мужчина.

С десяток юных девушек-передатчиц стояли полукругом за моей спиной, развернутые к разным сторонам горизонта. Самые сильные по веерке, если верить Мильям, которая должна, по идее, разбираться. Через них мои слова слышат сейчас все женщины Гауграза, кому повезло родиться первыми дочерьми в семьях. Будем надеяться, что это действительно так.

Собственно, мне и не остается ничего, кроме как надеяться.

— Поэтому с вами говорю сейчас я. Женщина. Пусть я выросла в Глобальном социуме, где все другое, где мужчины и женщины часто носят одинаковую одежду и не разделяют между собой обязанностей и занятий, — я все равно понимаю вас. Я знаю, о чем вы просите Матерь Могучего, и с чем, когда видите, что Она не может вам помочь, обращаетесь к древним силам Гауграза. Я понимаю, чего вы хотите. Не свободы, не победы над глобалами, правда? Вы хотите…

Солнце жарко припекало спину; я передернула плечами, сбрасывая на землю бурку, слишком тяжелую, чтобы достаться ветру. Интересно, те, кто слушает меня посредством передатчиц, они могут каким-то образом видеть меня: мужскую бурку, комб и короткую стрижку торчком на ветру? И если да — то смотрят на все это с таким же сдержанно-враждебным любопытством, как и местные, собравшиеся вокруг?

Пусть. Я не имею права быть с ними неискренней. Ни на волос.

— …жизни. Нормальной, размеренной, предопределенной. Чтобы весной сеять хлеб, а осенью собирать виноград. Ходить по воду к источникам и в предгорья за целебными травами. Слушать сказителей и ткать покрывала. Рожать и растить детей. Выдавать девочек замуж, а мальчиков… их у вас рождается слишком много, и справедливо, что большинство из них еще молодыми уходят к Могучему. Разве не так?

Тут пауза. Они должны со мной согласиться. Потом, позже, они поймут, на что именно согласились… и вновь признают, что я была права. Только б не забыть перехватить перед началом Юстаб. Только б она сама не забыла…

— И был день, подобный ночи, и была буря, подобная огню… так? Для сказителей, для служителей Могучего, да и для всех мужчин Гауграза, которые выслушивают эту легенду перед посвящением оружием, она — об отстоянной свободе как залоге победы. Один человек… его потом убили на границе… так вот он пытался найти ответ на вопрос: почему смертовики, несмотря на обвальные потери, все равно продолжают атаковать? Неужели за столько столетий нельзя было взглянуть правде в глаза, усомниться, наконец, в скорой победе, понять, что для Глобального социума их атаки — комариные укусы, а право великого Гауграза на свободу мы признали давным-давно?…

Фальшивая нота. Никогда Глобальный социум не признавал чьей-то там свободы. Уникальность экосистемы — да. Плюс гуманизм как основа общечеловеческой морали. Но в свете последних событий уникальность экосистемы вместе с гуманизмом оказались хлипкими аргументами. Бессмысленная война… Привычный, но, если разобраться, весьма сомнительный тезис. Что, собственно, сдерживало нас, не давая пересечь гаугразскую границу, как не война? Если поднять военные и гебейные архивы…

Стоп. Я о другом. Я говорю с женщинами, которые мыслят и чувствуют совсем иными категориями. Во всяком случае, я на это рассчитываю. Именно на этом предположении строится все, что можно — если еще можно — теперь предпринять.

— Давайте подумаем, о чем же на самом деле повествует эта легенда. Древние горы сошли с мест. Катаклизмы уничтожили врагов, успевших ступить на землю Гауграза. А для остальных был поставлен заслон. Защита. С тех пор война продолжалась только на границе, а внутри страны установилось спокойствие и равновесие. Вот к чему стремились женщины, призвавшие на помощь древние волшебные силы! Не победа, не свобода — равновесие. Правильный и неизменный уклад жизни на много столетий вперед. И они этого добились.

Поперхнулась. Сделала над собой усилие, чтобы следующая фраза прозвучала бесстрастно и весомо, обнажая суть, словно тяжелая бурка, упавшая с плеч:

— А потом пришел Гаугразский Пленник. Мой брат Робни Калан. Вы его знаете.

Не звук, не ропот; неуловимая рябь, пробежавшая по лицам девушек и женщин, в том числе и тех, которые стояли у меня за спиной, да что там — за сотни километров отсюда, в селениях Срединного хребта и на Южном побережье, везде, где он успел побывать, обаять, увлечь, подчинить своей бесшабашной воле… Тысячи мгновенных вспышек румянца на щеках могущественных волшебниц, совсем юных и уже перешагнувших порог ранней старости, окрашенной невероятными, нездешними воспоминаниями… Роб. Черт возьми, он не терял времени. Неудивительно, что он так много успел натворить, безнадежно переломить, испортить, разрушить…

Я отыскала взглядом Мильям. Ее лицо — единственное в толпе — оставалось бледным и замершим, словно… нет, не подвисшая, а по определению неподвижная стереозаставка на мониторе. Непостижимая женщина.

Она его не простила: бесповоротно, навсегда. В отличие от этих восторженных тысяч, с которыми он до сих пор мог бы сделать все, что бы ни захотел. Она, Мильям, никогда не делила его с ними. Он был — только ее. Целых пятнадцать лет. Интересно, о чем они разговаривали по вечерам?…

Но я слишком долго держу паузу.

— Он нарушил равновесие, потому что хотел победы и свободы. В отличие от ваших мужчин он знал, что победить можно только в том случае, если перенести войну на территорию Глобального социума. И он придумал, как это сделать. Среди вас есть те, кто по его желанию и с его помощью проникали туда, чтобы… деструктивщицы, так? Правда?!

Опустила глаза: не стоит мне сейчас видеть конкретных лиц, на которых нервными пятнами проступает признание. Это было бы слишком. Не надо.

Хотя тех, кто уничтожил Любецк, конечно же, нет в живых. Тем лучше.

— Вы понимаете, что случилось? Второй раз за историю Гауграза женщины вступили в войну. Но — в том качестве, какого захотел от них мужчина. И что? В ходе войны действительно произошел перелом. Победа над Глобальным социумом из фантома для смертовиков превратилась в допустимую возможность. Причем куда более реальную, чем заключение мира… хотя мой брат с вашей же помощью попробовал и это: помните дембель?

Общий вздох: громче шелеста травы на ветру. Дембель они помнили. Кстати, Юстаб, где она — естественно, у меня за спиной, она ведь тоже передатчица, — так переговорила ли она уже со своим братом?! Валар… надо же. Интересные имена дал Роб своим детям.

— Вы, женщины, невольно поставили Глобальный социум перед выбором: сдаться — или перейти в наступление. Разумеется, он выбрал второе. Иначе и быть не могло, они… то есть мы так устроены — помните, в вашем предании? — люди с широких равнин. Теперь этим людям ничего не остается, как только уничтожить Гауграз. Они могут. Им даже не обязательно пересекать границу. Небесная вспышка, огненный дождь, сотрясение земли, крошево из ваших древних гор… Впечатляющая вышла бы легенда. Но ее некому будет сложить.

Я ждала паники. Мгновенной и страшной — ей нельзя дать разгореться, ее надо пресечь на второй же секунде, пресечь жестко и требовательно и тут же перейти к делу, к четким и конкретным инструкциям, которые гаугразские волшебницы выполнят беспрекословно — принимая во внимание ту первую жуткую секунду.

Но паники не было.

Женщины смотрели на меня. Россыпь глаз: блестящих и матовых, карих и бездонно-черных, огромных и узких, как щелочки, опушенных густыми ресницами или полускрытых за морщинистыми веками. Спокойные, понимающие глаза. Они будто знали заранее, что услышат от меня нечто подобное. И теперь терпеливо ждали, надеясь услышать что-то еще. Новое.

Спасительное.

Тысячи глаз, рассеянных по долинам и горным склонам, городам и селениям, жилищам и дворцам Гауграза. Хотя последнее — нет, Юстаб и другие передатчицы просили всех выйти под открытое небо. Им так легче.

Тысячи волшебниц под открытым небом. И ветер, кажется, стихает, уже не пытаясь сорвать с их голов покрывала и косы…

— Я чужая здесь. Я тоже глобалка, как и он, Гаугразский Пленник. К тому же я женщина, и у вас тем более нет причин слушать меня и поступать именно так, как я вам укажу. Этого и не нужно. Наоборот, Гауграз можете спасти только вы сами. Вашей силой, направленной туда, куда вы сами сочтете правильным и необходимым. На защиту. На сохранность вашего мира, отдельного, родного, живущего по своим внутренним естественным законам. Заслонить, сохранить, спасти — это главное, ведь так?!. Скажите мне, если выдумаете по-другому. Скажите!.. Прямо сейчас.

Если хоть одна из них не согласится, я уже ничего не смогу поделать. Это будет означать: все изменилось, сместилось, потеряло равновесие настолько, что твердой точки опоры уже не найти. Гаугразские женщины… Все кончено, если окажется, что я их не понимаю. Если хоть одна…

Молчание. Тихий шорох умирающего ветра.

— Тогда слушайте. Все очень просто. Те из вас, что побывали в городах Глобального социума, поймут меня сразу. Больше того, я надеюсь, что выскажу сейчас вашу собственную мысль. Просто помогу ей прозвучать — сразу для всех, поскольку то единственное, что может спасти Гауграз теперь, потребует концентрации всего волшебства, какое только живет на этой земле. Как тогда, столетия назад. Только будет сложнее. Созидать всегда труднее, чем разрушать. Гораздо труднее, чем сдвигать с мест горы, потрясать землю или… деструктировать купол над городом.

Тишина, полная постепенного понимания.

* * *

— …ты все поняла, Газюль?

Чернокосая девчонка сложила губки бантиком и молча кивнула. Кукольное личико из детской виртуалки. Ни черта она не поняла. Собственно, именно поэтому я и поручаю это ей. А не, скажем, Юстаб…

Юстаб подтвердила, что связалась с братом. Презрительно, сквозь зубы: и согласившись помочь, она так и не простила мне Роба. Но это уже не имеет значения. Валар предупрежден. Интересно будет взглянуть на юношу с таким именем… Однако я все время отвлекаюсь. Одну за другой нанизываю подсознательные проволочки, боясь наконец приступить к делу. Страшному, как сводка о Любецком дестракте… и тем более необходимому.

Хватит. Пора.

— Ты точно справишься одна?

Передатчица Газюль изумленно вскинула глаза:

— Но это же простая веерка, да? Только по границе?

— По всей границе.

— Ну да. — Она улыбнулась смущенно и гордо. — Я могу. Это же я объявила дембель.

Я коротко усмехнулась:

— Вот и хорошо. А теперь объявишь атаку. Одновременную на всех участках и направлениях. В тот самый момент, когда…

— Я помню. Я поняла.

— Молодец.