Мильям.

— Я думала, ты полетишь с ним, — сказала Мильям.

Чужая женщина вскинула голову:

— Асте уже почти девять лет, она справится. И маршрут запрограммирован.

Мильям имела в виду совсем другое. И готова была поклясться, что женщина с зелеными, как у Валара, глазами прекрасно поняла, что именно она имела в виду.

Ладно. Пусть. Поддержим предложенную игру:

— Он будет жить?

— Не знаю. — Она вздохнула. — Не могу обещать. У нас высоко развиты медицинские технологии, в том числе и реанимационные… но не знаю. Я видела, как исцеляют ваши женщины. У нас такое невозможно. Хотя не исключено, что наша медицина, наоборот, эффективна там, где бессильна ваша магия. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Мильям кивнула.

Сумерки упали внезапно, как всегда бывало, когда солнце пересекало невидимую линию вечера, скрываясь за крышей дома по другую сторону улицы. Лицо Юсты Калан посерело, смазалось, потеряло рельефность. Так странно: Мильям представляла ее себе совсем другой. Больше похожей на Робни. Меньше похожей на обычную глобалью женщину в одежде глобальего мужчины; впрочем, ни пол, ни одежда не имеют для них особого значения.

Зачем она осталась здесь? С момента ее появления в жилище — все время, пока тут бушевала Юстаб, и вплоть до их спуска по лестнице во двор, к прозрачной капсуле с восторженно-испуганной девочкой внутри, — Мильям не сомневалась: Юста прилетела только за ним. За Робни Каланом, своим братом. Забрать его с собой, в Глобальный социум, туда, где он родился и прожил бы всю жизнь, если б Могучий дал ему правильную судьбу.

Мильям была уверена, что они улетят вместе. И больше не будут — ни он, ни она — проявлять ни малейшего интереса к судьбе великого Гау-Граза.

— Прости, что я не прилетела раньше, — сказала Юста. — Как только твоя дочь заговорила со мной… Я боялась, что все это сплошная провокация: они ведь за столько лет не потеряли надежды его разыскать, и они наверняка следили за мной. Я имею в виду… как бы тебе объяснить…

— Сам? — бросила она.

Цвета глаз уже не различишь. Только яркие, изумленные искры в полумраке.

— Откуда ты знаешь?!

— Я была там, у вас, — просто пояснила Мильям. — Разговаривала с ним. Он просил сделать так, чтоб вы встретились.

— Вот оно что.

Негромко, сквозь зубы. Мальчишеская фигурка в комбе рывком поднялась с кошмы, отошла к оконнице, прижалась к створке лбом; розово-серый догорающий свет коснулся стриженого затылка. Обернулась, шагнула назад и шипяще ругнулась, наступив на черепок разбитого кувшина. Издала тихий смешок; похожий на проклятие:

— Теперь ясно.

Юста зашагала туда-сюда по жилищу, уже не обращая внимания на черепки и сор под ногами. Заговорила чуть слышным шелестом мысли, для одного лишь удобства заключенной в слова. Разумеется, на глобальем языке. Но Мильям понимала почти все, а остальное не так уж трудно было восполнить.

— Значит, он мог давным-давно прислать сюда своих людей. И я могла бы прилететь сразу, еще на Винсовой капсуле… черт. Хотел, чтобы мы встретились; замечательно. Мы встретились. И что теперь? Чем, интересно, по его мнению, я должна заняться — до послезавтра?

Мильям вскинула глаза:

— До послезавтра?

— Да. — Юста усмехнулась, перешла на северное наречие. — Сам дает нам фору. И уверен, конечно, что мы используем ее именно так, как он задумал. Вернее, уже я одна; из нашей встречи вышло мало толку. Кстати, ты-то где с ним познакомилась?

— Что? — Мильям на секунду выпустила нить ее слов, зацепившись за одно: послезавтра, послезавтра… не сейчас. Не через час или два. Не через несколько мгновений.

— Фора — значит преимущество, запас по времени.

— Я знаю.

И накатило, нахлынуло наваждением, похожим на ненастоящие волны и закаты в стенах глобальих домов, слепящим и холодным, далеким, далеким, далеким… Фора — значит запас по времени… Человек по имени Пленник весело объясняет непонятное слово испуганной женщине с младенцем на руках: тогда, в самом начале цепочки их совместной неправильной судьбы.

Теперь в ее жизни осталось не так уж много непонятных слов. Теперь, наоборот, все чересчур явственно и прозрачно, будто стенки капсулы, на которой чужая девочка увезла его из их общей жизни. Навсегда; в этом не было сомнений. Когда-то — неужели совсем недавно? — она, Мильям, беспорядочно металась в догадках и противоречиях; но с тех пор она слишком много успела прожить, увидеть, пропустить через себя. В глобальем мире нет места недоговоренности. Она привыкла знать точно.

И вот единственное недостающее звено в тонкой серебряной цепи восполнено: послезавтра. Да, так намного легче. Знать. Даже если ничего нельзя сделать.

— Мильям, — негромко окликнула Юста.

Она уже сидела рядом, на кошме. Темная фигура, безликая, как полустертые недолюди в глобальих мониторах.

— Как вы жили… с Робом? Расскажи.

Мильям усмехнулась. И каким, интересно, она представляет себе ответ? Односложным — или длинно-подробным, как раз на всю оставшуюся фору?

Кажется, Юста поняла неуместную объемность своего вопроса. Задала другой:

— У вас были… есть еще дети, кроме Юстаб?

— Сын. Валар.

Прикусила губу. Валар не его сын; он имеет к Пленнику не большее отношение, чем трое старших братьев, оставшихся по ту сторону цепи, доплетенной почти до конца. Не было у них детей. Он не хотел. Он хотел только изменить судьбу великого Гау-Граза… чего и добился. Послезавтра.

— Валар… — раздумчиво повторила Юста. — Надо же. Он на границе?

— Да.

— Пусть Юстаб его вернет. Сегодня же.

В негромком голосе из темноты Мильям почудилась угроза. Вскинулась навстречу:

— Зачем?

— Ты поймешь, — прошелестела Юста. — Потом. Ты не сказала мне, как познакомилась с Самим. И как вообще очутилась в Глобальном социуме? Это Роб тебя послал?.. Как передатчицу?

— Он хотел договориться, — глухо сказала Мильям. — Он просил… Но тогда я не знала всего. Если б знала, не стала бы помогать ему.

— А Сам тебе рассказал, правда?

— Да.

Юста завозилась в полумраке, подтянула колени почти к подбородку, набросила на плечо край кошмы.

— Холодно… Я все пытаюсь понять, чего же он хотел от нас с Робом. Знаешь, я ведь все последнее время была уверена, что веду свою игру. Что вот-вот — и у меня получится… Раскрыть тайну Гауграза. Победить страхи Глобального социума. Как-то сбалансировать, примирить, свести воедино… может быть, даже положить конец войне. И в конце концов спасти своего брата. А оказалось…

— Ты его и спасла, — без выражения сказала Мильям. — Разве нет?

Юста усмехнулась:

— Во-первых, это еще вопрос. Во-вторых, я все время делала то, чего от меня ждали, что, согласись, обидно. А главное…

Она замолчала. Из-за крыши дома напротив, пересекая черту ночи, выглянула луна. Все предметы обрели белесые лунные блики и полупрозрачные тени; в сочетании с разгромом, учиненным Юстаб, жилище стало потусторонним, жутким, словно Чертог Врага. Лицо Юсты сделалось светло-серым, как небо перед рассветом. Мильям не сдержалась:

— Что главное?

— Ты ведь его больше не любишь, — тихо выговорила чужая женщина. — Не любишь, правда?

Мильям не ответила.

— А Юстаб просто не знает, что он натворил. Да? Если б узнала, тоже… то есть нет, она бы его вообще возненавидела. Вот до чего он дошел со своим болезненным пониманием категории свободы. Бестолковая жизнь… лучше не скажешь.

— Что?

Снова непонятные слова, каких Мильям уже не рассчитывала услышать. И странная интонация: так повторяют чужие фразы, на ходу извлекая их из дальнего угла памяти. Юста рывком встала, заметалась на крохотном пятачке у самой кошмы, словно привязанная к изгороди лошадь. Заговорила все быстрее, громче, горячее:

— И никакого Гауграза — во всяком случае, для Роба, — теперь уже точно нет и никогда не будет. Свобода… Ты вообще знаешь, что такое свобода, Мильям? Не в легендах, не сотни лет назад и не великого Гауграза — а здесь, сейчас, твоя, личная?! Я надеюсь, что нет. Гаугразским женщинам данная категория незнакома по определению. Собственно говоря, только на это я до сих пор и надеюсь…

Остановилась. И коротким падением вновь оказалась в той же позе: колени у подбородка, руки замком на лодыжках, облитых тканью глобальего комба.

— Где твоя Юстаб? Переживает, плачет где-нибудь в углу?.. Найди ее! Прямо сейчас. Я должна ей объяснить. На рассвете мы начинаем.