Гаугразский пленник.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

По утрам меня будит, конечно, Воспиталька. Как всех детей.

Но вообще-то я люблю просыпаться пораньше, пока она еще спит. Я — жаворонок (кто не знает, в степной экосистеме есть такая птица). И подглядывать, как Воспиталька грузится. Иногда ее глючит, и тогда она сначала похожа на мальчишку. Роб говорит, это потому что Воспиталька еще его, для меня родители не стали инсталлировать новую, педагогические программы же очень дорогие. Адаптировали ту, что была, а она черт-те какого поколения, вот и выскакивают всякие глюки.

Роб — это мой брат. Ни у кого нет брата, а у меня есть. Только он уже очень-очень большой. И редко со мной разговаривает.

Но сегодня Воспиталька сразу загрузилась правильно. Единственное, что сначала по стене прокатились фиолетовые волны, но это ничего. Она красивая. У нее зеленые глаза, как у меня, и длинные светлые косички, какие будут у меня, когда я вырасту такая же большая. По моим расчетам, года через два. Правда, Роб говорил, что Воспиталька тоже вырастет и все равно останется старше. Жалко.

— Кто проснулся, тот встает! — закричала Воспиталька. Она всегда замечает, что я уже не сплю, как ни притворяйся.

— А потом — наоборот!!! — подхватила я, вскакивая в белых хлопьях постели.

Этот стих я сама придумала. Воспиталька говорит, что он ужас какой нелогичный.

Пока я заталкивала остатки постели в аннигилятор, включились остальные стены, медведи и ежики на них заиграли поднимальный марш, на потолке замигали разноцветные солнышки, а Гимнастиня начала показывать упражнения, сегодня совсем-совсем новые, хотя обычно, я давно заметила, она перепрограммируется заново каждые две недели. Воспиталька повторяла за ней, а я — за Воспиталькой, потому что так, как сама Гимнастиня, мне ни за что не сделать. Ну, может, потом, когда вырасту.

— А теперь — в душевую! — скомандовала Воспиталька.

В душе я сразу просекла, что кто-то уже запускал сегодня водный режим. Роб, конечно, кому же еще, — мы с мамой и с папой знаем, как это дорого. Я собиралась переключить на ионный, честно-честно, только меню, кажется, подвисло… А что, Робу можно, а мне нельзя?!

— Юста! — укоризненно сказала Воспиталька, на минутку проявившись на двери.

— Некоторым можно, а мне нельзя? — Я возмутилась, но Роба решила не выдавать. — И чего ты за мной подглядываешь?

— Ничего я не подглядываю, — обиделась она и пропала.

Я вздохнула и включила ионный душ. Хотя удовольствия с него ноль, сами знаете.

Когда вернулась в комнату, Воспиталька сказала, что мои родители сегодня очень торопились и заказали энергетические комплекты прямо в капсулу, чтобы поесть по пути на работу; а Робни отбыл с самого утра, кое-как перекусив на ходу, причем не взял связилки, заглушил маячок и даже не оставил якорных координат, чего делать никогда нельзя, она надеется, уж я-то понимаю.

Короче, мы опять завтракаем одни — ясно. Но Воспиталька всегда объясняет подробно и не без морали, у нее такие настройки.

Я быстренько оделась. В синенький комбик, почти такой же, как старый зеленый, который позавчера аннигилировали, так жалко, — а всякие там конусильки в горошек ненавижу!!! Причесалась, вскочила на скользилку и на седьмой скорости помчалась в столовую. Если успевать на каждом повороте дотрагиваться до стены, то сбудется любое желание, какое загадаешь. Только на седьмой не очень-то дотронешься… Далька из нашей группы социализации говорит, что у нее дома на скользилке восемь скоростей. Врет, наверное.

На завтрак была овсянка, сыр, яйцо вкрутую и апельсиновый сок. Почему-то считается, что детей надо кормить натуральными продуктами, а это несправедливо, вот! Мало того что они невкусные, их еще очень трудно есть. И долго. Воспиталька сидела напротив за виртуальным столом и тоже как бы ела, а на самом деле просто напоминала мне, как держать эти жуткие ложку и вилку, — программы же не едят. И взрослые так не едят, разве что в гостях или в ресторане. Ну и зачем, спрашивается?!.

— Ты долго еще? Допивай сок, Лекторина ждать не будет!

— Я больше не хочу.

— Юста!…

Нет, сок — он ничего. Но попробовала б она сама доесть эту кашу! А суп, который дают на обед, еще хуже. Он вообще никогда не кончается, сколько ложек ни набирай. Правда-правда! Когда я вырасту, то добьюсь через Глобальный парламент, чтобы первое для детей отменили. Как вопиющее нарушение прав человека.

Я запрокинула голову, перевернув стакан так, что его край уперся мне между бровями, и последние капли стекли в рот. Поставила обратно и уже прыгнула на скользилку, но тут Воспиталька напомнила про убрать со стола. Как будто я не знаю, что за Робом, не говоря уже о маме и папе, убирает встроенный аннигилятор. Ну да ладно, мне не тяжело. Только Лекторина и вправду не будет ждать.

Когда я примчалась в учебную комнату, Лекторина, конечно, уже загрузилась и как раз говорила, какие сегодня будут часы: астрофизика и генетика. Генетику я люблю, а астрофизику не очень, жалко, что она вначале. Далька рассказывала, будто у нее дома можно перепрограммировать Лекторину на какой угодно час, но это уж точно неправда. Лекторина для всех детей одна.

Я села за парту, включила персональчик и приготовилась учиться. Рядом с Лекториной, на соседней стене, расположилась Воспиталька. И навострилась смотреть, не вздумаю ли я потихоньку запустить рисовалку, бродилку или, скажем, «Атаку гаугразских смертовиков», — Лекторине же за всеми не уследить, у нее и опции такой нет.

Роб как-то сказал по секрету, что учебная и педагогическая программы легко входят в конфликт, надо только чуть-чуть сбить настройки, и Воспиталька зависнет. Но я ни разу не пробовала. Во-первых, так нельзя. А во-вторых, Воспиталька же объясняет мне, если что-то непонятно. Конечно, Лекторина в конце каждого часа отвечает на вопросы, но только нате, которые предусмотрены в ее оперативном банке. Моих там почему-то никогда нет, и она делает вид, что я ничего не спрашивала, даже обидно. Воспиталька тоже не все знает, но хотя бы старается.

А в «смертовиков» я и не играю совсем. Это Роб поставил. И оно само запустилось.

Страшное бородатое лицо, зачем-то перечеркнутое поперек носа темно-зеленой полосой. Из-за плеча выглядывает толстенное дуло какого-то древнего оружия. А сзади — жуткие, острые, рвущие монитор неровными зигзагами, словно зубы дракона…

Горы.

— А у меня кое-что есть, — шепнула Далька.

— Покажи.

Далька нагнулась над своим вместителем и почти набрала код, но тут к нам подбежали мальчишки. Много, целых трое. Звать нас к себе в игру. Знаем мы их игры!

С мальчишками вообще лучше не водиться. Они глупые. Вот попробуйте поговорить с ними о чем-нибудь серьезном! — они же ничегошеньки не знают. Вместо того чтоб учиться, только и думают, наверное, как бы грамотнее подвесить своего Воспитальку и целый час гонять стрелялки под носом у Лекторины. Все остальное мальчишкам неинтересно — ну, кроме еще гонок на скользилках и всякой тупой беготни с воплями. Мальчишки плохо социализируются, потому что у них естественная агрессия пересиливает творческое начало. Допустим, они не виноваты в своей физиологии, но нам, девочкам, от этого не легче.

Кстати, именно потому нам и приходится все-таки играть с ними. Иначе Наставница выставит всей группе низкий балл по коллективной социализации. Далька вздохнула и закодировала вместитель обратно.

— Мы с Пончем будем отряд, — как всегда, начал распоряжаться конопатый Винс. — Фаради будет смертовик, и Далька смертовик. А Юська — принцесса.

— Почему это Юська — принцесса? — обиделась Далька.

Я заметила, что Винсу очень не хочется объяснять. Щеки, уши и даже лоб у него вспыхнули так, что волосы и брови стали казаться совсем белыми. И конечно, поддержала ее:

— Да, почему я? Принцесса всю игру так и сидит в горах. Это неинтересно.

Винс часто-часто захлопал ресницами, тоже абсолютно белыми. Не ожидал.

— Тогда ты тоже смертовик, да, Юсь? — спросил с надеждой.

— Ты сдурел? Разве я похожа на смертовика?

Рядом с нами мгновенно — она никогда не подвисает — проявилась Наставница:

— Юста, что это за слово — «сдурел»? Извинись и больше так не говори. А ты, Винсант, по-моему, придумал не очень хорошую игру. В следующий раз, прежде чем звать друзей, пофантазируй получше, хорошо? А сейчас, — ее голос сделался звучным и разнесся на всю группу, — все ко мне! Играем в «Море волнуется»!

Кто не знает, это такая игра для развития творческих способностей. Если честно, я ее не очень люблю, потому как считаю, что они, способности, у меня и так есть, а кричать что-то хором довольно глупо. Кроме того, «море волнуется» — это, сказала бы моя Воспиталька, ужас как нелогично. Море не может волноваться, оно не человек и не личностная программа, а всего лишь экосистема, лишенная интеллекта. У дельфинов он, может быть, и есть — но не у всей же системы сразу.

— Море волнуется раз!

Иногда я говорю «мама волнуется», что больше похоже на правду. Только надо чуть-чуть понизить голос — и Наставница ничего не заметит, она же слышит сразу всех, орущих глупости во всю глотку. Группа социализации, между прочим, — малая модель Глобального социума. А социум тоже экосистема, и ему интеллект опять-таки не положен. Хотя все по отдельности мы умные. Ну, кроме мальчишек.

— Море волнуется два!

Я, конечно, не сама все это придумала. Про малую модель и про экосистему говорила Лекторина на часах социологии и физической географии. А я только чуточку досочинила. И никому-никому не рассказывала, даже Дальке.

Только Робу — но он, по-моему, все равно не слушал. Он вообще редко слушает, что я ему говорю. Он уже очень большой.

— Море волнуется три — фигура дракона замри! Фигура готова?

— Да!!!

— Хозяин дома?

— Да!!!

… После коллективной игры Наставница разрешает нам группироваться по интересам. Причем по обоюдным, так что конопатому Винсу я сделала ручкой. Показала бы язык, но за дразнилки Наставница снижает индивидуальный балл. А мне его сегодня и так уже снизили, и тоже из-за этого мальчишки. Ну кто, скажите, станет с ними водиться?!

Мы с Далькой устроились подальше, в самом углу, и она раскрыла вместитель. Засунула в него руку и шарила так долго, словно внутри была дыра в пятое измерение. Это чтобы мне стало совсем невтерпеж и я сама попросила ее поскорее показать, что там у нее.

Но я выдержала, промолчала. И Далька наконец достала:

— Вот!… Знаешь, что это такое?

Ну а я-то думала…

— Знаю. Книга. У нас дома есть, только мама не позволяет трогать, потому что они анти… ак-ти-вари…

— Антиквариат, — запросто выговорила Далька. — Сама ты книга, Юська. Это альбом. Аль-бом!

Я протянула руку, но Далька отодвинулась, пристроила у себя на коленях и сама раскрыла… ну конечно, книгу, и нечего выдумывать. Альбомы у нас тоже есть: там внутри мутная пленка, из-под которой просвечивают эти, каких… фотки. Ну, цифроснимки, но очень тусклые и на бумаге. А тут — просто книжка с картинками.

— В альбомах фотки, — объяснила я.

— Так вот же фотки! Только не людей, а достопримечательностей. Это туристический альбом.

Далька знает кучу непонятных слов. Но я сделала вид, будто тоже их знаю, — спрошу потом у Воспитальки, а лучше у Роба. И с сомнением покосилась на раскрытую страницу:

— Если это не книга, почему там написано?

— Там написаны всякие глупости. Чтобы закрыть место под фотками. Вот возьми сама и почитай!

Она рассталась наконец со своим сокровищем и передала его мне в руки. Бумага была толстая и гладкая на ощупь, и картинка на ней, еще тусклее, чем обычные фотки, отсвечивала на сгибе, и ее было трудно рассмотреть как следует. Под ней и вправду оставалось много места, заполненного буквами. Я повернула альбом вертикально, чтобы можно было прочесть:

— «Миллионы трудящихся ежегодно поправляют здоровье в санаториях и пансионатах этого прекрасного уголка нашей Родины. Горный воздух, морские купания и свежие фрукты надолго останутся в вашей памяти». Глупости, — согласилась я. — Ну и зачем он нужен?

— Ты не понимаешь, Юська, — важно сказала Далька. — Это не просто антиквариат. Это раритет.

— Чего? — Я забыла притвориться, будто все знаю, потому что как раз рассматривала картинку. На фотку она совсем не была похожа — во всяком случае, листья у деревьев точно подрисовывали. Из растений я узнала пальму, кипарис, магнолию и ленкоранскую акацию — экоботаника вообще мой любимый час. Среди зелени торчали несколько белых блоков. А за ними…

— Сюда смотри, — ткнула пальцем Далька.

Я пожала плечами:

— Ну, горы. Альпийская экосистема.

— Сама ты…

Она запнулась, потому что на стене проявилась было Наставница, но, раз конфликтная ситуация не получила развития, тут же пропала, чтобы не разрушать нашу индивидуальную коммуникацию. И Далька зашептала мне в самое ухо:

— Это Гауграз!!!

И в доказательство захлопнула альбом, показав обложку: «ГАУГРАЗ. Памятные места и здравницы». Ну надо же!!!

— Что там у вас? — спросил Винс.

Я и не заметила, как он подошел. И как Далькин альбом успел моментально нырнуть во вместитель, тоже не заметила.

— Ничего, — каменно сказала Далька. — А ты что хотел?

— Ничего, — растерянно повторил за ней Винс. — Просто… Юсь, там за тобой мама прилетела.

— …не самый высокий балл. Но беспроблемных детей не бывает, госпожа Калан. На что советую вам обратить внимание в первую очередь: Юста с трудом выстраивает широкую сеть коммуникаций в группе, предпочитая образовывать обособленную диаду с Далией Седвер. Такой тип социального поведения считается вариантом нормы, но все же присмотритесь пристальнее, в дальнейшем это может негативно повлиять на интеграцию личности в Глобальный социум. Кроме того, я заметила в вашей дочери некоторые проявления тендерной нетерпимости. Не хочу показаться бестактной, госпожа Калан, однако причины этого скорее всего кроются в ваших взаимоотношениях с мужем…

Мама улыбнулась. С того места, где я стояла, притаившись за дверью, монитор отсвечивал, и мне совсем не было видно Наставницу. Казалось, что мама слушает, кивает и улыбается прямо в стену. А может, и не слушает вовсе, а просто улыбается и кивает, чтобы Наставнице не было обидно. Она ведь каждый раз жалуется маме на одно и то же — как я дружу с Далькой и не вожусь с мальчишками. Тоже мне проблемный ребенок!..

— …вот и все мои рекомендации. Сейчас я позову Юсту.

Тут мне, конечно, надо было быстренько вернуться в группу, чтоб Наставница могла меня оттуда позвать. Но мама стояла так близко, такая красивая, улыбающаяся, самая-самая лучшая — моя!.. — что я не выдержала и бросилась ей на шею.

— Юсик, — засмеялась мама где-то возле моего уха, — ты тяжелая. Слезь.

Я сползла вниз и обхватила ее обеими руками, уткнувшись лицом в живот. От мягкой шершавой конусили очень вкусно пахло. Мамой.

На секундочку глянула через плечо: Наставница все еще была на стене и, кажется, хотела сделать мне замечание и пригрозить снизить балл — но при маме уже не могла, у нее такие настройки. И только сказала:

— До свидания, Юста. Всего вам доброго, госпожа Калан.

— До свидания! — ответили мы с мамой.

…Капсула неслась по городскому тоннелю. За ее прозрачными стенками мелькали жилые блоки: некоторые серебристо-серые, некоторые белые или золотые, но большинство все-таки с виртуальными картинами разных экосистем, цифроснимками животных и людей или просто разноцветными узорами. Если загадать число и отсчитывать блоки, то по тому, какого он будет цвета, можно узнать судьбу. Но когда капсула летит на полной скорости, все время сбиваешься со счета.

Роб говорит, что картины на блоках было бы очень смешно посмотреть, стоя на месте: они же страшно растянуты в расчете на скорость капсул. Только на каком, спрашивается, месте? В тоннелях стоять негде, да и вообще нельзя, там же выкачан воздух, чтобы не было трения.

Я тесно— тесно прижалась к маме. Так хорошо… Мама сегодня забрала меня раньше всех в группе. Забрала сама, а не прислала, как обычно, запрограммированную капсулу с автономной Воспиталькой. Теплая мамина рука обнимала меня за плечо, и хотелось, чтобы так было всегда-всегда…

Но когда очень хорошо, почему-то хочется, чтобы стало еще лучше. Я подняла голову и попросила:

— Мам, а давай поднимемся на верхний уровень!

— Давай.

А в прошлый раз мама отказалась. Лишний перерасход энергии и времени, потом ведь все равно спускаться. Центр социализации расположен на четвертом уровне города, а блок, где мы живем, — на пятом, поэтому наша капсула запрограммирована на срединную сеть тоннелей. По верхнему мы катаемся только по выходным, и то если у мамы и папы совпадают планы, про Роба я уже молчу. Но по выходным наверху столько капсул, что неба за ними почти не видно.

Мама пробежалась пальцами по клавиатуре, вводя новую программу. Перед этим, конечно, убрала руку с моего плеча. Жалко.

Капсула чуть замедлила ход, выискивая ближайший сквозной шурф. Я зажмурилась. Не потому что боюсь, хотя от взлета вертикально вверх становится холодно внутри и перехватывает дыхание; страшнее только спуск вертикально вниз. Но я не боюсь, честно-честно! Просто очень здорово вот так зажмуриться — а потом, уже на самом верху, открыть глаза и…

Увидеть небо.

Огромное— преогромное, ярко-синее в белых узорах облаков… Небо!!!

— Ну как, Юська? — Мама запрокинула голову, и ее золотистые сверкающие волосы щекотали мое лицо, тоже задранное вверх так, что болела шея. — Нравится?!.

Облака чуть-чуть колебались от двойного преломления света через крышу капсулы и стеклопластиковый купол над городом. Но синева была настолько ослепительная, что я ну никак не могла поверить, что между нами есть хоть какая-то преграда.

Между мной — и небом.

Капсула разогналась и теперь летела с еще большей скоростью, чем разрешено на внутренних уровнях. А навстречу неслись облака. Интересно, на что они похожи, если посмотреть на них с места? Такое место наверняка должно где-то быть…

И вдруг мы мгновенно — я даже зажмуриться не успела — ухнули вниз.

Снова понеслись по тоннелю навстречу разноцветным и серебристым блокам. Но пересчитывать их почему-то уже было совсем неинтересно.

Зато мама снова обняла меня за плечи.

— Как твои дела, Юсик? Что вы сегодня делали в группе?

— Играли в «Море волнуется». А Далька, мам, ты представляешь, принесла альбом! Только не с фотками, а…

— «Море волнуется»? — переспросила мама.

…И я поняла, что дальше она не слушала. Взрослые вообще редко слушают, когда им что-то рассказываешь. Даже мама — а про остальных не стоит и говорить. Не понимаю только, зачем спрашивать, если ответ ну ни капельки не интересен?…

— У меня для тебя сюрприз, — шепнула она. — Для нас всех. Сказать сейчас или когда придут папа с Робом?

Я сразу же перестала обижаться:

— Конечно, сейчас!

Ясно же, что если дожидаться папу и Роба, да еще их обоих одновременно, то это будет недели через две, не раньше.

— Ну слушай. У нас на работе сегодня проводили ежегодную лото-выборку по экодосугу… то есть, Юська, как бы тебе объяснить, такое распределение методом генерации случайных чисел… В общем, мы едем на море!!!

Мне снилось море.

Как в учебном цифроклипе по экобиологии: планктон питается простейшими, сельдь — планктоном, кашалот — сельдью, касатка — кашалотом… Сама касатка, наверное, невкусная. Пищевая цепь извивается в прозрачной воде, а мне тоже хочется есть, потому что на ужин сегодня была самая противная вещь на свете — овощной холодец, скользкий и дрожащий. И я сказала маме с Воспиталькой, что наелась в группе по самую шею. Хотя, если по правде, там давали один йогурт с этими… моллюсками… то есть мюслями… может, взять да и поймать касатку за хвост?…

Я проснулась. До того голодная, что сама себе казалась пустой изнутри.

Было темно. Только чуть-чуть отсвечивали стены в ночном эконом-режиме. На ночь в доме отключаются все программы, и даже дверные створки приходится раздвигать руками. Не говоря уже о том, что не работают скользилки.

Зато Воспиталька спит и не подглядывает. И можно потихонечку взять на кухне настоящей взрослой еды.

Идти по коридору своими ногами долго. К тому же я сначала ошиблась поворотом и попала не на кухню, а в спортивную комнату, где с потолка свешиваются канаты, провисает из угла в угол пластиковая лестница-рукоход и полным-полно всяких тренажеров. Три раза в неделю мы занимаемся тут с Гимнастиней. А Роб торчит здесь по нескольку часов каждый день. Он у нас качается. Если по-нормальному, наращивает мышечную массу. Хотя он и так ужас какой большой.

В темноте спортивная комната казалась жуткой. Наверное, из-за рукохода, перекладинки которого чуть поблескивали, отражая мерцание стен. Будто огромная-преогромная улыбка чудовища.

Наконец я добралась до кухни. Контейнер с едой оказался закодирован, и чтобы его открыть, надо было запускать всю кухонную программу. Я уже решила, что так и останусь голодная до утра — до овсянки!!! — когда заметила наверху, на крышке контейнера, несколько незапечатанных комплектов. Придвинула табуретку, залезла, встала на цыпочки, дотянулась. Ура-а-а-а!!!

Взяла первый попавшийся, отлепила соломинку и сунула в рот. Вкуснотища!

Перекатывая на языке вкуснющую тающую массу, я пошла обратно. Пожалела, что не захватила еще один, про запас. Они же там, наверное, все разные!..

И тут услышала голос. Мамин. Приглушенный, из-за стены:

— …просто я была уверена, что если пишут «семейная пропозиция»…

— Удивляюсь тебе, — там же, за стеной, ответил ей папа. — Не в первый же раз. Пора бы запомнить, что любое предложение «для всей семьи» — это на троих. Рассчитывают на нормальных людей.

Я собиралась идти дальше: ни с того ни с сего сильно захотелось спать. Но тут мама снова заговорила, и я осталась на месте, потому что услышала свое имя:

— Я уже сказала Юсте.

Папа звучно зевнул — наверное, его тоже тянуло в сон:

— Ну и замечательно. Свозим Юську на море. Робни ведь у нас купался… подожди, в каком это году мы тогда выиграли?… Такой же где-то был, как она сейчас.

— Чуть постарше. Уже шесть исполнилось, я точно помню… Но, Эдвар, так нельзя.

— Почему это? — Он опять зевнул, еще громче.

— Мы не можем улететь и оставить Роба здесь одного…

— Глупости. Здоровый взрослый парень. Ему же на днях восемнадцать стукнет.

— …в его день рождения. Так нельзя, пойми!

— Расслабься, Андрэ. Наоборот: пацан первый раз в жизни отметит день рождения так, как сам считает нужным. Пригласит кого захочет, замутит вечеринку хоть до утра… может быть, уговорит наконец свою девушку — вдруг она из тех, кто на дух не переносит блок-свидалок?…

— У Роба нет девушки.

— Думаешь, он все тебе рассказывает?

Папа засмеялся. Подслушивать за дверью нехорошо! — подумалось мне почему-то голосом Воспитальки. Еда в комплекте закончилась, и я облизнула соломинку. Жалко, такая вкуснятина… хотя есть больше не хотелось. И спать тоже.

— Он ничего не рассказывает, — очень серьезно сказала мама. — Поэтому я и беспокоюсь. У него сейчас тяжелый период, Эдвар. В этом возрасте у многих бывает, особенно у мальчишек… Психический надлом, даже кризис. Робни все держит в себе, но это еще хуже. Я скачала индивидуальную консультацию Психолога. Главная рекомендация — уделять ребенку как можно больше внимания, ни в коем случае не оставлять один на один с его проблемами. Иначе могут быть любые… последствия.

— Перестань. Давай спать.

— У Роба очень ранимая психика. Вспомни, как болезненно он воспринял рождение Юсты…

— Я думаю! А как я воспринял, ты хоть помнишь?! Но ты ж у нас сумасшедшая, Андрэ, если на чем зациклишься, тебя не переубедить. Ну ладно, ладно… Хорошая получилась девчонка…

— Послушай, Эдвар, я тут подумала… только не обижайся. Может, я полечу сама с детьми?

— И выдашь Робни за своего мужа? Не смеши меня. Там с этим строго.

— Если б я не сказала Юське… Отдохнули бы втроем, как тогда. Ты, я и Роб. А она бы и не заметила, в этом возрасте дети легко…

Дальше я ничего не слышала. Бежала по коридору, и пружинистое скользильное покрытие на полу глушило звук отчаянного топота босых ног.

А слезы текли бесшумно.

— Какое оно?

Роб начал медленно подниматься с корточек, штанга на его плечах то и дело кренилась в сторону. Лицо Роба покраснело и перекосилось, как будто он только что съел что-то очень-очень невкусное. Колени задрожали, и в этот момент штанга легко подскочила вверх, подхваченная с двух сторон программными зажимами.

— Юська, уйди! — злобно выкрикнул он, выползая из-под тренажера. — Что какое?

— Море.

— Обыкновенное. Ты что, цифрофильмов не видела? В виртуалки не игралась?!

Слезы больно ущипнули глаза, но я твердо решила не обижаться, что бы Роб ни сказал. Если обижусь — то, что я задумала, не выйдет.

— Игралась. Но ты же летал туда по-настоящему! Расскажи, Роб…

— Отстань. Я тогда был маленький, ничего не помню.

— А вот и неправда! Не маленький. Тебе целых шесть лет было.

Он снова подлез под штангу, поудобнее пристраивая на плечах пластиковый гриф. Но вдруг передумал и вылез обратно. Сел прямо на пол, прислонившись спиной к основанию тренажера.

— Как это ты подсчитала?

Я присела перед ним на корточки и снова попросила:

— Расскажи!

Роб улыбнулся и покачал головой:

— Я правда не очень-то запомнил, Юс. Было здорово. Потом я все время просил родителей полететь еще, а они покупали мне всякие морские виртуалки. В результате я совсем запутался, что помню про настоящее море, а что — из тех игрушек. И обижался, маленький был… то есть не очень большой.

— Ты и сейчас хочешь полететь, да? — спросила я почти шепотом.

— Хочу… То есть… ну тебя, Юська. Ресурсы экодосуга в мире ограничены, ты же знаешь. Некоторым за всю жизнь так ни разу и не выпадает выигрыш. Если на море будут летать все кому не лень, от него скоро вообще ничего не останется. Случится экологическая катастрофа, понимаешь?

Тут я вспомнила про «миллионы трудящихся». Совсем некстати вспомнила, и нечего было отвлекаться на пустяки, но я же ужас какая любопытная. А Роб знает почти все на свете. И спросила:

— А что, на Гаугразе тоже есть море?

— На Гаугразе?!

Лицо Роба изменилось. Так резко и сильно, что я даже испугалась. Стало злым и как будто закрытым изнутри на замок.

— Кто это тебе сказал?

— Никто, — растерялась я. — В Далькиной книге было… то есть в альбоме… «морские купания надолго останутся в вашей памяти»… Вранье, да?

— Какое там море, — сквозь зубы бросил Роб. — Они же в нем свои самострелы моют.

— Кто, смертовики?

Роб не ответил. Вскочил на ноги — одним пружинистым прыжком. Отошел в сторону, упал навзничь на длинный наклонный тренажер, схватился за поручни и начал быстро-быстро отжиматься на руках. Я насчитала двенадцать раз. Потом тренажер вскинулся вертикально, освобождаясь от Роба. Наверное, медицинская программа засекла что-то не то с его сердцем или дыханием.

Он ругнулся, шагнул назад. И, конечно, споткнулся об меня.

— Ты еще здесь? Ну чего ты все время путаешься под ногами?!.

Я отступила. Не обижаться!.. Вот сейчас подожду, пока слезы затекут обратно в глаза, и скажу Робу, что я решила. Не лететь ни на какое море. Зачем оно мне нужно, если мама и папа не очень-то хотят меня брать? И потом, я же маленькая, все равно ничего не запомню. Лучше когда-нибудь еще… когда вырасту… когда сама выиграю в эту, как ее… лото-выборку…

Пусть летит Роб.

Прикрыла глаза. Сглотнула. И сказала — совсем другое:

— Слышишь, Роб… А ты правда болезненно воспринял мое… ну, когда я родилась?

— Чего?..

Он стоял и смотрел на меня сверху вниз, большущий, аж становилось боязно. И как я могла такое спросить? Роб теперь вообще никогда-никогда не станет разговаривать со мной…

И вдруг его губы дернулись. Растянулись, будто кто-то растаскивал уголки рта в разные стороны, в широкую-преширокую улыбку.

— Глупая ты, Юська… Да я такой гордый ходил. Ни у кого нет сестры, а у меня — есть. Всем рассказывал, как буду тебя защищать. Только ж на тебя не нападал никто…

Засмеялся.

И я засмеялась вместе с ним. А потом подпрыгнула, схватилась за перекладину рукохода, повисла на одной руке, подтянулась, перехватила другую перекладину и, ни разу не останавливаясь, прошла всю лестницу от начала до конца. И обратно.

— Класс! — восхитился Роб. — Слушай, Юс, это супер, что ты летишь с родителями на море. Ты не представляешь, как там здорово. Будешь посылать мне цифроснимки, хорошо? И письма.

Я серьезно кивнула:

— И ты мне тоже. Договорились?

Сначала мы долго-долго летели в непрозрачной капсуле. Высадились в каком-то блоке с морскими виртуальными картинами на стенах — Далька говорит, у нее дома тоже такие, так что ничего особенного. Потом по одному проходили медицинское обследование и санитарную обработку, а за ней — инструктаж: отдельно родители и отдельно я. Инструкционная программа — не то Лекторина, не то Наставница — целый час рассказывала, как нужно вести себя в экосистеме, и проверяла по виртуалке мои плавательные навыки. Затем нам вернули наши вещи. И пригласили в капсулу — на этот раз нормальную, с прозрачными стенками.

Папа говорил, что вот, уже можно разглядеть!.. уже хорошо видно!.. море!!! Мама смеялась и вскрикивала, как совсем маленькая девочка. А я…

Я зажмурилась. Крепко-крепко. И, как ни хотелось, не разжимала веки до тех пор, пока мы не вышли из капсулы. Под ногами было мягко, мягче, чем на скользильном покрытии. А воздух, вы представляете, он двигался (!!!) — и тут же бросил мне волосы прямо в лицо, защекотав щеки. От него вкусно-превкусно пахло. Морем.

…И я открыла глаза.

Море волновалось!

Рыбка лежала на круглом камне. Вокруг шевелились водоросли.

Я подкралась еще ближе. Ловить морских обитателей, конечно, нельзя — но это же не по-настоящему, она все равно успеет уплыть. А интересно. Опустила в воду ладонь, сложенную лодочкой — рыбка шевельнула хвостиком, но осталась на месте, — и резко опустила руку прямо на камень. Поскользнулась, забарахталась лицом в воду, взмутила со дна песок вперемешку с пузырьками воздуха, подняла маленькие волны.

Через минуту море опять стало гладким и прозрачным, словно стенка капсулы. Водоросли чуть колыхались, обнимая круглый камень. Только уже без рыбки.

— Юста! — крикнула с берега мама. — Вылезай, кому говорят!!!

Она звала меня то ли в пятый, то ли в шестой раз. Я поплескалась еще немножко и вылезла. Сразу стало холодно, хотя солнце светило ярко-ярко, поднявшись почти над самой головой.

— Завернись. — Мама набросила на меня большое полотенце. — Губы уже синие. Вот заболеешь, и нам придется тут же улетать.

— Думаешь, если нет Воспитальки, то не надо слушаться? — поддержал ее папа.

Ну уж он-то мог бы и помолчать. Сам пошел купаться намного раньше меня, а вышел из воды только что. С его волос еще скатывались капли, падая прямо на раскрытую книжку, страницы которой трепал ветер.

Мама перехватила мой взгляд:

— Эдвар, ну как можно? Это же кни-га!

— Расслабься, Андрэ… — Страница опять перелистнулась, и папа беззвучно ругнулся. — Нам же говорили в библиотеке на Базе, что это бульварное чтиво, культурной ценности не представляющее. — Он нашел наконец нужное место и заложил книжку пальцем. — Чертова бумага… Кстати, правда редкая чепуха.

— Что ж ты тогда читаешь?

Папа пожал плечами.

Я его понимала: если постоянно купаться, то синеют губы. А больше на море делать нечего. Мой персональчик и тот пришлось оставить в Базовом блоке, а родители уже были в курсе, что на экодосуг нельзя брать с собой никаких электронных устройств — чтобы не сбивать естественный баланс природных биополей. Даже цифроснимки для Роба я делала издалека, через прозрачную стенку Базы.

Кстати: я посмотрела на солнце. Оно стояло уже совсем высоко: еще чуть-чуть, и мы будем уходить, потому что в часы прямых солнечных лучей и, соответственно, максимальной радиации загорать нельзя. И мы с мамой и папой идем обедать. А после обеда может прийти письмо от Роба.

Я согрелась и сняла полотенце. Но тепло мне было всего несколько минут, а потом сразу же — жарко-прежарко. Точно, сейчас начнем собираться.

— Собираемся, — сказала мама, взглянув в небо.

Я вскочила:

— Только я еще разочек окунусь, хорошо, мам?

— Юська!..

Но я, конечно, уже бежала к морю. На полпути услышала за спиной возню и вскрики, обернулась через плечо. Засмеялась и припустила быстрее. Но папа все равно догнал меня и плюхнулся в воду на секунду раньше. С хохочущей и негодующей мамой на руках.

…Перед обедом я заскочила в Информационный центр, но письма от Роба еще не было. Ясно, они же всегда загружают почтовую программу позже, да и пишет он мне не каждый день… но ведь могло уже и прийти! Жалко.

А зато кормят здесь нормальной взрослой едой. Вкусной и удобной.

«Моя маленькая сестренка!

(на «маленькую» не обижаешься?)

Спасибо за твою поздравилку, очень смешная. День рождения я отпраздновал хорошо. Сначала мы с Понти и Кором (ты их не знаешь) зависали в одном клубе с хорошей виртуалкой и выпивкой (про выпивку родителям не рассказывай, договор?). Потом вернулся домой, выжал штангу десять по восемьдесят и больше бы выжал, но она почему-то заблокировалась (не иначе, из-за алкоголя в крови). Погонял новую игрушку, которую Кор подарил. (Приглашать пацанов домой не стал, а то потом такой свинюшник, что аннигилятор глючит). Заглянул в почту, а тут как раз твоя поздравилка. Спасибо, Юс (еще раз).

Смотрел новости. Ты знаешь, вчера на гаугразской границе двоих наших убили. Из отряда. И еще одного увели в горы, а через двенадцать часов его маячок перестал ловиться (может, просто маячок сломали)…

В общем, Юська, я теперь взрослый. Могу посещать блок-свидалки (было бы с кем). Могу загреметь на полный срок в исправилку (было бы за что). Могу даже баллотироваться в Глобальный парламент. А еще…»

Читать с бумаги ужас как неудобно. Но в Информационном центре только так и выдают письма — в распечатках. В принципе я уже привыкла. Единственное, когда ветер загибает листок, потом очень трудно найти нужное место.

«…поймешь, что настоящий мужчина…»

Нет, не здесь, выше. Я взялась пальцами левой руки за верхний край листка, а нижний попробовала прижать коленками. Папа советовал читать распечатки горизонтально, но это вообще получается какое-то извращение. Если б не ветер…

К тому же в письмах Роба то и дело попадаются секреты от родителей, а значит, я не могу допустить, чтобы текст прочел кто-нибудь кроме меня. Вот и ухожу с бумажкой к самой кромке моря, а тут ветер, кажется, дует еще сильнее…

«…Гауграз…»

Ну где же оно?!. «…в Глобальный парламент…» Ура, нашла!..

И в этот момент письмо, как живое, вырвалось у меня из рук.

Кажется, я вскрикнула — перед тем, как броситься в море с вытянутой вперед рукой, почти как тогда, когда ловила рыбку. Кажется, мама кричала что-то о загрязнении экосистемы и штрафных санкциях. А папа — это уже не кажется, а точно, — плыл впереди, сразу же обогнав меня, но тоже никак не доставая до бумажки, белевшей вдали, словно по воде распласталась усталая птица чайка. Так странно: волны ведь бежали нам навстречу, наплескиваясь на берег, — а письмо уносилось все дальше и дальше в море…

— Юська, вернись!!! — долетел отчаянный мамин голос.

Я уже не видела письма, как ни вытягивала шею над волнами. И повернула назад.

Папа вылез на берег минут через десять и сразу же зачем-то взял в руки свою истрепанную книжку. Потом сам себе удивился и сунул ее во вместитель.

— Утонуло, — кратко сказал он.

— Жаль. — Мама набросила на него полотенце. — Бумага может не распадаться на составляющие элементы десятки лет. Если на Базе узнают, как мы варварски относимся к природе… Что в нем хоть было, Юсик? Как там твой брат? Нам с папой он почему-то еще ни разу не написал.

Я смотрела на море — оно опять волновалось: раз, два, три… Над белыми верхушками волн то там, то здесь зависала птица чайка.

Буркнула, не оборачиваясь:

— Я же не успела дочитать.

…Когда мы пришли в Базовый блок, я тут же побежала в Центр попросить, чтобы мне сделали новую распечатку. Но оказалось, что востребованные письма они тут же удаляют.

Потом мы поужинали, погуляли перед сном по побережью, а когда вернулись в блок, родители почему-то предложили мне поиграть в виртуалку, хотя обычно мама сразу отправляет меня спать. А спать и вправду уже хотелось, глаза сами собой закрывались, и, поиграв самую чуточку, я выключила персональчик и легла. И слышала, как мама с папой о чем-то разговаривают в своей спальне, и спорят, и никак не согласятся друг с другом… но слов было не разобрать, а вставать и специально подслушивать я, конечно же, не стала.

А утром мама сказала, что мы улетаем. Прямо сейчас, не дожидаясь завтрака.

— Лекторина ждать не будет, — сказала Воспиталька.

— А меня и не надо ждать. Я не пойду.

Повисла на одной руке на перекладине лестницы. Попробовала перехватить другой рукой, но соскользнула и спрыгнула на пол.

— Юста. — Голос Воспитальки звучал так, будто она все понимала. — Нельзя же так.

Я пожала плечами. Все можно. Если Робу, то и мне тоже.

— Он вернется, — выговорила она совсем тихо.

Они все это твердили, каждый день, каждую минуту. Мама — сквозь слезы. Папа — с какой-то ненастоящей усмешкой и совсем уж ненастоящей угрозой в голосе. Психологиня, которую скачали за большие деньги специально для меня, чтобы смягчить последствия стресса, аккуратно нанизала на ниточку аргументы, привела статистические данные и даже подсчитала вместе со мной объективную вероятность: девяносто шесть и семь десятых процента — вернется. Вернется-вернется! — заявила Далька с таким видом, словно именно ей это и решать… Они не понимают. Никто.

Что от их убежденности, веры и оптимизма не зависит ни-че-го.

То письмо Роб, как оказалось, отправил уже из Распределительного пункта. Потому мы и опоздали. Никак не могли успеть: он просчитал все заранее. Значит, не надеялся, что я не выдам его, не покажу родителям письма… Но это уже не важно.

— Вернется, — повторила Воспиталька. — Только первый отпуск дают через два месяца. Если ты так и не будешь ходить на часы, то станешь глупая и необразованная, как… как дикая гаугразка.

Я засмеялась — звонко и, наверное, страшно. Подпрыгнула, повисла на рукоходе и начала раскачиваться: туда-сюда, туда-сюда, туда-сю…

И расплакалась. Первый раз за все время.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Прозрачная струя ударила о кувшин, разбилась сверкающими брызгами — некоторые из них долетели до лица Мильям, и она зажмурилась. Через мгновение пальцы свело от холода: вода в источнике Тайи и зимой, и летом одинаково студеная, словно вечный снег на вершине Ала-Вана. Водой из источника Тайи не поят овец и коз и не поливают виноград, в ней не варят еду и не купают детей. Ею даже не утоляют жажду все, кому хочется. Вода из источника Тайи — только для женщин в родах и мужчин на войне.

К источнику Тайи всегда ходит по воду Адигюль. Она — старшая. Первая дочь в семье, улыбка Могучего.

Кувшин постепенно тяжелел, рука Мильям задрожала, и девочка подхватила его под дно другой рукой, отпустив ветку розового тамариска; зашаталась на скользком камне. Не упасть, не уронить!!!.. Разбитый кувшин — смерть. Скорая, неотвратимая смерть кого-то в семье.

…Перевела дыхание, опустилась на корточки, прислонилась спиной к древесному стволу. Вдали дорогим ожерельем опоясывала небо цепочка гор. Кур-Байга, неприступная красавица с отвесными отрогами. Круглая и продолговатая, будто птичье яйцо, вершина Седу. Отец гор, самый высокий и гордый Ала-Ван. Тройной зубец Кири-Гава. Пологий, кажущийся таким легким для подъема, но коварный Изыр-Буз, поросший лесом…

Гладкий бок кувшина леденил кожу сквозь платье и шаровары; Мильям покрепче стиснула его мокрую изогнутую ручку. Немного отдохнуть — и домой, потихоньку, пригибаясь за виноградными лозами. Никто не должен видеть, что воду принесла она. Вторая дочь в семье, насмешка Могучего.

Мильям догадывалась, конечно, что все дело в Арвазе из соседнего селения, щуплом парнишке почти без усов, который давно уже тенью ходит за Адигюль, и она, кажется, совсем не против. Наверное, договорились встретиться — им ведь приходится таиться ото всех, потому что Арваз еще не посвящен оружием, его нельзя считать мужчиной, могущим привести в дом жену, — а тут еще эта вода… И все равно: услышав просьбу старшей сестры, Мильям только и смогла чуть слышно прошептать с восторгом и недоверием:

— Я?!.

Вода из источника Тайи тяжелее любой другой воды. Мильям знала об этом — но не думала, что настолько. Переломилась вбок, будто тростинка; кувшин вдавливался в плечо тяжестью гранитной глыбы с отрога Кур-Байги. Узкая тропка вдоль горного склона… еще один поворот — и начнутся виноградники, а там рукой подать до селения. Уже недолго… И чтобы никто не заметил… не заметил…

Округлые крыши жилищ селения уже виднелись невдалеке, когда Мильям все-таки присела отдохнуть. Справа и слева тянулись лозы, прямо перед глазами выглядывали из-под листьев зеленые бисеринки виноградин, казавшиеся особенно маленькими на толстых разветвленных черенках будущей кисти.

Через полтора месяца ягоды нальются соком, станут медово-золотистыми и продолговатыми, как глаза коз. Если, конечно, не засуха и не град — виноград Могучего, извечный враг земного винограда. Через полтора месяца старший брат Избек, третий сын в семье, вернется домой, посвященный оружием, чтобы жениться, зачать первенца и снова уйти на войну. Если, конечно, не отправится на пир Могучего в первом же бою. Через полтора месяца самый младший брат, имени которого еще никто не знает, научится улыбаться в ответ на материнскую песню. Если, конечно…

Надо идти.

Мильям поднялась на ноги, скрытая за стеной винограда почти по плечи. Пригибаясь, добралась до конца полосы и осторожно выглянула из-за густого переплетения листьев и нежных зеленых усиков: свободна ли дорога в селение? Донышко кувшина с водой из источника Тайи — его нельзя поднимать высоко — оставило длинную борозду в пыли между лозами.

Вокруг их жилища, второго по счету с северного края селения, колыхалась толпа. Пестрая и неспокойная, женская. До Мильям донеслось облачко неразборчивых, возбужденных, визгливых голосов. Откинулся входной полог, выпуская кого-то наружу, и женщины сначала отступили, а затем снова нахлынули на подворок, как волны горной речки Терзы набегают на пороги…

Началось.

— А я точно говорю. Живот-то высокий был, из такого только девки родятся…

— Не приведи! Третья дочь в семье — проклятие Могучего.

— Да велико имя Его…

— …да неведомы замыслы. И Азмет-ван не успел к сроку…

— Должен прискакать. Не увидеть первым сына, не дать ему имени — прогневить Могучего.

— Если Азмет-ван сам еще не ушел пировать к Нему — сколько уж времени ни весточки…

— Девка будет, помяните слово мое!… Если вообще разродится.

Старая Захраб-ани всегда не любила мать. Да она никого не любила, кроме своих семи сыновей, один за другим ушедших на пир Могучего, — до того, как успели обзавестись потомством. И особенно ненавидела старика-мужа, который, чтобы не прервался род, пять лет назад взял себе молодую жену, так и не родившую ему даже девочки…

Мильям опасливо подступилась к толпе, прижимая к груди кувшин. Входить сейчас в жилище ей, второй дочери в семье, было нельзя. Но как же вода?.. Вода из источника Тайи… для матери…

— Давай сюда. Быстро!

Неизвестно откуда возникшая Адигюль не взяла — вырвала кувшин из ее рук. Несколько капель пролилось на истоптанную пыльную землю. Толпа расступилась, пропуская к жилищу тонкую фигурку сестры, чуть изогнувшуюся под тяжестью на плече. Кажется, никто и не заметил… Хотя старуха Захраб, конечно, видела. Она всегда примечала все, зоркая, как кривоклювая скопа.

Кто-то дернул Мильям за платье — сначала с одной, потом с другой стороны. Младшие братья, близнецы Асалан и Нузмет, прижались к ней, словно испуганные птенцы. Говорили, что мать очень тяжело рожала их, но Мильям тогда была совсем маленькая и ничего не помнила. Еще говорили, что из двух сыновей, одновременно вышедших из материнского чрева, одного Могучий обязательно забирает на свой пир при посвящении оружием. Наивысшее счастье для воина… но она все равно очень старалась не думать кого.

— А ну идите отсюда! Нечего вам тут делать, — прикрикнул на них старший брат Хас, пятый сын в семье, самый красивый, вспыльчивый и злой. Хаса Мильям боялась. И, конечно, даже не подумала спросить, что делает здесь он сам и что скажет потом мастер по оружию.

Она увела близнецов к ручью Азру, где в жару любили плескаться все ребятишки селения. Сейчас вода в ручье была еще совсем студеной, и Нузмет, бросившийся было купаться, тут же пулей выскочил обратно, не успели упасть поднятые им тучи брызг. Более осмотрительный Асалан остался на берегу и дразнился, приставив кушам растопыренные ладони. Малыши беспечны, они легко забывают тревогу и страх.

Подобрав под себя колени, Мильям села на гранитный камень у самой воды. Солнце, подарив тепло и свет селениям, садам и виноградникам, возвращалось в небо нестерпимыми для глаз отблесками с рябого зеркала Азру. Прищурилась, опустила ресницы.

Там, в жилище, сейчас полумрак, рассеиваемый только маленьким огоньком светильника, — солнцу нельзя видеть тайну рождения человека. В жилище пусто: кроме матери, находиться там разрешено лишь повивальной бабке Ийтаб-ани и двум ее помощницам.

И еще Адиполь. Первой дочери в семье, обученной говорить с Матерью Могучего, заступницей всех земных матерей. А кроме того, с силами, куда древнее и всесильнее и Могучего, и Его Матери. Силами, питающими источник Тайи и сотни других чудодейственных родников, камней, деревьев и трав. Темными и светлыми, ласковыми и страшными, простыми и коварными. Силами, на которых тысячу веков стоит великий Гау-Граз.

Адигюль. Тайному знанию ее учила бабушка, Дарима-ани, тоже первая дочь своих родителей. Улыбка Могучего. Мать — ее вторая дочь, и она уже сейчас побаивается Адигюль.

Адигюль может взять да и ослушаться матери или старших братьев, а иногда даже отца! Она может сама избрать себе жениха и, надо сказать, уже поглядывает по сторонам: вспомнить только щуплого Арваза, да и не его одного. За трапезой она получает свою миску сразу же вслед за Айдабеком, первым сыном в семье; впрочем, Айдабек уже больше года не возвращался с войны, и неизвестно, жив ли он до сих пор.

Ее платья — из самого тонкого узорчатого полотна, накидка окрашена соком марены, а чеканку на серебряном поясе можно рассматривать часами — когда Адигюль позволяет. Платья Мильям тоже красивые, потому что достались ей от сестры, но по этой же причине залатанные, штопанные, а накидка изношена настолько, что, глядя сквозь ткань, можно пересчитать виноградные кисти на лозе… Старшая дочь. И для семьи было бы лучше, если б она осталась, единственной.

Это сыновей должно быть много. Они ведь каждый день гибнут на границе.

…Когда на закате Мильям с младшими братьями вернулась к жилищу, толпа на подворке заметно поредела. Но — была. И это означало, что еще не кончилось.

— Не разродится, — уверенно высказалась Захраб.

— …да неведомы замыслы, — прошелестел голос какой-то другой женщины.

В наступающих сумерках Мильям ловила на себе взгляд за взглядом — жалостливые, горькие… обвиняющие?.. Казалось, что все смотрят на нее, на нее одну! — и, может быть, догадываются. В самом деле, не могли же они тогда не видеть…

Это она виновата. Она посмела омочить пальцы в воде источника Тайи. Прогневить силы, которые… это же еще хуже, чем если б разбился кувшин, и о чем она думала раньше?! Мильям взглянула на свои руки: темные, худые, все в цыпках. Насмешка Могучего… И мать, конечно, уйдет к Нему. Давить небесный виноград для пира убитых воинов, как назначено всем женщинам, умершим в родах. И солнце никогда не увидит ее ребенка.

Внезапно толпа вспенилась, закрутилась, как воды Терзы между подводными скалами. Весть пронеслась над головами, словно лесной пожар на склоне Изыр-Буза, когда огонь трещит по верхушками деревьев, не спускаясь вниз…

Отпустив подол платья сестры, рванулись вперед Нузмет и Асалан. Выступил из-за чьих-то спин Хас, неизвестно откуда возник и старший брат Сурген, четвертый сын в семье, который выше любого мужчины в селении, хоть еще и не посвящен оружием… Мильям осталась на месте. Больше всего на свете ей хотелось стать невидимкой, как это умеют делать серые ящерки, живущие в придорожных камнях.

И ей это удалось. Отец — большой, грозный, с пыльным ветром и запахом войны в крыльях косматой бурки — прошел через расступившуюся толпу, мимолетно коснувшись каждого из сыновей, но не заметив, ни на мгновение не поискав взглядом ее, Мильям.

Впрочем, если б она тоже выскочила ему навстречу, если бы загородила дорогу — ничего бы не изменилось.

Отец вошел в жилище.

Все, кто находился на подворке, разом стихли, даже старая Захраб. Сквозь тишину из темной, закрытой для всех глубины жилища донесся тихий, натужный стон. И еще один… и еще…

Мильям больно закусила губу. О Матерь Могучего, помоги!… Ты ведь и сама тоже…

Но Она не услышит. С Ней может говорить только первая дочь в семье. Чем она сейчас занимается там, в жилище, эта вертихвостка и задавака Адигюль?!!…

И тут раздался новый звук.

Тот самый.

И все выдохнули одним общим дыханием, и заговорили, загалдели, запричитали, и никто никого не слушал, и от этого общего бабского гула хотелось бежать, зажав уши, — если бы не главное, чего никто еще не знал и что крепчайшими путами удерживало всех на подворке.

Мильям встала, пробралась между чьими-то спинами почти к самому пологу жилища. Братья были уже здесь, и Хас со злобной силой ткнул ее локтем в бок. Мильям ничего не почувствовала.

Полог взметнулся в сторону и вверх. Отец шагнул вперед, и все умолкли.

— Могучий подарил мне восьмого сына. Имя ему — Абсалар.

Прижимая к себе край бурки, он пересек подворок и вышел на дорогу — туда, где ждал, мотая спутанной гривой, взмыленный конь, только что преодолевший кратчайший, а значит, самый трудный путь по горным тропам от границы к селению. Отец вспрыгнул в седло, и конь тронулся с места послушно и легко, и застучали копыта, и все быстрее, быстрее понесся всадник вдоль виноградников…

На его груди заливался истошным воплем новый защитник Гау-Граза.

— Смотри.

Ахсаб сложила вместе ладони и накрыла маленьким жилищем пеструю волосатую гусеницу. Гусенице не понравилось, и она попыталась выползти из-под маленьких пальцев с обкусанными ногтями, но Ахсаб не пустила, плотнее прижав руки к земле. И зашептала, забормотала что-то: как ни старалась Мильям, ей не удалось разобрать ни единого слова.

Лицо Ахсаб стало странным — как если бы она спала с открытыми глазами и смотрела очень интересный, но никому больше не видимый сон. Четыре черные косички — тоненькие, не то что у Мильям, — размеренно покачивались из стороны в сторону.

Вдруг она тихонько вскрикнула и убрала руки.

На земле, беспомощно трепеща крыльями, сидела большая красивая бабочка. Мильям восхищенно выдохнула. Ахсаб отряхнула с ладоней чуть-чуть пыльцы:

— Вот.

— А она умеет летать?

— Не знаю. Научится, наверное.

Мильям протянула бабочке указательный палец. Та щекотнула ее усиками и доверчиво перебралась на него, некрепко уцепившись дрожащими ножками. Мильям поднялась с корточек, вытянула руку вперед: бабочка вцепилась в палец крепче. С ее желтых крыльев испуганно смотрели голубые и красные глаза с черными каемками.

— Посади на дерево, — посоветовала Ахсаб. — Она тебя боится.

Бабочка очень не хотела покидать палец Мильям, но в конце концов ее удалось стряхнуть на толстую ветку яблони, усыпанную новорожденными зелеными плодами. Там она сложила крылья, отчаянно стараясь казаться неприметной. Вокруг удивленно порхали мелкие и неказистые яблоневые плодожорки.

Мильям сглотнула. Спрашивать было нельзя, она знала, — но хотелось настолько остро, до дрожи и холода в груди, что вырвалось само собой:

— Как… ты это делаешь?

Ахсаб искоса глянула на нее прищуренными глазами. Так, будто была на две головы выше ростом:

— Тебе-то зачем?

Если б в ее голосе было хоть чуть-чуть меньше гордости и презрения, Мильям бы стерпела. Есть зима и лето, горы и виноградники, овцы и козы, мужчины и женщины, первые и вторые дочери в семьях. Так устроен мир, и глупец тот, кто захочет, чтобы виноград вызревал зимой, а женщины уходили на войну. Но эти уничижительные искорки в глазах Ахсаб… сокрушительное, словно лавина с вершины Ала-Вана, превосходство в ее словах…

Мильям ничего не ответила. Молча, сжав зубы и тоже сузив глаза так, что весь мир превратился в одну расплывчатую щель, кинулась вперед и вцепилась обеими руками в тонкие, как голые осенние лозы, скользкие от масла косички.

…Разошлись, тяжело сопя и осипшими голосами выкрикивая друг другу оскорбления, уже бесполезные, обкатанные, будто камешки со дна ручья Азру. Жидкие волосы Ахсаб черными перьями торчали во все стороны, под глазом наплывал синяк, платье было разодрано от ворота и почти до пупа, а накидка втоптана в пыль. Мильям удовлетворенно перевела дыхание. Правда, ее косы и одежда тоже пострадали, а щека, судя по всему, расцарапана до крови. Но это ничего, заживет… жалко только накидки, ветхая ткань которой трепетала на ветру лентами-лепестками…

И тут раздался смех. Издевательский, звонкий, двойной.

Смеялись Нузмет и Асалан. Смеялись самозабвенно, раскачиваясь и держась за животы, и каждый казался отражением другого в гладкой воде высокогорного озера Гюль-Баз. На мгновение умолкли, потом переглянулись и расхохотались с новой силой. Действительно, что может быть смешнее, чем подравшиеся неизвестно из-за чего старшие девчонки?

Тыльной стороной ладони Мильям вытерла саднящую щеку, посмотрела. Правда в кровь. Отыскала взглядом глаза Ахсаб и с восторгом заметила в них тень испуга. Самое время налететь снова, безжалостно, как скальный сапсан нападает на бурую крысу…

Но близнецы явно пришли не просто так. Во всяком случае, уходить они, похоже, не собирались.

— Чего вам? — зло бросила Мильям.

— Мать зовет тебя, — не без насмешки сообщил Асалан.

— Сурген уходит на посвящение оружием, — добавил Нузмет.

— Сурген? — удивленно переспросила она.

Высоченный Сурген — его всегда можно попросить достать мяч. застрявший в ветвях яблони. К нему так здорово забраться на плечи, когда в селение приходят актеры и толпа окружает их плотным кольцом. Веселый и добрый, не то что Хас… Но Сурген еще не вошел в возраст! Мать всегда напоминает об этом подружкам Адигюль, так и норовящим повиснуть на его широкой груди…

— Ну да. Чтоб отцу два раза не ездить, — по-взрослому пояснил Асалан.

Мильям кивнула. Да, конечно… Мужчина возвращается домой с войны в трех случаях: чтобы зачать сына, чтобы дать сыну имя и чтобы взять сына с собой. Путь от границы не близок и труден, и обычно какие-нибудь две вещи мужчины совмещают… А Сурген и без того вырос и возмужал гораздо раньше срока.

Подтянула шаровары, оправила платье: придется подлатать на плече, а вот что делать с накидкой?… Впрочем, не важно. Вряд ли кто-то заметит ее — не только накидку, но и саму Мильям, — на многолюдном празднестве, где соберутся гости со всех окрестных селений. Всего лишь вторую дочь Азмет-вана, уводящего на посвящение оружием своего четвертого сына.

Ахсаб уже сообразила, что продолжения драки не будет. Подняла с земли и вытряхнула накидку, затем предусмотрительно отступила на несколько шагов назад и закричала:

— А еще я умею превращать камешки в цветы! И разговаривать с птицами! И очищать источники! И вызывать духа лунной травы! И лечить кашель! И…

Но Мильям твердо решила ничего не слышать.

— …а что говорить? Отсиживаются в своих стеклянных укреплениях, жабье отродье. И прямо оттуда расстреливают все наши атаки.

— Глобалы всегда были трусами. В мое время за одну смердящую шкуру приходилось положить трех-четырех воинов, не меньше.

— Ты будешь мне рассказывать, Асур! Да в тот день, когда я выехал, двенадцать наших… И ни единого глобала мы не достали. Ни единого, понимаешь?! Они же не высовываются, змеиный выплод, а стекло ихнее ни автомат не берет, ни базука…

— А из гранатомета?

— Не знаю. Теперь на всей границе остался только один, на заставе Зограб-вана. Приграничные, рыбья слизь, задрали цены, как юбку у шлюхи.

— А если попробовать…

Одноногий Асур-ван, мастер по оружию, обучал военному делу мальчиков четырех окрестных селений. И, как показалось Мильям, его единственного в собравшейся на празднество толпе — большей частью женщины, старики и юноши, еще не вошедшие в возраст, — отец считал равным себе. Потому, едва произнеся первый тост за сына, постарался неприметно отойти от накрытых циновок, пестрыми зигзагами протянувшихся вдоль плетеной изгороди.

Монотонно бренчали струны, отзываясь на редкие ритмичные удары бубна. Посреди подворка, слегка касаясь друг друга спинами, танцевали четыре девушки с прозрачными покрывалами на вытянутых руках. В воздухе, почти заглушая музыку, стоял обычный многоголосый гомон. А в широкой тени платана негромко беседовали двое мужчин, которые кое-что знали о войне.

Мильям не собиралась подслушивать — просто ее оттерли от циновки, и хорошо, что с большим куском сырной лепешки в руках. Ни Асур-ван, ни отец не замечали съежившуюся в комочек девчонку — хоть иногда и скользили равнодушными взглядами над ее головой. И она украдкой рассматривала отца: профиль хищной птицы, треугольник жгуче-черного глаза, резкая белая прядь в усах… За те три дня, что он провел дома, Мильям услышала от него лишь одно слово, обращенное именно к ней, и слово это было «вон».

— А тротил? И сразу же ударить по всем направлениям. Проверенный способ, Азмет. Глобалы легко впадают в панику.

— Не проходит. Эту тактику они давно раскусили.

— Значит, надо видоизменить. Но суть-то остается та же, ты ведь не станешь говорить, что они больше не боятся смерти…

Отец расхохотался — так страшно, что Мильям мгновенно отвела взгляд. И чуть-чуть отодвинулась в сторону: теперь в просвет между чьими-то колышущимися спинами ей был хорошо виден Сурген.

Он держался очень прямо и потому даже сидя был на полторы головы выше всех вокруг — даже если не считать вороной папахи, гордо взмывшей над его сведенными к переносице бровями. Такой серьезный и, такой красивый: алый башлык переливается золотой нитью, серебряные трубочки газырей сверкают на черном сукне бешмета. На поясе настолько тонкая и причудливая чеканка, что Адигюль, которая уже успела придвинуться чуть ли не на место отца — по левую руку от брата, — спрятала под накидкой свой, топорный и тусклый. А как изукрашены прикрепленные к поясу ножны кинжала, пистолет с длинным дулом и отделанная серебром пороховница!… Мать, сидевшая справа от Сургена с маленьким Абсаларом на руках, не сводила восхищенных глаз со своего взрослого, нарядного, готового к войне четвертого сына.

Вот только Сургену недолго ходить в этой богатой одежде — на границе, рассказывала когда-то Ахсаб, все воины сразу переодеваются в купленный у приграничных пятнистый и уродливый… как его… камуфляж.

Впрочем, Мильям и сама это знала. Именно в камуфляже, грязном и заскорузлом от крови, прошлым летом привезли домой старшего брата Харсуна, второго сына в семье. Вон сидит у крайней циновки его вдова, успевшая стать матерью двоих сыновей. Пройдет еще год, и ее, возможно, кто-нибудь снова возьмет в жены. Может быть, даже Сурген, уже посвященный оружием… может.

— …слишком молод. И, скажу честно, он не был у меня самым способным учеником, Азмет. Я бы на твоем месте подождал, пока парень войдет в возраст.

— Ты не представляешь, что сейчас творится на границе, Асур. Я не могу так часто отлучаться, я — командир. И у меня каждый ствол на счету.

— Но…

— Сурген — мой сын. Он не может не стать хорошим воином.

Слова отца разнеслись по всему подворку, отчетливо прозвучав в тишине. В тишине?… Мильям поднялась и привстала на цыпочки. Действительно: музыканты прекратили игру, юные танцовщицы сложили покрывала и присели в рядок у циновки, а многоголосая толпа, прошелестев напоследок тихим шепотом, словно угасающий ветер в винограднике, умолкла, приготовившись слушать.

И Мильям, восторженно затаив дыхание, приготовилась тоже.

Он долго устраивался посреди подворка, кряхтя, что-то бормоча себе под нос и покрикивая на мальчика, который так и этак укладывал для господина мохнатую кошму. Потом старик битый час настраивал струны, низко склоняясь к ним глуховатым ухом. Но все давно к этому привыкли. И готовы были ждать сколько угодно, когда он начнет говорить.

Сам Каралар-ван. Сказитель, чья слава разнеслась по всему Гау-Гразу.

— …И снова пришли чужие воины, и лилась кровь, и горели селения, и плакали женщины. А правители широких равнин вновь и вновь клялись своими ложными богами, будто хотят мира и любви. Мира, в каком живут владыки с рабами, любви, какой ван предается со шлюхой. Так повелось от века, люди широких равнин всегда мнили себя господами. Их лживые речи и кровавые клинки от века были направлены в одну цель — свободу великого Гау-Граза.

И был день, подобный ночи, и была буря, подобная огню, и взметнулась земля, и наши древние горы сошли с мест и шагнули навстречу чужакам. Восемь дней и восемь ночей земля спорила с небом, раскаленные камни и мутные потоки без жалости настигали пришельцев, а тайная долина Варну подножия отца гор Ала-Вана, за тройною спиной неприступного Кири-Гава, хранила детей Гау-Граза.

И был девятый день, и сказал Могучий устами славного Тизрит-вана: это наша земля. В силах вольного народа сделать так, чтобы нога чужеземца вовек не осквернила границы Гау-Граза. Наши древние горы помогут нам нести стражу, а наши женщины родят нам больше сыновей, чем возьмет война. И ответили славные ваны: да будет так! И стеною встали вдоль границы, и сыновья, вошедшие в возраст, встали с ними, готовые принять посвящение оружием.

И была битва…

Предание о славном Тизрит-ване, вечной войне и священной свободе Гау-Граза всегда произносилось в день проводов юноши на посвящение оружием. Мильям слышала его во второй раз. Когда уходил старший брат Айдабек, она еще не родилась, проводов Харсуна не помнила — была совсем маленькой… Но прошло всего девять месяцев с тех пор, как на войну отправился третий сын в семье, Избек, — тогда же, должно быть, был зачат восьмой, Абсалар. Для которого Каралар-ван тоже когда-нибудь произнесет это предание…

Мильям не сомневалась, что Каралар-ван также вечен, как его легенды.

Он закончил, напоследок несколько раз перебрав струны. Мальчик уже держал наготове глиняную пиалу кумыса — сказитель никогда не пил вина. Восхищенная тишина постепенно наполнялась звуками: поначалу негромкие, они стремительно набирали силу, будто селевой поток из урочища на склоне Кур-Байги.

И вдруг разом оборвались. Потому что отец, славный воин Азмет-ван — это о нем, о нем тоже только что говорил сказитель! — просто обвел толпу повелительным взглядом.

Он уже сидел на своем месте у циновки, по левую руку от Сургена. Пришло время последнего обряда, совершаемого перед тем, как оба воина отправятся в дорогу.

С еле слышным мягким звуком откинулся полог жилища. В проеме показалась Адигюль. Она успела переодеться в темно-лиловое платье без пояса, закуталась в длинную, шитую золотом накидку. На вытянутых руках — отдыхающими змейками поблескивали от локтей до запястий бесчисленные браслеты — первая дочь в семье несла серебряную чашу с золотым ободом, в который были вкраплены четыре пурпурных сверкающих камня.

Адигюль остановилась перед отцом и братом, опустилась на колени и протянула мужчинам чашу. Отец наклонился и, не касаясь чаши руками, сделал один длинный глоток. Затем отпил Сурген.

Воды из источника Тайи.

И еще по баклаге с этой водой каждый из них возьмет с собой на войну. А ведь вода — та самая… которую набирала она, Мильям. Тихонько улыбнулась, закрывшись краем накидки.

…Небо над селением стало совсем черным. На круглой, как яйцо, вершине Седу лежала луна, похожая на сырную лепешку. Затем два круга разъединились, пропустив между собой тоненькую полоску ночи.

Давно ушел Каралар-ван — он нигде не задерживался надолго, дорожа славой редкого и желанного гостя. Покинули подворок музыканты и танцовщицы, разошлись гости из соседних селений, да и местные потихоньку разбредались по своим жилищам; время от времени кто-то спотыкался о циновку, опрокидывая, а то и разбивая в черепки пустую миску или кувшин. В воздухе стоял вечерний стрекот сверчков и кузнечиков.

Но некоторые остались: темные, а потому большей частью неузнаваемые фигуры в лунном полумраке. Мильям заметила, как невысокий щуплый юноша — Арваз? — подошел со спины к Адигюль и обнял ее за плечи. Сестра предостерегающе подняла палец: молчи!.. слушай… сейчас!..

Навострила уши, вытянула вперед черепашью шею старая Захраб-ани.

Всплакнул ребенок, наверное, Абсалар, — и тут же умолк с хлебной соской, а может, и с материнской грудью во рту.

Мильям прислушивалась настолько пристально, что ночь казалась ей наполненной целой лавиной шумов, звонов, шепотов, шелестов… Нет, еще неслышно. Но уже скоро… как только они въедут на перевал Кену на вершине Изыр-Буза… так всегда бывает, и нельзя пропустить…

Вот.

Звук раздался так отчетливо, словно это здесь, сразу за плетеной изгородью, простучали копыта двух коней, унося Сургена и отца на древнюю вечную войну Гау-Граза.

— А мне не очень понравилось, — сказала Ахсаб. — Я не люблю про битву. Я люблю про Тизрит-вана и прекрасную Галибу. И про волшебницу Мейну.

— Я тоже люблю про Мейну, — вздохнула Мильям. — Но это же только на свадьбах…

Солнце уже припекало, будто в самом разгаре лета, и девочки перебрались в тень. На ярко-синем небе нестерпимо сверкала снежная вершина Ала-Вана, а остальные горы уже сдались, сбросили белые накидки. Мильям подумала и последовала их примеру — а что, жарко же! Да и кто увидит здесь их с Ахсаб?… Все заняты повседневной работой теплого времени года. Ей самой сегодня надо еще сбить масло, испечь лепешки, обобрать зеленых гусениц с виноградных листьев…

— А у вас скоро и будет свадьба, — сообщила Ахсаб.

— У нас?

Жалко, что вырвалось: мгновением позже Мильям сообразила, что Ахсаб имеет в виду Избека — до его возвращения остался месяц с небольшим. Но еще неизвестно, из какого селения он возьмет себе жену, а ведь основные празднества проходят в невестином доме.

И потом… но отец ничего не говорил об Избеке. А сказал бы.

— Ваша Адигюль выходит замуж. Ты не знала? А моя мать уже готовит жениховы дары.

— Твоя мать?!

Ахсаб снисходительно рассмеялась:

— У них давным-давно договорено. Еще до того, как мой брат Мухатбек ушел на посвящение оружием. Он вот-вот вернется и сразу пошлет дары. — Она мечтательно вздохнула. — Ты б видела, Мильям, какие там покрывала…

— А…

— Ты про Арваза? Да ну его, просто твоя сестра решила повеселиться перед свадьбой. Адигюль обещалась Мухатбеку. На проводах она подала ему воду из источника Тайи, вместо меня, представляешь?! А это значит — на жизнь и на смерть.

— На смерть… — неслышно повторила Мильям.

Последние слова Ахсаб почему-то поразили ее гораздо больше, чем новость о скором замужестве Адигюль. О воинах не говорят — смерть. Умирают женщины, старики, маленькие дети… и еще трусливые глобалы — они, как известно, зубами цепляются за свои смердящие шкуры. Воины Гау-Граза уходят к Могучему, который ждет их на пиру и рад каждому гостю. Но почему же так больно — когда уходят?!.

Она почти не помнила Харсуна, чье тело привезли в селение прошлым летом. Совсем не знала Айдабека — впрочем, его еще никто не видел убитым. Но Сурген…

Лучше не думать.

— Это только так говорится — на смерть, — пояснила Ахсаб. — Ну, заклинание. А Мухатбек точно вернется. Твоя сестра его держит, понимаешь?

Ее лицо вдруг стало загадочным — почти как вчера утром, когда они подрались из-за бабочки. Мильям сама пришла мириться: Ахсаб же не виновата, что родилась первой дочерью в семье. Само собой, она гордится своим тайным знанием. Так устроен мир, и устроен он справедливо… Справедливо!..

Это она, Мильям, словно неточная линия в чеканке, портит правильность и гармонию мира. Ну почему ей так хочется знать то, чего не позволено от рождения? Почему она все время думает об извечных, предопределенных вещах так, будто их возможно изменить?! И даже будто она… могла бы…

— Как держит?

Прикусила язык. Но Ахсаб сегодня не была настроена задаваться, свято храня древние тайны. Наоборот, ей самой не терпелось поделиться, похвастаться, рассказать:

— За шнурок. Из его и своих волос, с нитью из черной овцы и, кажется, еще с какой-то травой… я знаю, только забыла. Главное, конечно, чтобы он пролежал ночь в новолуние под Сокольим камнем и чтобы обязательно дождь, ну и заклинание… А потом разрезают напополам. И он точно вернется… тот, у кого половинка.

— Правда? А если глобалы его…

Ахсаб пожала плечами:

— Можно, конечно, еще попросить Матерь Могучего, чтоб оберегала… но за шнурок вернее.

Мильям прикусила губу. Над вершиной Ала-Вана мохнатая туча, похожая на овечью шкуру, закрыла солнце, и оно выпустило между завитками небесной шерсти сноп ярких горячих стрел.

Значит, любой воин может остаться в живых, не уйти на пир Могучего, не пропасть без вести, не вернуться домой трупом в заскорузлом камуфляже. Если только этого захочет девушка, которая…

Первая дочь в семье.

— Ты чего?

Мильям вздрогнула:

— Я пойду, Ахсаб. Поздно уже. Лепешки… и гусениц надо обобрать с винограда…

Она старалась идти медленно — пока Ахсаб могла ее видеть. Потом прибавила шагу, сорвалась, побежала, все быстрее, быстрее… Сурген. Его точно убьют в первом же бою, он же такой высокий и широкоплечий, в него так удобно стрелять. А вертихвостка Адигюль тем временем держит за половинку шнурка какого-то Мухатбека, о котором, наверное, и думать забыла, тискаясь на виноградниках с недоростком Арвазом… И ничего нельзя поделать. Так устроен мир. Справедливо…

Тяжело переводя дыхание, остановилась под яблоней. Той самой, где вчера они с Ахсаб… В траве что-то желтело, и Мильям опустилась на корточки.

Внизу под яблоневой веткой лежала мертвая бабочка. Черные муравьи уже облепили ее со всех сторон, деловито отгрызая ножки и крылья.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

— Привет.

— Ничего себе!

В дверном проеме стоял Винс. Шагнул вперед, и створки сомкнулись за его спиной. Вот это явление!

— Я… в общем… — выдавил кривую улыбочку. — У меня дело, Юсь.

Видок у него был еще более дурацкий, чем обычно: волосы будто прошли ионное отбеливание, а физиономия ярко-малиновая, как фрутолинный десерт, даже конопушек не видно. И того же цвета тощая шея, торчащая из широкого ворота белого комба. Ну, это все я еще стерпела, но при взгляде на уши, просвечивающие рубином, не выдержала — молча захихикала прямо ему в лицо.

— …к твоему брату.

— Его нет. — Я отчаянно боролась с настоящим, в полный голос, хохотом. — Слушай, а связить перед тем, как приходишь, тебя не учили? Или связилка глючит?

— Нет… то есть я…

— Чтобы застать Роба дома, надо связить как минимум недели две подряд. — Понемногу я справилась с собой и теперь читала мораль с очень даже умным видом. — И то если повезет. Так что…

Дверь за Винсовой спиной приоткрыла деликатную щель: я разглядела в шлюзе кусочек его капсулы, безумно дорогой и стильной во всем, кроме владельца. Воспринимать намек он и не думал. Разве что втянул шею в плечи и стал ниже меня не на полголовы, как всегда, а на все три четверти. И еще помялся на худющих ногах — может быть, приспичило в туалет.

— Я хотел сначала поговорить с тобой, Юсь. Я ведь твоего брата… ну, почти не знаю.

Мог бы сказать правду — «боюсь». Я бы поняла. Роба все боятся.

И какое у Винса может быть к нему дело? Становилось интересно, однако давать слабину, выказывая любопытство, я не собиралась.

— Воспитанные люди все равно связят. Откуда ты знал, что я дома? Я как раз собиралась улетать, между прочим.

— У меня же твой маячок.

— А-а.

Фатальные ошибки молодости. Давным-давно, на празднике Открытого социума — ну, когда шестилеток с помпой выпускают из группы социализации интегрироваться во взрослую жизнь, — кто-то придумал этот маразм, распространившийся среди нас со скоростью хорошего вируса в сети. Обмениваться ДНК-маячками. Дружба навек и так далее — и куда только Наставница смотрела, не говоря уже о родителях?!

Для начала мы, конечно, обменялись с Далькой, что в принципе неплохо, в жизни пригодилось. А потом выскочило шило в одном месте: все ж меняются дальше, а я?! Вот тут-то и подрулил этот конопатый чудик… А теперь расплачивайся всю жизнь. В которой он то и дело возникает, и, как правило, в самое неподходящее время.

Между прочим, по закону код маячка имеют право знать, кроме близких родственников, только розыскные программы органов Глобальной безопасности. А у военных еще командир отряда; я мысленно примерила на Винса камуфляжный комб и опять повеселела.

— Ладно, проходи. Вон та скользилка для гостей.

Он кивнул и поднял ногу так неуклюже, словно никогда в жизни не вставал на скользилку. Чудо в белых перьях.

— Почему ты такой красный? — спросила я, когда мы домчались до моей комнаты.

Винс ответил не сразу. По правде говоря, на данный момент он и особенно красным-то не был: веснушки отчетливо проступили на позеленевших щеках. Еще пару поворотов, и точно не выдержал бы моего темпа, бедненький. А я знаете как натренировалась в детстве на скользилках?… Ого-го!

— Сгорел, — наконец выдавил он. — На море. Я всегда сгораю, даже при непрямых лучах, через все светофильтры. Кожа такая.

— На море слетал? — отозвалась я очень равнодушно. — Мы с предками тоже когда-то были. Скукотища там.

Он уже пришел в себя после наших гонок, опять покраснел и горячо со мной не согласился:

— Что ты, Юста! Море никогда не надоедает. Знаешь, я каждый год месяца за три начинаю дни считать… глупо, конечно. Но море…

— Каждый год?!. Ты…

И моему болтливому языку тут же как следует досталось — от обеих челюстей. Тоже мне новость. Всем известно: у некоторых социальных категорий неограниченный доступ к экодосугу, хотя считается, будто лото-выборка в равной степени охватывает… ну и далее по тексту. А то, что мама Винса — крутая шишка в Экологическом ведомстве, Далька еще когда пыталась мне внушить…

Ну и по фиг, где он там отдыхает.

Я отступила в глубь комнаты и с размаху повалилась на кровать. Надо сказать, кровать у меня с недавних пор — супер. Когда заходишь в комнату, ее почти не видно, но как только активизируешь дизайнерскую программу… в общем, сексодром что надо, на вид вдвое шире и длиннее, чем на самом деле. Но главная фишка не в этом. От контакта запускаются все четыре стены: раньше там обитали Воспиталька и разные медведи-ежики, а теперь я закачала новейшую версию «Камасутры». Короче, впечатляет.

Винс уж точно впечатлился. Зря мне казалось, что это раньше он был красный.

Но окончательно его добила рекламная вставка (без нее эротические программы не скачиваются, даже с пиратских серверов): «Генная контрацепция — оберег вашей любви. Гарантия — 99,9(9)%». На фоне танцующих сперматозоидов.

— Что это? — пролепетал он.

— Суровая правда жизни. — Я резко вскочила с кровати, и стены выкинули нейтральный стереоорнамент. — Ноль целых ноль один в периоде процента. Тайна моего рождения. Всегда полезно помнить.

Кадык на Винсовой шее судорожно дернулся. Пожалуй, с мальчика на сегодня хватит. Интересно, он когда-нибудь целовался?… Вряд ли.

— Ну, что там у тебя? В смысле, к Робу. Да ты не бойся, садись.

Надо было видеть, с какой обреченной физиономией он опустился на краешек кровати — больше в моей комнате сидеть не на чем, все продумано. А коснувшись задницей ворсистого покрытия, чуть не подпрыгнул, словно сел на животное ежика из лесной экосистемы. Хотя «Камасутру» я, разумеется, уже отключила.

Не знаю, почему я его все время мучаю. Прикольно, вот и все.

— Но ты клянешься, что никому?…

Я пожала плечами:

— Слушай, ты же сам ко мне пришел. Обратиться прямо к Робу тебе, видите ли, слабо…

— Не слабо. Просто…

— Да поняла, поняла. Не знаешь, как найти правильный подход. Но это твои проблемы, Винс! Я и так отменила важную встречу, а теперь ты сидишь тут и уже сорок минут пытаешься развести меня на какую-то идиотскую клятву. Или говори, или всего хорошего.

Насчет важной встречи я, конечно, загнула: договаривались с Далькой пойти в одно заведение, где, она говорит, новая потрясная виртуалка по взаимоотношению полов, — лично я не вижу, в чем кайф, там обычно тусуются одни задохлики вроде Винса. Так что пусть идет сама, я даже рада. Но это дурацкое «никому-никому»… как маленький, честное слово! И не скажешь, что вот-вот пятнадцать стукнет, даже на неделю раньше, чем мне.

— Юсь… — протянул совсем уж жалобно. — Просто это не моя… ну, не только моя тайна. Если ты кому-нибудь скажешь, то подведешь очень хороших людей… поклянись, Юста, я тебя очень прошу!…

Честное слово, он меня достал! Я возвела глаза к потолку — на верхнем мониторе все еще извивались в эконом-режиме бледные камасутровцы, жаль, что Винс не видел, — и, чувствуя себя полной дурой, сказала:

— Клянусь.

Он расплылся в блаженнейшей улыбке; казалось, что даже рубиновые уши улыбались, слегка шевелясь над белыми волосами.

— Ну вот видишь! Я всегда знал, что тебе можно доверять.

Как будто я уже успела не выдать его тайну под страшными пытками. Вздохнула:

— Поехали.

Винса, конечно, тут же переклинило; однако он героически преодолел зажим, несколько раз сглотнул, запасся впрок воздухом и заговорил:

— Это касается моей практики по первичной специализации… кафедра сравнительной истории и этнографии доглобальных народов, я ведь тебе рассказывал?

— Рассказывал. Самая бесперспективная из всех возможных. Ну и?…

— Нет, почему… Ты просто не знаешь Ингара, то есть доктора Валара, он мой руководитель… я вас познакомлю, честно! Собственно, это его проект. Ингар начал над ним работать еще тогда, когда мы с тобой в группу социализации ходили. Проблема в том, что начальство очень косо смотрит на исследования в этом направлении. Прямо не запрещают, конечно, но… ты понимаешь: «несвоевременно, нецелесообразно, риск во много раз превышает потенциальную научную ценность результатов» и все такое. Финансирование, само собой, ноль, плюс Ингару постоянно подбрасывают всякую левую нагрузку — например, практикантов вроде меня…

— Его проблемы. Хотя сочувствую.

— Да нет, я как раз… — Сбить Винса с потока умных мыслей легче легкого; никогда не упускаю случая. — Я даже… ну ладно. Так вот. На сегодня Ингар все-таки подготовил потрясающую теоретическую базу, ну и материальную кое-какую… Словом, он уже готов приступить к полевым исследованиям. Есть люди, которые добровольно согласились войти в состав экспедиции. — Тут он просиял, как новенький СД-ром. — Но…в общем, ради чего я и решил к тебе обратиться. То есть к твоему брату.

— Стоп-стоп-стоп. — Я замахала руками. — Так не пойдет. Какие исследования? Что за экспедиция? Конкретно.

Он замялся:

— Юста… Это не совсем легально, и…

— Я же поклялась.

Можете себе представить, как я ухохатывалась — в душе. На физиономии же ухитрялась сохранять совершенно трагическое, похоронное выражение. Если честно, я давно уже догадалась. История доглобальных народов, тоже мне. И этнография. И мой дорогой братец в придачу.

Негромкий голос Винса съехал до оглушительного шепота:

— Экспедиция на Гауграз.

Я выдержала паузу. А потом спокойно сказала:

— Ты дурак, Винс. И твой Ингар дурак.

За Ингара он заметно обиделся.

— Я же говорил: финансирование — ноль.

— Тогда забудь.

— Но я думал…

— И не думай. Меньше чем за три сотни Роб даже из виртуалки в баре не вылезет. А насчет всяких… любителей острых ощущений у него твердая такса: пять. Если еще не поднял, я в его дела не особенно въезжаю.

Вот теперь на Винса действительно было жалко смотреть. Малиновые щеки поблескивали капельками пота, волосы на висках слиплись, а белый комб аж прилип к телу, обрисовывая далеко не ту мужскую грудь, какую стоило бы обрисовывать. Взмокший, несчастный, он глядел на меня умоляющими глазами побитой собаки (есть такое животное в приграничной экосистеме). Но что поделать?… Я сказала ему чистую правду.

— Просто… Мы же все — теоретики, Юсь. Нас могут подстрелить еще на границе, и неизвестно, с какой стороны скорее. Экспедиции необходим проводник. Такой человек, как… Робни.

— Ищите деньги. Видишь ли, за светлые идеи он не работает. Кофе хочешь?

Вообще-то не понимаю, почему принято предлагать гостям такую гадость. Лично я спокойно обхожусь обычным энергиком, он по крайней мере вкусный, хоть и не разливается по красивым дымящимся чашечкам. Но Винс — именно тот случай, когда можно побыть светской дамой. Не составляя ему компании, разумеется.

Он поднялся, снова нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

— Кофе… ну…, а у вас натуральный?

Надо же! Вот уж не думала, что он из тех чудиков, которые мало того что добровольно и с готовностью это пьют, но еще и различают по степени натуральности и даже по сортам. Но между прочим — я в свое время специально наблюдала, — так называемые ценители кофе в момент, когда горячая горечь попадает им в рот, все равно морщатся. Вот так-то.

— Натуральный, — заверила я. — Есть еще гаугразский чай, но не советую — вставляет не по-детски. И Роб злится, если берут без спросу.

Винс топтался на месте, изображая ярко-красным лбом напряженную мыслительную деятельность. «Пить или не пить — вот в чем вопрос»; я тихонько угорала со смеху. Честное слово, только ради возможности так потрясающе поприкалываться стоит иногда его терпеть.

— Спасибо, я, наверное, пойду, — наконец выдавил он. — Юсь, он все-таки твой брат. Поговори с ним, пожалуйста!

Я усмехнулась:

— Ладно, попробую сбить с полсотни. Кстати, имей в виду: по пять — это за каждого. Пусть твой руководитель подумает, на кого можно безболезненно сократить вашу экспедицию.

Самое смешное, что он не понял намека.

— Хорошо, я ему скажу, только… Знаешь что, Юсь? — Винсовы глаза заблестели. — А ты приходи к нам на кафедру! Раз уж я все равно тебе рассказал… И познакомишься с Ин… с доктором Валаром. Завтра в шесть тридцать встретимся на квадрате, договорились?

Винс уже встал на скользилку и сделал героическое лицо, готовясь к новым гонкам. И, надо сказать, у меня и в мыслях не было лишать его этого удовольствия. Так что еще неизвестно, что я имела в виду, утвердительно кивая. Может быть, «поехали».

…Он ушел, и сразу стало скучно. Связить Дальке было уже поздно, да не очень-то и хотелось. А других планов на сегодня я не разработала. Может, «смертовиков» погонять?… На днях вышла последняя обновленная версия, только вчера скачала. Однако особого желания я в себе опять-таки не обнаружила.

Вот в такие минуты и подползают пораженческие настроения на тему «мама была права». Имеется в виду та эпопея с первичной специализацией — когда предки на ушах стояли, доказывая, что нельзя терять год, что я безнадежно отстану от сверстников, выпаду из социума, морально разложусь и т.д… и т.п. Разумеется, существует же стандартная схема развития личности: группа социализации — начальная школа — колледж — первичная специализация — профессиональный колледж — университет… Шаг в сторону считать побегом и стрелять на поражение. Страшилка для правильных детишек вроде Винса.

А я хочу жить так, как сама считаю нужным. Без Наставниц и Лекторин; слава богу, мне уже не положена по возрасту Воспиталька. И тем более не подчиняться каким-то людям, всяким там «доктор-валарам». Говорите, так не бывает? Бывает, просто мало кто пробует. Вот Роб же смог! Ему никто не указывает, чем в какой момент заниматься.

И я смогла. Я — свободный человек, а не «личность, интегрированная в социум». Да!…

Включила персонал и попробовала засечь маячок Роба. Просто так. И тут же по монитору цветной пылью осыпались пиктограммы и символы, пришлось перегружать. Сама виновата: Роб еще до отряда умел блокироваться так, что не только ни фига не засечешь, но можно запросто угробить всю систему, а теперь и подавно. И правильно. Я сама ненавижу этот маячок, только ж от моего братца никак не добьешься нужной программы…

Сейчас он, конечно, попросту заседает в каком-нибудь баре. Где виртуалка по той же теме, что и стены в моей комнате, а в смежных помещениях за отдельную плату можно поиметь то же самое в реале. Но в реале, насколько я знаю, Роб здесь не заказывает. Считает, что приграничные бордели лучше.

И ничего, что его нет дома уже вторую неделю. Если бы он вышел, я бы знала. Он всегда говорит мне, когда выходит. Мне одной.

Вспомнила Винса с его экспедицией и вслух засмеялась. Знал бы он, сколько подъезжает к Робу таких вот «исследователей Гауграза»! Мало кто прямо признается, что хочет подзаработать на продаже оружия или контрабанде сырья и артефактов. Как правило, у всех его клиентов исключительно высокие благородные цели. Вплоть до установления мира со смертовиками… короче, обхохочешься.

Стоп.

Прислушалась. Нет, разумеется, шлюзовая система при входе у нас, как и везде, работает бесшумно. И я всегда в таких случаях сначала решаю, что показалось… чаще всего так оно и есть.

Одним прыжком вскочила на скользилку. Сразу, без разгона, врубила седьмую скорость и помчалась по коридору.

— Роб!!!.. Привет.

— Юська, уйди… Ну тебя на фиг, башка раскалывается…

Винса я увидела издалека — вообще-то на институтском квадрате толчется масса народу, но мало кто при этом подпрыгивает и машет руками над головой. Похоже, он не рассчитывал особенно, что я приду. Кстати, главным образом поэтому я и пришла.

Подскользил навстречу. По идее, полагалось со мной поздороваться, но в то же время он еле сдерживался, чтобы не спросить насчет Роба, а потому с ходу выпалил третье:

— Ингар тебя очень ждет!

Физиономия у него была уже не такая красная, как вчера. Зато нос начал шелушиться смешными белыми чешуйками.

Путь на кафедру — как там? — сравнительной истории и этнографии доглобальных народов сам по себе был весьма показателен. Сначала мы пробирались сквозь толпу студентов (заученные великовозрастные парни и дуры-девки в коротких конусильках), потом свернули в боковой коридор — народу стало поменьше, затем завернули за угол, где под дверью аудитории торчали три калеки; но и тут не остановились, а нырнули в какой-то аппендикс, в котором не смогли бы разминуться две скользилки. Эта кишка еще пару раз изогнулась и только тогда уперлась в дверь.

С одной створкой, представляете?! И к тому же ее пришлось открывать руками!

Впрочем, от помещений, расположенных на первом уровне города, можно и не такого ожидать. А Винсов институт вообще частично размещается в «здании», то есть в блоке, сохранившемся еще с доглобальных времен, когда в городе был один-единственный уровень и эти… «улицы» вместо тоннелей для капсул.

Сразу за дверью Винс радостно объявил:

— Она пришла!

Кафедра была маленькая и какая-то неприлично тесная: казалось, — в нее с огромным трудом втиснули два персонала, шкаф для дисков, атмосферой и аннигилятор. Я не сразу поняла почему, а когда поняла, то даже присвистнула: одна стена в этой комнатушке была без монитора! Белая слепая стена с нелепыми завитушками под самым потолком. Кстати, тоже белым, слепым и к тому же в трещинах.

Разглядывая помещение, я сначала совершенно не обратила внимания на… него. До тех самых пор, как он подошел ко мне совсем близко и сказал:

— Добрый день. Я доктор Ингар Валар. Можно просто Ингар — мы тут все на «ты».

Я подняла глаза.

И поняла, что пропала.

…Нет, на самом деле я, разумеется, ничего такого сразу не поняла. Наоборот: мне даже показалось, что он старый… я ведь ожидала после Винсовых рассказов, что он окажется старым. И безнадежно скучным: скажите, станет нормальный человек заниматься этими самыми историей с этнографией? И вообще он стоял уже слишком близко и был выше меня на две с половиной головы — разве я могла нормально его разглядеть?…

От меня ждали ответа, и я сказала:

— Юста Калан.

Он пожал мне руку. Ладонь у него была большая, очень теплая и такая сухая, словно ее всю жизнь мыли только в ионном очистителе.

— Не может быть. Винс!

Тот не шагнул — прыгнул вперед, загородив меня собой. Теперь я видела лицо Ингара поверх торчащих ежиком белых Винсовых волос. Рассматривала. Начинала понимать, что он вовсе не старый. Что он…

— Так тот человек, о котором ты говорил, — Робни Калан?

По обеим сторонам белого ежика вспыхнули двумя рубинами и без того красные уши.

— Просто я подумал… да.

Брови — как узкие крылья птицы чайки из приморской экосистемы. Четкие, будто обрубленные линии под скулами. Лоб — в полтора раза выше, чем бывают человеческие лбы. Глаза…

— Вы знаете Роба… доктор Валар?

Его имя — не говоря уже о «ты» — почему-то не далось мне вслух; я разозлилась и несколько раз повторила про себя: Ингар, Ингар, Ингар… Глупо вообще-то. А глаза у него обыкновенные, серые, прищуренные и в красных прожилках: и чего он не носит линзы, как все люди? Сейчас расскажет, что ходил с моим братом в одну группу социализации. Вообще удивляюсь, откуда у Роба такая широкая популярность — с его-то родом занятий. Но факт остается фактом: до фига народу не только, в курсе, но и всеми силами пытаются примазаться к его сомнительной славе.

Все равно не поверю. Уж для этого-то он — Ингар, Ингар!.. — точно старый.

Но ничего такого он не сказал.

— Садись, Юста. И ты, Винс. Кофе будете?

Не отводя глаз, я опустилась на сиденье.

И кивнула.

Длинная зеленая конусиль неудобно путалась между ногами — зато здорово попадала в цвет моих глаз. А с волосами ничего приличного не сделаешь. И какого, спрашивается, было так коротко стричься?!

Конусиль — вот эту самую, не аннигилированную потому, что у нее не вышел часоминимальный срок употребления, — я последний раз надевала по случаю выпуска из колледжа. Тогда у меня еще были длинные волосы. И все говорили, что я красивая.

Когда Ингар посвязил, я спала. Я сплю до стольки, до скольки считаю нужным, и не понимаю идиотов, которые, сменив Воспитальку на психобудильник, добровольно его программируют и подскакивают в одно и то же время каждое утро. Нет, было уже не совсем утро, я знаю. Но я же свободный человек!.. Это в детстве, хочешь — не хочешь, приходилось быть жаворонком.

Короче, он увидел меня: слипшиеся ресницы и спутанные волосы, потная мятая уродина. Кажется, еще и ругнулась, не открывая глаз, думая, что это Далька. А потом забыла извиниться — лишь идиотски разинула рот, разглядев на связилке его лицо.

И как теперь?!.

Я влипла в зеркало и, сложив губы бантиком, аккуратно зачесала волосы направо. Потом налево. Потом назад. Включила режим кругового обзора, плюнула и разлохматила прическу пятерней.

До нашей встречи оставалось еще два с половиной часа. Что с ними делать, я не представляла.

— Тебе очень идет.

Кафе называлось «Перфоманс». Собственно, потому я и решила, что это безумно изысканное и дорогое заведение. А оказалось — студенческая забегаловка, расположенная уровнем выше института. Во всем помещении я не заметила ни одной конусили длиннее колен. Идиотка.

Но зато мы были с ним. Вдвоем. И к тому же пили не кофе, а нормальный энергик.

— Винс много о тебе рассказывал. — Ингар улыбнулся.

— Плохого?

Надо же было хоть что-то отвечать.

— А почему ты так решила? Давала повод?

Мне не хотелось говорить с ним о Винсе. Мне хотелось говорить с ним о чем угодно… В общем, я совсем запуталась. И выглядела, наверное, полной дурой. Стриженой дурой в зеленой конусили до пят.

Его глаза смеялись. Прищуренные глаза с неимоверными ресницами, крылатыми, как и брови; и как я вчера умудрилась не заметить таких ресниц?! Ему, наверное, лет тридцать пять: ужас как много, но для мужчины еще может быть. Он посвязил — сам! Мне!!! Он пригласил меня…

В кафешку для студентов. И теперь смеется надо мной.

Или просто смеется?…

— Не переживай, только хорошее. Винс, насколько я понял, очень неплохо к тебе относится. Кстати, не обидишься, если я кое-что спрошу?

Пожала плечами. Голыми, кстати; но из-за гусиной кожи они вряд ли выглядели очень сексуально. Кто ж знал, что атмосферой тут запущен в холодильном режиме… Большинство дурочек-студенточек, разбросанных за столиками и вокруг стойки, были в пестрых термокомбиках и, судя по всему, прекрасно себя чувствовали. Ненавижу!…

О чем он хочет спросить? Нравится ли мне Винс? Пусть — честно отвечу и закроем тему. И тогда…

— Почему ты не выбрала себе первичную специализацию?

Вот так.

Я одним вдохом высосала энергик и закусила трубочку. Сделала рассеянное и пофигистское выражение лица. Значит, сейчас состоится очередное педагогическое внушение на тему потерянного года, выпадения из социума и т.д… и т.п. Что ж, не в первый раз. Послушаем, от этого не толстеют.

А ты что думала? Что доктор Валар, серьезный взрослый человек, наверняка знакомый (как он тогда отреагировал на твою фамилию, помнишь?) с родителями и, по их мнению, способный претендовать на авторитет среди подростков переходного возраста… Что он посвязил тебе, идиотке, для чего-то другого?!

— Юста… Я же просил не обижаться. Не хочешь — не отвечай,

Оказалось, что трубочка из-под энергика лежит передо мной, перекушенная на десять аккуратных кусочков. Я незаметно — ну, надеюсь, — сгребла их под стол, на корм мобильному аннигилятору. Пусть не думает.

— Почему же, я вам отвечу, доктор Валар. Первичная специализация — важный шаг, во многом определяющий ту нишу, которую впоследствии займет личность в Глобальном социуме. Это очень важный выбор, и мне не хотелось бы его форсировать. Видите ли, доктор Валар, еще лет десять назад, посещая группу социализации, я считалась проблемным ребенком, и потому…

При желании я еще и не так могу. Если меня как следует разозлить.

— А я тогда был командиром отряда, — негромко сказал Ингар. — Куда распределили Робни Калана.

Умный спич застрял у меня между зубами. Вместе с ошметком пластика от трубочки.

Ничего себе!..

Он сидел напротив, чуть подавшись вперед и отставив в сторону недопитый энергик. Не старый, но и не молодой человек с утомленными серыми глазами без линз, зато в целом лесу дремучих ресниц. Узколицый, худощавый, в простом темно-синем комбе. Абсолютно штатский. Девяносто девять и девять в периоде.

— Это идиотизм, — заговорил он. — Причем преступный идиотизм… Направлять в отряд желторотых мальчишек, без нормальной психологической подготовки, даже без тестов на адекватность и психоболевой порог!.. На основании одного лишь добровольческого заявления. А ведь в восемнадцать лет мотивация может быть какой угодно: конфликт с родителями, ссора с девчонкой, пари с друзьями, высокоидейный патриотизм… Или просто: никто меня не любит, а я докажу… Ты ведь тоже собираешься в отряд, правда, Юста?

— Еще чего.

Надо же было что-то ответить. Но как он?!.

— Я тогда сразу понял, что его необходимо срочно комиссовать, — продолжал Ингар. — Твоего брата. Он был такой… нежный. Обидно звучит, да?.. Не бойся, ему я не говорил ничего подобного. Но про себя решил: как только… — Он придвинул энергик, допил длинным глотком и отбросил упаковку в сторону аннигилятора. — Это реально сделать лишь после первого боя, Юста. После атаки смертовиков, которую надо отбить. После.

Я смотрела на него во все глаза, до того широко распахнутые, что вообще неизвестно, каким чудом они держались на лице. Я понимала. Я помнила.

Как он тогда вернулся. Роб. Какое у него было лицо. Как он три недели безвылазно сидел в своей комнате — а я сидела в своей и плакала. Потом, конечно, прошло. Все проходит.

— Так это вы… — Я прикусила язык и, совершая над собой героическое усилие, поправилась: — Ты. Знаешь, Ингар, а он крыл тебя последними словами. За то, что ты его отправил домой.

— Догадываюсь.

И снова накатила неуправляемая злость. Догадывается он — правильный, цивильный; сравнительный историк, блин, доглобальных народов!.. Роб рассказывал. Мне одной, больше никому. Как ему катастрофически не повезло с командиром: это ж надо — напороться на сопливого пацана, нюню и труса. А никакой контузии не было! И тем более психошока… и вообще…

На этом месте Роб обычно срывался на бессвязную ругань. И так ни разу и не договорил — про ту атаку. Про свой единственный бой.

Ингар… Ингар. Мысленно его имя давалось уже легче, я почти была уверена, что и вслух произнесу его запросто, без паузы и дрожи в голосе. Но как он догадался… про меня?! Хотя с другой стороны, что он может сделать? Он ведь теперь даже не военный. А через три года, когда я стану совершеннолетней — черт возьми, еще целых три года! — по-любому забудет. Я ему никто. Мы, наверное, вообще больше не увидимся, нигде не пересечемся. Ведь таких денег, чтобы нанять Роба к себе в экспедицию, у него, как я понимаю, нет.

— Кстати, Ингар… Если ты сам был на Гаугразе. Зачем вам в таком случае проводник?

Он усмехнулся. Повел крылатыми бровями:

— Я не был на Гаугразе.

Я недоуменно вскинула голову. Заодно увидела, как студенточки из-за соседнего столика вовсю пялятся на Ингара. Который сидит и разговаривает — со мной; на секунду поймала невообразимый кайф. Ну и дура.

— Военные действия, Юста, ведутся не на Гаугразе, — отрезвляюще учительским тоном пояснил он. — А на границе. На практике это выглядит примерно так… хочешь еще энергика? — Не дожидаясь ответа, Ингар левой рукой пробежался по клавишам, программируя заказ.

Поймал мой взгляд и продолжил:

— Прозрачный бункер, что-то вроде Базы экодосуга, только из более стойкого стеклопластика, разумеется. И отряд, в обязанности которого входит отражать атаки смертовиков. Это нетрудно… ты знаешь, гораздо проще, чем в одноименной игре. Они нападают, ты нажимаешь на кнопки. Покидать бункер во время атаки строжайше запрещено уставом, и, если бы новобранцы уважали устав, у нас вообще не было бы потерь, одни победы. А между победами — пустота… Кто-то спивается, кто-то балуется наркотиками, кто-то уходит в глубокую психовиртуалку, кто-то лазает по приграничным борделям… Главное — ничего не помнить. Или убедить себя, что так и надо. Что это и есть героизм. Что на войне как на войне.

На столике возникли два пакета энергика, только мне почему-то совершенно его не хотелось. А Ингар взял, распечатал — и вдруг улыбнулся. Трубочка слегка оттягивала ему уголок рта.

— Так что ты права, Юста. Не стоит спешить с первичной специализацией. Мне в пятнадцать лет казалось, что Офицерский корпус — это когда в белых перчатках.

Я невольно взглянула на его руки — красивые, узкие, им бы действительно пошли белые перчатки, — и как раз в этот момент с его запястья отозвалась связилка. Ингар повернул руку так, что я не могла видеть монитор. Только отражение в глазах… внезапно просиявших… сощурившихся в две теплые пушистые щели…

Ничего не говорил. Только кивнул два раза подряд. И потом еще один раз.

— Вы уходите?

Идиотка!.. Прикусила губу, по-настоящему, до боли. Кто тянул тебя за язык, да какое вообще твое дело… идиотка!!!

— Да, минут через десять… Допивай энергик, я провожу тебя до капсулы. — С каждым словом его лицо словно остывало, теряя частицы улыбки. — Понимаешь, Юста, самое непостижимое то, что они продолжают атаковать. Сознавая, что это бессмысленно, — за столько столетий… Все равно продолжают. Я должен узнать почему. Ты готова?

— Что?

Кажется, я вздрогнула. И бретелька зеленой конусили, давно не внушавшая доверия, наконец-то сползла с плеча.

— Можем идти?

Я встала, поправляя бретельку и мимоходом отметив, что не прошло не только десяти, но и двух минут. Впрочем, наплевать. Каждый человек имеет право торопиться. Туда, куда считает нужным.

— Я поговорю с Робни, — внезапно сказал Ингар. — Сам. Нам давно пора поговорить. Я согласен с Винсом: твой брат — действительно тот человек, который нам нужен… Где ты припарковалась?

Студенческая забегаловка «Перфоманс» провожала нас многочисленными завистливыми глазами. Я как можно более гордо вскинула голову, почти доставая Ингару до плеча.

С Робом у него, допустим, ничего не выйдет. У Роба твердая такса.

И он больше не посвязит. Никогда.

— Отстань, Юська.

— Подожди. Я не поняла… Ты?! Согласился?!!

Роб висел на перекладине вниз головой и ритмично взмывал вверх, переламываясь пополам, — качал пресс. Пластиковый блин в его руках, закинутых за шею, тянул килограммов на десять, не меньше. Медицинская программа помалкивала, безропотно позволяя уже четвертый десяток упражнений; впрочем, не исключено, что Роб вообще ее подвесил, он умеет.

— Говорят тебе — уйди. — Он чертыхнулся, взлетел еще несколько раз и спрыгнул на пол, подбросив блин в зубы программным зажимам. Кажется, вполне довольный собой.

Настолько, что я рискнула остаться.

Ой вышел на середину спортивной комнаты, приземистый и мощный, словно животное буйвол из саванновой экосистемы. Руки — как перевитые лианами стволы тропических деревьев, шея — узловатая трапеция под квадратным подбородком. Смуглое, почти коричневое лицо в контраст к волосам, которые у него еще светлее, чем у меня. А вот глаза у Роба почему-то темные, вишнево-карие, — вылез, видимо, доминантный признак некоего предка в черт-те каком по счету поколении.

Мой брат. Вот!..

Но такого идиотизма я, честное слово, от него не ожидала.

— Как он тебя уговорил?! Ты же не…

— Не твое дело. Последний раз предупреждаю, Юська: не зли меня!

Иногда Роб смешной. Ясно — он же привык, что все его боятся. Но я-то не все! Я, если хотите знать, вообще никого и ничего не боюсь. Ну, кроме всякой гадости вроде виртуальных тараканов — Далька никогда не упускает случая напрограммировать их в мой вместитель…

— Уже иду, честно. Только…

— Постой, Юс.

Раскачался на перекладине и, перелетев через полкомнаты, приземлился на полусогнутых у самого выхода, причем совершенно бесшумно. Не представляю — с его-то комплекцией и весом! — как он это делает.

— Совсем забыл. У меня для тебя есть кое-что. Давай ко мне.

Я вскочила на скользилку на полсекунды раньше, чем Роб.

Но, конечно, все равно отстала.

В комнате у Роба странно. Во-первых, он уже пару лет как размагнитил аннигилятор: тот постоянно глючил при соприкосновении с артефактами и, что гораздо хуже, то и дело идентифицировал их как мусор. Иногда Роб пытается убирать сам, но очень редко, последнего раза я что-то не припомню. Нет, артефактами его комната (как наверняка думает Винс) вовсе не завалена: но обычные упаковки от пищевых комплектов и энергика, не говоря уже о емкостях из-под спиртного, очень впечатляюще выглядят, если строить из них башни высотой в полтора человеческих роста. А хлопья одноразовой постели — когда их используют много раз и в конце концов сбрасывают на пол слой за слоем?.. Честное слово, супер. Но это надо видеть.

Во-вторых, запах. Чуть-чуть сладковатый, ни на что не похожий. В комнате Роба у меня минут через десять начинает кружиться голова, а когда я однажды (в его отсутствие, понятно) случайно здесь заснула, меня потом не могли разбудить почти двадцать часов. Но Роб не говорит, что это такое. Даже в тот раз — а ведь мама страшно перепугалась и умоляла его сказать, чтобы можно было подобрать антидот, — все равно промолчал. Я думаю! Представляю, как должна вставлять эта штука в нормальной концентрации.

О том, сколько у него — на стенах и потолке, кровати и шкафах, а тем более на персонале — понавешено программных примочек, не буду и начинать. Потому как это разговор недели на две.

…Так что я замерла в дверном проеме. Даже позабыв сойти со скользилки.

— Ты чего, Юс? Заходи.

Вошла.

В серую комнату с потухшими мониторами — она казалась бы тесной, если б не освободившееся место из-под упаковочных башен и замков. Добросовестный атмосферон успел привести воздух в настолько дистиллированное состояние, что я засомневалась, когда последний раз заходила сюда: позавчера?.. дня три — или неделю — назад? Тогда на мои честные попытки пролоббировать Винсово предложение Роб ответил именно той комбинацией из приличных и не очень слов, какой я от него и ожидала, что с легким сердцем и передала Винсу… для Ингара.

— Я кое-что тебе привез, — говорил мой брат как ни в чем не бывало. — Еще из прошлого выхода.

— И только сейчас вспомнил?

— Лучше поздно, чем никогда. Да садись ты, перестань торчать, как столб! Я тут немного убрался, тебя это смущает?

Пожала плечами. Села перед выключенным персоналом. Попыталась вспомнить, выключал ли Роб его раньше хоть раз — за всю жизнь?

Он громко шарил где-то у меня за спиной: там шуршало, падало, передвигалось с места на место. Я принципиально не оборачивалась. Ингар говорил с ним, это точно. Но что, что такого мог он ему сказать?!.

— Смотри.

Прямо перед моим носом закачалось что-то блестящее; откинулась назад, чтобы нормально рассмотреть. Заинтересовалась. Взяла в руки.

К небольшому крючку крепилась серебряная пластина в форме ромба, покрытая причудливыми черными узорами и просверленная внизу мелкими дырочками. В них были вдеты тонкие проволочные петельки, на которых висели такие же пластинки, только в несколько раз меньшие. В центре каждого из маленьких ромбиков помещался цветной камешек, прозрачно-зеленый или фиолетовый с сиреневыми прожилками. Посередине большого ромба тоже, наверное, раньше был камень, но теперь от него осталась только круглая вмятина.

Все равно красиво. Очень.

— Артефакт? — равнодушно спросила я.

Роб, конечно, не повелся. Он меня знает как облупленную. Знает, что при виде таких вот штучек я готова с диким визгом подпрыгивать до потолка. Но раньше я их видела только издали, без права коснуться пальцем. И уж тем более моему брату никогда раньше и в голову бы не пришло…

— Это тебе, Юс. Нравится?

— Ничего. — Сегодня обойдемся без дикого визга. — А для чего он?

— Подвеска, серьга. Гаугразские женщины носят такие в ушах. Для красоты.

— Как — в ушах? — Со всеми деталями артефакт едва умещался у меня на ладони и был довольно тяжелый. Не говоря уже об остром крючке.

— Очень просто. Уши им прокалывают еще в детстве.

— Дикари.

Что-то в этом подарке было не то, настолько не то, что стало неприятно держать его в руках; я положила подвеску на клавиатуру Робова персонала. В свежепротертом сером мониторе отражалось мое лицо — светлый контур волос и два широченных растерянных глаза. Но Роб мог видеть только мой вполне уверенный в себе стриженый затылок.

— А мне теперь что, тоже проколоть?

— Ну тебя, Юська. Прицепишь себе на монитор. Или на связилку.

— Спасибо. — Я обернулась и напоролась на его улыбку. Поспешную, запущенную только что, как аварийная программа на подвисшем персонале. — Только честно, Роб: не сумел продать? Потому что он с дефектом? И без пары?

— Не болтай глупостей.

Он уже не улыбался. Стоял так близко, что вместо стерильно-кастрированного воздуха пустой комнаты я теперь дышала его запахом. Тяжелым, пряным запахом настоящего мужчины — поленившегося заглянуть после тренировки в душ, хотя бы в ионный.

Ничего особенного не случилось. Роб уже сто раз выходил… туда. И будет выходить, разумеется. Это его работа, которую он выбрал сам, причем без всяких там колледжей, первичных специализаций и забот о гармоничной интеграции личности в социум. На социум Роб вообще плевать хотел, и как же я его понимаю!.. Да, ничего особенного. Он уйдет и вернется. Как всегда.

Я знала, конечно, что нельзя спрашивать. Что он скажет сам, если посчитает нужным, — а до сих пор же считал!.. Не удержалась, идиотка:

— Так когда у тебя… у вас выход?

И, разумеется, он ответил:

— Не твое дело.

— Я же все равно узнаю. Если не у… доктора Валара, то у Винса, он мне все выложит, не сомневайся. Скажи только, на фига оно тебе понадобилось? Они тебе не заплатят, это точно. С каких пор ты заделался бескорыстным исследователем? Какого вообще…

— Я сказал — не твое дело! Давай кати отсюда. Слышала?

Роб не повысил голоса — но в нем появилась та самая скрежещущая жесткость, из-за которой, я знаю, все его и боятся. Начинают бояться, во всяком случае. В сочетании с буйволиной комплекцией впечатляет, честное слово.

Вот только не меня. Я-то давно привыкла. Хотела встать и выйти без единого слова. Зато потом как следует хлопнуть скользилкой по дверным створкам — если отъехать на чуть-чуть и сразу же на седьмой скорости дать задний ход, они не успевают разойтись.

А серьгу— артефакт собиралась так и бросить на клавиатуре мертвого персонала. Не нужны мне прощальные, блин, подарки! И вообще никакие не нужны, как Роб не понимает?!. Вот если б он… мой брат…

Взяла. Все-таки очень красиво.

— Да, мама… Нет… Еще здесь, это точно… Заблокировал, наверное… Нет, я не знаю… Не сказал… Правда не сказал, ты мне что, не веришь?.. У кого, у меня?.. Никаких… Да, совсем никаких… И я тебя тоже люблю.

Монитор замутился, смывая мамино лицо. Диагональ моей связилки — два с половиной, а у мамы новая модель, миниатюризированная, там всего полтора. В таком размере не особенно разглядишь чье-то выражение лица. Вот почему по связилке так удобно врать.

На самом деле у меня, разумеется, есть планы.

Аннигилятор в моей комнате работает нормально, но после его экстренного запуска в режиме генеральной уборки она малость изменилась, я даже не ожидала. Могучий сексодром превратился в скромную чистенькую кровать без единой пушинки; один за другим приказали долго жить разбросанные по стоялкам старые комбы — вместе с зеленой конусилью, которая, оказывается, уже успела отходить положенный часоминимум; дисковый шкаф засверкал изнутри пестротой коралловой экосистемы, а персонал… Впрочем, персонал все равно надо будет выключить.

Но сначала я вошла с него во внутреннюю бытовую сеть и запустила полную чистку интерьерной программы. Скачивала я ее, помнится, часа три. Вытирать, конечно, быстрее, но тоже занимает какое-то время. Главное — делать это в открытом режиме. Обхохочешься, честное слово!

Глядя, как, не прекращая заниматься делом, они одна за другой исчезают со стен и потолка — удивленные парочки из «Камасутры».

А серебряный артефакт я все-таки повесила на монитор, как и советовал Роб. Не в ухо же его цеплять и не на связилку, в самом деле! Он тяжелый.

Единственное живое пятно в чисто убранной комнате. В отличие от некоторых я точно знаю, что вернусь.

Мы вернемся.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

Музыканты смолкли, и дребезжащий старческий голос Каралар-вана под аккомпанемент столь же дребезжащих, чуть расстроенных струн завел длинную историю о волшебнице Мейне, возлюбленной славного Тизрит-вана, оставившего ради нее свою жену перед Могучим, прекрасную Галибу-ани. Преступной земной любовью Мейна прогневила Матерь Могучего, и в гневе та прокляла ее смертью всех до единого сыновей, но волшебница, бессильная перед небесным проклятием, все же сумела сделать так, чтобы каждый ее сын успел перед уходом на пир Могучего оставить по себе потомство… В этом месте легенды Мильям всегда плакала.

Но сегодня знакомые слова проплывали мимо, будто облака над вершиной Ала-Вана, не останавливаясь, ничего не задевая в душе. Может быть, оттого, что постарел Каралар-ван. Или из-за того, что давно начала болеть голова под чересчур тесным обручем, а нельзя было не только его снять, но и вообще пошевельнуться. Или тут что-то другое?…

Не оборачиваясь, одним движением глаз Мильям покосилась на подругу. Ахсаб сидела очень прямо и настолько неподвижно, что на ее плече приостановилась отдохнуть большая прозрачнокрылая стрекоза; под взглядом Мильям она тут же взмыла в небо. Лицо Ахсаб под паутинкой покрывала казалось серебряным, как тяжелые подвески, ниспадающие ниже плеч, и широченный пояс, который плотно охватывал ее стан, начинаясь под самой грудью. Серебряная статуя в мареновом платье, пурпурной накидке и высокой остроконечной шапочке сосредоточенно слушала старинную свадебную легенду. И тоже, наверное, — остро почувствовала Мильям, — не слышала, не понимала, не принимала ни слова…

Жених Ахсаб выглядел таким юным, что даже не верилось в его посвящение оружием. Под огромной, не по размеру, папахой — огромные виноградины глаз, посередине смешной вздернутый носик, а над пухлыми губами шевелились от легкого ветерка почти-усы, похожие на пушок на голове младенца. Селение, откуда он был родом, располагалось очень далеко, чуть ли не в двух днях пути, на склоне восточного зубца Кири-Гава. И она, Мильям, скорее всего никогда больше не увидит Ахсаб.

Зато сама Ахсаб увидит многое. Новое, удивительное, ни на что не похожее. В том далеком селении даже виноград выращивают другой, розовый и длинный, словно девичьи пальцы. Разводят коней ростом с большую собаку, которые умеют взбираться на самые неприступные скалы. Там есть водопад — не маленький, в полчеловеческого роста, как ступени на ручье Азру, а высоченный, ниспадающий чуть ли не с самой вершины зубца. У подножия того водопада купаются влюбленные, а в полнолуние там находят драгоценные камни…

Обо всем этом Мильям и другим девушкам невеста Ахсаб рассказала вчера, во время ночного обряда девичьих проводов. А ей самой красочно описал чудеса родного края нареченный, вот этот самый, со смешными усами. Он остановился в селении на пути с границы и, присмотрев себе невесту, собрался жениться тут же, не совершая двойного пути, так делают многие мужчины, ведь война не ждет, на границе необходим каждый воин, а жениховы дары можно завезти обратной дорогой, если, конечно, невестина родня согласится принять на веру его слово.

Этот юноша умел произносить слова так, что их принимали на веру. И покорил надменную Ахсаб, наверное, именно своими рассказами — чем же еще? Ведь она, первая дочь в семье, могла выбирать…

Но сейчас Ахсаб страшно. Она уже не уверена, что хочет купаться под водопадом с этим почти незнакомым юношей — в далеком, чужом селении. Где все, даже виноград и низкорослые лошади, далекое и чужое, где не будет ни близких, ни подруг, и муж тоже уйдет на войну, едва зачав первенца, а она останется — совсем одна… Неподвижная статуя мертвенно-бледного серебра под прозрачным покрывалом.

…А Мильям бы не боялась.

Она повела бровями, пытаясь сдвинуть обруч со лба: конечно, ничего не получилось, даже наоборот, он еще сильнее врезался в кожу. Этой осенью следующей в селении будет ее свадьба, сказал вчера Хас.

Когда ушли к Могучему Харсун и Айдабек, отец и Сурген, а теперь вот Избек — восемнадцатилетний Хас остался старшим мужчиной в семье. Он вернулся в селение с вестью о гибели брата: тело Избека было уничтожено каким-то жутким глобальим оружием, и вдова похоронила на кладбище воинов лишь амулет с прядью его волос. А заодно, не откладывая, Хас сделал и другие дела, положенные в обязанность мужчине, покинувшему ненадолго границу.

Через неделю состоится договоренная им свадьба Мильям. И первый сын Мильям родится неделей позже третьего сына Хаса — если, конечно, Матери Могучего будет угодно точно выдержать сроки.

Родится здесь же, в их селении, и отцом его будет Темирен, тучный и медлительный юноша, которого, кажется, совсем недавно близнецы Нузмет и Асалан подстерегли и сбросили в ручей Азру. Мильям тогда смеялась вместе с братьями до острых иголок в животе, она отлично помнит. А вот как он ушел на посвящение оружием и когда вернулся — даже не заметила… Она вообще не замечала его — пока Хас, на секунду задержав на сестре взгляд своих пронзительных, будто клинок, глаз, не бросил: «Готовь покрывало к свадьбе. Ты — нареченная Темирен-вана». И все. Хас никогда не тратил попусту лишних слов.

Каралар-ван кончил рассказывать, с неимоверным облегчением бросил инструмент на руки своему очередному мальчику и потянулся за чашей кумыса. Заиграли музыканты, и Мильям, не сразу сообразив, что именно они играют, замешкалась, вышла на середину подворка позже всех, когда другие подружки невесты уже встали спина к спине для девичьего танца. По головам прошелестел — или показалось? — неодобрительный ропот. Сделав первый же шаг, она споткнулась, выбилась из ритма… Украдкой взглянула в сторону самой широкой циновки, на которой сидели немногочисленные мужчины со всех окрестных селений, по разным причинам оказавшиеся нынче дома. Напоролась на вороненый клинок глаз Хаса. Поймала и тут же отпустила взгляд Темирена… так и не успев понять какой.

Какой он, Темирен-ван? Они выросли в одном селении, между ними год-другой разницы, не больше. Почему же она ничего, ну совсем ничего не знает о нем, о своем нареченном? Только тот веселый случай с близнецами… для него, наверное, не такой уж и веселый… а больше — ни одного воспоминания. Может, потому что Темирен с детства не обращал на себя ничьего внимания, был нелюдимым и незаметным, стертым, будто чеканка на старом поясе. А может быть, дело вовсе не в нем, а в ней самой…

Музыка вскрикнула, взметнулась ввысь тоненькой трелью, и Мильям поднялась на цыпочки, потянулась, вверх, вскинув руки над головой, и медленно закружилась, встречаясь глазами то с одной, то с другой девушкой, танцевавшими по обе стороны от нее. Вот подружки невесты повернулись к центру круга, сошлись вплотную, и их простертые руки образовали цветок над головами. Потом одновременно — Мильям, как всегда, чуть отстала — уронили руки, крутнулись на месте, коснулись спинами и разошлись меленькими шажками, держа перед собой на вытянутых руках полупрозрачные покрывала…

Смеркалось. Сквозь двойную завесу покрывал — своего и невестиного — Мильям уже совсем не могла разглядеть лица Ахсаб. Никогда им больше не поговорить, не посекретничать в яблоневом саду… А ведь Ахсаб наверняка знает все о Темирене. Она давным-давно, еще не войдя в возраст, начала обсуждать и оценивать всех до единого возможных женихов в окрестных селениях. Только Мильям почти не слушала. Ее не интересовали мальчики, готовящиеся уйти на посвящение оружием, равно как и воины, вернувшиеся с границы за молодой женой, или вдовцы, надеющиеся на старости лет зачать еще нескольких сыновей…

Мильям пыталась говорить с подругой о другом. О целебных травах, чудодейственных амулетах и воде из источника Тайи. О рисунке звездных лучей в новолуние над Сокольим камнем. О силах, которые лучше не называть вслух, но…

Ахсаб делала таинственное лицо и молчала. Или смеялась. Или бросала свысока что-нибудь обидное, после чего они ссорились навсегда, на целую неделю, а то и больше… Но иногда — рассказывала. И тогда Мильям слушала, впитывая и растворяя в себе каждое слово. И часто, притаившись в глубине виноградника, подолгу держала сложенные ладони над большой пестрой гусеницей. Гусеница обычно притворялась мертвой, а затем, осмелев, уверенно протискивалась в щель между пальцами.

Девичий танец кончился, и Мильям вернулась на место, попутно поправив обруч на голове; стало полегче. Напоследок снова черкнула взглядом в сторону мужчин: Темирен-ван угрюмо уткнулся в чашу с вином, и никто на всей многолюдной свадьбе не догадался бы, что и у него тоже есть тут невеста. Стремительно темнело, и женщины зажгли светильники, выстроившиеся посреди циновок и вдоль изгороди мерцающими цепочками огней.

А музыканты тем временем приглушенно зашелестели струнами; этот странный звук, похожий на шум дождя, все нарастал, словно стремясь к неведомой наивысшей точке, которой никак не мог достичь. Разноголосый гомон вокруг циновок разом стих, и все глаза устремились на молодых. Чужеземный жених — в его родном селении, видимо, последовательность свадебных обрядов была иная, — не понял, замешкался, переглянулся с матерью невесты… и Ахсаб встала первая. Удивительным образом ожившая серебряная статуя…

И юноша, вспомнив наконец полученные накануне назидания, тоже вскочил на ноги. Широким движением, каким выхватывают из ножен изогнутую саблю, он сдернул с невесты ее покрывало. Мильям успела увидеть, как сощурились в отсвете огней подведенные сурьмой глаза, а на серебряных щеках вспыхнул неожиданный румянец.

В следующий миг уста молодых слились в поцелуе, а вся свадьба взорвалась многоголосым ликующим кличем, подхваченным музыкантами и перетекшим в неистовую песню…

А еще через мгновение жених подхватил Ахсаб на плечо — так носят хворост или мехи с вином — и, одним прыжком преодолев циновку, — высокая плетеная баклага рухнула на бок и покатилась, изливая струю вина, — пересек подворок и вскочил на коня, давно нетерпеливо перебиравшего копытами у самой изгороди. Мальчик, державший коня под уздцы, сделал вид, что хочет остановить похитителя, и юноша не всерьез, но звучно и красиво щелкнул об изгородь витой двухвостой плетью…

Свадьба веселилась и пила. Подружки невесты, лишь теперь допущенные к пиру, спешили наполнить миски пирогами с разнообразными начинками и мясом под жгучим соусом, виноградом и яблоками, халвой, молочной нугой и прочими лакомствами. Кто-то придвинул к Мильям глиняную чашу с кумысом…

Пролитое женихом вино растеклось широкой темно-алой звездой, в которой отражались огни светильников и настоящие звезды. И медленно, по капле просачивалось сквозь циновку.

Мильям ткала.

Только что пришлось распустить большой кусок: еще утром она сбилась со счета нитей, и рисунок скособочился, стал кривым и некрасивым, а заметила это лишь теперь. А значит, придется работать, не переставая, до самой свадьбы… Правда, если невеста ткет покрывало в последнюю предсвадебную ночь, это хорошая примета: Ахсаб, например, специально оставила несколько рядов, чтобы закончить в окружении подружек на девичьих проводах. Но если вообще не успеть, то…

— Много тебе еще? — насмешливо бросила Адигюль, пробегая через подворок. — Может, помочь?

Мильям помотала головой, крепко стиснув зубы и не отвечая на издевку. Все знают, что если невеста, готовя свадебное покрывало, примет чью-нибудь помощь, у нее семь лет будут рождаться одни девочки. Однако не окончить его к сроку — и молодой муж такой жены в первом же бою уйдет на пир Могучего… что хуже?

Темирен-вана Мильям не видела со дня свадьбы Ахсаб. И почему-то никак не могла вспомнить, какое у него лицо.

Она низко склонилась над рамкой ткацкого станка, распределяя по четыре и по две шелковые нити, тонкие, словно паутина зеленого паучка из колючих кустов над Терзой. Челнок сновал между ними, будто осторожная мушка, но, почти дойдя до края покрывала, запутался и порвал одну; Мильям наклонилась еще ниже, кончиками пальцев завязывая незаметный узелок. Следующий ряд — по четыре и по три… но если и дальше пойдет так неверно и медленно, придется все-таки принять помощь Адигюль.

Старшая сестра снова появилась на подворке. Она уже была матерью двух сыновей и одной дочери, располнела, стала хлопотливой и крикливой, а нынешней весной похоронила на кладбище воинов своего мужа Мухатбека, брата Ахсаб. Подруга рассказывала, что Адигюль уже перессорилась и со свекровью, и со всеми прочими невестками и ждет не дождется окончания вдовьего срока, чтоб тут же выскочить замуж за кого-нибудь еще…

— Вот кувшин с твоим напитком. Куда поставить?

— Что?

Сосредоточенная на работе Мильям не расслышала слов — а интонация была суетливой и будничной, словно речь шла о чем-то обыденном вроде болезней овец или работ на винограднике, а вовсе не…

— Куда поставить, говорю? Чтобы мальчишки не опрокинули и чтоб сразу нашла. Выпьешь, когда луна взойдет на Седу. — Адигюль глянула на небо. — Сегодня тучи, нуда хоть примерно… Главное — до того, как твои подружки соберутся. Лучше раньше, чем позже. Все поняла?

Мильям опустила ресницы:

— Да.

— Ну так я ставлю под оконницу. Вот тут. Чтоб потом не искала. Запомнила?

— Да.

— Тогда все. Я пошла к своим. А то старуха Абитаб, как дочку отдала, вообще не в себе стала, проклятие Матери…

Адигюль запахнула на рыхлой груди вдовью накидку и решительным шагом направилась вон с подворка. Сейчас она уверенной поступью пересечет полселения, хозяйским жестом отбросит в сторону полог жилища, откуда несколько дней назад чужеземный жених увез Ахсаб, и постарается раньше свекрови открыть рот, полный дробной дежурной брани…

А в нише под оконницей остался маленький кувшин, до половины налитый напитком, состава которого Мильям никогда не узнать. Только вкус. И то, что случится потом, следующей ночью, когда нареченный увезет ее со свадебного пира… не так уж и далеко, в скромное жилище на другом конце селения.

Это жилище, каким бы оно ни было, покажется ей самым прекрасным на свете. А Темирен — самым сильным, мужественным и желанным мужчиной, славным ваном из старинной легенды. И она отдастся ему со всей неистовой страстью, какую молодая жена способна подарить своему мужу, и вместе они зачнут здорового и крепкого сына… Потом будет долгий сон, почти не оставляющий воспоминаний… жаль.

Вот если б она была первой дочерью в семье — то запомнила бы… Первая дочь смотрит на своего нареченного в ночи теми же глазами, какими видела его днем: она сама избрала его, и ее собственная печаль, если ночь любви окажется не такой волшебной и страстной, как мечталось…

Как там Ахсаб?.. И где это у нее было: в пути — или уже под струями водопада? Отвлекшись, Мильям опять зацепила лишнюю нить, стянула в узел, исказив рисунок покрывала; этот ряд тоже придется распустить.

Ей, второй дочери, будет куда легче полюбить своего… не избранника, просто жениха, с которым сговорился старший брат перед отъездом на границу. Так устроен мир, и кто скажет, что это несправедливо? Всего лишь несколько глотков из кувшина — в то мгновение, когда луна зацепится за круглую вершину Седу. Несколько глотков волшебного напитка… приготовленного для нее Адигюль.

Почему — Адигюль?!

Порыв ночного ветра едва не задул светильник. Мильям прикрыла маленькое пламя ладонью. Пальцы, просвеченные красным насквозь, как если б они были прозрачными, мелко, прерывисто дрожали.

Вернулась к работе; но после взгляда на светильник в глазах прыгали язычки пламени, дробя смутно белевшее в темноте неоконченное покрывало. Только сейчас Мильям поняла, насколько черно сгустилась ночь, которой мало что мог противопоставить мятущийся огненный язычок. Казалось невероятным, что до сих пор — не иначе, каким-то чудом, — удавалось подсчитывать и разбирать при его свете тончайшие нити… Кто выдумал, будто можно ткать в последнюю предсвадебную ночь?.. И вообще ночью?!

Матерь Могучего, как же она устала…

Мильям встала и, подойдя к изгороди, облокотилась на шершавые переплетенные лозы. Ночь обещала быть по-осеннему резкой и холодной. По небу неслись седые рваные облака, оставляя под собой только самые невысокие вершины — не горы даже, а так, скалы или холмы темными силуэтами на темном фоне. Луна неясным отсветом промелькнула в тут же затянувшейся дыре между тучами; трудно было сказать, насколько далеко ей еще до вершины Седу.

Скоро начнут собираться подружки на девичьи проводы. Если, конечно, кому-то захочется выйти из жилища под пронизывающий ветер… Ведь она, Мильям, ни с кем особенно не дружила, с одной Ахсаб, да и то они все время ссорились. Но обряд есть обряд, хоть кто-нибудь из девушек селения должен прийти, и уже, наверное, вот-вот, так что…

Лучше раньше, чем позже.

Какой он на вкус?.. Говорят, жгучий, будто соус из алого перца. А выпить нужно одним духом, не отводя кувшина от уст. И сначала ничего не почувствуешь, кроме жара во рту, — волшебное действие напитка начнется лишь на следующую ночь, точно в то же самое время… Надо поспешить: вдруг завтра из-за непогоды обряды будут сменять друг друга чуть скорее, нежели принято, и Темирен-ван раньше увезет ее со свадебного пира?

Она медлила. Слишком устала от работы… И где луна? Должна же она хоть еле-еле проглядывать сквозь тучи…

Мимо изгороди пронеслась, хлопая черными крыльями, летучая мышь — низко, к дождю. Мильям неосознанно вскинула руки, защищая косы: эти твари любят запутываться в волосах, и каждая вырванная волосинка протягивает мостик в чертог Врага Могучего, которому они служат. Если за всю земную жизнь отдать им хотя бы семь волос — после смерти придется вечно поддерживать темный огонь светильников в Его чертоге…

Мелькнула еще одна крылатая тень. Потом еще… Мильям отступила к самому жилищу: входить внутрь в предсвадебную ночь невеста не должна, а что же ей делать, если они рискнут залететь за изгородь?.. Скорее бы пришли девушки!

А напиток?! Лучше раньше, чем… Снова взглянула в небо — ни намека на луну, — присела на корточки у оконницы, пошарила рукой в нише, нащупывая кувшин… Да, но можно ли в присутствии слуг Врага призывать к союзу древние силы Гау-Граза? Последние, разумеется, гораздо сильнее, но… Как все-таки мало она знает, всего лишь вторая дочь в семье…

Вздохнула, закусила губу — и вытащила кувшин из ниши. Присела на циновку перед неоконченным покрывалом; светильник уже едва теплился, пригибаясь под ветром. Откупорила восковую пробку на горлышке кувшина. Искоса взглянула в сторону изгороди, ночи и летучих мышей…

Там стоял человек.

Чужой.

Мильям поняла это не сразу: в первое мгновение она даже приняла его за Темирена — которому ни в коем случае нельзя видеть в эту ночь свою невесту! — затем почему-то вспомнила Сургена, старшего брата, ушедшего к Могучему в первом же бою, при посвящении оружием… Чужой человек, невысокий и квадратноплечий, совсем не был похож на Сургена. В его узких глазах двумя искорками отражалось пламя умирающего светильника.

Над головой чужого — у самых волос! — прошелестела летучая мышь.

Вот тут Мильям и вскочила, отпрянув и взмахнув руками, — незакупоренный кувшин ударил россыпью темных брызг по струнам натянутых на рамку нитей будущего покрывала. Чужой человек шагнул вперед, обеими руками взялся за изгородь и усмехнулся — Мильям приготовилась закричать, и в этот момент чья-то плотная, как восковая пробка, рука намертво запечатала ей губы.

В тишине совсем близко заржал конь. Тот, кто был сзади, рванул Мильям на себя и поволок, словно вязанку хвороста, — песок и щебень подворка в одно мгновение содрали кожу на щиколотках и пальцах ног. Видимый мир вздернулся вверх, к седым клочьям облаков, и на мгновение она отчетливо увидела в просвете между ними круглое основание луны, касающееся яйцеголовой вершины Седу…

В лицо ткнулся теплый конский бок, пахнущий едким потом. Мир ухнул вниз и перевернулся вверх ногами. Перевернутый чужой человек обернулся от седла, перебросил через изгородь трескучий комок оранжевого огня — и ударил по шпорам.

Удаляющееся селение начало просыпаться — лаем собак и блеяньем овец, хлопаньем пологов и оконниц. Послышались крики — Мильям показалось, что она узнала голоса Хаса и юных близнецов, Нузмета и Асалана, — затем стрельба, беспорядочный свист пуль… Ее тело подпрыгивало на конском крупе, к голове прилила кровь, сознание замутилось. Летучие мыши метались как сумасшедшие, перечерчивая темноту диким узором шелестящих крыльев.

Их было трое — двое мужчин и мальчик. Мужчины, похоже, возвращались с границы. Иногда они переговаривались между собой, но Мильям не понимала ни единого слова из их быстрого гортанного языка.

Чужой человек — тот, что стоял ночью у изгороди, — вез ее на своем коне, теперь уже в седле, стянув ей запястья кожаным ремешком и прижимая к себе твердой и горячей, как плоский камень в очаге, ладонью. Ему, узкоглазому, Мильям, видимо, и предназначалась в жены. Второй, седой и сплошь изрезанный шрамами, был скорее слугой, а мальчик, наверное, ждал их на середине пути со свежими конями…

С утра над горами еще нависали тяжелые тучи, но теперь они совершенно рассеялись, и солнце ярко палило с перекаленного неба, споря с прохладным осенним ветерком. Неподвижной точкой висел над левым отрогом приближающейся Кур-Байги горный гриф. Очертания вершин постепенно становились другими, и Мильям уже не была уверена, что каменистая дорога, по которой поднимались их лошади, ведет именно на Кур-Байгу…

Седой что-то коротко сказал, показывая наискось, вперед и вверх; мальчик засмеялся. Узкоглазый прикрикнул на них, сильнее прижав к себе Мильям, так что больно впилась в кожу застежка серебряного пояса.

Похититель. Разбойник. Муж.

Так иногда поступают чужеземцы; ей приходилось слышать рассказы о таких случаях, происходивших, правда, всегда в каком-то другом, соседнем селении. Взять по дороге с границы жену в далеких краях — просто взять, не спрашивая, не оставаясь на свадебный пир и не присылая жениховых даров… Те, кто решается на такое, навлекают на себя гнев Могучего, предаются Его Врагу, обрекают себя на вечные скитания по мрачным чертогам — вместо веселого пира убитых воинов… неужели эти трое надеются никогда не погибнуть в бою? Или думают о краткой земной жизни больше, чем о вечной?…

Их лошади поднимались все выше в горы, дорога сужалась, превращаясь в узкую тропу вдоль ступенчатой осыпи. Маленький отряд вытянулся в цепочку: впереди ехал седой, за ним мальчик, а узкоглазый с Мильям позади — желтоватая пыль из-под копыт двух передних лошадей оседала на связанных руках, скрипела на зубах, не давала дышать. Конь под узкоглазым споткнулся; Мильям потеряла равновесие, ткнулась носом в жесткую гриву. Похититель выругался, с оттяжкой ударил животное рукоятью плети, направляя на тропу. Несколько мелких камешков с дробным стуком покатились вниз.

С другой стороны над тропой нависала сплошная горная стена — она то едва ли не падала на всадников, накрывая их густой тенью, то опрокидывалась вбок, становясь солнечным склоном, порой из нее выступали причудливые скалы и гроздья камней, иногда ныряли вглубь черные дыры пещер. В трещинах росла пучками жухлая трава, а по отвесным уступам носились туда-сюда маленькие ящерки, цепляясь за камень широкими веерами пальцев.

Мальчик обернулся и что-то спросил, показывая на солнце; узкоглазый ответил коротко, отрицательно. Седой повторил свой указательный жест: вперед и вверх. Договариваются насчет привала? — с надеждой предположила Мильям. Ее непокрытые черные волосы, казалось, впитывали в себя солнечные лучи, как виноградная лоза впитывает воду в летнюю засуху, и невидимый обруч все туже закручивался на голове. Она попыталась проследить за направлением руки седого — но там, впереди, солнце и скалы колебались, смешивались в неясную мельтешащую рябь…

Вздрогнула: на голову легла тяжелая ладонь. Прохладная… Мильям помимо воли захотелось, чтобы он подольше не убирал руку. Узкоглазый что-то пробормотал сквозь зубы, затем то же самое — но повелительно, в голос. Взялся за повод, дал стремена коню. А потом, на мгновение опять отпустив узду, подцепил край накидки Мильям и накинул ткань на ее перегретую голову, а заодно и на лицо…

Некоторое — долгое — время она ничего не видела, кроме качающихся теней.

Затем они остановились.

Похитители начали разговор — отрывистый, деловой. Узкоглазый спрыгнул на землю, и в спину резким холодом ударил ветер. Мильям по-прежнему ничего не могла видеть, кроме собственных связанных рук и узкой полоски лошадиной спины под колеблющимся краем накидки и еще далеко внизу — маленький пятачок топтаной травы. Но вдруг накатило странное чувство огромного пустого пространства, зияющей пропасти со всех сторон. Конь переступил с ноги на ногу, и Мильям в ужасе сдавила ногами его бока, попыталась вцепиться пальцами в спутанную гриву…

Ветер свистел в ушах, одежда облепляла тело и хлопала надутыми складками. До Мильям доносились обрывки слов, треск ломаемого хвороста, звук льющейся жидкости… Казалось, те трое забыли о ней. А она — боялась шевельнуться.

Ее накидка развевалась, с каждым порывом ветра поднимаясь все выше — и вдруг сорвалась, будто спугнутая с гнезда птица, залопотала крыльями и унеслась прочь.

Мильям зажмурилась.

Прошло длинное мгновение. Затем сквозь приоткрытые ресницы она увидела небо. Яркое, сияющее небо со всех сторон. Громадное, не замкнутое в ожерелье горных вершин. А внизу…

Она смотрела, забывая о страхе, все шире раскрывая изумленные глаза. Скалы и зелень, золото и багрянец, солнечные склоны и лиловые расщелины, кудрявые острова лесов и красные ряды виноградников, голубой изгиб реки и серебряные нити ручьев. Селения, похожие на сбившиеся в кучку маленькие стада коз и овец, и стада, словно огромные селения…

И четкие, будто линии на чеканке, границы густых теней от тех самых вершин, которые всегда смотрели на нее с немыслимой высоты — а теперь громоздились по сторонам, доступные, близкие, равные. Одни чуть выше, другие совсем рядом, туда, казалось, можно перешагнуть одним гигантским шагом, а третьи — внизу, под ногами…

Ала-Ван, все-таки самый высокий, укрытый вечным снегом… Седу, полукруглый лишь с одной стороны, другая — сплошная мешанина из камня… Плоский, будто циновка, Изыр-Буз… а большинства вершин Мильям не узнавала, как если бы они, насмехаясь, играя, надели причудливые маски актеров, что бродят от селения к селению. Когда-то давно она, Мильям, чуть было не убежала с актерами…

Подошел узкоглазый. Одним резким движением сдернул Мильям с седла, поставил на пошатнувшуюся землю, отвел, подталкивая в спину, к костру, который они развели в скальном углублении, укрытом от ветра большим камнем. Двое других поднялись навстречу, и мальчик, перемазанный золой и жующий за обе щеки, невнятно ляпнул что-то такое, отчего седой расплылся в ухмылке. Узкоглазый дал мальчишке тычка и прикрикнул на обоих. Затем присел на корточки, рванув за собой пленницу, и сунул в ее связанные руки поджаренную лепешку.

Впервые за все время Мильям осмелилась как следует взглянуть ему в лицо.

Он смеялся.

* * *

А если бы она успела выпить напиток?!

Ночь прошла спокойно Мильям спала, завернувшись в кошму, которую узкоглазый достал из-под седла, тонкую, почти без ворса, но удивительно теплую, словно она весь день копила солнечный жар. Такая же кошма обнаружилась у мальчика, а мужчины, как и положено воинам, спали полусидя, в бурках, и каждый был похож на небольшое жилище с косматым пологом.

Встали рано, гораздо раньше солнца, отпустившего на землю лишь нелюбимого младшего сына, предутренний серый недосвет. В каждом скальном углублении и расщелине лежали озерца тумана, а с кошмы, когда узкоглазый вырвал ее из рук Мильям, дробно сорвались на траву капельки росы.

А Мильям боялась встретиться с ним взглядом. Ведь если б она успела, если б выпила… Страшно и стыдно представить, что могло бы случиться. Этой самой ночью, в миг, когда луна коснулась вершины Седу… правда, здесь, высоко в горах, луна не касается вершин. И все-таки: в тот самый момент…

Узкоглазый, хвала Матери, ни о чем не догадывался. Хмурый, как предрассветное небо, он заново связал запястья Мильям и подбросил ее в седло, затем вскочил сам и что-то гортанно скомандовал спутникам. Маленький отряд двинулся в путь.

Они ехали весь день, остановившись на привал лишь однажды, когда солнце поднялось в самый центр небесного свода и скалы перестали давать тень. Дорога то спускалась вниз, то вновь вскидывалась вверх — но вниз чаще, порой по крутому склону или осыпи, где скользили копыта лошадей, и всадники спешивались, ведя коней под уздцы. Тропа то четко проявлялась в жухлой траве, то пропадала, растворяясь в камнях. В некоторых местах на ней могли бы разъехаться две повозки, а потом она вдруг сужалась в опасную нить вдоль края пропасти… А в селении Мильям Кур-Байгу называли неприступной. Никто, кажется, и не подозревал, что по ее отрогам проложена тропа…

К вечеру они спустились к подножию горы. Еще сверху Мильям заметила в долине селение, большое, с причудливыми остроконечными жилищами, двойной цепочкой опоясывающими небольшой водоем. Вокруг раскинулись сады и виноградники, чуть в стороне рябили склон бесчисленные спины животных — сперва Мильям приняла их за овечье стадо, но потом поняла, что это огромный табун коней. Что ж, она еще раньше приметила, что у всех троих похитителей красивые, породистые, нездешние кони…

Два дня пути. Немыслимая даль.

Солнце уже скрылось за отрогом неизвестной горы — из всех вершин Мильям теперь могла узнать лишь Ала-Ван, — и в темноте она не сразу поняла, что похитители свернули с пути, не въезжая в селение. Они остановились на ночлег в неглубокой пещере с низким сводом, которая, наверное, не первый раз давала приют узкоглазому: здесь был сложен из валунов очаг, а на естественных каменных лавках вдоль стен лежали охапки сена. В сене жили сверчки, и один из них всю ночь пел на ухо Мильям негромкую тревожную песню.

Наутро снова отправились в путь до рассвета. Мальчик и седой, не выспавшись, вяло переругивались, когда их кони сходились слишком близко; узкоглазый молчал. Дорога, пересекавшая долину, проходила по ровной мягкой земле, справа и слева поднимались до конских колен сочные травы. Седло мерно покачивалось, и Мильям задремала, откинувшись затылком на твердую — кольчуга, бронежилет? — грудь узкоглазого. Проснулась уже после полудня; вздрогнула, выпрямилась. Похититель сказал что-то короткое и насмешливое, а затем, отпустив повод, принялся разминать и массировать плечи. Неужели за все время, что она спала, он ни разу не шелохнулся?…

Подняв к лицу связанные руки, Мильям протерла глаза и несколько раз сморгнула. В первый момент ей показалось, будто они повернули назад: вдали горизонт опоясывало ожерелье горных вершин. Но, присмотревшись, она поняла, что это совсем другие, совершенно незнакомые горы.

Они вонзались в небо гранеными, будто клинки, островерхими пиками — ни единой плавной линии, округлой вершины или пологого склона. Все до одной они сверкали на солнце переливами вечного льда и снега. И кажется — Мильям не хотела верить, но по мере того, как горная цепь приближалась, это становилось очевидным, — даже сравнительно небольшой пик на целую снежную голову возвысился бы над отцом гор Ала-Ваном, вздумай они сойти с места и встать отрог к отрогу…

Великий Гау-Граз.

Она могла бы прожить целую жизнь, не узнав, насколько он велик.

— Ты меня понимаешь?

Мильям вздрогнула. Пока человек произносил фразу за фразой, с одной и той же интонацией выговаривая разные, но одинаково чужие слова, — она лежала лицом в подушку, не поднимая головы. А теперь — приподнялась на локте и, преодолевая головокружение, отыскала его глазами.

— Срединное наречие, — с удовлетворением изрек он. — Как тебя зовут?

Она не ответила. Говорить было страшно: казалось, после первого же слова в горло снова набьются сухие иглы нескончаемого кашля. Удерживать голову стало тяжело, и Мильям откинулась на спину, рассматривая человека, который — единственный здесь — знал ее язык.

Необъятно-тучный, прямо-таки огромный — правда, она смотрела на него снизу. Длинноволосый и длиннобородый, облаченный, как ей показалось поначалу, в темное женское платье, поверх которого на груди висела тяжелая серебряная цепь, затейливо сплетенная из многих тонких цепочек; в нижней ее точке возлежал на выпуклом животе чеканный медальон. Такую цепь с медальоном Мильям уже приходилось когда-то видеть… давно… Никакое это не платье.

— Ты служитель Могучего, — без вопроса сказала она.

В горле запершило, но приступ кашля не наступил. Мильям облегченно перевела дыхание.

— Как тебя зовут, спрашиваю?

Он говорил с сильным гортанным акцентом; впрочем, того служителя, что много лет назад приходил нести слово Могучего в их селение, люди вообще с трудом понимали. Адигюль потом пояснила, не скрывая снисходительного презрения, что этих длинноподолых недомужчин учат в их Обителях многим ненужным вещам, в том числе и всем языкам и наречиям Гау-Граза. Разве в человеческих силах запомнить столько слов?

— Мильям-ани.

— Выпей.

Он присел на корточки и сразу перестал быть огромным — просто толстяк с нечистой кожей. Космы давно не чесанной жирной бороды мазнули по одеялу. Мильям невольно отодвинулась, недоверчиво глядя на позолоченную — в ее селении из таких пили только на свадьбах и проводах воинов — чеканную чашу. Что в ней за напиток?.. Служителю Могучего нельзя иметь никаких дел с древним волшебством… значит, обычное вино или вода из безымянного источника?

— Глупая женщина, — проворчал он. — В беспамятстве ты десятки раз пила из моих рук, а иначе бы и не выжила. Думаешь, именно сейчас тебя решили отравить? Пей, у меня мало времени.

Мильям отпила: не вода и не вино, а настойка каких-то трав, довольно горькая на вкус. Очень похоже на целебные напитки Адигюль… но нет, он служитель, он не должен. Допила до дна; толстяк подхватил чашу из ее слабых пальцев. Пробормотал несколько непонятных слов.

— Что?

— Говорю: по-хорошему, тебе бы отлежаться дней десять… Но Растулла-тенг не может ждать, они без того слишком долго не был на границе. Что ж делать? Завтра соединю вас по Его закону. Скромненько так, без особенных церемоний…

Мильям прикрыла глаза: после напитка кружилась голова, а может быть, и не после напитка, а просто из-за слабости… отлежаться дней десять… Что он еще сказал?

— Кого… соединишь?

Служитель поднялся на ноги, черкнув подолом по постели:

— «Тенг» — это по-вашему «ван». Поняла?

Она поняла. Но уже после того, как он вышел, хлопнув плотным блестящим пологом.

Она помнила снег. Слишком много снега, сплошной стеной бившего в лицо.

Ha том перевале узкоглазый впервые развязал ей руки — уже чужие, онемевшие, голубоватые. И, притянув к себе, с головой запахнул косматыми крыльями бурки. Снаружи остались свист ветра и шорох снежных хлопьев, крики похитителей и упрямое ржание лошадей. Мильям прижималась щекой к твердому панцирю — бронежилету? — и растирала теперь горячие, будто исколотые тысячью иголок пальцы и запястья. Иногда на щеке таяла случайная снежинка, проникшая под бурку из внешнего бурана…

Потом было очень жарко. И пламя костра. И широкие, будто черный виноград, зрачки узкоглазого. И все.

…Мильям села, провожая взглядом затихающее колебание складок полога. Перед глазами сразу же заплясали черные мушки, но вместо того, чтоб соткаться в цельную мглу, они постепенно рассеялись, растворились в воздухе. Впервые за все время она как следует осмотрелась по сторонам.

Жилище, где она лежала, оказалось очень маленьким — в их селении так тесно не жили даже самые бедные семьи — и почему-то квадратным, словно подворок. Удивительно: здесь не было ни очага, ни Небесного глаза над ним, ни даже оконниц! Только ложе Мильям, укрытое кошмой и стеганым одеялом из блестящей ткани, и несколько сундуков вдоль остальных стен. На полу жилища лежал ковер с вытканной на нем ширококрылой белой птицей. Мягкий ворс слегка спружинил под босыми ногами Мильям.

Пошатнулась от слабости. Сделала несколько неверных шагов и почти упала на сундук у противоположной стены. Придерживаясь за его высокий край, добралась до полога, откинула плотную, гладкую на ощупь ткань и прищурилась в ожидании солнца.

Солнца не было. Равно как и дождя.

Сразу же за пологом начиналось другое жилище!

Некоторое время Мильям оставалась на месте, растерянно теребя край полога, затем осмелилась и вошла. Второе жилище было несколько просторнее первого, хотя тоже небольшое и тоже лишенное очага. Кроме сундуков, тут имелось сооружение из шлифованных древесных планок, на которых стояла разнообразная посуда: чаши, миски, блюда, кувшины — как серебряные с позолотой и чеканкой, так и тонко вылепленные из белой глины с блестящей глазурью. Позади сооружения прямо из стены бил источник! — вытекая из круглой трубки, вода тоненькой струйкой сбегала в большую белую чашу. Из угла в угол жилища протянулась циновка, дальний край которой упирался в еще один полог.

Мильям прошла по циновке, остановившись передохнуть у источника. Вода была прозрачной и холодной; Мильям выпила несколько глотков из сложенных лодочкой ладоней и смочила виски. Отвела в сторону край полога — и в образовавшуюся щель, уже почти не удивившись, увидела новое жилище.

Это оказалось большим, почти таким же, как и то, где жила семья Мильям, правда, тоже с четырьмя углами. На трех стенах висели ковры; поверх одного из них над широким ложем было развешано оружие. Красивое: чеканные рукояти, сверкающие клинки, инкрустированные приклады… С такими вот саблями, кинжалами и пистолетами у пояса воины пируют перед тем, как уйти на посвящение оружием, но сражаются с глобалами, говорят, чем-то совсем другим…

У четвертой стены располагался очаг. Квадратный, как и все в этом странном месте, а главное, над ним не было Небесного глаза!.. Совершенно непонятно, куда здесь девается дым. Сейчас очаг не горел. На мертвых угольях лежал слой пепла,

…Жилище за следующим пологом оказалось совсем узким, словно вход в ущелье Зуйи у истока Терзы: Мильям могла раскинутыми руками коснуться обеих продольных стен. Придерживаясь то за одну, то за другую, а иногда и за обе, она достигла нового полога.

Откинула его — и зажмурилась.

Солнце — огромное, слепящее, по-летнему горячее — раскаленными стрелами лучей било прямо в глаза. Проморгавшись, Мильям прежде всего рассмотрела зелень: много зелени, буйной, темной, живучей. Трава, кустарники, деревья… Дерево с кожистыми листьями, похожими на вытянутые блюда. Дерево со стволом, обмотанным овечьей шерстью, с пучком огромных растрепанных перьев на верхушке. Дерево, усыпанное розовыми пушистыми шариками… Куст, облепленный красными продолговатыми ягодами… Высоченная трава, остроконечная, словно пучок сабель… Гроздья алых, желтых и белых цветов на гибких стеблях…

Вдали высились горы, блистая вечными льдами вершин, — горы, имен которых Мильям не знала. Справа и слева они снижались, пологими склонами и обрывистыми уступами спускаясь словно бы в огромную чашу. До самых краев налитую синим, сверкающим ослепительными бликами волшебным напитком…

Мильям догадалась, что это такое. Горы, чаша, серебряные искры на синем — все это живыми, зримыми и красочными узорами слов рисовал когда-то под струнный перебор великий сказитель Каралар-ван.

Море.

Сухие листья, острые, будто клинки — вправо и влево, локтями, не обращая внимания на порезы, — только пригнуться, спрятать лицо. Пробиться через шуршащую чащу, а дальше, наверное, будет легче…

Море проглядывало сквозь жухлую зелень маленькими кусочками синего. Когда заросли кончатся, его опять станет много, словно волшебного напитка в переполненной чаше. Она, Мильям, хочет увидеть море вблизи. Может быть, даже коснуться. А потом…

Потом она что-нибудь придумает. Что делать, как быть, как жить дальше.

Так жарко… В этом году свадьба Мильям была… должна была стать третьей в их селении, так что осень уже полностью отвоевала у лета горы и долины, обагрила сады и виноградники, охладила воду рек и источников. В тех, других, горах тогда бушевал зимний буран… лучше не вспоминать. А сколько она пролежала больная, в беспамятстве?.. Никак не меньше месяца, иначе служитель не говорил бы еще о десяти днях как о некоей мелочи… И вот — яркое летнее солнце над головой. Как такое возможно?

Чужая, совершенно чужая страна…

Сплошной кустарнике коричневыми стручками и длинными, в палец, иглами. Сквозь него не продраться… Значит, надо обойти; но не возвращаться. Ни за что не возвращаться… туда.

«Соединю вас по Его закону… „Тенг“ по-вашему „ван“.

По какому такому закону?! Здесь, где лепят одно к одному несколько жилищ, где даже не позволяют звездам заглянуть в очаг!… Какой может быть закон, если ее свадебное покрывало занялось огнем на подворке, а нового ей, конечно, не дадут выткать? И мужчина, который увез ее силой, похитил, презрев всякие законы, небесные и земные. Она даже имени его не запомнила… только узкие насмешливые глаза. Как заглянуть в них — не выпив накануне волшебного напитка?! Как остаться с ним… на целую ночь?!

Она выбежала на тропинку, узкую, каменистую, круто спускавшуюся куда-то вниз. Нет, по тропинке — нельзя, так ее скорее поймают. По ту сторону тропы густо сплетали ветви странные кусты и деревья: одни колючие с сизыми шишечками и одуряющим запахом, другие высокие и продолговатые, словно пламя светильника, а у третьих с ярко-зеленых стволов и веток клочьями.слезала красная кора.

Мильям свернула в лес. Бежать стало пружинисто и мягко, будто по ворсистому ковру.

Море теперь мелькало между стволами совсем близко, вспыхивая там и тут горячими искрами. Смотреть на него с каждым взглядом становилось все больнее; Мильям щурилась, сжимала пальцами виски. Хорошо, что склон сбегает вниз… так легче идти… только слишком уж круто… Она спускалась от дерева к дереву, отдыхала, привалившись к каждому стволу, и с каждым разом эти остановки-передышки делались все длиннее, и все труднее было собраться с силами, чтобы двинуться дальше…

Но она не упадет. Она уйдет, убежит, доберется… вот только куда?!.

Потом. Сейчас главное — не потерять сознание на этом склоне… А море уже недалеко. Скоро она узнает, какое оно — на ощупь, на вкус? — море…

— Мильям!

Голос донесся сверху, издали — чересчур издали и сверху, она даже не сразу узнала свое имя, искаженное гортанным акцентом. Бежать!!! Или затаиться тут, в кустах, — они пройдут мимо, не найдут, не поймают… Или?!!..

Бежать.

Она обеими руками оттолкнула от себя шершавый ствол. Древесные кроны и морские блики закружились в девичьем танце, попеременно застилая глаза полупрозрачными покрывалами.

— Мильям!!!

Ближе. Гораздо ближе…

С разбегу она влетела в колючие лапы кустарника, исцарапала лицо, запуталась волосами. Вырвалась, оставив на ветвях длинные черные нити из кос… Приметила следующий ствол вниз по склону, до которого нужно во что бы то ни стало добежать…

Искры на море. Мозаика неба сквозь кроны. Теплый пружинистый ковер, ткнувшийся в лицо сухой мешаниной листьев и игл.

— Мильям!.. — и еще длинная цепь чужих, отрывистых и злых слов.

Ее рывком перевернули лицом вверх — узкие глаза, перекошенный рот, рука, занесенная для удара. Мильям зажмурилась.

Все.

…Он говорил, бормотал, шептал, и среди его слов не было ни одного понятного, кроме ее имени, — а ее имя все повторялось и повторялось: укоризненно, испуганно, обиженно, нежно… И руки — на волосах, на шее, на плечах, на груди… Гладили, успокаивали, баюкали, как ребенка… Потом подняли в воздух и мягко закачали, прижав к груди.

Мильям открыла глаза. И увидела море — поверх мужского плеча.

Сквозь мутную пелену слез.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

— Долго еще? — спросил, кажется, Винс.

Кто— то негромко захихикал: скорее всего тот мрачный мужик с неопределенными обязанностями то ли грузчика, то ли интенданта. Этот тип издевался над Винсом с самого начала, и даже я уже перестала злорадствовать, проникшись к бывшему односоцгруппнику искренним сочувствием. Но ни Ингар, ни тем более Роб за него не заступались.

— Пять километров до заставы, — с опозданием послышался голос моего брата. — Там можно будет переночевать.

Тут меня сильно тряхнули, и мрачный нецензурно выразился прямо над ухом. В том смысле, кто — такой-то и такой-то — укладывал этот — такой-то и такой-то — вместитель. И — так-разтак — что там вообще лежит.

— Палатки и оборудование, — кратко ответил Ингар.

Я живо представила себе, как он поморщился от сквернословия. Однако ничего не сказал. А два дня назад пытался делать замечания. Но тогда экспедиция еще не вышла на открытый воздух, и все было по-другому.

Кстати, вместитель собирала Далька. Только никто из них об этом пока не знал.

Первым делом Далька сказала, что у меня не все дома. Я согласилась. И напомнила, что она моя подруга. Она сообщила насчет меня еще кое-что, но это к делу совершенно не относится.

Затем Далька начала думать. И поделилась выводами. Во-первых, во вместитель все равно полезут, чтобы достать что-нибудь срочно нужное, и хорошо, если уже в Приграничной зоне, а не прямо в городе, — да и плюс таможня. Во-вторых, от неподвижного лежания в позе буквы «зю» у меня руки и ноги поотпадают. В-третьих, мне придется не только есть и пить, но и дышать, а также справлять некоторые надобности, после чего, между прочим, снова дышать, есть и пить. В-четвертых… хотя первых трех аргументов, по Далькиному мнению, было вполне достаточно.

Я возразила, что, во-первых, палатки раньше Гауграза никому не понадобятся, не говоря уже обо всяких там приборах, а про какую-то таможню вообще смешно говорить: с ними же Роб! Во-вторых, лежать я буду не в позе буквы «зю», а как раз наоборот — эмбриона, самой естественной позе для человека, тем более такого тренированного, как я, плюс специальные упражнения каждый час. В-третьих, наша цивилизация изобрела для чего-то атмосферой и биоаннигилятор, к тому же сейчас, как всем известно, на рынке имеет место быть прорыв миниатюризаторских технологий.

Далька сказала, что это ужас как дорого. Я ответила, что у меня висит нераспечатанный базовый счет по первичной специализации. Далька — что мои родители очень удивятся, узнав, что я его распечатала. Я — что к тому времени буду уже далеко.

Я и далеко. Всего пять километров до заставы. А там уже Приграничье. Вот!…

Как вы поняли, труднее всего оказалось уговорить Дальку. У меня был черновой вариант взять в сообщники Винса, но, хорошенько поразмыслив, я его похоронила — в смысле, вариант. Он — в смысле, Винс, — конечно, втюрен в меня по уши и готов что угодно для меня сделать, но, с другой стороны, он по уши предан, верен и тому подобное своему доктору Валару. И, разумеется, сдал бы меня ему с потрохами. Как мудрому старшему товарищу, способному принять за него — и заодно за меня — правильное решение. А как поступил бы Ингар, объяснять не нужно. Достаточно того, что он в свое время уже принял безупречно правильное решение — за Роба.

Но экскурсию по экспедиционному багажу, спрятанному в древнем подсобном помещении позади кафедры сравнительной истории и этнографии доглобальных народов, провел среди нас с Далькой, естественно, Винс, кто же еще. Именно благодаря ему мы узнали, в каком вместителе что уложено, и смогли выбрать подходящий — с тем, чтобы потом приобрести для меня вместитель-близнец и установить на него точно такой же код.

А собственно подменить оказалось вообще делом техники. Ведь никто, кроме членов экспедиции, не знал про тайный склад. Мы выбрали время, когда Ингара заведомо не было на кафедре, и Далька эффектно подкатила с огромным вместителем на грузовой скользилке. Далька — уже почти студентка, она проходит первичную специализацию на кафедре оптических технологий, в соседнем корпус-блоке. Так что, не сомневайтесь, ее знает весь институт — это же Далька. Ей без проблем открыли кафедру, а подсобка даже заблокирована не была, вы представляете?! Тоже мне нелегалы-конспираторы. И что бы они делали без моего брата?…

Потом Далька точно также укатила назад, и вместитель на ее скользилке ничуть не изменился. Правда, этого я уже, конечно, не видела.

Я и сейчас мало что могла видеть. Далька вмонтировала в замок оптический мониторчик диагональю в два с половиной — но он помутнел на второй же день, а перед тем мрачный мужик, который издевался над Винсом и тащил меня, интересовался, что это за такой-растакой дизайн. И чуть было не полез открывать.

В конце концов я плюнула на обзор и ориентировалась по слуху. По голосам. А с тех пор, как мы вышли на открытый воздух, — еще и по бесчисленным звукам приграничной экосистемы, которые было ужас как интересно пытаться идентифицировать. Только ничего — ну, почти ничего — не получалось.

И поза эмбриона меня уже страшно достала.

— Конечно, неправда, Винс. Даже странно, что ты спросил.

— А Робни рассказывал, что некоторые артефакты из тех, что он выносил, обладали магической силой.

— Естественно. Потенциальным покупателям он тоже об этом рассказывал.

— Значит, ты не веришь в магию? Абсолютно?

— Абсолютно. Я же ученый.

— Но ведь Гауграз…

Ингар и Винс то и дело беседовали о разных интересных вещах. Однако при этом имели неприятную манеру прохаживаться туда-сюда, то приближаясь к моему вместителю, то, увы, от него удаляясь. Не понимаю вообще-то: привал, отдых, почему бы не посидеть на одном месте? Мрачный, например, на каждом привале заваливался спать, причем иногда подкладывал меня под голову. Стенки вместителя, конечно, гасили давление, но делать ежечасовую гимнастику становилось гораздо труднее, а главное — храп прямо во внешние рецепторы глушил все остальные звуки. Тоже малоприятно.

Но сейчас мрачного, насколько я поняла, здесь не было: ушел вместе с Робом на заставу, договариваться о ночевке. Ингар с Винсом остались на хозяйстве. Сторожить снаряжение и вести разговоры про Гауграз.

— …держится на верованиях. Вспомни, сколько времени понадобилось Глобальному социуму, чтобы заменить разнообразные религиозные течения единой общечеловеческой моралью. Традиционное общество не может позволить себе такой роскоши. Без религии оно бы погибло. Все доглобальные народы создавали себе богов, чтобы не так тяжело осознавать собственную слабость. А так называемая магия давала им, кроме того, иллюзию собственной силы. Гауграз — не исключение. Анахронизм — да. Но правила-то остаются теми же…

Ингар говорил, а я пыталась представить себе его лицо, как оно меняется в такт словам. Вот здесь он чуть-чуть улыбнулся, здесь приподнял крылатые брови, тут, наверное, подкрепил слова жестом… Еще я любила представлять, каким станет лицо Ингара, когда он увидит меня. Не вылезающую из вместителя — это было бы, прямо скажем, туповато и даже смешно. Нет, я придумала по-другому: как только мы окажемся на Гаугразе и они начнут искать место для привала, я незаметно выберусь наружу и спрячусь в.кустах или среди скал. А потом просто возьму и выйду к костру…

Про костер мне как-то рассказывал Роб. Я, конечно, не совсем поняла, чего ради устраивать посреди экосистемы реакцию горения, но, если судить по его словам, это должно получиться красиво.

Оранжевые языки пламени. Красные отблески в удивленных глазах Ингара. Моя улыбка из темноты… А потом мы с ним будем вместе сидеть у костра и греть руки над огнем. И беседовать о Гаугразе Ингар будет уже не с Винсом, а со мной…

— …разумеется, много необъяснимого. Например, рычаги их взаимодействия с природой. Ты же знаешь, любое доглобальное общество, основанное на потребительском включении человека в экосистему, рано или поздно непременно приходит к экологической катастрофе. Даже простейшие земледельческие работы вызывают истощение земель и, соответственно, необходимость миграции. На Гаугразе из-за ограниченной территории это невозможно. А ведь его жители занимаются не только земледелием и скотоводством, но и ремеслами, обработкой и добычей металлов…

— И еще войной.

— Ну, война — это отдельный разговор…

Хотя вряд ли они разведут костер. Вот если бы экспедицией руководил Роб — тогда да. Но главный — Ингар. А он ни за что не станет вредить экосистеме просто так, для красоты. Придется выдумать что-нибудь еще… время у меня есть.

— …или возьмем демографию. Угроза перенаселения отступает перед менталитетом, допустим. Для доглобального социума естественна неконтролируемая рождаемость, позволяющая выжить в условиях высокой детской смертности, низкого уровня развития медицины и перманентной войны. На Гаугразе последний фактор имеет превалирующее значение — а ведь он избирателен по тендерному признаку, в традиционном обществе воюют только мужчины. Загадка, каким образом у них достигается оптимальный баланс полов. У нас нет сведений о каких-либо искусственных методах… регулирования этого соотношения, какие имели место в культурах некоторых доглобальных народов…

— Это когда младенцев приносили в жертву?

— Я вообще-то говорил об институтах многоженства, женского монашества… но и это тоже. Однако на Гаугразе не зафиксировано ничего подобного. Создается впечатление, что у них действительно из поколения в поколение рождается в несколько раз больше детей мужского пола, чем женского. Что опять-таки легче всего объяснить со сверхъестественных позиций. У нас просто слишком мало информации, а та, что есть, настолько разрознена, полулегальна, что многие уже не видят разницы между наукой и форменной доглобальной мистикой, чуть ли не мракобесием…

Громко вскрикнула какая-то птица; я уже бросила попытки определять, какая именно, — сама виновата, надо было внимательнее слушать аудиокурсы на часах по экозоологии. Раздались шаги, и не одного человека, и даже, кажется, не двоих, а чуть ли не целого отряда. Отрывисто подало голос смутно знакомое животное: тут уж мне стало по-настоящему стыдно насчет аудиокурсов.

И кто, интересно, пришел?

— …а сейчас мы у него и спросим. Робни, у нас тут с Винсом дискуссия о роли магических обрядов и верований в жизни га…

— Это и есть наш руководитель, — загремел, перебивая все на свете, голос моего брата. — Инспектор Валар. И стажер Винсант Прол… Познакомьтесь, инспектор, с начальником заставы… как вас там?

— Комендант Бигни, — ответил грубый, но не очень уверенный мужской голос.

Животное звучно возмутилось. Другой мужчина — сколько их там всего? — приказал ему молчать, а затем, когда оно не послушалось, еще раз, бессильнее и злее. Зверь ответил жалобным визгом.

— Инспектор надеется на ваше абсолютное содействие, — продолжал Роб. — Разумеется, есть соответствующий документ. Сигналец насчет вас, комендант. — Голос брата стал негромким, чуть ли не интимным. — Нарушения норм аннигиляции отходов, превышение уровня человеческого присутствия на участке… Ну да ладно, глядишь, обойдется. Собирай манатки, ты… стажер!

— Ага, — точь-в-точь как вспугнутая птица, чирикнул Винс.

— Ребята, помогите с вещами, — засуетился комендант Бигни.

Поднялась возня, полная шорохов, лязганья и голосов; я попробовала активизировать Далькину оптику, но все равно ни черта не разобрала — сплошное мельтешение силуэтов, которые и пересчитать-то никак не удавалось. И тут же прямо на монитор спикировала разлапистая тень, что-то вроде осьминога из морской экосистемы. Я оторвалась от земли и взлетела вверх.

Послышался голос Ингара:

— Я сам.

Меня всколыхнуло.

И я поняла, что он несет меня! То есть не совсем меня, а тот вместитель, где должны быть палатки и оборудование для экспедиции, чересчур, наверное, ценные, чтоб доверить их какому-то пограничнику. Впервые во мне шевельнулось подозрение, что Ингар может и расстроиться из-за того, что они остались в институте… но развивать мысль в этом направлении я не стала. Ингар несет меня!!!…

Почти на руках.

Шаги пограничников стали слаженными, словно подчинялись неслышному маршу. Слегка удалились и размеренно зазвучали впереди. За ними — а может, уже и перед ними, — с радостным воплем бежало животное.

— Значит, так, — засвистел у самых рецепторов шепот Роба. — Легенда на фиг меняется. Мы теперь санэкоинспекция из центра. Побольше молчи. Если пойдет совсем уж не так, я подам сигнал. — В паузе Роб наверняка продемонстрировал Ингару какую-то зверскую гримасу, он у нас умеет. — Тогда спасай пацана. Я как-нибудь сам.

— А Чомски?

Чомски звали мрачного — нашего грузчика либо интенданта; это имя ему категорически не шло, потому я его все время забывала. Стало обидно за Ингара: нашел, о ком беспокоиться. Впрочем, он же не знал, что я здесь.

Роб выругался. Не так заковыристо, как упомянутый Чомски, но, пожалуй, выразительнее:

— Из-за этого… мы и влипли. Ляп языком, как последний…Слышишь, Ингар, а он у тебя случайно не того?.. — Он несколько раз отрывисто стукнул пальцем по чему-то твердому, кажется, по моему монитору.

— Нет, — резко ответил Ингар, и меня как следует тряхнуло. — Это исключено. Я доверяю своим людям… людям, с которыми работаю.

Помолчал и добавил:

— Он просто… рассеянный. И чересчур романтичный.

Я обеими руками зажала рот — в позе эмбриона это довольно удобно. Хотя в принципе стенки у вместителя звуконепроницаемые, никаких внутренних рецепторов, естественно, нет, так что можно и в голос обхохотаться.

Вдалеке послышалась ругань и жалобно заскулило животное. Собака, вспомнила я. Побитая собака.

— …денег ни хрена… в смысле, недостаток финансирования. Сами видите, даже нормального блока под заставу не выделили, сидим тут в приграничной хате, хозяйство приходится держать… Но стараемся. Как можем, обеспечиваем порядок на участке…

Комендант Бигни. Я уже навострилась неплохо различать их по голосам.

— У этих приграничных никакого понятия о дисциплине! — Парень, которого комендант называл то «сержант», то «Плюч».Наверное, щуплый и прыщавый пацаненок вроде Винса.

— В прошлом квартале поймали одного шустрого на торговле с чернопузыми… со смертовиками. — Басовитый дядька без имени, все его звали просто «дядя». — Сдали в центр чин чинарем. Хотя, если честно, на таких прямо руки чешутся… шволочи!

— Оружие? — Роб, со знанием дела.

Дядя:

— А то!

— Но вы, я так понял, больше насчет экологии? — Комендант довольно удачно перекинул тему. — Вы не поверите, инспектор, приграничные чхать хотели… совершенно наплевательски относятся к экосистеме.

— Как будто им самим тут не жить! — Возмущенный сержант Плюч.

— Ничего, если я спрошу, как вы думаете с ними… ну, влиять? — Бигни, осторожно. — А, инспектор Валар?

Образовалась пауза. До сих пор Ингар отмалчивался, а мой брат честно его прикрывал. Но понемногу делалось очевидно — даже мне изнутри вместителя! — что комендант Бигни решил во что бы то ни стало разговорить именно самого большого начальника. А иначе — усомнится, что он, Ингар, является таковым.

Мрачный Чомски, из-за которого, как я поняла, им всем теперь приходилось врать на ходу, голоса не подавал. А может, его вообще здесь не было.

И тут влез Винс. Разумеется, так идиотски, как мог только он один.

— Есть методы, — произнес внушительно, словно персонаж виртуалки про шпионов. — Не в первый же раз.

Прокололся он, как опять-таки было ясно даже мне, капитально — и текст, и тон откровенно не соответствовали его роли. Однако положение в который раз спас Роб. Расхохотался громовой глушилкой других возможных глупостей с этой стороны:

— Молчать, стажер! — и снова обратился к дядьке: — А что они сейчас в основном туда толкают? Стволы, взрывчатку?

— Бери выше! — Дядя зарокотал довольным басом. — Спорим, хрен угадаешь, какую штуку мы изъяли у того…

— Вообще-то у нашей экспедиции чисто контрольная миссия, — параллельно негромко заговорил Ингар. — Применение каких-либо санкций не входит в полномочия…

— Свиньи! — продолжал возмущаться Плюч. — И я имею в виду не животных, хотя и за своими животными, прямо скажем, тоже можно было бы…

Разговор разделился на несколько звуковых дорожек, стал общим, многоголосым, смазанным. У меня жутко затекла левая нога: последние два часа я не рисковала делать гимнастику. По идее, стенки вместителя должны гасить любое движение, но мало ли… Одно дело — когда все вокруг точно знают, что внутри снаряжение, которое в принципе не может шевелиться; если что, спишут на глюк. Другое — когда на вместители с подозрением таращится куча пограничников. И в случае чего моментально полезут внутрь.

Попыталась выделить из общего гула голос Ингара. Получилось — правда, только голос, приглушенный звук, слов не разобрать. Однако спокойный, уверенный, совсем как тогда, в «Перфомансе»… Ингар справится. Он самый умный, он всех сумеет убедить в чем угодно… Но что такого, интересно, ухитрился ляпнуть этот Чомски? И какая легенда для пограничников была у членов экспедиции раньше? Почему они вообще не пересекли границу по воздуху, в капсуле? А Винс ведь знал, наверное… и надо же, не сказал…

…Вздрогнула. Напоролась на полную тишину. И поняла, что благополучно заснула.

На абсолютную темноту никак не повлияли ни раскрытие глаз на сто восемьдесят градусов, ни активизация монитора — что в принципе меня не удивило. Странным был новый, незнакомый предмет округлой формы, упирающийся в грудь. Я довольно долго ощупывала его со всех сторон, пока не идентифицировала как собственную коленку.

А вот это уже нездорово. До сих пор я регулярно делала упражнения, тщательно следила за позой, в которой засыпаю, и за все время ничего себе не отлежала. Но теперь нога казалась чужой и не подавала признаков жизни. Даже после того, как я воткнула в нее по очереди ноготь, трубочку от пищевого комплекта и острый угол связилки.

Я прислушалась: тихо. Совсем тихо. Риск, естественно, имел место быть: мало ли, может, пограничники именно так, в совершенном безмолвии, несут ночную вахту. Во всяком случае, с юного сержанта Плюча (насколько я успела узнать его изнутри вместителя) запросто сталось бы.

Но риск остаться без ноги, согласитесь, по-любому перевешивал, даже самый что ни на есть минимальный. Кому как, а мне мои ноги дороги как память — и не только. Словом, ужас как хотелось вылезти. Тем более что я никогда не была в Приграничье. И багажом быть мне давным-давно надоело. И вообще…

Вместитель, в который мы с Далькой вмонтировали внутренний замок с обратным кодом, распахнулся бесшумно и широко, словно створки моллюска тридакны из океанской экосистемы. Я высунула голову и огляделась по сторонам. Не увидела ничего, кроме двух больших квадратов на стене, чуть более светлых, чем окружающая тьма. Черт его знает, что это такое. Попыталась встать: разумеется, ничего не получилось, пока не догадалась пальцами разогнуть левую ногу и зафиксировать ее ступней вниз. Опираясь на правую, пока еще вроде бы мою конечность, приподнялась — и тут же зашаталась, размахивая руками в поисках равновесия. Хорошо, что не загремела во весь рост, перебудив всех, кого только можно.

Глаза потихоньку привыкали к темноте. На фоне квадратов обнаружились темные силуэты, похожие на растения, только почему-то в больших чашках. А напротив — кровать, на ней кто-то спал, тихо, без храпа. В странных беловатых отблесках света из квадратов было никак не разобрать, кто именно, если он, конечно, из наших. Никого из пограничников я все равно не знала в лицо, лишь по голосам.

Я сделала шаг; переставлять бесчувственную, словно приделанную к телу ногу было даже прикольно. Однако в следующий момент нога начала оживать и отозвалась как бы и не болью, но таким нестерпимым ощущением, что я чуть не зашипела вслух. Снова едва не рухнула на пол. Сцепив зубы, кое-как добралась до стены и схватилась за выступ, на котором и вправду стояли чашки с растениями.

«Окна», вспомнила я из часов по доглобальной архитектуре. Вот что они такое, эти квадраты. А выступ, соответственно, называется «подоконник».

Тем временем становилось все светлее. За окном уже можно было что-то разглядеть, и я прилипла носом к прозрачному стеклопластику. На ощупь он оказался очень твердый и холодный, но это ерунда.

Там, за окном, была экосистема! В тусклом сером свете протягивали ветви деревья — большие, настоящие, и я сразу узнала по форме листьев липу и ясень. Листья шевелились, как живые, и я догадалась, что дует ветер. Мимо странной перегородки (такое впечатление, будто ее делали не из пластика, а из живых древесных веток!) пробежало животное собака с поднятым вверх колечком хвоста. Если честно, из вместителя мне казалось по голосу, что оно раза в два крупнее, но, может, это другая собака? Под ясенем обнаружился маленький блок с круглым отверстием, где она, судя по всему, жила: только мохнатое колечко смешно вильнуло снаружи.

Небо за деревьями начало отсвечивать желтоватым и розовым, и это было ужас как красиво. На вертикальную палку посередине перегородки (тоже, кажется, деревянную) взлетела большая птица с пышным хвостом. Запрокинула голову и звонко закричала: по крику я вспомнила, что такая птица называется «петух» и что она самец.

Страшно хотелось туда, на открытый воздух. Но было уже так светло, что каждый, кто вышел бы вслед или хотя бы выглянул в окно, моментально меня застукал бы. К тому же я припомнила, что крик птицы петуха, кроме всего прочего, несет сигнальную функцию, что-то вроде психобудильника. Сейчас они все попросыпаются, и… Короче, пора назад, во вместитель. Обернулась. Теперь можно было спокойно рассмотреть комнату, темную и тесную, без единого монитора. Почти всю ее занимал прямоугольный стол: даже странно, что я не врезалась в него, когда ковыляла к окну на одной ноге. В стене торчала одностворчатая дверь, рядом был сложен экспедиционный багаж во главе с моим до сих пор распахнутым вместителем, сплющенным, как дохлый моллюск без раковины. Возле двух других стен стояли кровати; люди, которые на них спали, и не думали как-то реагировать на петушиный крик. Не пограничники, решила я. Наши.

Тихонько, на цыпочках — нога уже слушалась беспрекословно, как родная, — я подошла поближе, чтобы разглядеть спящих. Один из них был Винс; наискось черкнула взглядом по его сонной физиономии с полуоткрытым ртом и, не задержавшись, шагнула дальше.

Ингар.

Надо же — оказывается, это его я несколько минут назад не узнала в темноте. Ингар лежал очень прямо, до подбородка укрытый каким-то непонятным, явно не одноразовым одеялом, под которым угадывались очертания безразмерно длинных рук и ног. Свет, падавший от окна, делил его лицо на две половины, разрезанные четким профилем. Дальняя — черная, словно вырубленная из камня доглобальная скульптура. А та, что ближе, казалась мягкой, трогательной, почти беззащитной. Чуть изогнутая линия губ… полукруглый рисунок ноздри… веко с пушистым полумесяцем ресниц… бровь — будто распластанное крыло усталой птицы чайки… Ингар шевельнулся, и я отпрянула. Поспешно, позабыв про цыпочки, метнулась к вещам и встала в середину открытого вместителя. Теперь только присесть на корточки, свести створки над головой, закодировать, принять позу эмбриона…

С резким стуком распахнулась единственная створка двери.

— Подъем! — громовым шепотом рявкнул Роб, и в то же мгновение Ингар и Винс разом подскочили с кроватей.

— Значит, так, — заговорил мой брат с почти запредельной скоростью. — По-быстрому собираемся и уходим. Сменился патруль, один тамошний кадр меня знает. Будем переходить на другом участке. Ну, живо!…

…Потом, прокручивая всю эту сцену в памяти, я сообразила, что в принципе у меня еще было время упаковаться во вместитель. По крайней мере те полторы секунды, пока Роб говорил все это, а Ингар с Винсом пытались спросонья вникнуть в смысл его слов. Не знаю, как так вышло. Откуда он взялся, этот идиотский ступор, заставивший меня так и стоять столбом посреди экспедиционного багажа, на который вот-вот должны были обратиться все взгляды…

И обратились.

— Имелось в виду — мы нелегалы, — шепотом рассказывал Винс, шагая рядом со мной. — Ну, контрабандисты, торговцы оружием. Робни… твой брат… он говорил, что эти, с заставы, обычно соглашаются на долю. Нас бы провели чуть ли не до самой границы и, главное, не стали бы докладывать начальству. А насчет санэкоинспекции они обязаны доложить. И это плохо. Когда выяснится, что мы самозванцы, за нами тут же пошлют по следу.

— А что сделал Чомски?

— Профессор Чомски? Не знаю точно… Наверное, проговорился насчет экспедиции… или просто сказал что-то слишком интеллектуальное. В общем, не сумел соответствовать. Он же ученый, интеллигент…

Я тихонько присвистнула. Самое смешное, что в Винсовом шепоте не было ни капли иронии. А вообще-то в моем положении не стоило, наверное, ни смеяться, ни тем более свистеть. Равно как и проникаться степенью интеллигентности мрачного профессора (!!!) Чомски.

Роб сказал, что убьет меня. Он был совершенно серьезен. Просто сейчас — чересчур занят.

Мы торопились: до вечера следовало как минимум пересечь условную границу участка. В Приграничье, как говорил Роб (в пересказе Винса), с незапамятных времен творится черт-те что, никакого порядка нет и близко, и если мы успеем уйти с территории, контролируемой этой заставой, все еще может обойтись. Поэтому нельзя позволить себе даже привала на обед; перед походом Чомски раздал всем по энергетическому комплекту, которые следовало употребить в дороге, не сбавляя темпа. Выдавая порцию мне, скривился так, словно его заставили выпить литр натурального кофе без сахара.

А вообще профессор (!!!) держался как ни в чем не бывало, вышагивая замыкающим в строю. Все правильно — роль вредоносного элемента в нашем малом социуме была благополучно ретранслирована мне. Очень вовремя для некоторых.

Кстати, все равно непонятно, почему Роб не выкрутился там, на заставе. Ну, наплел бы пограничникам, будто этот идиот Чомски пытается их обмануть, поскольку в дурости своей не понимает, что с местной властью надо дружить… Неужели мой брат не сумел бы? Полная непонятка, кажущаяся логичной только дремучему желторотику Винсу.

И еще Ингару; однако Ингар — другой. Он абсолютно верит людям, которым доверился… тавтология получается, но это не важно.

Ингар…

Он шагал впереди, рядом с Робом, указывавшим дорогу. Ни разу не обернулся. И не сказал мне ни единого слова.

Разговаривал со мной один Винс. Хоть и шепотом, но очень демонстративно, всем своим видом показывая, что не отвернулся от меня даже в роли вредоносного элемента. Честно говоря, это грузило. Хотелось послать его подальше, но пока я сдерживалась. Как-никак он владел некоторой ценной информацией. И охотно ею делился.

— Теперь придется пересекать границу на высокогорном участке, самом трудном, там на тридцать километров ни одной заставы, потому что местность неприступная. Но твой брат говорил, что знает тайные тропы… А зато потом спустимся и сразу попадем на побережье! На Южный Гауграз, представляешь?!

Я представляла себе очень смутно: ведь на часах по экогеографии о Гаугразе сообщается только то, что он есть и расположен на таких-то координатах, а любые вопросы на эту тему Лекторина игнорирует. Впрочем, лично у меня и особого желания не было их задавать, вопросы… Но строить из себя чайника перед Винсом я, разумеется, не стала: тем более что тут сложного? Если есть Южный Гауграз, значит, имеется и Северный, а также наверняка Западный, Восточный и, возможно, Центральный. Элементарно и запомнить нетрудно. А там посмотрим.

Под ноги подвернулся камень, и я чуть было не запахала носом, подгоняемая в спину навешенным на меня экспедиционным вместителем. Винс битый час пытался его отобрать, пока Чомски не догнал нас и не объяснил ему внятно (совершенно не обращая на меня внимания), что такому задохлику и один-то дай бог дотянуть. Но сейчас пришел звездный час Винсова рыцарства: вцепившись в мой локоть, он таки реально не дал мне упасть, хотя в какой-то момент показалось, что мы вот-вот вдвоем пересчитаем все камни на этой дороге.

Посмотрел на меня с блаженной ухмылкой: отважный победитель силы тяжести, блин. Я ничего не сказала.

Спина Ингара по-прежнему маячила впереди. Спокойная и целеустремленная.

А дорога, и без того до невозможности неудобная, неровная и каменистая, начала к тому же забирать вверх под наклоном никакие меньше пятнадцати градусов. Нет, я, конечно, не ожидала, что в приграничной экосистеме уложено скользильное покрытие; но не до такой же степени! Выяснилось, что путешествовать во вместителе, несмотря на позу эмбриона, куда приятнее, чем тащить оный на себе: и чего они, спрашивается, в него напихали на мое место?!. Теперь я спотыкалась на каждом шагу, а Винс, некоторое время попридержав меня под руку, в конце концов сообразил, что выглядит при мне уже не рыцарем, а грузом на буксире, и отстал. Хоть что-то приятное.

Справа и слева от так называемой дороги высились известковые валуны, похожие на окаменевшие хлопья одноразовой постели, кое-где среди них попадались и остроконечные гранитные скалы. Из щелей выбивалась жухлая трава, а то и чахлый кустарник; из животных я заметила только каких-то серых птичек и пару раз — коричневых ящерок, мелькавших от одной расщелины к другой, как в стрелялке на последней скорости. В целом довольно скудная экосистема, ничего сверхъестественного. Вот только воздух…

Воздух здесь был не только с движением, но и с запахом! Вернее, с целым букетом запахов каких-то невидимых трав, цветов, деревьев, пыли, известняка и солнца. Ничего общего с ароматиком для атмосферона, даже самым что ни на есть дорогим. От этого воздуха кружилась голова и хотелось выкинуть что-нибудь сумасшедшее. Например, бросить ко всем чертям вместитель, догнать Ингара и, подпрыгнув, обнять его за плечи…

Ясное дело, он бы не понял. Как не понял — ну абсолютно не понял!!! — зачем я вообще увязалась за экспедицией. И рассердился. И теперь не хотел меня замечать.

Винс безнадежно остался позади, о чем я уже потихоньку начинала жалеть. Все-таки его навязчивый шепот возле уха был получше, чем совсем ничего. Экосистема не издавала ни единого звука, если не считать шороха мелких камней и сухой травы под ногами; тишина дополнительной тяжестью наваливалась на плечи. Собравшись с силами и духом, я прибавила шагу — и почти догнала Ингара с Робом. Просто чтобы слышать хоть чьи-то голоса.

— …не собираюсь тебя осуждать, Робни. Я о другом…

— Еще немного — и я сам поверю, что ты тут с инспекцией, доктор Валар.

— И все-таки. Ты мне не ответил.

— А что тут отвечать? — Оба говорили отрывисто, в такт шагам, но Роб — колючее, злее. — Если есть спрос, будет и предложение. Древний экономический закон. Не делай вид, что не понимаешь.

— Но где они берут оружие на продажу?

Роб повел плечами, поудобнее распределяя на спине присоски вместителя. Уклончиво:

— Есть разные каналы… Не так давно закончили потрошить один склад в Западном Приграничье, заброшенный, еще доглобальный… надолго хватило, скажи? И таких подарочков на этих ничейных землях еще завались. Смертовикам же много не надо. Ты им — доглобальное старье, а они раскошеливаются, как за новейшие разработки… хотя новоделы, конечно, по-любому дороже.

— И ты в этом уча… — Мой брат обернулся в гневный профиль; Ингар осекся. — Ладно, не буду. Но лично я не верю в эти сказочки о заброшенных складах. Кто-то производит для них оружие. Кому-то это выгодно.

— И я тебе о том же. Кто-то и энергокомплекты на границу поставляет, и не только нашим. Смертовики тоже, представь себе, хотят кушать: спрос. Экономические законы, против них не попрешь. Хотя ты у нас теперь кто?.. — Роб усмехнулся. — Гуманитарий…

— А ты циник. Этого нельзя так оставлять.

— Жалуйся в Глобальный парламент. Мне-то что?

Он пошел быстрее, но Ингар догнал его — в несколько длинных шагов. Вот только я теперь мало что разбирала из их разговора.

— …и знать не хочу. Если я и пошел… то единственно…

— …не то, что ты думаешь… о Гаугразе… твоя жизнь… никто лучше тебя…

— …не умеешь врать, Ингар… мою жизнь в покое!..

— …я не…

Я прибавила шагу, почти побежала, ко всем чертям сбивая дыхание. Еще немного — спекусь и отстану, буду плестись в хвосте, как Винс, подгоняемая ехидными шуточками Чомски. Но теперь мне надо было слышать. Хоть они и не обращали на меня внимания. Даже — тем более.

— …не нанимался. Переведу через границу — и все.

— Немножко не так, Робни. — Ингар говорил, не повышая голоса, будто бы и спокойно. — Мы договаривались, что ты будешь проводником экспедиции от начала и до конца. Забыл? И повторяю: я рассчитываю на твою помощь в исследованиях.

Роб хохотнул:

— В качестве их объекта? Не рассчитывай.

— В качестве единственного известного мне человека, который сумел стать хоть немного своим на Гаугразе.

— Думаешь, это твоя заслуга?

— Нет. Я так не думаю.

И тут Ингар заметил меня. Не оборачиваясь, спиной, не знаю уж, по звуку шагов или неровного дыхания. А впрочем, сама идиотка — наступать им на пятки и еще на что-то надеяться… Ингар не замолчал. Но следующие слова сказал уже совсем по-другому.

— Я вообще не думаю, что сейчас есть смысл это обсуждать.

— Ты прав. — Мой брат повысил голос. — Чомски! Тут направо!

Вбок от нашей так называемой дороги виляла тропинка, едва-едва намеченная в траве и совершенно незаметная между валунами и скалами. Наша группа растянулась в цепочку: впереди Роб, за ним Ингар, потом я, следом подогнанный ко мне вплотную Винс и замыкающий Чомски. А я ведь могла оказаться между Винсом и мрачным. Запросто.

Спина Ингара прямо передо мной. Так что чувствовался запах — не пота, а какого-то сухого, пряного ароматика. Я загадала, что если Ингар хоть чуть-чуть, в четверть оборота, повернет голову… что тогда все будет хорошо. Навсегда.

И больно споткнулась о камень.

— Нельзя туда идти.

Стена, что напротив, сначала показалась мне нормальной, со статичной заставкой на мониторе. Но потом я разглядела, что это никакой не монитор, а что-то вроде скользильного покрытия с причудливыми узорами и белой птицей посередине. Ковер, вспомнила я. Причем, судя по орнаменту, натуральный гаугразский артефакт.

Хозяина почему-то звали Седой; ну и имена у этих приграничных. Он и вправду был седой. Сухонький старикашка, похожий на ящерицу из местной экосистемы. Он хорошо знал Роба.

— Это еще почему? — осведомился мой брат.

— Нельзя, — повторил Седой. — Была передислокация, и где теперь стоят отряды, черт ногу сломит. Наши пока не разведали.

— Твои парни? Ни в жизнь не поверю.

— Мое дело — предупредить…

Скрипнула одностворчатая входная дверь. В проеме появилась хозяйка, жена Седого, пожилая и очень большая женщина. Между ее ногами проскользнуло, вильнув пушистым хвостом, какое-то серое животное. Я его не вспомнила — даже тогда, когда оно, пробежав через всю комнату, присело на задние лапы у моих ног и, оттолкнувшись, мягко вспрыгнуло мне на колени.

Я чуть не вскрикнула. И вскрикнула бы, если б не Винс. Он сидел тут же, на деревянной лавке, и одновременно с прыжком животного отпрянул в сторону. Тоже мне рыцарь; я усмехнулась, и это слегка сгладило стресс. Животное на моих коленях издавало странные звуки, похожие на рокот загружающегося персонала старой модели.

— Он не кусается, — заверила хозяйка. — Можешь погладить, не бойся. Ты вообще кто?.. Мальчик или девочка?

Винс нервно прыснул.

— Мальчик, — с вызовом ответила я.

— Это моя сестра, — хмуро сказал Роб. — Кстати, Седой, у меня к тебе разговор насчет нее. Выйдем, покурим?

— Покурим! — согласился хозяин. — Дело хорошее…

Оба разом поднялись и направились к дверям, ведущим, как я помнила, на крыльцо. Это, если кто не знает, такая доглобальная архитектурная примочка… в общем, не важно. Там, на крыльце, остался Ингар. Полчаса назад, посбрасывав на землю вместители, все мы вошли в эту приграничную хижину, до смерти довольные долгожданным привалом, а он, ничего не объяснив, присел на ступеньку снаружи. И сейчас, когда пришла хозяйка, я было подумала, что это наконец он…

— Ты уж прости, — сказала жена Седого. — У вас, городских, такие прически, что сразу и не поймешь… Погладь его, погладь. Туманчик — он хороший… За ушками почеши, он любит.

— Кошка? — полуутвердительно предположил Винс. Потянулся было к ушам Туманчика, но передумал на полдороге.

Хозяйка обиделась:

— Кот!

Животное скрутилось клубком и прикрыло глаза, не переставая рокотать, словно подвисший персонал. Я тронула его шерсть — на ощупь оно было мягкое, шелковистое и слегка вибрировало изнутри, — потом уже смелее несколько раз провела ладонью от макушки до хвоста, но касаться ушей все же не рискнула. Как бы стряхнуть его на пол?

Очень не люблю, когда разговоры «насчет меня» ведутся не в моем присутствии.

Мрачный Чомски, сидя на лавке напротив, под ковром, немигающе смотрел вперед. На меня. Или на Винса. Или на кота — трудно было разобрать. И тем более никак не вычислить, что он при этом себе думал.

Приграничная женщина между тем накрывала на стол. Натуральными продуктами, которые я ненавижу с детства. Горка яиц в скорлупе, огурцы, помидоры, миска с — фу! — квашеной капустой. Толстые-претолстые ломти белого хлеба. Затем хозяйка разлила по разнокалиберным стаканам и кружкам самый противный напиток на свете — молоко, а по маленьким стаканчикам, которых выставила почему-то на два меньше, — непонятную мутную жидкость. Над громадной полукруглой емкостью, укутанной в многоразовое полотенце, курился пар: что в ней, я могла лишь догадываться.

— Ну где там они? — ни к кому особенно не обращаясь, спросила хозяйка.

— Я позову! — вскинулся Винс.

Я хотела рассердиться — только его там не хватало, ну вечно он встревает куда не просят! — но в этот момент кот Туманчик навострил уши, повернул голову на звук и грациозным движением перепрыгнул на Винсовы колени.

У него — в смысле, Винса, обалдело плюхнувшегося назад на лавку, — стало ну очень интересное выражение лица. Вот только меня интересовало другое.

Встала и сказала коротко:

— Я.

Когда я вышла на крыльцо, ни Роба, ни Седого в поле зрения не было.

Но Ингар — был!

Он стоял у изгороди, не плетенной из веток, как на заставе, а сложенной из белесых кусков известняка с прослойками из какого-то темного вещества. Изгородь доходила Ингару до груди; он чуть пригнулся, опираясь подбородком на скрещенные руки, и смотрел куда-то вдаль. И не заметил меня — даже подошедшую вплотную.

Я проследила за его взглядом. Там, далеко, небо подернули тучи, и солнце проглядывало сквозь них тусклым расплывчатым кругом. Низко, значит, уже вечер; я очень быстро научилась определять время суток по солнцу. У самого горизонта облака становились плотными, остроконечными и многослойными, будто стереозаставка на мониторе…

Ингар обернулся, и в этот самый момент я догадалась, что те облака — горы.

— Юста, — сказал он. — Тебя за мной прислали?

— Никто меня не присылал, — буркнула я. — Я сама.

— Сейчас.

Он повернулся спиной к изгороди, облокотился на нее, запрокинул голову. Спокойный и отрешенный, словно на самом деле его здесь и не было вовсе. И тем более, казалось, продолжал в упор не видеть меня.

Я решила, что он больше ничего не скажет, видимо, слишком рассердился на меня за тот вместитель и никогда не простит. И сама молчала тоже. Вечер был теплый и душный, как если бы в блоке заглючил атмосферон.

— Противно, — вдруг негромко проговорил Ингар. — Даже не думал, что это настолько противно… врать.

И рывком отделился от изгороди:

— Надо идти.

— Не надо, — сказала я.

Ингар остановился и удивленно взглянул на меня: как будто только что заметил, признал мое существование. Я указала на гору наших вместителен у крыльца и пояснила свою мысль:

— У меня еще осталось полно комплектов. А там дают капусту и это, как его… молоко.

Он рассмеялся. И сразу стал лет на пятнадцать моложе — мальчишеские щелочки глаз в дремучих ресницах под чайкиными крыльями.

— Я в детстве тоже терпеть не мог молоко.

За «в детстве», наверное, стоило обидеться. Но затем Ингар сказал такое, от чего все, хоть чуть-чуть похожее на обиду, выветрилось, словно та горная порода, из которой в результате получился здешний известняк:

— Давай пройдемся, Юста.

…Тропинка уходила вперед метров на тридцать, потом пряталась за валуном, похожим на свернувшегося клубком кота Туманчика, и снова показывалась на глаза уже далеко, и то коротким отрезком, теряющимся в камнях. Но по правде она, конечно, продолжалась гораздо дальше, а возможно, добегала до самых гор на горизонте… Они виднелись теперь четко, темной зубчатой линией. Нырнувшее за нее солнце подсвечивало напоследок лиловым и малиновым нижние края слоистых облаков.

— Хорошо здесь, — сказал Ингар.

Я кивнула — на всякий случай. Вообще-то не совсем понятно, что хорошего в Приграничье. Разве что воздух… в сумерках его сумасшедший запах стал еще более острым. Провокационным, как та камасутровская заставка, которую я перед уходом стерла со стен.

Интересно, кто все-таки связил Ингару тогда, в «Перфомансе»?…

— А завтра в это же время… если повезет, — задумчиво проговорил он; запнулся, помолчал. — Ты когда-нибудь видела море, Юста?

— Видела. Только… в общем, это было давно.

В сумерках нельзя было поручиться, что он усмехнулся. Но скорее всего да: мол, какое может быть «давно» в твоем возрасте, девочка… Прикусила язык, чувствуя, как ярко разгораются щеки: хотелось бы знать, очень заметно — или можно списать на закат?

— Робни собирается оставить тебя здесь, — вдруг сказал Ингар.

— Что?!

От неожиданности я затормозила и споткнулась. Хотя тоже мне большая неожиданность… могла бы и сама догадаться. Ингар поддержал меня за локоть:

— В принципе он уже договорился с Седым. — Голос его звучал ровно, почти без выражения. — Но начальник экспедиции все-таки я. А я считаю, что ты имеешь право… право голоса в этом решении.

Я зло усмехнулась:

— Я против. Это что-то меняет?

— Думаю, да.

Мы как раз дошли до валуна, свернувшегося на жухлой траве в позе Туманчика. Ингар остановился, присел на его серую спину. Тропинка отсюда уходила вниз и просматривалась далеко — тонкая, извилистая. Но наша прогулка, похоже, обрывалась здесь.

Солнце окончательно скрылось, и облака, лишенные подсветки, снова принялись притворяться горами — и наоборот. Со всех сторон громко шелестели насекомые приграничной экосистемы. Я коснулась пальцами спины валуна: теплая. А воздух сделался прохладнее… и окончательно сошел с ума. Со мной заодно.

Я вдруг подумала, что сейчас, когда Ингар сидит, можно запросто обнять его за плечи. Даже не надо подпрыгивать или вставать на цыпочки.

— Понимаешь, Юста, — заговорил он, — я всегда считал, что спас его… твоего брата. Красиво звучит, правда? Но когда посмотрел поближе на его бестолковую жизнь… да, Юста, бестолковую. Нельзя строить жизнь только на том, чтобы доказать всему миру свое право на свободу. А Робни… он не может иначе. Из-за меня.

Я хотела возразить. Что Роб живет так, как считает нужным. Что он ни за что не пошел бы с Ингаром в эту экспедицию, если б не был… да, благодарен ему. За то решение, которое, как ни крути, действительно изменило его жизнь. Хотя никогда не признается.

Подумала, что с моей стороны было бы нехорошо его выдавать.

Промолчала.

— Так что теперь я гораздо осторожнее решаю за других, — усмехнулся Ингар. — Но Робни прав. Тебе действительно лучше остаться здесь, у Седого. Пока мы не вернемся.

Разумеется, он и сам не верил, что я с ним соглашусь. Настолько, что даже не привел ни единого аргумента в пользу этого заманчивого предложения. Просто сидел и ждал ответа.

И в какой-то момент мне захотелось ответить «да». Чтоб удивился. Чтобы поднял изумленные глаза, вскинул брови движением взлетающей чайки. Допустил, наконец, мысль о том, что я — нечто большее, чем глупая малолетняя авантюристка, увязавшаяся за взрослыми людьми, скрутившись буквой «зю» во вместителе…

За взрослыми людьми. А Винс?!

Его Ингар взял с собой, сделав полноправным членом экспедиции. Не посчитав ни глупым, ни малолетним. Конопатого задохлика, над которым я всегда прикалывалась, сколько себя помню. И что теперь: он пойдет вместе со всеми дальше, к границе, на Гауграз — а я останусь?!!..

Ингар смотрел вниз, трогая длинной травинкой кончики своих униходов. Невероятного размера, больше, наверное, обоих моих, если их поставить один за другим…

Я резко помотала головой. В принципе он мог бы и не увидеть.

Увидел. И кивнул, получив ожидаемый, стопроцентно просчитанный ответ:

— Хорошо. Но с братом, — он поднял глаза, и в них прыгнули насмешливые искорки, — разбирайся сама.

Я махнула рукой: уж кто-кто, а я никогда в жизни не боялась Роба.

— Знаешь, Юста, — сказал Ингар, и голос его был легким, как облако, — я уверен, что все будет хорошо. Иначе, конечно, ни за что не взял бы ни тебя, — он понимающе улыбнулся, — ни Винса. На тот Гауграз, что живет в нашем глобальном общественном сознании, — не взял бы. Но того Гауграза просто нет.

— Как это?

— Есть миф. Очень убедительный, раз за него столько столетий гибнут люди. А чтобы миф такого уровня жил долго, ему и требуются постоянные человеческие жертвы, это закон. Замкнутый круг, понимаешь? Наглухо замкнутый, как граница Гауграза. Именно поэтому я и убежден, что там, за ней, — совсем другое…

— Что? — Я подошла ближе к нему. На один маленький шажок.

— Увидим. Хотя предполагать можно с довольно высокой точностью. Ты когда-нибудь изучала историю доглобальных народов?… Хотя, если не ошибаюсь, в общей лекционной программе такие часы не предусмотрены. Только как факультатив или узкая специализация, и то не особенно поощряется… так вот. Когда-то Гауграз был обычным доглобальным государством, как тысячи других. С более-менее нормальными международными связями… понимаешь, что это такое? И если бы не совокупность некоторых исторических фактов плюс особенности менталитета, приведшие к болезненному восприятию категории свободы… Долго объяснять, лучше, когда вернемся, поступай ко мне на кафедру, как Винс. Впрочем, к тому времени ты и сама будешь знать о Гаугразе больше, чем любой академик во всем Глобальном социуме.

Я шагнула еще ближе. Его плечи — на уровне моей груди. Только поднять руки… А если он не поймет, то так ему и надо. Но он поймет.

— Там живут почти такие же люди, как мы, — сказал Ингар. — Не смертовики, не чудовища — люди. С ними вполне можно найти общий язык. Мне кажется, что Робни, твоему брату, уже где-то удалось…

Я не хотела говорить о Робе. Я вдохнула побольше сумасшедшего воздуха.

Невидимые насекомые отчаянно стрекотали в траве.

Вот тут-то и подошел — неслышно и незаметно, словно разведывательная программа, — мрачный, как всегда, профессор (!!!) Чомски. И, привычно проигнорировав меня, напомнил начальнику экспедиции, что ночевки, как договаривались, не будет. И пора бы командовать выступление.

Начальник экспедиции послушно кивнул и поднялся с валуна.

Были звезды. Совсем близко.

Я то и дело задирала голову и пыталась опознать созвездия, знакомые по часам астрономии; кое-что получалось. Орион: три звезды в ряд — его пояс, еще три перпендикулярно вниз — меч. Красная звезда справа вверху, то есть Орионово плечо, называется очень красиво: Бетельгейзе… Да, если кто не знает, у всех созвездий и у некоторых звезд есть собственные имена, восходящие к доглобальной мифологии. Так интересно! А Ингар наверняка еще и в курсе, что они означают… Вон ту яркую-преяркую бело-голубую звезду зовут Сириус. Кажется.

Спросить у Ингара было нельзя. Нельзя вообще кого-то о чем-то спросить. Или просто что-то сказать. Или даже издать хоть какой-то малейший звук. Так приказал Роб: иначе, по его мнению, границу не перейти. Лично я считала, что вполне можно позволить себе переговариваться шепотом — сам же говорил (если Винс ничего не перепутал), что на высокогорном участке ни одной пограничной заставы на тридцать километров, а мы к тому же идем по тайной тропе.

Последние полтора часа тропинка уверенно поднималась в гору. Иногда под небольшим наклоном, градусов в тридцать, потом вдруг значительно круче, местами давала почти отвесные ступени, на которые приходилось сначала ставить вместитель, а уже потом вскарабкиваться самой. Очень-очень редко она делала вид, что подныривает вниз, но ненадолго и неубедительно. По обеим сторонам то и дело выскакивали скалы и просто большие камни. Я уже ухитрилась раз двадцать споткнуться и, кажется, сбила все пальцы на ногах даже сквозь амортизационные униходы.

Становилось все холоднее. Я начинала жалеть, что перед выступлением не надела любезно предложенный Винсом термокомб дикой расцветки. А что, пришелся бы впору. Небо морозно пощипывало после неслабой энергранулы: Роб сказал, что нам должно хватить их, чтобы нормально провести без сна эту ночь и половину следующего дня. Отоспимся на Гаугразе, он там знает места.

Оглушительно стрекотали насекомые. Потом уснули. И наши шаги перестали быть бесшумными.

Горы нависали теперь прямо над нами, и не было никакой возможности спутать их с облаками. Которые смутно белели в темноте, наползая на вершины, как постельные хлопья на переполненный аннигилятор. Интересно, каково там, внутри облаков? А ведь мы там будем. Когда взойдем на какую-нибудь вершину…

Моим ориентиром была спина Винса — в том самом диковатых цветов термокомбе; как ни странно, он отлично маскировался под ночь. Ингара, который шел впереди, вслед за Робом, я уже почти не видела. Профессор (!!!) Чомски, как всегда, замыкал, неприятно вперившись взглядом мне в спину.

И вдруг Винсова спина остановилась. Так резко, что я чуть было не поцеловалась с ней.

Мы куда— то пришли. Или что-то случилось?

Напрягая зрение, я вгляделась во тьму. Ясное дело, ничего не увидела — Винс же не прозрачный, а скалы по краям тропы тем более. Тогда шагнула вперед и отодвинула его в сторону с тропинки, не особенно заботясь о том, не загремит ли он ко всем чертям о гранит. Не загремел; только обернулся и вопросительно вылупился на меня огромными глазищами. Подавать на мигах ответный сигнал я не стала.

Впереди на тропе теснились две фигуры. Высокая, узкая — Ингар. Приземистая, квадратноплечая — Роб. Казалось, они о чем-то молча спорили, то глядя друг на друга, то оборачиваясь вперед, в направлении нашего пути. Вот Ингар поднял руку, указывая туда, а Роб ответил резким жестом; не совсем понятным, но в принципе догадаться можно.

Я проследила взглядом за Ингаровой рукой. Там, чуть выше по склону, местность давала небольшую ложбину, из которой выглядывал край граненой стеклопластиковой крыши, поблескивая под звездами. Блок. Очень похожий на ту Базу, где мы с родителями жили на море…

В тишине раздался короткий шепот. Роб. Одно-единственное бранное слово.

Винс все еще обалдело хлопал глазами. А я уже поняла, что это такое. Ингар же рассказывал тогда, в «Перфомансе»…

Бункер. Отряд.

Была передислокация, вспомнила я слова Седого. Значит, тайная тропа Роба — уже никакая не тайна, а как раз наоборот — передний край границы. Гораздо хуже, чем напороться на заставу…

Тем временем Роб — или все-таки Ингар? — что-то решил. Сначала мне показалось, что мы возвращаемся назад: оба развернулись на сто восемьдесят градусов, потеснили Винса, и я, тоже повернувшись, обнаружила впереди, естественно, спину Чомски. Но, пройдя пару десятков метров, мрачный вдруг оказался ко мне лицом и повелительным жестом заставил повернуться обратно.

Между двумя скалами выше человеческого роста ныряла вбок узенькая тропинка, больше похожая на расщелину. В ней уже скрылись Ингар и Роб. Винс, оглянувшись от скалы, протянул мне конец тонкого шнура, пропущенного в специальное кольцо на поясе его комба. У меня ничего подобного, ясное дело, не было, и пару секунд я тупо вертела шнур в руках, пока профессор (!!!) Чомски не отобрал его. И, попросту обвязав вокруг моей талии, закрепил у себя на поясе.

Мы пошли в обход.

Потом я так и не смогла вспомнить того момента, когда начались выстрелы.

Мы карабкались на скалы и спускались в ущелья; этот путь никак нельзя было назвать тропой, пусть даже самой тайной, и камни, кое-где подернутые льдом, выскальзывали из-под ног — у Винса чаще, чем у меня, и поэтому приходилось его подсаживать и страховать, когда он чуть не срывался в расщелину, — и не было больше никаких сил, и кружилась голова то ли от разреженного воздуха, то ли от побочного действия энергранулы…

Потом начало светать, и ледяная пленка нестерпимо, до слез, засверкала перед глазами… А затем…

Я плохо помню. Я не сразу догадалась, что это такое: в «Атаке гаугразских смертовиков» совершенно другой звук… Я вообще ничего не поняла — пока на меня не рухнул, потеряв опору, Винс; из кольца на его поясе змеился короткий обрезок шнура. Пока Чомски, рванув шнур на себя, не сбил меня с ног, не протащил нас обоих по острым камням, под прикрытие громадной, нависшей под острым углом скалы…

Я кричала. Пыталась вырваться, и веревка с болью врезалась в тело сквозь комб, потом там еще долго виднелся сине-багровый пояс на голой коже… Что-то вопил Винс, а Чомски, навалившись сверху всей тяжестью, лишь сосредоточенно и мрачно дышал над самым ухом, отрывисто выплевывая слова, каких я никогда не слышала даже от Роба. Я не переставала вырываться — если б только нож, если б перерезать эту проклятую веревку!!! — и тогда он, несильно размахнувшись, ударил меня по щеке.

Я виском впечаталась в гранит. Врачи потом говорили, что мне повезло.

Не знаю, что они имели в виду.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

— Здравствуйте, это действительно связилка Далии Прол. Я с удовольствием поговорила бы с вами, но на данный момент очень занята: возможно, любовью. Оставьте, пожалуйста, ваши якорные координаты, и мы непременно свяжемся.

— Это я, — сказала я. — Может, прервешься?

Пульсирующая заставка на мониторе мигнула и превратилась в Далькино лицо. Судя по его выражению, занималась Далька максимум раскладыванием мультипасьянса на рабочем персонале поверх всяких там оптических технологий. За спиной у шефа, естественно.

— Привет, Юська! Черт, никак не поменяю отвечалку, стыдно даже… Представляешь, как мое солнце на нее реагирует?!

— Представляю. А дети, когда подрастут?

— Ну да ладно, до тех пор я точно сменю… Встречаемся как обычно?

— Нет, я потому и связю. Нам поставили на полтретьего семинар по ролевой взаимозависимости… а прямо сейчас ты не можешь?

— Почему не могу? Запросто. Это у вас, у студентов, каторжная жизнь… Подруливай.

— Жди.

В столовой Далькиной конторы я обедаю уже второй год. Во-первых, так выходит дешевле. Во-вторых, мы каждый день можем поболтать с Далькой, а ведь ни в каких других жизненных сферах давно уже не пересекаемся: разные возрастные страты социума — обхохочешься, но я привыкла. В-третьих, там натуральная кухня. И варят приличный кофе.

Минус заключается в том, что нужно подлететь капсулой на три уровня вверх. Взлеты вертикально вверх я не люблю с детства — хуже только спуски вертикально вниз… Но говорят, это хорошая тренировка вестибулярного аппарата. И вообще между занятиями полезно развеяться.

Все мои однокашники, кто не берет с собой комплектов, обедают в «Перфомансе». Я — нет. Это в-четвертых.

Я прискользила в капсульный блок. Одна его стена непосредственно прилегает к старому зданию, и сквозь защитный стеклопластик можно как следует рассмотреть высоченные колонны, похожие на стволы деревьев сосен из таежной экосистемы, и двух мраморных львов, стоящих на задних лапах, — вот они как раз ну совершенно не похожи на одноименных животных. Скорее на слегка звероморфных гуманоидов.

В стилизованных когтистых руках львы держат щиты с доглобальной геральдической символикой. Что она означает, никто не знает, но считается, что, если перед сессией приложить руку к щиту, без проблем сдашь все экзамены. Правда, для этого нужно проникнуть за стеклопластиковую стену, куда пропускают разве что мобильные аннигиляторы для уборки, и то раз в две недели. И что вы думаете? На первой сессии некоторые ребята с нашего курса на полном серьезе пытались пробраться. Как дети, честное слово.

Они и есть дети. Им только-только поисполнялось по двадцати одному… и то не всем.

В Далькиной столовой собирается публика посолиднее. Первое время Далька искренне страдала по поводу того, что в их Бюро все такие старые: не с кем не то что пофлиртовать, но даже и нормально пообщаться, не чувствуя возрастного барьера. Винс негромко смеялся в усы (кстати, усы ему очень идут). Но с тех пор, как родились дети, у нее появились общие темы для обеденных разговоров с сослуживцами преклонных лет. Кажется, иногда ей даже интереснее с ними, чем со мной.

Сейчас, за полчаса до официального перерыва, народу в столовой почти не было. Далька замахала мне от нашего столика. В самом углу, возле атмосферона. Он здесь с лесным ароматиком и нам нравится.

— Привет, как жизнь?

— В лучшем виде! — Далька всегда отвечает «в лучшем виде» перед тем, как начать делиться проблемами. — Слушай, я не знаю, что с ними делать. Вчера Свен стукнул Гунку по голове пультом от персональчика, представляешь?! А Гуна нет бы дать сдачи… Что ты будешь заказывать?

Столовая в Бюро ведомственная, поэтому я не могу запрограммировать заказ сама. В отделе снабжения уже интересовались у Дальки, как ей удается с такими аппетитами сохранять фигуру. Хотя на самом деле все все знают, конечно. Глазеют на меня издали, прикалываются, жалеют, крутят пальцем у виска. Я не обращаю внимания.

— То же, что и тебе. И двойной кофе.

Далька посмотрела на меня укоризненно: все то время, что я здесь питаюсь, она пытается отучить меня от кофе или хотя бы перевести на стандартный: она у нас поборница здорового образа жизни. Я и сама знаю, что вредно. Но, согласитесь, право на слабости — одно из первейших и неотъемлемых прав граждан Глобального социума, в том числе и выпавших из своей возрастной страты… а вот Винс давно сдался. Через пару месяцев после свадьбы.

— …и кофе. Все?

— Двойной, — напомнила я.

— Ладно, двойной… самоубийца. Ну так вот. Гунка ревет в три ручья, а Свен, что бы ты думала, тут же присоединяется… Я прилетаю с работы — а тут вопли на весь блок, просто ужас какой-то! Как они потом социалируются, не представляю.

— Ну, это еще не скоро… А что ваша Нянюшка?

Подкатил скользильный поднос с нашими заказами. Далька принялась переставлять блюда на наш столик. Она, как всегда, заказала кучу всякой зелени и прочей растительной клетчатки. Впрочем, я сама поленилась пробежаться по меню… и не в первый же раз. А тут, между прочим, готовят потрясающее мясо.

— Нянюшка… Нянюшка виснет! Правда, может, она и должна иногда раздваиваться или выпускать лишние руки-ноги, не знаю… зрелище еще то, бедные дети. Прикол в том, что у нас нет под нее нормального обеспечения. За бешеные деньги скачали близнецовую версию, но ее же никто не берется поддерживать! Это при том, что свекрушка задействовала все свои связи…

Далька набила рот разнообразной травой и всецело переключила челюсти на жевательную функцию. Я тоже попробовала салат: да нет, ничего, вкусно. Интересно, как реагирует высокопоставленная госпожа Прол-старшая на «свекрушку»?.. Хотя вряд ли она в курсе. Далька никогда не прокалывается. Что даже странно — при ее-то забывчивости. С самого медового месяца не перепрограммировать запись на отвечалке!…

— А ты как, сегодня летишь?

— Куда?

Я вздрогнула. Поперхнулась салатом. Ну вот, кто бы говорил о забывчивости! Все из-за этого проклятого семинара: докторесса Спини, наша ролевичка, обожает назначать их в последний Момент, чтобы никто не успел как следует подготовиться. Момент импровизации, она это любит. Хотя, может, Спиниха тут и ни при чем, просто я уже докатилась до подсознательной блокады определенной информации… да, именно сегодня, и почти на то же самое время. А потом скорее всего опять придется месяц дожидаться очереди на прием… черт!!!

Но если не идти на семинар, ролевичка снизит семестровый балл. Предмет не профилирующий, но все равно: у меня появляются шансы только при безупречном аттестате. Как оно все не вовремя…

Но, может, он таки смилостивится и пойдет навстречу?.. Бред, конечно, ненаучная фантастика. Но попробовать стоит.

— Как оно все не вовремя, Далька… Хорошо, что ты напомнила. Сейчас пересвязю.

— Приемная полков… — щебетнула Секретарша. — Здравствуйте, госпожа Калан.

Она давным-давно идентифицировала меня в лицо.

— Здравствуйте. Прошу прощения… — Я старалась держать связилку так, чтобы не засвечивать интерьер Далькиной столовой, мало ли. — У меня возникли непредвиденные обстоятельства. Узнайте, пожалуйста, у полковника, нельзя ли перенести встречу на другое время. На завтра, если можно.

Поперхнулась от собственной наглости. Далька делала мне страшные глаза, да и вся столовая, кажется, начала коситься в нашу сторону. Я разозлилась. По фиг!…

Пока Секретарша связила шефу по селектору, я преспокойно активизировала конспект-панельку и сверилась с расписанием: завтра на приемные часы накладывалась лекция по сравнительной политологии. Ерунда, запросто скачаю индивидуальным пакетом.

Связильный монитор мигнул приветливым компьютерным личиком:

— Госпожа Калан, полковник ждет вас завтра в четырнадцать ноль-ноль.

— Спасибо.

Конспект-панель тупо светилась перед глазами; я сморгнула, с трудом опознавая буквы и цифры. Даже, может быть, успею на лекцию. С ума сойти. Не иначе, что-то сдохло в приграничной экосистеме.

Судорожно перевела дыхание. Кофе!!! И срочно.

— Значит, сегодня не летишь, — прокомментировала Далька. — И правильно. Знаешь, на твоем месте я бы послала этого козла подальше. Раз и навсегда.

Подскользил поднос с моей чашкой кофе: по расчетам системы, я должна была уже справиться с обедом. Вздохнула и одним широким движением отодвинула на край столика все мисочки со здоровыми продуктами растительного происхождения. Встроенный аннигилятор с готовностью принялся за работу.

— Не могу. — Отпила длинный глоток; поморщилась, хотя кофе здесь хороший. — Ты же знаешь, от него все зависит.

— Зачем тебе вообще это нужно?

Я промолчала.

На этот вопрос я давно не отвечаю — никому. Далька в курсе, просто она у нас ужас какая забывчивая. Кофе был горячий и до того горький, что сводило скулы.

— …может, ты чего-нибудь посоветуешь, Юська? — долетел издалека Далькин голос; кажется, она уже говорила о своем, то есть о детях. — У тебя ж как-никак тоже был брат…

Допила микроскопическую чашечку. Как бы уговорить Дальку запрограммировать еще? И вскинула глаза:

— У меня есть брат.

Домой я вернулась раньше Мариса. Впрочем, Марис вполне мог сегодня и совсем не прийти, он довольно часто ночует у родителей. Собственно, с ними он и живет, а ко мне так, приживает под настроение. Отдельного блока ему пока по возрасту не положено — разве что мы поженимся. Но такой вариант, слава богу, не рассматривается.

Марис тоже учится на факультете глобальной политики, только на третьем курсе, поэтому думает, что он на два года меня старше. На самом деле — как минимум на три моложе, но я его не разубеждаю. Бедный мальчик начал бы страшно комплексовать. По легенде, этот блок принадлежит моему старшему брату, пропавшему без вести. Все сходится: по закону социальное имущество не отчуждают двадцать лет. Марис же не в курсе, что Роб в свободное от выходов время жил с нами, принципиально не пользуясь личным социальным имуществом.

Но вообще про Роба Марис знает. Ну не смогла бы я — с человеком, который не знал бы про Роба.

А блок у меня хороший. На момент моего двадцатипятилетия почти все соцпредложение по жилью было на втором-третьем уровнях, и только он один — на верхнем, под самым небом. Я сразу же демонтировала монитор на потолке в спальне, и теперь по ночам сквозь двойной стеклопластик прямо в глаза смотрят звезды. Кстати, Марис в диком восторге; он у меня достаточно романтичный. Но почему-то всегда засыпает, с головой зарывшись в постель.

Но сейчас ночь еще не наступила, а днем у меня на потолке стоит затемнение с отражателем: иначе ужас как жарко, городской купол плюс крыша блока в комплексе дают эффект фокусирующей линзы, это мне Далька объяснила. Днем — блок как блок. Даже на стенах ничего особенного, статичные стереозаставки в виде абстрактных узоров. Заниматься такими глупостями, как скачивание интерьерных программ, мне просто некогда.

Я проскользила на кухню и проверила контейнер: полтора комплекта, то есть один целый и подозрительные остатки вчерашнего в разгерметизированной упаковке. Если Марис заявится, его определенно нечем кормить. Ну и пусть; я решительно бросила початый комплект к аннигилятору, распаковала новый и, зажав трубочку в углу рта, поскользила дальше, в кабинет, готовиться к завтрашнему коллоквиуму по собственности. Глобальная собственность — один из профилирующих предметов, не то что какая-то ролевуха.

У Спинихи я сегодня заработала высший балл. А куда бы она делась?.. Я злорадно усмехнулась. Весь первый семестр докторесса, равно как и половина преподавательского состава, всеми силами пыталась потопить «нежелательный асоциальный элемент», то есть меня. Но к тому времени я уже успела твердо уяснить, что ничего не добьюсь в качестве «асоциального элемента». А как выпускница самого престижного факультета в столичном университете, причем круглая отличница, — очень может быть.

Добьюсь. Абсолютно точно.

Тему на коллоквиум нам дали объемную, до ужаса запутанную — собственность на программный продукт. Я как раз дошла до самого сложного и противоречивого параграфа о личностных программах: насчет них одних законов и поправок к оным принимается по нескольку в год, не говоря уже об инициативах общественных организаций типа «свободу Воспиталькам!». И только-только начала вникать в этот волосатый клубок, похожий на животное офиуру из океанской экосистемы, как тут…

Ну разумеется, прилетел Марис.

Не то чтобы я вскочила и бросилась его встречать. При желании я могу вообще на него не отвлекаться… но в этом случае мальчику обеспечена моральная травма на неделю вперед. Марис не из тех, кто выносит, чтобы их не замечали.

Прошелестела скользилка, раздвинулись двери, и я поднялась ему навстречу. Высокому, красивому и свежему, словно только что из ионного душа; собственно, Марис действительно принимает его по семь-восемь раз на день, не меньше. Комнату заполнил запах терпкого мужского ароматика: у Мариса очень хороший вкус. Более того, у него даже имеется стиль — если кто не знает, это такое доглобальное понятие, которое трудно пояснить в двух словах. Во всяком случае, дело не в том, что он стрижется «под волну» и каждый день меняет дорогущие комбы… ну, не единственно в том.

— Привет, — улыбнулась я.

— Здравствуй, Юся. Занимаешься?

Я кивнула, а он небрежно коснулся взглядом монитора моего персонала; поморщился:

— А, собственность… у меня был высший балл, и не скажу, что пришлось особенно напрягаться.

— Так это же ты.

Мариса надо постоянно хвалить. Или хотя бы подтверждать, если он сам успел сделать это раньше. Чтобы вышло убедительнее, я подошла ближе, положила руки ему на плечи и, привстав на цыпочки, коснулась щекой его щеки — такой гладкой, что сразу ощущаешь, как оно: быть на целых три года старше… Не обращайте внимания, это мой застарелый комплекс ресоциализированной личности, выпавшей из своей страты. Психологиня утверждает, будто потом, после окончания университета и выхода в разновозрастную среду, должно пройти. Так, что там у нас насчет собственности на Психологинь?..

Марис не отпустил:

— Ты что, серьезно собираешься учиться? Весь вечер?

— Ну, может, не весь, но… Завтра коллоквиум, а я же не могу, как ты, без подготовки… Марис!!!

Целоваться он умеет. Настолько хорошо, что было бы нелишне прояснить историю вопроса… хотя, впрочем, какая мне разница? У Мариса не было возможности встретить меня раньше. На тот момент, когда он стал совершеннолетним и получил конституционное право пользоваться блок-свидалками, я как раз находилась в глубоком выпадении из социума. И не собиралась возвращаться.

— Жаль, — сообщил он, слегка облизнув после поцелуя губы; эта его привычка меня совершенно умиляет. — У «Люмьеров» дают новый сюрр с полным психовключением. Ребята ходили, говорят — вещь.

Я проявила твердость:

— Нет. Сегодня никак.

— Тогда давай завтра. Встретимся после занятий на квадрате, идет?

— Хорошо… — Еще не договорив, я поняла, что поторопилась. — Нет, завтра тоже не выйдет. Сходи сам.

— Я хотел с тобой.

Красивые губы Маркса надулись; в такие моменты он похож на капризного медвежонка. Однако, если засмеяться и взъерошить его волнистую прическу, он способен обижаться весь вечер. Впрочем, если ничего подобного не делать, а просто отказаться принять его предложение, — тоже.

Но завтра в соответствующее время мне не будет хотеться ни нового сюрра, ни вообще чего-то на свете, кроме кофе и спать. Абсолютно точно. Он должен понять.

— Понимаешь… — Вместо того, чтоб вернуться за персонал, я начала поглаживать Марисово плечо; его комбы всегда спрограммированы из чего-то на редкость приятного на ощупь. — У меня коллоквиум. А потом — очень важная встреча. И как бы тебе объяснить… изматывающая. Просто до ужаса.

— С твоим гебейным генералом?

Марис умный. И он все понимает. Ну почти.

— Полковником. Тебе повезло, что ты с ним не знаком.

— Ты так думаешь? А мне иногда кажется, что он живет тут с нами. Третьим. — Похоже, он таки решил обидеться всерьез и надолго. — Или четвертым, если считать твоего потерянного брата!

— Марис!..

Никому другому я бы не простила. Но ему прощаю регулярно, порой и не такое, — что возьмешь с ребенка?..

Пора было срочно перекинуть тему. Я не без сожаления отпустила Марисовы плечи и деловито спросила:

— Ты ужинал?

Пока он собирался с мыслями, ответить ли на поставленный вопрос или держать дальше оскорбленную паузу, я вспомнила: в контейнере ничего нет. Если сейчас сообщить об этом Марису — как только он признается, что голоден, — выйдет форменное издевательство, иначе он и не воспримет. И, пожалуй, может докатиться до того, что он уйдет, хлопнув по дверям скользилкой, и будет обижаться еще недели две. Бурные ссоры всегда вырастают на абсолютно пустом месте, противореча основным законам физики.

— Нет, — буркнул он.

— Я тоже, — с энтузиазмом соврала я. — Давай закажем что-нибудь вкусненькое?

Присела за персонал и, закрыв конспект, вошла в коммерческую сеть. Прикинула, сколько у меня еще денег на счету: если особенно не шиковать, до конца месяца должно хватить. Однако «что-нибудь вкусненькое» — это явно не два стандартных комплекта… а Марис и так считает меня прижимистой. Откуда ему знать, что я уже черт-те когда полностью израсходовала базовый счет?… И, разумеется, он ни разу в жизни не пробовал кормиться на одну стипендию.

Я колебалась, бегая курсором туда-сюда по многоступенчатому меню: либо дорого, либо невкусно, третьего не дано.

— А может, ну его? — Марис подошел ближе и встал у меня за спиной. — Давай лучше слетаем в ресторан, а потом к «Люмьерам»… Юся?

Когда Марисовы руки лежат у меня на плечах, а пальцы слегка массируют шею, все остальные вещи вроде глобальной собственности почему-то катастрофически теряют смысл. Возможно, лет пять назад это не казалось бы мне настолько глупым… И, главное, я все равно ни в чем не могу ему отказать. Независимо от возможных последствий.

Вздохнула:

— Давай.

И, соглашаясь, поняла, что он уже передумал куда-то лететь, где-то ужинать и вживаться в какой-то сюрр. Его пальцы (а это отдельный разговор, какие у него пальцы: подвижные, длинные, с пружинисто-мягкими подушечками…) уже ненавязчиво спустились пониже шеи, потихоньку отворачивая на своем пути края комба…

Марис вообще ужас какой непоследовательный.

* * *

— Управление Глобальной безопасности.

— Капсулу, пожалуйста. К университетской стоянке, расчетное время тринадцать пятьдесят пять. У меня назначена встреча с полковником Чомски.

Вот уж чего никак не могу понять, так это почему к гебейной конторе нельзя подрулить на своей капсуле. Чего они боятся? Если утечки информации, то в наше время, насколько я понимаю, ни один уважающий себя шпион не станет работать иначе, как через сеть. Диверсии?.. Опять-таки, если ресурсы позволяют, дистанционно теперь можно устроить все что угодно. Вопрос именно в них, в ресурсах, — и еще в мотивации: конечно, ГБ не любит никто во всем Глобальном социуме, но не до такой же степени. А может, у них при Управлении просто слишком маленькая стоянка?

За то энное количество раз, что я тут бывала, мне так и не удалось ее рассмотреть. Непрозрачная капсула — двери в двери — коридор — КПП — коридор — поворот — коридор — и так несколько раз (в компании с Сопровождающим, который перемещается по стене параллельно скользилке, какую скорость ни включи) — еще один КПП — и наконец приемная и Секретарша. К последней я уже испытываю теплые чувства, почти как в детстве к Воспитальке.

— Здравствуйте, госпожа Калан.

— Добрый день. Полковник у себя?

— У себя, но просил подождать. Присаживайтесь, госпожа Калан. Кофе?

За энное количество аудиенций он ни разу не принял меня точно в назначенное время, а попробовала б я опоздать хоть на минуту!.. А я, со своей стороны, ни разу не соглашалась пить здесь кофе. Не знаю почему. Что-то в этом есть неправильное, вероломное, будто приманка в середине ловушки… если кто не знает, на Гаугразе именно так охотятся на животных. Мне рассказывал Роб. Давно.

Я привычно опустилась на длинную скамью вдоль стены. На мониторе напротив со времени моего предыдущего визита поменяли заставку: теперь там переливалась вечными льдами горная экосистема. Не Гауграз, другая. Безумно красивенькая, до отвращения.

— Проходите, госпожа Калан, — щебетнула Секретарша, и я вздрогнула.

Что-то чересчур быстро. Не ожидала.

Раздвинулись двери, двойные, как в шлюзе. Казенная скользилка подхватила меня, прокатила сквозь миниатюрный коридор — мгновенный томографический контроль на предмет чего-нибудь запрещенного, но почему-то не обнаруженного ни на одном из КПП, — и сплюнула в строго определенную точку посреди кабинета. Иногда к этому месту программировалось мобильное кресло. Иногда нет.

— Здравствуйте, господин полковник, — сказала я.

Он не ответил. Ему можно.

За последний десяток лет он ни капельки не изменился. Только утратил часть волос, приобрел пару-тройку новых морщин и стал еще более мрачным.

Некоторое время Чомски молчал. Нормальная гебейная пауза. Раньше, давно, на меня действовало.

— Юста Калан.

Это прозвучало так, будто ему наконец-таки, после долгой и упорной оперативной работы, удалось уличить меня, схватить за руку и предъявить обвинение в преступлении против Глобального социума. Более чем серьезное: Юста Калан. И, черт возьми, что-то в этом было… я зло улыбнулась.

— По какому вопросу? — Он уже смотрел не на меня, а в монитор персонала на своем столе. Наверняка там какая-нибудь бродилка или стратегия… нет, вряд ли. Для этого в нем должно было быть хоть что-то человеческое.

Я пожала плечами:

— Все по тому же.

— Изложите.

Он требовал этого далеко не каждый раз: как правило, у господина полковника попросту не было на меня столько времени. Но все-таки достаточно часто, чтобы я могла с полным правом считать это не формальностью, а чистым издевательством. И, кажется, с искренним любопытством ждал момента, когда я не выдержу и сорвусь, тем самым навсегда перекрыв себе доступ в Управление ГБ…

Нет, вряд ли. Какое там у него любопытство.

— Я хотела бы получить информацию, — приходилось прилагать усилия, чтобы не переминаться нервно с ноги на ногу; кресло мне сегодня не полагалось, — о том, как продвигается дело по моему ходатайству относительно организации спасательной экспедиции…

Ровно, без выражения, как Лекторина старой модели. Что-что, а этот текст я помнила назубок. Так что могла совершенно отключиться от него: и эмоционально, и на уровне осмысления. И внимательно, в деталях рассмотреть своего старого знакомого полковника Чомски. Может быть, он все-таки изменился… просто я слишком часто его вижу.

Лайна Валар была уверена, что это он убил Ингара. Она выкрикнула свое обвинение чуть ли не с порога больничной палаты, а потом, упав на край моей кровати, начала надрывный допрос, без конца повторяя в разных вариациях: как?!. Ей зачем-то надо было узнать, где стоял Ингар в тот момент, в какую секунду повернулся спиной, было ли уже совсем темно или только смеркалось, что за оружие носил Чомски, с какой позиции стрелял… Он не стрелял тогда, абсолютно точно, — я так ей и сказала. А Лайна ответила, что я была без сознания и не могу этого знать. Потрясающая логика; в таком случае какой вообще был смысл приходить и допрашивать меня?…

Она расплакалась. Становясь на скользилку, споткнулась, взмахнула руками; больше я ее никогда не видела. А тогда глядела в потолок с веселенькой больничной заставкой и медленно думала: надо же, а я и не догадывалась, что Ингар женат… Она была не очень-то и красивая. Что уже не имело значения… ни-ка-ко-го. И осмыслить этот простой факт оказалось страшнее всего.

А потом, через несколько лет — когда я соизволила наконец выйти из депрессии, реинтегрировалась в социум и начала хоть что-то делать, — выяснилось, что моим ходатайством занимается полковник ГБ Ференс Чомски; и не сказать, чтобы я особенно удивилась..

Вот только ужас как противно, что именно от него настолько многое зависит.

— Понятно. — Кивнул, не отрываясь от монитора.

Повисла новая пауза. Я привыкла.

Полковник наконец-таки поднял на меня глаза. Он носил матовые линзы, в которых ничего не отражалось. Серые, в тон форменного комба.

— Юста Калан. — На этот раз мое имя прозвучало без всякого выражения. — Вы отдаете себе отчет, что прошло больше десяти лет?

— Согласно Глобальному законодательству, человек, пропавший без вести, считается живым и полноправным членом социума в течение двадцати. — Я говорила очень ровно. Ни интонацией, ни взглядом не показать ему, как я ошеломлена тем фактом, что он впервые за все время завел со мной что-то похожее на разговор.

— Значит, мы с вами будем встречаться еще как минимум десяток лет?

Вряд ли он шутил. Издевался — может быть. Но, главное, все еще не давал понять, что аудиенция окончена.

— Надеюсь, что нет.

Ни капли дерзости или вызова: не место и не время.

— Надеетесь…

Полковник сощурил ненастоящие глаза: серьезно, даже задумчиво. Чтобы хоть чуть-чуть сбросить напряжение, я вновь принялась как бы отстраненно разглядывать его. Да нет, разумеется, он очень изменился. Если бы тогда, в Приграничье, у Чомски был такой мыслящий взгляд, я бы ни на секунду не усомнилась в его профессорском звании. И уж точно не приняла бы за грузчика или интенданта.

— Вы только что произнесли ключевое слово, Юста Калан. — Нет, в самом деле, сегодня он был настроен поговорить!… Наверное, мало срочной работы. — Надеетесь. Все ваши претензии… ходатайства строятся на одной лишь надежде. А с нашей стороны, если они будут удовлетворены, потребуются конкретные действия, средства, люди… вы меня понимаете?

— Да. — Все его возможные аргументы я прокручивала про себя десятки раз. — Но речь идет о спасении человека. Личности. Абсолютной ценности Глобального социума.

Чомски вздохнул. До сих пор он ни разу не вздыхал в моем присутствии. Не думала, что он умеет.

— Вы сами понимаете, что о спасении Робни Калана речь давно уже не идет. Максимум, что дала бы подобная экспедиция, — информацию об обстоятельствах его смерти. А цена может оказаться непомерно огромной. Вплоть до человеческих жертв.

Это возражение я, конечно, тоже предвидела. И давным-давно сформулировала и обкатала до блеска контрдовод; вот только сейчас он почему-то казался мне самой желторото-наивным и неубедительным.

— У нас нет оснований считать, что Робни Калан погиб. — Выговорила, словно откатывая с горной дороги тяжеленную глыбу. — Тело не нашли. Отсутствие сигнала маячка… но мой брат всегда его блокировал. Поэтому мы не имеем ни морального, ни юридического права исходить из предпосылки… о его смерти.

Полковник, разумеется, не улыбнулся; но мне почему-то сразу стало ясно, что такое вот мимолетное движение бровей соответствует в его мимике иронической улыбке. Подержал еще одну паузу — на этот раз недолго, с полминуты, но мне хватило. Мысленно я приготовилась к самому худшему: разговор окончен, и казенная скользилка у ног. А потом черт-те сколько добиваться новой записи на прием… и в следующий раз у Чомски может не оказаться такого задушевного расположения духа.

— Где вы учитесь, Юста Калан?

Вопрос застал меня врасплох. Равно как и мобильное кресло, легонько подтолкнувшее сзади под колени.

Можно подумать, органам ГБ неизвестно, где я учусь, — за те полсекунды, пока я присаживалась на край кресла в позе примерной девочки, сложив руки на коленях, и вскидывала глаза навстречу серым полковничьим линзам, ничего более умного не успело прийти мне в голову.

— В университете. Факультет глобальной политики.

— Курс?

— Первый.

— Жаль.

Мне и самой было жаль; а толку? Чомски опять глядел в персонал, и если б не кресло, по-прежнему запрограммированное четко под моей пятой точкой, я бы решила, что мне пора, пускай Секретарша и забыла вовремя подогнать скользилку. Разговор на интересующую меня тему был бесповоротно окончен, уж в этом-то я не сомневалась.

— Для узкопрофессиональной практики надо хотя бы третий, — задумчиво сказал полковник, листая на мониторе, кажется, страницы какого-то документа. — Но факультативную стажировку оформить можно. Со второго семестра.

— Второй уже идет, — автоматически сообщила я. Раньше, чем успела осмыслить его слова.

— Значит, хоть с завтрашнего дня.

Вот тут— то я и вытаращилась на него, совершенно не пытаясь скрыть легкое недоумение. Сформулировать вопрос не успела -Чомски начал отвечать раньше, позабыв о приличествующей паузе: наверное, время уже поджимало:

— С вами можно работать, Юста Калан. Рациональный тип мышления, настойчивость, хватка, здоровый авантюризм. — Снова движение бровей, замещающее улыбку. — Девяносто пять процентов выпускников специализированных вузов, которых приходится как-то трудоустраивать… Эти ребята не понимают, что одного желания работать в ГБ мало.

Но оно по крайней мере должно иметь место быть, не без злорадства подумала я. Ситуация складывалась настолько абсурдная, что пришлось пару раз повторить про себя, дабы осмыслить: меня вербуют в ГБ. Меня! В ГБ!!!.. Обхохочешься. Надо будет рассказать Дальке. В лицах.

Лицо полковника оставалось все таким же: не более и не менее мрачным. Похоже, мой отказ не станет для него жизненной трагедией… Кстати, «здоровый авантюризм» — это он о чем? Неужели до сих пор припоминает мне путешествие влюбленной малолетки буквой «зю» во вместителе?..

Он, наверное, знал тогда об этом с самого начала. Содержимое каждого вместителя — равно как и маршрут экспедиции, ее благородную цель и досье на всех участников. Это Ингар не имел ни малейшего представления о своих людях… с людях, с которыми работал… он им только доверял. Абсолютно и безоглядно.

А Роб?..

— Секретарша предоставит вам форму заявления, — сказал Чомски. — А также сообщит дату и время собеседования. А сейчас всего доброго, Юста Калан. У меня дела.

Ему снова удалось застать меня врасплох. И этой казенной фразой — уже без тени интереса к моей персоне, — и предупредительным режимом кресла, с которого я еле успела вскочить до того, как оно перепрограммировалось к стене, и скользилкой тут как тут у моих ног. Однако, черт возьми, у меня еще оставалась пару секунд, чтобы довести до сведения полковника, что его заманчивое предложение не принято. Под занавес, как говорили в одной институции доглобальной культуры под названием «театр». Красиво.

— Господин полковник…

Недоуменного взгляда — вы еще здесь? — не последовало. И вообще ничего. Полковник Чомски больше не реагировал на раздражитель по имени Юста Калан. Возможно, у него действительно были какие-то чрезвычайно важные дела…

Делать эффектные заявления можно и в пустоту. Но удовлетворения это почему-то не приносит. Я пробовала. Энное количество раз — когда была «асоциальным элементом», в высшей степени свободным и самодостаточным. Как мой брат Роб.

Роб.

Вот сейчас я поделюсь с тыльной стороной полковничьего персонала своими соображениями о службе ГБ в целом и видении собственных перспектив в оной в частности. Виртуально хлопну скользилкой, так сказать. А потом прилечу к себе в блок и чем займусь первым делом, даже если Марис будет дома?.. Правильно. Составлением нового ходатайства о записи на прием к полковнику Чомски все по тому же вопросу. Как всегда.

А теперь вопрос на засыпку. Какова наиболее вероятная судьба данного ходатайства? Снова правильно.

Так что гораздо благоразумнее просто потихонечку удалиться, тем более что со мной уже попрощались. Поулыбаться напоследок Секретарше: не верю, что вспомогательные личностные программы не имеют никакого влияния на владельцев — был же у мальчика Ференса Чомски свой Воспиталька!… И пусть себе ждет моего заявления. Может, я думаю. Я ведь по жизни склонна к торможению, иногда на несколько лет, — в моем досье наверняка записано.

Я уже ступила на скользилку, когда это произошло.

Как потом сообщили по Глобальным информ-сетям, «деструктивный акт с применением неизвестного оружия, повлекший за собой значительные разрушения и человеческие жертвы». Как надрывались неофициальные и приватные информалки — ужасное-кошмарное-наглое-циничное-антигуманное-черт-знает-какое-неизвестно-что, по опять-таки непонятным причинам избравшее своей жертвой именно Центральное Управление ГБ, оплот стабильности и процветания Глобального социума…

Я тоже ничего толком не знаю. Но я по крайней мере там была.

Было тихо, абсолютно тихо, если не считать прикосновения пальцев Чомски к клавишам, и он не поднял головы, он увидел все гораздо позже, чем я, если вообще увидел. Я и сама не сразу бы заметила, если б скользилка не развернулась к стене…

Стена рассыпалась. Вспышкой сверкающей пыли, как обычно и осыпается картинка с монитора, когда в персонале закольцовывает конфликт какой-нибудь умелец вроде Роба. Я еще успела подумать про Секретаршу: что, если угробили не только ее пространственный рабочий монитор, а и всю систему, где был записан программный код? И даже о том, что неизвестно, как мы найдем общий язык с новой Секретаршей… Я умею быстро думать. Очень быстро. Иногда.

И лишь потом поняла, что рассыпалась не картинка — сама стена, и не только эта, между кабинетом и приемной, а все стены и перегородки длинных коридоров с бесчисленными поворотами, по которым вел меня Сопровождающий, вплоть до сверхпрочных стен шлюзовой системы и наружного блочного стеклопластика, который не берут гаугразские пули и взрывчатка… мне рассказывал Роб… нет, не Роб… Ингар…

И тишина разом, без разгона, превратилась в оглушительный свист, и я заткнула руками уши, и зажмурилась, и не успела оглянуться и посмотреть, как там профессор… то есть полковник Чомски…

Меня так и нашли — зажмурившуюся, с ладонями, впечатанными в виски, лежащую ничком за перевернутой скользилкой, — ровно через восемьдесят семь секунд после того, как это случилось. Вообще-то на инциденты, связанные с разгерметизацией блоков, спасательные службы Глобального социума должны реагировать быстрее. Насколько я знаю, почти все крупные чиновники этих служб лишились мест.

Кроме меня, остались живы еще несколько сотрудников управления ГБ. Из тех, кто помоложе, с абсолютно здоровыми легкими и сердцем.

— Мне запретили кофе.

— А-а.

Винс зачем-то встал с мобильного табурета для посетителей и пересел на край моей постели. Значит, как только он уйдет, ее опять будут менять… это в который же раз за сегодняшний день? Почему-то никого из моих родных и близких не устраивает табурет. А между прочим, когда мини-аннигилятор ползает по голому телу, это ужас как щекотно.

— Но ты, если хочешь, пей, — великодушно разрешила я. — Тут можно запрограммировать. Не знаю, кто это придумал, раз пациентам нельзя, но можно.

Выражалась я не слишком связно: последствия вакуумной нейротерапии. Плюс к психическому потрясению, которое в моей персонал-карте — то есть ее части, открытой для ознакомления, — тоже значилось. Хотя вообще-то, чтобы потрясти мою психику, обвальной разгерметизации гебейной конторы с разрушениями и жертвами маловато. Честное слово, я переживала кое-что гораздо страшнее.

Правда, жаль, конечно, старика Чомски.

Программировать себе кофе Винс не стал: точно, ему ведь тоже запретили — Далька. Сидел на моей кровати ссутулившись и казался снизу очень высоким; впрочем, он действительно выше меня на полторы головы, почти как когда-то Ингар. Винс вытянулся и, как говорится, возмужал в одночасье — примерно в том возрасте, когда все нормальные люди, в том числе и он с Далькой, позаканчивали профессиональные колледжи и поступили в университет. И сразу стал завидным женихом во всех отношениях, а не просто сынком высокопоставленных родителей. Тогда же Далька и открыла на него сезон охоты… предварительно испросив моего разрешения: мы как-никак подруги. Смешно вспомнить.

Кстати, интересно: Далька в курсе, что ее муж сейчас здесь? Вчера они были у меня вдвоем и, если я правильно помню, прощались до выходных… еще смешнее.

А усы у белобрысого Винса получились рыжие. В оправдание конопушкам.

— Юсь, — он понизил голос почти до шепота, — как ты думаешь… кто это сделал?

Разумеется, ему строго запретили разговаривать со мной на эту тему. Я покосилась на стену, ожидая, что на ней вот-вот появится Медсестра и сделает нарушителю режима первое предупреждение. А может, и сразу укажет на скользилку — в зависимости от степени тяжести моего состояния. Вот тут-то я и вычислю эту самую степень, скрываемую от меня по этическим соображениям.

Медсестра не появилась. Заглючила, наверное. В муниципальных клиниках программы виснут сплошь и рядом. Мама Винса, как он мне сообщил, уже развила бурную деятельность по устройству «подружки детства сына» в крутую ведомственную лечебницу, но транспортировать меня пока нельзя. По необъяснимым причинам это грело душу: не то чтобы я имела что-то против мамы Винса, но…

— Кто, по-твоему, Юсь?

О чем это он?.. А, да.

— Не знаю. — Я пожала плечами, от чего постель пошла от подбородка белыми волнами. — Какие-нибудь асоциалы, не всели равно?

— И в ГБ до сих пор не знают.

Прозвучало это трагически. Я усмехнулась. Во-первых, откуда у Винса сведения на тему, что гебейщикам известно, а что нет? Во-вторых, у ГБ сейчас, мягко говоря, проблемы: полетели ведь не просто перегородки между помещениями, но и все программные системы, в том числе, наверное, и центральный узел с базой данных… что-то такое передавали по одной приватной информалке. Мне запрещено их смотреть, да и персонал мне не положен, но здесь никто не знает, что в свое время Далька поставила на мою связилку специальную опцию… И, в общем, да: если б кого-то нашли, информация бы уже просочилась.

Но, в-третьих, мне и вправду по барабану.

— Знаешь, — все тем же полушепотом заговорил Винс, — я думаю, это связано… с ним. Именно его и хотели убить.

— Смеешься, — откликнулась я. — Там были еще десятки человек, и я в том числе. Почему не меня?

Он не смеялся. Он был серьезен, будто Сопровождающий первого поколения.

— Вряд ли. Ты посетитель и к тому же перенесла встречу в последний момент. И все остальные, кто находился тогда в Управлении, — либо мелкие служащие, либо оказались там ситуативно, я проверил по сводкам. А из чинов такого ранга, у которых к тому же по расписанию были приемные часы… только он один. И не говори мне, Юсь, что у него не было врагов.

На последнем слове голос Винса затвердел; на самое чуть-чуть, но я заметила. Н-да, а я-то думала, у него прошло. Все-таки взрослый человек, занимает неслабую должность в мамином ведомстве, жена, дети. «Если б я догадался сразу, кто он такой… Он же… Как я мог не догадаться?!. Если б… Я убью его!!!».

«Ничего не изменилось бы, — втолковывала я ему десять с лишним лет назад. — Неужели ты думаешь, что без Чомски экспедиция дошла бы до границы? Нас завернули бы с первой же заставы, только и всего. — А Ингар остался бы жив! — Ингар организовал бы новую экспедицию. И к ней приставили бы нового гебейщика. И так до бесконечности. То есть до аналогичного конца. — Все равно. Я убью его!..».

— Перестань, — устало сказала я. — Если хочешь кого-нибудь убить, проще аннигилировать в полете капсулу. Ты, помнится, так и собирался сделать.

Винс покраснел. До того, что его усы стали тоже казаться белыми, почти как волосы.

Будущая Далькина свекрушка сумела, разумеется, устроить так, что ее сын ни на один день не выпал из социума, хотя реально асоциальные настроения бродили в его голове довольно долго, несмотря на самых дорогих Психологов. Я сама честно помогала Винсу с этим бороться. Мол, не издевайся Чомски над тобой всю дорогу, будь он милым и вежливым человеком, что, кстати, не редкость в ГБ, — вряд ли ты так жаждал бы его крови. К тому же он действительно, черт бы его побрал, спас жизнь нам с тобой. А ты не терял тогда сознания, ты знаешь точно, что он не стрелял…

Ингар… Я таки убедила Винса, убедила себя саму, что Ингар все равно бы погиб рано или поздно. Он не мог не погибнуть. Он никогда не перестал бы заниматься экспедицией, которую в любом случае не пропустили бы через границу. А если б и прорвался сквозь огонь — с обеих сторон! — можно только догадываться, как бы его встретили там, на Гаугразе…

«Того Гауграза, что живет в нашем глобальном общественном сознании, просто нет», — говорил мне Ингар. Но Гауграза, созданного его собственным сознанием, тоже нет на самом деле, я уверилась в этом еще тогда, много лет назад. Ингар шел в несуществующую страну… Он не мог ни достичь цели, ни отказаться от нее. Что ему оставалось?..

Может, я все это выдумала — для того, чтобы хоть как-то продолжать жить. Не знаю. Но кое-что знаю абсолютно точно, и уж в этом переубедить меня не удастся ни кому бы то ни было, ни мне самой.

Мой брат Роб не мог не выжить.

И я все равно его найду.

Вот только теперь придется снова начинать с самого начала.

Винс еще некоторое время излагал свои детективные теории; я слышала примерно каждое третье-четвертое слово, и общий смысл от меня, естественно, ускользал. В конце концов, на стене возникла Медсестра и сообщила посетителю, что он нарушает режим общения с больной: очень оперативно, я оценила. Тем более Винсу по-любому было пора. Я передала привет Дальке и по поцелую детишкам, Винс еще раз сказал что-то насчет ведомственной клиники; больничная скользилка деликатно тронула его ногу.

Я подождала, пока мне поменяли постель и провели очередной часокурс терапии; после него в голове прояснилось, и это было очень кстати. Многое надо заново обдумать… черт, как все-таки не вовремя убили (?) моего старого-престарого знакомого (а сколько ему, интересно, было лет?), бывшего профессора (!!!) и будущего генерала Чомски…

Селекторная информалка ретранслировала, что ко мне посетитель: нет, ну сколько можно!.. На мониторе высветилась физиономия Мариса: этот уж точно плюхнется мне на постель. И вообще…

Вежливо сообщила, что я устала и никого не принимаю.

Проверила, нет ли на стене Медсестры. Высунула руку из постели, дотянулась до пульта индивидуальных заказов и напрограммировала сразу три чашки двойного натурального кофе.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Сначала потяжелел подол темно-синего нижнего платья, и лишь потом вода коснулась пальцев ног, заплеснула ступни. Сегодня море не волновалось, и Мильям легко, не путаясь в длинном одеянии, вошла по пояс. Живот отвердел, словно барабан, обтянутый тугой бычьей кожей; Мильям не испугалась, она знала, что это ненадолго. Что, как только ноги простятся с песчаным дном, а море ласково предложит свои прохладные текучие объятия, их тела станут расслабленно-легкими, будто облака, дремлющие на пике Арс-Теллу. И ее, и ее четвертого сына.

Она плыла, почти не шевеля руками, почти не нарушая покоя морской глади. Чуть заметные движения не утомляли, и казалось, что можно вот так — неторопливо, постепенно — достичь дальнего края Великого моря. Только что там, на том неведомом краю?.. Неужели и вправду — тоже граница?

Мильям усмехнулась странной мысли. За морем (куда никому из смертных еще не удалось доплыть) дорога в Сад Могучего; так говорит Алла-тенг, Его служитель. А если кто-то и утверждает другое, почему она должна верить этому кому-то, а не почтенному служителю?

Кроме того, она знала, что легкость плавания обманчива. Обратный путь всегда дается гораздо труднее и может стать по-настоящему тяжелым испытанием, если опрометчиво заплыть слишком далеко. А ей в этом, последнем, месяце тяжести следует избегать чрезмерного напряжения… Старая прислужница Айне и без того не устает твердить, что такие купания гневят Матерь Могучего, но отказаться от них она, Мильям, совершенно не в силах.

Она уговорила себя остановиться, кувырком перевернулась в воде, будто гладкоспинная дельфиниха, легла отдохнуть на водную гладь. Платье, как всегда, перекрутилось, сильнее стесняя движения, но Мильям привычно расправила под водой непослушные складки и, приподняв голову, стала смотреть на берег. На немыслимую красоту, которая каждый раз поражала ее, как впервые.

Тогда — впервые — Мильям в ужасе жмурила глаза, вжимала голову в колени, намертво вцеплялась в край лодки. А Растулла смеялся, и что-то гортанно выкрикивал — она тогда еще плохо понимала южное наречие, — и, перегнувшись через борт, зачерпывал ладонью и бросал в лицо молодой жене целый сноп холодных мокрых брызг… Она не визжала только потому, что слишком боялась. Боялась моря. Боялась почти незнакомого человека с узкими глазами.

Растулла же не сомневался, что она полюбит море. И эту чужую землю — как только увидит ее всю сразу, во всей ее ослепительной красоте. Для чего, наверное, и увез Мильям на своей утлой лодке так далеко от берега, что казалось, еще чуть-чуть — и откроется дорога в Его Сад… (О дороге за морем Мильям уже слышала: в ту пору Алла-тенг, знаток всех наречий Гау-Граза, был ее единственным настоящим собеседником.) И боялась шевельнуться, боялась взглянуть.

А Растулла, смеясь, взял ее голову в крепкие ладони, насильно приподнял, развернул и заставил посмотреть.

Синяя слепящая гладь растворялась в буйстве зелени, сплошь покрывавшей берег. Казалось, тысяча искусных мастериц день и ночь тщательно подбирали пряди крашеной шерсти, чтобы соткать этот мохнатый ковер, отливающий разными оттенками зеленого. Кое-где сквозь него едва пробивались ярко-белые, голубые с золотом и металлически-блестящие крыши дворцов; обычные жилища целиком скрывались в листве. Отсюда, с моря, не верилось в существование обширных подворков, ухоженных садов с полянами, цветниками и дорожками, да и вообще хоть кусочка открытого пространства в сплошном южном лесу.

А горы, вздымаясь над лесом крутыми, подсвеченными солнцем уступами, все до единой увенчанные вечнольдистыми и снежными сверкающими уборами, в которых отражалось небо, почему-то казались, наоборот, близкими и доступными, как будто к их вершинам вели удобные, прорубленные кем-то ступени. Мильям знала, что это не так: пики Южного хребта были совершенно неприступны, если не считать нескольких тайных троп, недолговечных из-за частых обвалов.

Она полюбила эти горы, как в детстве — пологие склоны и невысокие вершины Срединной цепи. Знала их по именам: Арс-Теллу, Уй-Айра, Альскан, Ненна, Пан-Теллу, Лайя… Могла часами любоваться ими, особенно с моря.

А без моря Мильям вообще, наверное, не смогла бы теперь жить.

Растулла-тенг, чьи глаза исчезали в узких щелях, когда он смеялся над ее страхами; достиг своей цели. Он всегда добивался того, чего хотел, силой ли, смехом или тем и другим одновременно. Он мог бы, без сомнения, заставить ее полюбить и его самого. Но поставить такую цель не приходило ему в голову.

Последний раз Мильям видела его восемь с половиной месяцев назад. Целых четыре ночи: Растулла знал, что Матерь Могучего не послала его жене точной уверенности в сроках.

Днем у него были какие-то другие дела. А перед отъездом на границу он и не подумал проститься — просто не пришел на пятую ночь. Как всегда. Мильям давно привыкла.

Она поплыла к берегу. Поднялось легкое волнение, море закучерявилось барашками. Волны шли наискось, и приходилось плыть почти им наперерез, чтобы не снесло в сторону от купальни, к отвесному обрыву Лайи, Кобылы-горы, купающей в прибое каменную гриву. Мильям то и дело получала хлесткую пощечину: море показывало неразумной женщине свой неуживчивый нрав. На берег она вышла совершенно обессиленная.

Прислужница Айне запричитала, чуть ли не заголосила, поминая попеременно то Матерь Могучего, то Врага Его, искушению которого так легко поддается Мильям-тену, и неизвестно, не простер ли Враг уже свою беспросветную тень над младенцем в ее чреве. Сделав подобное предположение, старуха каждый раз извлекала из-под покрывала седую косицу и откусывала кончик волоска: откупная жертва, призванная не дать сбыться нечаянному пророчеству. Иногда забывала; а может, попросту боялась остаться совсем без волос.

Главное, что она не забывала быстро и ловко освободить Мильям от мокрого одеяния, высушить тело и волосы мохнатым одеялом, растереть жесткой рукавицей, прогоняя пупырышки гусиной кожи, и набросить на хозяйку сухое платье. Затем движения прислужницы становились медленнее, тщательнее: из купальни Мильям выходила в полном облачении супруги славного тенга, чей дворец возносится островерхой крышей над прочими жилищами, а виноградники может сосчитать лишь зоркоглазый скальный сокол.

О том, что Растулла — один из самых богатых тенгов Южного побережья Гау-Граза, Мильям узнала почти случайно, когда уже носила второго сына. До тех пор, обретаясь в уединении, общаясь лишь с Алла-тенгом и прислугой, она была уверена, что на этой земле вот так, в странных, разделенных многочисленными стенами жилищах, именуемых дворцами, живут все.

А узнав, задалась вопросом: неужели ему жаль было принести семье какой-нибудь местной невесты жениховы дары? Гневить Могучего, похищая в чужом селении, едва ли не со свадьбы, незнакомую девушку, не знающую обычаев и даже языка его земли, — зачем?.. Ответа не было.

Как не было в ее жизни и самого Растуллы. С тех самых далеких времен, когда он, почти два месяца пренебрегая долгом воина, учил молодую жену не бояться моря, южного леса и дворцовых стен. Когда смеялся над ее растерянными глазами. Когда хотел ее каждую ночь, не обращая внимания не только на испуг, постепенно уступавший место неосознанному ответному желанию, но и даже на лунные знаки Матери!.. А ведь нарушать Ее запрет — значит по капле мостить дорогу в темный чертог Врага…

Как-то раз Мильям осмелилась спросить Алла-тенга, чтит ли вообще ее супруг закон и волю Могучего?.. И, разумеется, тоже не получила ответа.

Но те времена остались почти также далеко в прошлом, как детство в родном селении. Иногда Мильям казалось, что ни того, ни другого у нее никогда и не было. Было настоящее: море и горы, огромное хозяйство, которым она вроде бы управляла в вечное отсутствие мужа, трое растущих сыновей — самому старшему из них еще далеко до посвящения оружием…

И еще — то, о чем нельзя говорить вслух. Чего тем более нельзя делать, не рискуя навлечь на себя гнев Матери… Не у Растуллы ли она, Мильям, научилась не бояться небесного гнева? Рано или поздно у нее родится дочь. Первая дочь в семье, улыбка Могучего, в этом краю почему-то не принято так говорить. Но все равно. Кто-то должен будет ее научить… Кто-то… Кто, как не она сама?!.

Чтобы научить, нужно уметь. Чтобы уметь, надо научиться. Замкнутый круг? Или нет — кругообразная, но бесконечная линия, словно та узкая тропа, что виток за витком поднимается к вершине Ненны, самой пологой из южных гор…

— Как водичка, Мильям-тену?

Она резко остановилась. Сорвалась с мысли, будто с обрыва. Опять. Только что его не было — и вот он стоит прямо посреди дороги, и улыбается, и спрашивает так по-нездешнему странно, и ветер шевелит его нечеловеческие волосы солнечного цвета овечьей пряжи…

За спиной Мильям прислужница Айне явственно помянула Врага. Ну и дура.

— Здравствуй, Пленник, — сказала Мильям.

— Разденься, — приказал Алла-тенг.

Мильям повиновалась. То, что здесь, в южной земле, занижаются врачеванием не первые дочери в семьях, а служители Могучего, было естественным: в конце концов, именно с ее болезни и началось когда-то их знакомство. Но привыкнуть к тому, что он — служитель, мужчина!.. — ведает и всеми таинствами женщины, от лунных знаков Матери и молочных хворей до девяти месяцев тяжести и самого появления ребенка на свет, — Мильям не могла до сих пор.

Чужой мужчина увидит ее сына раньше, чем отец… даже раньше солнца!!!.. В первый раз это казалось совершенно немыслимым. Сейчас — притерлось, примирилось, обкаталось, будто морская галька… но все-таки.

— Ложись.

Она прилегла на кошму, сначала на бок, потом тяжело перевернулась на спину. Алла-тенг, кряхтя, опустился рядом, подышал на пальцы и размял их перед тем, как начать ощупывать ее живот. Затем вынул деревянную трубку с широкими наконечниками и, приникнув ухом к одному из раструбов, принялся сосредоточенно выслушивать биение сердца нерожденного ребенка.

Мильям ждала. Алла-тенг никогда не отвечал на преждевременные вопросы, но после осмотра часто говорил такое, чего, казалось бы, никак не мог узнать, не прибегая к древнему волшебству. Она уже не пыталась разрешить эту загадку.

— Переворачивается, — удовлетворенно сообщил служитель. — Может, еще успеет лечь головкой… Сколько там у нас осталось? Недели две?

Мильям неуверенно опустила веки. Матерь не дала ей знания точных сроков: первый ее сын родился на десять дней раньше их с Алла-тенгом расчетов, а второй — на неделю позже.

Третий появился на свет в срок, однако шел ножками вперед, и те роды были самыми тяжелыми… Но тогда она еще не владела многими умениями, какими владеет сейчас. И потому знает: четвертый сын успеет перевернуться, он родится легко и почти без боли и совсем скоро. Раньше, чем считает Алла-тенг. Только ему ни в коем случае нельзя говорить об этом.

— Только что ж ты так напрягаешься? — Служитель держал ладонь на животе Мильям, кривился, хмурился, и было непонятно, к кому он обращается: к ней ли, к будущему ребенку или даже к животу как таковому. — Отпустило… а вот опять… Мне не нравится, Мильям-тену. Эти две недели полежишь, поняла? А то, боюсь, Растулла-тенг опять опоздает.

Если он жив, подумала Мильям. Нельзя так думать — но как сдержишься, если за все восемь с половиной месяцев не было вестей с границы? Впрочем, их не бывало никогда. Растулла не видел смысла в том, чтобы посылать о себе какие-то вести.

— Одевайся.

Служитель Могучего с трудом поднялся на ноги; его отвисший живот, с которого ниспадали складки порядком засаленного одеяния, был куда обширнее ее собственного. Алла-тенг постарел. И никакой он не мужчина — разве можно вообще считать таковыми воспитанников Обители, которые носят женские платья, учатся всему на свете, но только не ремеслу воина, не проходят посвящения оружием и за всю жизнь ни разу не приближаются к границе?… И, конечно же, не знают ни любви, ни отцовства…

Такая мысль немного успокоила; правда, ненадолго. Мильям остро нуждалась в успокоении в эти последние дни, полные неуверенного ожидания, когда — каждый раз как впервые! — наползал неосознанный страх. Даже сейчас, зная куда больше, чем перед рождением третьего сына… все равно.

Этот страх был сильнее ее. Внезапно становились важными вещи, о которых она прежде не стала бы думать ни минуты: летучая мышь, пролетевшая прошлым вечером так низко, что едва не коснулась ее волос; найденная на берегу раковина с завитком в обратную сторону — такая находка предвещает сильное удивление; дурные пророчества старухи Айне, не снятые вовремя откупной жертвой; а теперь еще давешняя встреча с Пленником… прислужницы шептали, будто это приносит несчастье…

Хотя сама Мильям не раз уверялась, что совсем наоборот.

— Почему тебя называют Пленником? — спросила как-то она.

— Потому что меня в свое время взяли в плен.

Он смеялся; то есть нет — посмеивался. Мильям ни разу не видела, чтобы он был полностью серьезен. Его большие, словно виноградины, нездешние темные глаза постоянно притворялись узкими щелочками, как у южан.

— Кто?

— Того человека давно убили на границе. И всех его сыновей — тоже.

— Значит, ты свободен?…

— Разумеется.

— И можешь уйти отсюда?

— В любой момент.

— Почему же ты не вернешься к себе на родину?

— Потому что я — Пленник.

Она не понимала, насмехается ли он над ней, неразумной женщиной, или ответил бы точно так же каждому. Его коричневую кожу бороздили глубокие лучики морщин, поверх которых золотились неправдоподобные ресницы солнечного цвета.

Его вообще нельзя было понять.

На последней потуге Мильям все-таки закричала. И все кончилось; даже быстрее, чем она думала.

— Мальчик, — сказал Алла-тенг.

Как будто за все девять месяцев тяжести она хоть раз усомнилась в этом.

Юный, словно подросток до посвящения оружием, служитель Могучего, которого Алла-тенг привел из Обители себе в помощь, потрясенно смотрел на крохотный красно-лиловый комочек, исходивший криком у него на руках. Не уронил бы, со страхом подумала Мильям: лицо юноши было бледно-серого оттенка. Алла-тенг ловко перерезал пуповину и, забрав ребенка, отошел в угол спального покоя совершить ему первое омовение. Помощник топтался на месте, явно не зная, что делать дальше.

Мильям расслабленно разметалась на кошме; тело наслаждалось отсутствием боли и ее ожидания. Четвертый сын действительно родился куда скорее и легче, нежели его старшие братья. Но когда он получит имя?… Ведь если Растулла жив и здоров, он все равно вряд ли приедет раньше, чем через десять дней. И лишь в том случае, если он опоздает еще на неделю, у нее появится право заподозрить неладное, послать на границу гонца и ждать его возвращения… все вместе — как немыслимо долго…

Но думать об этом нельзя. Он жив. Он приедет. И уже скоро.

Алла-тенг негромко подозвал к себе помощника. Юноша вскинулся и бросился на зов, путаясь в длинном одеянии. Мильям проводила его взглядом, успокоенно отметила на руках старого служителя маленький, уже притихший сверток — и вернулась к своим мыслям.

Славный воин Азмет-ван всегда появлялся в родном селении точно в срок. Потому что ему вовремя подавала весть старшая дочь Адигюль, а до того мать жены, старая Дарима-ани, тоже первая дочь в своей семье… Но каким образом?… Здесь никто этого не знал. Хотя, как давно поняла Мильям, некоторые женщины из простых жилищ и тут, в южном краю, не были чужды древнему волшебству Гау-Граза: именно они, постепенно переступив через недоверие и страх, многому ее научили. Но во дворцах богатых тенгов безраздельно ведали всем высшим и незримым служители Могучего…

Кажется, сейчас оба служителя не смотрели на нее. Мильям пошарила под кошмой и, достав из складок крохотную серебряную баклажку, отпила глоток воды. Узкоглазая женщина, набиравшая для нее эту воду, так и не согласилась открыть имя источника.

Но главное — знать, что оно у него есть, собственное тайное имя…

Молоденький служитель тихонько, но пронзительно вскрикнул; Алла-тенг зашипел на него, призывая к молчанию.

Мильям вздрогнула, уронив баклажку. Приподнялась на локте:

— Что случилось?

Короткий отрывистый приказ, повелительный жест в сторону выхода; юноша поспешил прочь, по-женски приподняв подол, хлопнул напоследок пологом спального покоя.

— Что-нибудь не так?.. — Ее голос охрип и прервался. — С моим сыном?..

Старый служитель Могучего молчал.

— Что?!.

Накатила внезапная слабость; Мильям откинулась на кошму. Закружились, зазвенели отголоски страшных рассказов, которыми по вечерам пугали друг друга молоденькие прислужницы: мертвые младенцы, обвитые пуповиной или вдохнувшие в родах воду чрева; сросшиеся близнецы; чудовища с уродливой пастью, лишними пальцами на руках или вовсе без них, волосатые и чешуйчатые, бесполые, с хвостом или двумя головами… Если женщина в тяжести отреклась от Матери, предалась Врагу Могучего… море… старая Айне позабыла откусить кончик волоска… и летучая мышь…

— Да, — наконец выговорил Алла-тенг. — Кое-что не так.

Мильям стиснула руками виски: нет, не может быть. Она же видела его, своего четвертого сына, на руках юноши… Мальчик, с одной головой, с двумя руками и ногами… и он же кричал!..

— Дай мне его, — прошептала она. — Покажи… дай.

Алла— тенг подошел к ней. Один, без младенца.

— Не надо, Мильям-тену. Тебе лучше не брать его на руки. Так будет легче, поверь.

— Легче — что?!

Он опустился на край ее ложа. Грузный, изжелта-бледный, усталый; от него разило кислым старческим потом, а руки мелко подрагивали. Заговорил медленно, тщательно подбирая слова, которые слабо царапали ее сознание зазубринами наконечника стрелы на излете:

— Попробуй представить себе, что твой сын родился мертвым. А потом вспомни, что он жив… и радость согреет твое сердце, несмотря ни на что. Я отнесу ребенка в Обитель. Служители Могучего очистят его от скверны и вырастят в Его лоне. Это все, что я могу сделать для него и для тебя, Мильям-тену. А теперь спи. Когда ты проснешься, настанет новый день. И все будет по-другому…

Его речь и вправду баюкала, усыпляла, растворяла сознание, словно крупинки соли в волшебном напитке… Нет!!! Мильям взвилась резким рывком; перед глазами поплыли серебряные искры, но она осталась сидеть, вцепившись пальцами в завитки кошмы.

— Дай мне его, Алла-тенг. Я хочу его видеть.

— И приложить к груди, да? — Голос старика внезапно стал раздраженным, брюзгливым. — А потом что, силой его у тебя отбирать, глупая ты женщина? Я же все понимаю. Я хочу тебе помочь. Спасти вас обоих, если на то пошло!..

Мильям пристально вглядывалась в дальний угол покоя: маленький сверток… сморщенное красное личико… глазки еще плотно зажмурены — а крохотный ротик уже широко раскрывается, ища материнскую грудь…

Казалось, она все это видит. Хотя видела только мглу с серебряными искрами.

— В Обители его выкормят, не беспокойся, — проворчал Алла-тенг. — Не в первый раз. И отмолят от Вражьей тени…

Вражья тень… значит, она, Мильям, будучи в тяжести, все-таки прогневила Матерь Могучего, предалась Врагу… Но когда, каким образом?!. Летучая мышь… Купания… Бездумные пророчества старухи… Или, может, Пленник?.. Но ведь это бессмысленно, мелко, словно жужжание насекомых в вечернем саду…

«Да неведомы нам Его замыслы». Священные слова, которые объясняют все.

Нет!!!..

— Я сама, — вдруг услышала она собственный голос, и голос этот был тверд, словно гранитные скалы у подножия Арс-Теллу. — Я сумею защитить своего сына от Врага. И еще… Растулла-тенг скоро приедет! Он великий воин. Он не боится небесного гнева.

Ответ служителя был одно сплошное удивление:

— Ты хочешь, чтобы Растулла-тенг его увидел?!

И тут снова послышался детский плач. Не громкий крик, каким младенец возвещал о своем приходе на свет, а робкая проба голоса обиженного, оставленного в одиночестве, забытого в огромном незнакомом мире новорожденного существа.

— Дай мне его!.. — крикнула Мильям и сорвалась, закашлялась и почувствовала, что не сможет больше даже прошептать ни звука…

Алла-тенг что-то пробормотал; кажется, эти слова были не из тех, что угодны Могучему. Тяжело поднялся и шагнул в угол:

— Хорошо, смотри. Убедись сама, что я прав.

Сверток полотна в его руках истошно вопил, и дрожал у неба язычок, и смешно морщился носик между валиками будущих бровей. Мильям облегченно вздохнула: здоровый, красивый… мой…

Служитель провел ладонью по запеленутому темени ребенка — будто снимал капюшон. И отдернул руку, как если бы страшился обжечься.

На головке, словно птичий хохолок, кучерявились первые младенческие волосы.

Золотисто-светлый солнечный пух.

Она не спала.

Если заснуть — на минуту, на мгновение, прижимая к груди теплый сверток, чувствуя щекой щекотку пушистых волосков, вдыхая живой и вкусный запах младенческого дыхания, — после пробуждения ничего этого у нее уже не будет. Только пустота, слезы и бессвязные воспоминания…

Ложная память, какую Матерь иногда посылает женщине, потерявшей в родах дитя. Так скажет Алла-тенг. И Растулла, прискакав с границы, поверит ему, а не своей безумной плачущей жене. Поверят прислужницы и соседи и даже та женщина, что набирала воду из источника с тайным именем. Поверят все.

А потом, через несколько дней, месяцев или же лет, поверит и она сама… Так будет легче. Так будет совсем просто — потому, наверное, старый служитель и не стал настаивать на своем, отдал ей сына, позволил приложить к груди. Ведь рано или поздно она, Мильям, все-таки заснет, и… Совсем просто.

Но она не будет спать. Она дождется мужа… Растулла-тенг, дерзкий и великий воин, который ни во что не верит и не признает ничьих законов, не побоится и того, что его четвертый сын будто бы носит печать Врага. Его сын! Да Растулла просто не станет слушать. Рассмеется, щуря узкие глаза. Вскочит в седло. Взъерошит под буркой светлые младенческие волосы…

Только бы дождаться… не спать…

Младенческая головка на сгибе ее руки. Круглые щечки, уже не ярко-красные, а теплого розоватого оттенка, каким отливает изнутри завиток морской раковины. Крошечный носик, похожий на тот неброский цветок, что растет на голых скалах Альскана. И губки — словно бабочка… Так удивительно — у спящего Растуллы губы складываются в точно такой же наивно-капризный изгиб… Как и у каждого из их старших сыновей: высокого серьезного Шанталлы… смешливого Танны… круглолицего карапуза Гара…

Ребенок, у которого пока еще не было имени, завозился, сморщился, его личико собралось складками, будто ткань входного полога под чьей-то рукой. Маленький, беззащитный. Точно такой же, как и все они, ее новорожденные сыновья… так разве…

И вдруг — резким взмахом выпуклых век — младенец распахнул глаза, и Мильям зажмурилась, отшатнулась, закрылась ладонью от его недетского, нечеловеческого пронзительного взгляда…

— Мильям-тену!..

Она закричала.

С сомкнутыми губами, без единого звука.

— Проснулась?

Было темно. Настолько, что момент, когда она открыла глаза, проскользнул незамеченным, как ночная бабочка в полете. Слепая пустота. Все.

Мильям взвилась, и взмахнула руками, и чуть не уронила сонный сверток, пригревшийся на груди — здесь, хвала Матери, здесь!.. — и прижала его к себе с истовой силой, и только потом обернулась через плечо навстречу неясному, нависающему, еще более темному, чем сама тьма…

— Как ты вообще? — спросил шелестящий шепот. — Идти сможешь?

— Куда идти?

Темнота постепенно теряла густоту, словно черный чай, в который тонкой струйкой добавляют овечье молоко. Лунный луч в щели неплотно закрытой оконницы. Блестящие искорки глаз и серый абрис лица. Склонившаяся над постелью квадратноплечая фигура.

Мильям еще крепче обняла сына, прикрыла краем кошмы. Не отдам. Ни за что.

— Хороший вопрос, — вполголоса сказал незнакомец, и Мильям не поняла, о чем он, она не помнила никакого вопроса. — Ну да ладно, решим в процессе. Надо уходить, Мильям-тену, и прямо сейчас. Надо, пойми. Иначе они вас убьют.

Он назвал ее имя, и в это самое мгновение она узнала голос, узнала нездешнюю, непонятную речь, узнала эту фигуру с искорками на темно-сером лице.

Пленник.

Она не удивилась. Любой другой чужак, проникший во дворец Растуллы-тенга, был бы немыслим — как если б растаял снег на пике Арс-Теллу или ожила каменная кобыла Лайя… Но для Пленника не существует ничего невозможного либо запретного. Пленник может все.

Что он сказал?!.

— …бежать. Уже. Ты можешь встать?

— Могу… — Мильям отпустила край кошмы, взглянула на смутно светлеющее во тьме личико сына: выпуклые полумесяцы спокойных век. — Но зачем? Почему? Что случилось?!

— Ты спрашиваешь? — Пленник усмехнулся; нет, никогда она не увидит его серьезным, даже в темноте. — Разве старик из Обители не дал тебе понять?..

— Алла-тенг?

Оказывается, она плохо помнила. Только опасность — не отдать, защитить, спасти! — а подробности ускользали, стертые сном, этим предательским даром Матери… И еще ложная память: ну правда, не мог же служитель Могучего и в самом деле…

— Алла-тенг сказал, что отнесет маленького в Обитель, — проговорила Мильям, и собственные слова прозвучали так, словно она слышала их впервые. — Что там его выкормят… и отмолят от Вражьей тени…

— Ага. Два раза.

— Что?..

Бесшумным прыжком Пленник отскочил к стене; приподнял полог оконницы, впустив чуть более широкий лунный луч; прислушался. Потом пересек неслышными шагами помещение и присел на край постели Мильям. Мужчина!… Она непроизвольно отодвинулась, прикрылась кошмой.

— Короче, — непонятно заговорил Пленник. — Все гораздо хуже, Мильям-тену. Старик, может быть, так бы и сделал… хотя лично я сильно сомневаюсь. Но тот пацаненок, который помогал ему принимать роды… В общем, вся Обитель уже в курсе, что жена Растуллы-тенга — наложница Врага и, соответственно, мать Вражьего ублюдка, отмеченного печатью, ну и так далее. Они только ждут утра, ночью боятся. Толпа взбесившихся фанатиков. А ты говоришь — выкормят… — Он рассмеялся тихо и невесело.

— Я все равно его не отдам, — прошептала Мильям. — Приедет Растулла-тенг… уже скоро… я ему скажу…

Пленник протянул руку и взял Мильям за подбородок. Этот жест был настолько диким и невозможным, что у нее перехватило дыхание, она не смогла ни возмутиться, ни противиться. Повернула голову навстречу его глазам, круглым и бездонным, как пещеры на склоне Уй-Айры. Без зрачков. С лунными искрами в черной глубине:

— Нет. Ты пойдешь со мной.

Она потупилась.

На море можно было смотреть только сквозь завесу из прищуренных ресниц. Оно сверкало, рябило и перетекало туда-сюда раскаленной зыбью, словно расплавленное серебро в тигеле мастера-златокузнеца. Взглянуть же на солнце Мильям и не пыталась.

Прозрачная древесная тень все время неуловимо двигалась, она съежилась до тесного пятнышка вокруг самого ствола и соскользнула с младенческой щеки. Мильям прикрыла головку сына навесом согнутой ладони. Тот не обратил внимания ни на солнце, ни на тень, всецело поглощенный самым важным делом его едва начавшейся жизни.

— Ничего себе присоска! — весело удивился Пленник. — Он тебя когда-нибудь отпустит, а, Мильям-тену?

Он смотрел на нее в упор, с живым интересом и без тени смущения. Чужой мужчина — на одно из самых заветных таинств Матери, к которому нельзя допускать ничьи глаза… Впрочем, наверное, в той земле, откуда он родом, все по-другому. Она, Мильям, лучше кого бы то ни было знала, что на великом Гау-Гразе есть разные земли и очень разные обычаи.

И потом, это было далеко не самое страшное из того, что с ней случилось.

— К ночи нужно дойти во-он туда. — Пленник протянул руку, указывая на далекое белое пятно в зелени выше по склону. — Я когда-то лазил по тем руинам: хорошее место, чтобы укрыться и переночевать. Там нас никто не найдет.

От невольного движения глаз за его рукой закружилась голова; Мильям откинулась на шершавый ствол дерева. Светловолосый ребенок, у которого не было имени, жадно высасывал первые капли еще не прибывшего как следует молока. Голодный, упрямый… А ведь его братья Танна и Гар в первые дни только и делали, что спали. Правда, самый старший, Шанталла…

Она больше никогда их не увидит. Никогда.

— Эй, Мильям-тену, что с тобой? Ты держись. Это на самом деле не так уж и далеко…

Как случилось, что она все-таки пошла с ним?! С почти незнакомым, чужим, непостижимым человеком. Он сказал, что им ничего не угрожает, ее старшим сыновьям, маленьким мужчинам и будущим воинам… а малыша она должна спасти. Он сказал, что Растулла-тенг не поможет. Она не поняла почему — но поверила…

Как случилось, что она ему поверила?!.

Пленник присел на корточки вплотную к Мильям с сыном, отбросив на них краешек тени. Ребенок наконец притомился и заснул на сгибе материнской руки, но, когда Мильям попробовала вынуть сосок из его ротика, присосался с новой силой. Пленник негромко рассмеялся:

— Упорный парень!

Помолчал и зачем-то прибавил:

— А глазки у него, наверное, будут голубые. Или даже зеленые.

Ее полный ужаса взгляд напоролся на его улыбку. Странный, жуткий человек, который никогда не бывает серьезным. Почему она не дождалась утра?.. Не дождалась Растуллы-тенга?!

— Что ты так смотришь? Нормальная вообще-то вещь. У моей сестры, например, зеленые глаза… — Его улыбка на мгновение пригасла, но тут же разгорелась с новой силой. — И при этом она очень красивая, моя сестренка, честное слово. Ну как, спит? Вставай, Мильям-тену. Бризом потянуло, будет легче идти.

С моря действительно подул свежий ветерок. Он пробрался прохладным дыханием под накидку Мильям, высушил мельчайшие капельки пота на висках младенца, заигрался, развевая и спутывая пряди, светлыми волосами Пленника. Как она могла уйти с человеком, у которого такие волосы?!.

Головка малыша была запеленута в полотно. По самые насупленные валики, где пока еще не было бровей.

Тропинка вышла на новый виток: насколько могла судить Мильям, никогда не уходившая далеко от дворца, они поднимались по западному склону Ненны. С одной стороны почти отвесная стена щетинилась переплетением ветвей, лиан и корней, обнаженных дождями и ветром, с другой съезжала к морю каменистая осыпь. Солнце все еще стояло в самой высокой точке неба, и их с Пленником тени были короткими, как овечьи хвосты.

Мильям споткнулась, оступилась, чуть не поехала вниз по осыпи. Пленник поддержал ее под локоть и, притянув к себе, снова перехватил ее взгляд:

— Не бойся. Все будет хорошо.

Она отняла руку.

— Растулла-тенг нас догонит, — сказала не то с предупреждением, не то с надеждой.

И впервые увидела, как улыбка — даже ее тень — полностью сползла с его лица.

— Не должен, — процедил Пленник. — У нас довольно большая фора по времени… не должен, нет.

— Что?

— «Фора» — это значит преимущество, запас, — скороговоркой пояснил он. Поморщился, взглянув на солнце. Вздохнул. — Видишь ли, Мильям-тену… твой супруг не из тех, кому можно что-то втолковать, апеллируя к разуму. Тебе — я попробую. По-моему, уже пора. А то у меня такое чувство, что ты сама его боишься, своего парня… спит?

Мильям опять ничего не поняла. Но разве его можно вообще понять — чужака, чудака, Пленника?..

— Ну так вот. То, что у тебя родился светловолосый ребенок… Давай договоримся сразу: никакой мистики, Вражьих происков и прочей ерунды. Просто генные комбинации — это… тьфу ты черт. Подожди, сейчас попробую еще раз. Это означает, что в доглобальные времена… словом, очень-очень давно… у кого-то из твоих предков… А скорее даже из предков Растуллы-тенга: тут, на Южном Гау-Гразе, в свое время перебывала масса народу. — Он усмехнулся. — Миллионы трудящихся. И твой сын похож не на отца или мать, как оно обычно бывает, а на какого-нибудь прапрапрапрадеда, что тоже бывает, только значительно реже. Поняла, Мильям-тену?

На всякий случай она кивнула. Безымянный ребенок спокойно посапывал носиком, а на месте бровей у него все-таки золотились невидимые волоски… Не печать Врага. Вот— главное, и ей, кажется, удалось понять…

— Длинноподолым из Обители ничего, конечно, не докажешь. — Пленник досадливо помотал головой. — А твой муж хоть и не верит во всю эту муть… Но он рассуждает еще проще. И, собственно, мы своим побегом убиваем всякие его сомнения, если бы таковые у него и возникли. Но иначе было нельзя. Никак не получалось — иначе…

Расплавленное серебро в громадном тигеле небесного златокузнеца. Как больно смотреть… Золотые искры на непокрытой голове чужого — совсем чужого!!! — человека, который…

— Что с тобой, Мильям-тену?!

Она сползла на землю, на горячую осыпь, на его руки… Из последних сил прижала к груди ребенка. Теперь — все. Наконец-то она поняла…

— Растулла-тенг нас убьет, — сказала слабо, почти без упрека.

— Не поймает, — ответил Пленник.

Стена была ступенчатой от повыпадавших кирпичей. Вернее, камней, обтесанных брусками и отшлифованных — не то людьми, не то солнцем и дождями — до ярко-белого, в серых прожилках, благородного цвета. Там, где стена заканчивалась, в лиловое небо поднимался высокий белый столб, обломанный на конце. И рядом еще один, только переломившийся ниже, на уровне груди. Длинный белый обломок, едва выглядывавший из травы, попался под ноги Мильям, и она чуть не споткнулась о мраморные завитушки на его конце. Впереди смутно белела полуразрушенная громадина, очертания которой растворялись в сумерках…

Когда-то это был дворец, поняла Мильям. Неизмеримо роскошнее и богаче, нежели у самого Растуллы-тенга. Для того чтобы возвести такое, нужно, чтобы десятки сильных мужчин трудились десятки дней… получается, тогда еще не было войны? Неудивительно, что он, кажется, давным-давно лежит в руинах.

— Под ноги смотри, — посоветовал Пленник. — Тут иногда змеи греются. А вообще хорошее место. Тебе здесь понравится, Мильям-тену.

Она послушно глянула под ноги и сразу же зацепилась взглядом за нечто необычное — гладкую плиту темно-синего цвета, расколотую на несколько частей и сплошь исчерченную желтыми письменами.

— Что это?

— Тут немерено доглобальных артефактов, — непонятно, как всегда, отозвался Пленник. — Нет, правда, как это я раньше не видел? Интересно.

Присел на корточки и прочитал вслух:

— …стерства обороны. Профиль — бронхолегочные заболевания нетуберкулезного характера: Санаторий осно… — Он рассмеялся, вставая. — Пойдем. Тут в левом крыле несколько комнат в приличном состоянии, даже крыша есть.

Опираясь на его руку и прижимая к груди спящего ребенка, Мильям перелезла через гору каменной крошки и ступила на пол бывшего дворца. Странные гладкие циновки в полустертых узорах то скользили под ногами, то обрывались неровными загибающимися краями; между ними прорастала трава. Пространства, которое они покрывали, хватило бы для выпаса овечьей отары. Кое-где некогда крышу, а теперь небо подпирали, как и при входе, мраморные столбы разной высоты; некоторые из них сохранили верхушки, гордые, как головы красавиц.

— Осторожно, ступеньки, — предупредил Пленник.

Каменная лестница раскинулась у их ног щербатой, но белозубой улыбкой, она почти не поддалась разрушению. Лишь одна из ступеней была переломлена надвое: широкие на изломе половины встали шалашом, опираясь на толстый узловатый ствол акации.

Мильям сосредоточенно смотрела вниз, боясь оступиться на скользком, будто отшлифованном мраморе, а потом подняла взгляд и тихонько вскрикнула.

Огромная голова смотрела из полумрака острыми, будто ножи для откупоривания вина, маленькими злыми глазами. Одна голова на короткой шее, торчащей из громадной белокаменной глыбы… О Матерь Могучего, защити!..

Пленник засмеялся.

Он ничего не стал объяснять, а Мильям ни о чем не спросила. Присмотрелась: судя по всему, голова тоже была вытесана из камня, и довольно грубо… а кончик носа и половина левого уха у нее вообще откололись. И пусть он не думает, этот непонятный, вечно смеющийся Пленник, что ее, Мильям, можно удивить или даже напугать каким-то безносым каменным болваном!

Они свернули направо: стены вдруг подступили так близко, что Мильям и Пленник могли бы одновременно коснуться их каждый со своей стороны. Постепенно полуразвалившаяся кладка поднялась выше человеческого роста; отражаясь от нее, гулко зазвучали сдвоенные шаги. А потолка не было, и первые звезды заглядывали внутрь, как в детстве — в Небесный глаз…

Наконец впереди нависла зубчатым карнизом сохранившаяся часть крыши. Пленник удовлетворенно прогудел что-то неразборчивое; присел на корточки, нашарил на полу небольшой камешек и бросил в непроглядную черноту. Мильям отшатнулась, заслоняя собой ребенка и свободной рукой прикрывая волосы: прямо на нее, беспорядочно хлопая крыльями, вылетела из тьмы летучая мышь!!!.. А Пленник опять лишь рассмеялся и поправил на голове Мильям съехавшую накидку. Но не может же он, в самом деле, не бояться летучих мышей, слуг Врага?..

Впрочем, Растулла-тенг тоже их не боится. И вообще, внезапно осознала Мильям, у них довольно много общего, у Пленника и Растуллы-тенга… А может, так только кажется, потому что она их почти не знает — обоих…

— Идем, — сказал Пленник. — Тут даже кровать сохранилась. Доглобальный раритет!

Мильям не двинулась с места. Идти — туда?!. Во мрак, густой, словно смола, которой пропитывают днища рыбачьих лодок… где может скрываться кто-то пострашнее летучих мышей, кого не спугнуть маленьким камешком… Что он себе думает, этот Пленник?!

— Темно, — кивнул он. — Понимаю. Сейчас.

Он пошарил в сумке, притороченной к поясу. Совсем недолго, несколько мгновений. И больше не делал ничего: не высекал искру, не поджигал фитиль светильника, да никакого светильника в его руке и не оказалось… Просто свет на ладони. Маленький желтый огонь, квадратный и плоский, каким огонь никогда не бывает.

— Светонакопитель, — объяснил Пленник, и от его объяснений, как всегда, понятнее не стало. Но Мильям уже привыкла.

Он легонько подтолкнул ее под локоть, и она шагнула вперед, озаренная теплым, чуть-чуть мятущимся светом.

— Как тебя зовут?

— Пленник. Тебе не нравится?

Так нельзя, хотела сказать Мильям. Он спас ей жизнь — и он же отнял все, что ее составляло, эту жизнь… Он сам стал теперь ее жизнью; он и ребенок — больше у нее ничего нет. И он не может, никак не может оставаться для нее чужим человеком, Пленником…

Он улыбался, в темной глубине прищуренных глаз отражались два маленьких квадратных огня. И Мильям прошептала только:

— Не нравится.

— Ладно… Меня зовут Роб. — Он усмехнулся. — По-вашему будет Робни-тенг.

— Нет, — задумчиво произнесла Мильям, никак не решаясь попробовать на язык его имя. — По-нашему… на моей родине говорят… ван. Робни-ван.

Она шевельнулась, и странное упругое возвышение под названием «кровать» немедленно отозвалось изнутри шорохом трухи и скрежетом ржавого железа. Ребенок не шевельнулся, тихонько посапывая во сне. В первые дни младенца трудно потревожить, он еще не знает ничего более важного, чем сон…

— Ты отвезешь меня туда, правда? В мое селение… это у подножия Срединного хребта. Знаешь? Ала-Ван… Кур-Байга…

Какие далекие, почти незнакомые названия.

— Нет, — сказал он. — Это первое место, где будет искать твой муж. Может быть, как-нибудь потом… позже…

— Тогда куда мы пойдем… Робни-ван?

Он устроился на полу возле кровати, расстелив бурку, словно кошму, — так странно, воины ведь обычно спят сидя, завернувшись в мохнатые крылья… Искры в бездонных глазах чуть-чуть потускнели, как и плоский светильник у изголовья.

— Хороший вопрос. — Снова мимолетная усмешка. — Если честно, я и сам пока не знаю. Но я что-нибудь придумаю. Все-таки великий Гау-Граз… не такой уж он и маленький. Не бойся, Мильям-тену… или как там говорят у вас?

Слабо улыбнулась:

— Ани.

— Мильям-ани. Спи.

Он пригасил огонь — до бледного зеленовато-желтого квадратика, который давал не больше света, чем ночной светильник на лавандовом масле. Разве что совсем не источал аромата… Спать. Да, спать…

Но она должна была высказать еще одно. Самое главное, необходимое.

— Робни-ван…

— Да?

— Ты должен… то есть я прошу тебя… Дай имя моему сыну.

Он уже лег, а теперь приподнялся на локте, глядя на нее с веселым изумлением. Мильям неожиданно рассердилась: да как он может, как смеет быть несерьезным — теперь?!

— А почему я? Было бы логичнее, если б ты сама… Ты все-таки его мать, а я… — Он пожал плечами. Не договорил.

— Дай ему имя, — почти беззвучно приказала Мильям.

Пружинисто встал на ноги. Выпрямился в полумраке во весь рост, расправил плечи. Уже без улыбки:

— Хорошо.

Ей снились сыновья.

Девятилетний Шанталла, неслышно подкравшись сзади, обнял ее за шею и поцеловал где-то возле уха, а потом отпрянул на десяток шагов, присел на корточки, сосредоточенно завертел в руках округлую гальку: вдруг кто-нибудь увидит его нежности, да еще, не приведи Могучий, расскажет мастеру по оружию?!. А разбойник Танна и не глядел в ее сторону, гоняя с воинственным кличем туда-сюда в полосе прибоя, и высоко над водой мелькали его вечно исцарапанные ноги. И только толстощекий карапуз Гар сидел рядом, держась за ее руку, гордый своим правом на мать, на ее опеку и ласку. Морской ветер трепал его иссиня-черные, как у отца, густющие спутанные кудри… И чайки… беспокойные, кричащие чайки…

Кричал Валар.

Дико, истошно, как младенцы полутора дней от роду не кричат даже от сильного голода. Мильям вскочила, подхватила его на руки, едва не полетев с предательски высокой кровати, которая к тому же мелко дрожала со скрипом и скрежетом. В предутреннем сумраке ярко светился — почему-то зеленым светом — плоский квадратный огонь…

Громко и зло, на чужом языке, выругался Робни-ван. Откуда-то издали… она не стала смотреть.

Все личико Валара — носик, орущий рот, глаза!.. — было засыпано каменным крошевом вперемешку с пылью и паутиной. Мильям вскрикнула, принялась лихорадочно очищать его: руками, губами, краем накидки… нет, ее накидка тоже оказалась сплошь в серой пыли…

Что-то с грохотом обрушилось. Совсем близко.

И еще ближе — перед самым лицом — возникли жесткие, сузившиеся глаза Робни-вана.

— Бежим, — коротко сказал он.

Рванул ее за руку — и Мильям побежала, прижав к себе и накрыв накидкой все еще кричащего Валара. Пол колебался под ногами, и она уже поняла, что случилось: все точь-в-точь как тогда, семь лет назад… Алла-тенг приказал всем в доме выйти на середину двора, не мешкая и не заботясь о вещах… а она, Мильям, плакала от страха, обнимая маленького Шанталлу… Потом служитель Могучего объяснил ей, что здесь, на юге, нередко бывают землетрясения…

— Толчок довольно слабенький, — бросил на бегу Робни-ван. — Но тут, в этих руинах, все и так на соплях… Черт!!!

Он резко затормозил, и Мильям чуть не упала ничком.

Стена перед ними обвалилась. Мешанина камней, гигантских, больших и совсем маленьких, обтесанных брусков и бесформенных обломков, одинаково серых в утреннем полумраке… До самого потолка — все еще целого, но зримо, нестерпимо непрочного. Без малейшего просвета.

Робни-ван снова ругнулся на своем языке.

— Возвращаемся. — Отрывистый голос, в котором, как и в потолке, не ощущалось надежности. — Надо найти какой-нибудь пролом… Только б не было больше толчка!..

— Подожди.

Он недоуменно взглянул на нее — а она отдала ему Валара, почему-то сразу умолкшего на мужских руках. Робни-ван что-то пробормотал, ему казалось бессмысленным и смертельно опасным оставаться сейчас на месте, он рвался бежать, действовать, спасать… Но он не знал, что нужно делать. А Мильям — знала.

— Подожди, Робни-ван… сейчас…

У нее должно получиться.

Шаг вперед. И еще один. Начертать правой рукой Знаки воздуха и тверди… а пальцы левой будто бы сжимают колючий шар, и необходимо представить его себе настолько явственно и ощутимо, чтобы невидимые иглы поранили ладонь…

Заклинание.

Быстрые бессвязные слова на одном из старинных, полузабытых наречий Гау-Граза…

И вспышка, и крик, и летит вперед игольчатый шар — а твердь и воздух, повинуясь древнему волшебству, стремительно меняются местами…

— Мильям!.. — выдохнул человек, которого раньше звали Пленником…

Она опустила руки.

Сплошной стены из беспорядочно наползающих друг на друга камней больше не было. Впереди, в свободном проеме, сверкали небо, зелень, синяя полоска моря.

И огромное, огненно-малиновое восходящее солнце.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

— Стажер Юста Калан.

— Раздевайтесь.

Помнится, на первом курсе мне казались чем-то из ряда вон выходящим три жалких КПП — по пути на прием к довольно крупному гебейному чину! Думаю, старику Чомски было бы приятно узнать, сколько проверок разного уровня я прохожу по дороге к собственному рабочему месту. Правда, по окончании испытательного срока меня обещали перевести из усиленного режима на общий… но к тому времени мне, наверное, уже будет все равно. Человек ко всему привыкает.

Полионный душ с контрастными добавками — кислый, щелочной-кислый, затем первая томография, потом смотрилка-«мокрица» заглядывает во все места, где теоретически можно установить «зеркальце», следом вторая томография, за ней лучевая дезинфекция, далее компенсаторный ионный душ и, наконец, идентификация ДНК-маячка. Лично я с нее бы и начинала: если что, экономилась бы масса ресурсов. Но в Глобальном социуме есть более авторитетные специалисты в области ГБ, нежели стажер Юста Калан.

После идентификации Сопровождающая выдает форменную конусиль — каждый день новую, рассчитанную строго по рабочему часоминимуму. Говорят, сотрудницы Департамента статистики добились права программировать накануне ее цвет и длину. В нашем департаменте никто на эту тему не чешется. И я в том числе.

Третья томография — а там начинаются КПП общего режима. Это уже легче, если, конечно, Постовых не глючит. Но для нас пару месяцев назад закачали новый комплект, поэтому все проходит четко, без глюков. В общей сложности двадцать восемь минут плюс-минус секунд десять.

Последняя томография, и стажер Юста Калан благополучно прибывает на работу.

Все наши, разумеется, уже были на месте — хотя я сегодня почти не опоздала. Проскользила к своему персоналу, по пути отражая, словно стрелы (это такое доглобальное оружие), вежливые корпоративные приветствия. В нашем департаменте работают солидные взрослые люди, к зеленому стажеру двадцати девяти лет они относятся с материнской-отеческой снисходительностью. Меня устраивает.

Персонал загружался долго: такое чувство, что со вчерашнего дня на него понавешали с десяток новых защитных примочек. В конце концов уставший от мерцания и цветных переливов монитор со вздохом выдал мою заставку: грустную птицу страуса из саванновой экосистемы. Птица сморгнула, взмахнув огромными ресницами, а госпожа Пиндал, наша руководительница (которой, естественно, видны с ее места персоналы каждого сотрудника), традиционно поджала губы. На ее собственной заставке — физиономия упитанного малыша: то ли внука, то ли дочки в молодости. И у всех служащих департамента, соответственно, тоже разнообразные детские мордашки.

Страус уступил место коммуникативной строке с вопросом начальницы относительно моего сегодняшнего рабочего плана. Я честно ответила, что намерена довести до ума доклад на отчетное заседание прогностической секции Регионального Консорциума ГБ, назначенное на послезавтра. Пиндальша удовлетворилась: собственно, она сама меня туда и рекомендовала. Как особо перспективный молодой кадр.

И чтоб вы не сомневались, я тут же открыла свою «рыбу». Проглядела по диагонали и убедилась, что никуда она не годится. Правда, впечатление могло оказаться ошибочным: самокритичность у меня, как известно, на грани комплекса социальной неполноценности. Поэтому убивать текст я не стала, а просто сдвинула его за пределы монитора и начала работу заново — как будто предыдущего варианта и не было. Согреваемая тайным знанием того, что на самом деле он все-таки есть. Пиктограммка в углу персонала дала понять, что у меня опять заработала коммуникативная строка. В принципе можно было посмотреть, что там, и попозже — никаких по-настоящему нужных сообщений я сегодня не ждала. Но не с моим любопытством.

Вздохнула, активизировала — и, само собой, это оказался Ник. Второй персонал от входа. Сорок пять лет, толстый, лысый, не женат. Хотя тоже с голубоглазым ребеночком на заставке; кстати, самым прелестным во всем департаменте.

Ник спрашивал, что я думаю по поводу последнего дестракта и что делаю сегодня вечером. Я ответила ему в обратном порядке, примерно тоже, что и Пиндальше: довожу до ума доклад. В котором и намерена изложить свое мнение по первому пункту. А сейчас — прости, не хочу распыляться, боюсь сбиться с умной мысли.

Он отстал. Что не могло не радовать.

Я вернулась к докладу. Ник тут был ни при чем: ему, чуть ли не от выхода, моего монитора, естественно, не видно. Кроме начальницы, его безнаказанно наблюдает только моя соседка справа Эния, дама особо крупных размеров. Кажется, у нее есть привычка обсуждать увиденное со своей задушевной подругой Соррой, которая сидит рядом с госпожой Пиндал, но, тем не менее, весь рабочий день грузится с Энией в режиме непрерывной коммуникации. Однажды я по приколу зашла на их приватную линию — слава многоступенчатой защите Внутренней Сети ГБ! — но была разочарована. Дискутировались перспективы чьей-то личной жизни, и ладно бы еще моей с Ником. Хотя эта тема, разумеется, тоже не прошла мимо внимания двух счастливых жен, матерей и бабушек, но не висеть же мне на их линии каждый день!..

С традиционной тоской я представила, насколько приятнее было бы работать над докладом дома, забравшись с ногами в неаннигилированную постель, держа на коленях клавиатуру персонала, а в зубах — трубочку от энергика (кофе мне после множественных микроинфарктов нельзя на всю оставшуюся жизнь, и с этим фактом я уже смирилась: оставшаяся жизнь дороже). А что, Пиндальша при нынешних гебейных технологиях могла бы контролировать меня и там. Зато не надо было бы проходить бесчисленные томографии… Кстати, они мне тоже противопоказаны, и справка из ведомства здоровья имеется, но — в свете последних событий — начальству управления плевать.

Хочу домой!!!..

Впрочем, если бы все, кто занят в информационной сфере, работали каждый у себя в блоке, Глобальный социум давно распался бы на отдельных маргинализированных индивидов. Рабочие места и существуют для того, чтобы социализировать население. Офис — малая модель социума. Как академкурс в университете и семинар в колледже. Или группа социализации.

На заставке персонала Энии имелся неожиданно худенький, прямо-таки прозрачный мальчик младшего соцгруппового возраста. Внук — об этом я знала еще с тех времен, когда соседка пыталась наладить со мной приватную коммуникацию с целью выудить какие-либо ценные сведения. Однако животрепещущая тема войны за детский аппетит меня ну совершенно не увлекла.

Тема моего послезавтрашнего доклада звучала куда более захватывающе: «Гаугразский след в дестрактах последнего полугодия». Поразмыслив, я обогатила ее эпитетами: «возможный» и «в участившихся». Получилось громоздко, и «участившихся» я убила — в конце концов, все и так в курсе. Перечитала: «Возможный гаугразский след…» Или лучше «гипотетический»?

Лично я в этот самый «гаугразский след» не верю. Ни капельки.

Но в моих интересах доказать, что он существует.

Меня как раз осенила оригинальная концепция вступительного абзаца, когда ни с того ни с сего заработала связилка. Вообще-то связить в Управление ГБ — дурной тон, и все мои знакомые в курсе; под это дело подавляющее большинство из них давно перестали связить мне вообще. Беззвучно ругнувшись, я искоса глянула на определитель кода и вытаращила глаза: мама. Последний раз она мне связила с полгода назад, не раньше. А я ей… нет, это уже за пределами оперативной памяти.

Конечно же, я страшно перепугалась. Что она или папа угодили в дестракт. По теории вероятности, с каждым может рано или поздно…

Рванула связилку и заорала на весь департамент:

— Мама?!!

Мама улыбалась. На крохотном связильном мониторе она была молодая и красивая, как в те времена, когда мы с ней летали под самый купол смотреть на небо… Сейчас туда полетит только законченный самоубийца. Но в чем, собственно, дело?..

— Здравствуй, Юсик, — сказала она. — Поздравляю тебя с днем рождения, доченька. Совсем взрослая, даже не верится…

— Спасибо, мам.

Под любопытными, как «мокрица», взглядами сослуживцев я смирилась с очевидным фактом. Увы, мне больше не двадцать девять лет.

Мне уже тридцать.

— Спасибо, госпожа Калан. Будут ли вопросы к докладчице?

Образовалась пауза, и я успела испугаться, что вопросов не будет. Мой доклад (чего церемониться со стажершей?) поставили на самый конец секции, когда гебейные чины уже нетерпеливо ерзают в мобильных креслах, а кое-кто и начинает втихаря программировать скользилку, чтобы по сигналу Модератора об объявлении перерыва тут же сорваться в буфет. Буфет в Консорциуме действительно неплохой. Так что я где-то их понимала.

От чего не делалось менее обидно. Все-таки я — возможно, чересчур самонадеянно, — планировала какой-никакой резонанс.

И тут в левом секторе поднял руку худенький конопатый старичок в цивильном, чем-то похожий на моего друга детства Винса. За что, наверное, мне и захотелось его расцеловать.

— У меня вопрос.

К вопросу дедуля (интересно, он генерал или уже генерал-майор?) готовился обстоятельно: выдвигал и активизировал панель вербализации, настраивал световой и акустический сигналы, вручную отпихивал назад кресло, чтобы не мешалось под ногами, сощелкивал пылинки с цивильного комба. Любители заранее программировать скользилки на выход уверились, что это надолго, и, отменив команду, поплотнее устроились в креслах.

И тогда конопатый старичок спросил:

— Скажите, девонька, неужели вы и вправду верите в эту ерунду?

Не скажу, чтоб он застал меня врасплох. Я бы на его месте задала тот же самый вопрос, слово в слово. Ну, может быть, все-таки не «девонька», а «госпожа Калан» или хотя бы «стажер».

И ответила сразу, без запинки:

— Разумеется, проще всего не верить. Пять лет назад, как вы помните, некоторые руководители служб ГБ вообще отказывались верить в дестракты. Знаете, на заставке моего рабочего персонала изображена птица страус. По доглобальной экозоологической легенде, сталкиваясь с опасностью, эта птица прятала голову в песок.

Домашняя заготовка прошла на «ура». По секторам прошелестел смех, некоторые чины в дальних рядах склонились над панелями, явно подстраивая под меня приемный сигнал. И, может быть, даже позакрывали свои пасьянсы и стрелялки.

Дедушкины щеки покраснели, полностью скрыв конопушки; хоть бы не переволновался до инсульта, бедненький. Понятное дело, он не сдался.

— Но ведь должны быть элементарные логические предпосылки!.. Простите, девонька; но в вашем докладе я услышал преимущественно эмоции. А между тем экспертными службами ГБ доподлинно установлено, что в осуществлении дестрактов используются неизвестные нам экстрановейшие высокие технологии. Какой Гауграз, милая? Это же традиционное общество: земледелие, примитивные ремесла…

— Это традиционное общество, как вам, думаю, известно, сотни лет ведет с Глобальным социумом войну.

— На границе. — Пренебрежительный голос с места. Живая дискуссия, поздравляю!

— Война продолжается, как вам, думаю, известно, только потому, — мой оппонент не без иронии подчеркнул цитату из меня, — что Глобальный социум ценит Гауграз как уникальную экосистему и воздерживается от наступательной стратегии. В основе общечеловеческой морали Глобального социума лежит гуманизм, а такие, как вы, с вашими бездоказательными заявлениями…

Тут старичок, видимо, решив на полуслове, что совершенно меня уничтожил, махнул рукой и рухнул назад в кресло. Все тут же снова зашевелились, и я поспешила возвестить, что пока жива:

— Я не призывала к наступательной стратегии! Я только хочу обратить внимание на тот факт, что война на границе не могла бы продолжаться столько столетий, если бы смертовики не обладали более-менее адекватным оружием. Все мы знаем, что это оружие в своем большинстве не производится на Гаугразе, а поставляется туда по контрабандным каналам. И я спрашиваю: если смертовикам продают ракеты и лучеметы, то почему бы…

В центральном секторе мгновенно, словно Перехватчик последнего поколения, неподвластный глюкам при загрузке, возник по стойке «смирно» подтянутый подполковник. Серый Форменный комб с квадратным лицом. Кажется, он воспринял мои слова как личный выпад в свой адрес. Отчеканил:

— В текущем году Приграничное Управление ГБ полностью перекрыло все каналы нелегальной торговли с Гаугразом.

Я не стала спорить:

— Первый дестракт произошел около пяти лет назад. — Я сделала паузу, чтобы присутствующие припомнили: я та самая Юста Калан, которая более кого бы то ни было в курсе, когда и как он произошел. — Тогда подобные каналы еще, к сожалению, существовали, и теоретически в руках смертовиков могли оказаться высокие технологии, позволяющие его осуществить. А затем, возможно, гаугразские ученые самостоятельно усовершенствовали…

— Что за чушь!.. — выдохнул с места конопатый старичок.

Он снова был прав. Насчет гаугразских ученых я определенно загнула.

— Будут ли еще вопросы к докладчице? — бесстрастно осведомился Модератор.

В секторах опять возникло характерное шевеление. Я напряглась: теперь главное было — точно рассчитать паузу. И успеть вклиниться до того, как будет подан долгожданный сигнал.

Четыре… три… два… сейчас!..

— Если вопросов больше нет, — произнес не Модератор, а я, — то разрешите мне самой задать один вопрос уважаемому Консорциуму. Я понимаю, что речь идет о глубоко засекреченной информации, однако характер и контингент данного заседания исключает возможность ее утечки. Вы позволите?

Модератор, кажется, на мгновение подвис, решая нестандартную задачу, — но соизволение дал. И никто из высоких и не очень гебейных чинов не возмутился. Пока.

— Скажите, пожалуйста… Ее нашли? Хотя бы выяснили, кто она такая?.. Та женщина?

Была секунда тишины.

А затем раздался певучий сигнал к свободе, и по секторам засновали, сталкиваясь и взвизгивая в обходных маневрах, дождавшиеся своего часа скользилки.

— А по какому случаю?

— Ну ты даешь, Юська! У кого день рождения?! Или я что-то перепутала?

В прошлом году Далька ошиблась ровно на месяц. Так что нынешние два дня вполне могли считаться в пределах статистической погрешности. Я вздохнула. Мучительно не хотелось никуда идти. Хотелось энергика и спать.

— Все уже собрались, только тебя ждем! Так что ноги в руки, в капсулу, и вперед! Чуть не забыла, у нас на шлюзе новый Постовой, свекрушка закачала, скажешь ему «свои», и он отстанет. Давай быстрее! Я тебе, между прочим, с утра связю, а ты все вне зоны…

— На гебейных сборищах, Далька, связилки блокируют, — устало пояснила я. — А кто это «все»? Много у вас народу?

— Без тебя — мало, — отрезала она пути к отступлению. — Это твой день рождения.

Связилка отключилась. Некоторое время я сохраняла тупую неподвижность, а затем на запредельном усилии, словно вручную двигая мебель, извлекла себя из хлопьев вчерашней постели. Если под моим вечным предлогом беззаветной и утомительной службы в органах ГБ послать подальше еще и Дальку с Винсом, то кто останется?.. Только Пиндальша и закадычные подружки Сорра с Энией. Да еще неженатый Ник.

Перед вылетом все-таки глянула в зеркало. С прической никаких проблем, проводишь пятерней, и ежик топорщится как новенький. И парадная конусиль с секции ничего, только слегка помялась и белые хлопья кое-где пристали… Секунду поразмыслив, я все-таки разделась и скормила ее аннигилятору: нечего пугать людей гебейной формой. Выбрала простенький зеленый комбик, симпатичный, под цвет глаз. В конце концов, у меня как бы день рождения.

— Тетя Юста прилетела!!!

Далькины дети — это нечто. Чудо природы о четырех глазах и двух хохочущих либо перебивающих друг друга ртах. Лично я ни разу не видела их по одному, только вместе. А их Воспиталька?!. Вечно виснущее, постоянно меняющее облик мальчик-девочка — причем Гунка и Свен уже достаточно большие, чтобы специально его-ее провоцировать и потом надрывать животики. С интеграцией в социум однозначно будут проблемы. Я советовала Дальке хотя бы отдать их в разные группы социализации, и она со мной согласилась. Но потом все равно отдала в одну. Сказала, что ей их жалко.

Кстати, «тетя Юста» — это что-то новенькое. Раньше они запросто называли меня Юськой. Впрочем, чего ты хочешь?.. тридцать лет.

Подскользил Винс:

— Привет.

Затем спохватился и добавил:

— С днем рождения. То есть у тебя был позавчера, я помню, я тебе связил, но…

— Ничего, — успокоила я. — Спасибо.

Встала на гостевую скользилку. Судя по тому, что в прихожей оставалась она одна, народу здесь действительно собралось ой-ой-ой. Ну да ладно. Потусуюсь с полчасика — и домой, прямиком в неубранную постель. Между прочим, Роб никогда не убирал ее каждый день: в несколько слоев получается гораздо мягче.

Кивнула близнецам:

— Наперегонки?

Шестилетние Пролы радостно завопили и рванули вперед раньше, чем я успела разобраться со скоростями на этой модели. Стареем, однако… Правда, Винс все равно остался далеко позади.

В зале было темно. На потолке мерцали разноцветные звезды, стены по очереди перемигивались ночными видами экзотических островных экосистем, ритмичным звуком плескались виртуальные волны, атмосферой пахнул морем. Если б я никогда не была ночью на морском побережье, то решила бы, что именно так оно и выглядит. А может, правильно бы решила. Если разобраться, про настоящее море я ни черта не помню.

Подплыла Далька в очень открытом комбе, поблескивающем в темноте цветными чешуйчатыми искрами. Прямо сюрр-звезда; я ей об этом сказала, чем совершенно осчастливила: Далька вообще беззащитна перед комплиментами. И стало возможным удержать ее от врубания света и громогласного объявления моего прихода. Конечно, не без некоторого сопротивления:

— Не глупи, Юська, это же все в честь тебя! Народ имеет право…

— Народ тебя простит. Не мешай людям веселиться, а я ненавязчиво присоединюсь. Идет?

— Договорились, — засмеялась она. — Значит, так, смотри: вон там, у стойки, высокий такой, красивый… Он один пришел. Много о тебе слышал, мечтает познакомиться. Если рискнет, не отшивай сразу, хорошо, Юсь?

Я вздохнула:

— Попробую.

Ни одна Далькина вечеринка не обходится без высокого-красивого-мечтающего познакомиться. Я привыкла. И даже иногда способна во имя старой дружбы не сразу их отшивать… но сегодня, похоже, не тот день. После секции в Консорциуме еще и это — извините.

Далька отплыла, сверкнув разноцветной чешуей, — видимо, освобождала высокому-красивому простор для маневра. Я со своей стороны постаралась максимально усложнить ему задачу: быстренько переместилась в. другой конец зала, выбрав наиболее темный угол между мерцающими экосистемами, и сделала вид, что примыкаю к небольшой группке, самозабвенно плещущейся в виртуальном прибое. Как хорошо, что удалось уговорить Дальку не включать свет!…

А вообще любопытно, кто все эти люди? Где Далька их берет: на работе, в интерес-клубах, а может, их дети ходят в одну группу социализации?.. Глубоко интегрирована в социум, так это называется. Когда не приходится страдать дилеммами типа «многослойная постель — или все-таки ужин с холостым Ником?»…

— Юста? — робко спросил за спиной высокий-красивый.

Я обернулась с героическим вздохом. Который тут же превратился во вздох облегчения, потому что это оказался никакой не высокий-красивый, а Винс.

— Потанцуем?

Оказывается, уже пару секунд как играла плавная ритмичная музыка, и гости принялись топтаться на одном месте, разбившись на пары. Далька любит доглобальные танцы, это изюминка ее вечеринок. Винс положил руку мне на талию, и я не стала протестовать. По крайней мере так я могу быть спокойна, что не подкатит высокий-красивый, которого я, кажется, пообещала не отшивать сразу.

— Ну как? — спросил Винс, и я знала, о чем он.

— Сегодня читала доклад на секции Регионального Консорциума. — Вообще-то это была секретная информация, но не настолько же, чтоб таиться от Винса! — По «гаугразскому следу». Кажется, слегка расшевелила наших чинов… Теперь еще немного — и можно будет потихоньку протаскивать идею экспедиции…

— Немного — это сколько?

А раньше я за ним не замечала… такого лаконизма. Потрясающе жестокой точности.

Не ответила. Усмехнулась и спрятала лицо у него на груди.

Кажется, Винс что-то говорил — утешительное, доброе, абстрактное. Его слова проплывали у меня над головой, растворяясь в музыке и виртуальных волнах. Мимо с радостным кличем пронеслись близнецы — и не разберешь, на своих ногах или на одной общей скользилке. Тетя Юста… Еще немного. И уже тридцать лет.

Тут я вспомнила, что Винсу тоже тридцать. Исполнилось неделю назад. А я, конечно, и не почесалась его поздравить.

Подняла голову:

— Винс!

Он просиял — от одного лишь того, что я к нему обратилась.

— Слушай, а как ты воспринял свой… ну, размен четвертого десятка?

Кажется, он не сразу понял. А сообразив, недоуменно улыбнулся:

— Нормально.

Разумеется. А что ты думала услышать — у него же нормальная семья, нормальная карьера, нормальная жизнь соответственно возрастной страте и в полной гармонии с социумом. И никаких сверхзадач, невыполнимых в ближайшем будущем… из-за чего время зримо, словно песок в приморской экосистеме, осыпается между пальцами под бессмысленный плеск волн…

И вдруг упала тишина.

Оборвались и морские звуки, и музыка, и голоса гостей. Я успела подумать, что это один из Далькиных сюрпризов (иногда она устраивает и не такое), и полная тьма без звезд и огней, в которую погрузился зал, только укрепила меня в этой мысли. Я почувствовала, как нервно напряглась рука Винса на моей талии, и тут раздался пугающе-никакой синтезированный голос:

— Тревога. Угроза дестракта.

И началось невообразимое. Кажется, все разом устремились к выходу — по инструкции индивидуальные гермекомбы необходимо всегда держать при себе, но кто ж станет соблюдать инструкции на вечеринке с морем и доглобальными танцами?.. Заскрежетали, сталкиваясь, скользилки, что-то — кто-то?! — с грохотом упало, пронзительно закричала какая-то женщина, и ее крик потонул в общем гвалте…

— Свен!!! — заорал, выпуская меня, Винс. — Гуна-а-а-а!!!

И тут я услышала собственный голос. Неправдоподобно звучный и абсолютно спокойный:

— Это учебная тревога. Новая разработка гебейщиков. В реальном режиме. Я точно знаю, я стажер ГБ!

И наконец зажегся свет.

— Стажер Департамента прогнозов Юста Калан.

— Садитесь.

Странно. Я была уверена, что беседовать с генералом придется стоя. Впрочем, запрограммированное, словно подсечка, под колени мобильное кресло оказалось ужас каким неудобным.

У генерала было худое интеллигентское лицо и голубые глаза с нормальными человеческими линзами. Еще у него, наверное, сын — учится в гебейном профессиональном колледже. Да и уже проходит узкую специализацию…

Генерал держал паузу. Хорошо держал, я оценила.

— Будем прощаться, стажер Юста Калан?

Я улыбнулась:

— Уже?

Вообще-то нельзя сказать, что ему не удалось меня удивить. Даже деморализовать, пожалуй, слегка удалось. Другое дело, некоторые реакции у меня срабатывают автоматически, без участия воли и разума выстреливают, как иголки животного дикобраза из американской лесной экосистемы. Хотя, если честно, дерзить генералу в мои планы не входило. Я намеревалась быть хорошей. Послушной провинившейся девочкой на ковре у начальства.

— Ну как же. — Генерал тоже улыбнулся, что опять-таки было по-настоящему неожиданно. — У вас не прошло и половины срока стажировки, а вы успели отличиться в самых разнообразных сферах. У генерала-полковника Меера после общения с вами поднялось давление. А ведь он совсем недавно перенес гипертонический криз.

Полсекунды я таращилась на него с недоумением, а потом сообразила: конопатый старичок. Генерал-полковник, ничего себе!… Но, в конце концов, он же первый начал. А я вполне корректно поддерживала дискуссию, и не более.

— Он был в штатском, — пояснила я вслух. — Что затрудняет соблюдение субординации.

— Ну, вы могли догадаться, что он намного старше вас. И по званию, и по возрасту.

— Могла.

Затянувшаяся вступительная часть начинала напрягать — куда сильнее, чем обычные гебейные паузы. О генеральских психометодах ведения допросов по управлению ходили жутчайшие сплетни. А ведь на первый взгляд — нормальный вроде бы мужик…

Когда меня вызвали на ковер, весь наш департамент взметнулся и замер, как приливная волна в подвисшей виртуалке. У Ника были страшные глаза; кажется, он хотел выразить мне сочувствие и поддержку, но в последний момент передумал, отдернул руки от клавиатуры. Эния, наоборот, держала наготове растопыренные пальцы: как только за мной задвинулись двери, их приватная линия с Соррой, наверное, задымила от перегрузки. Пиндальша же наблюдала мое отбытие отстраненно и чуть ли не брезгливо, словно клаптик постели, исчезающий в аннигиляторе.

— И этот ваш доклад… — Генерал и не думал переходить к делу. — «Гаугразский след в дестрактах». Оригинально. По-моему, даже чересчур.

— «Возможный гаугразский след», — мягко поправила я. — Вы же не станете отрицать, что органы ГБ обязаны плотно исследовать любую возможность, когда речь идет о таком явлении, как дестракты. А концепция работы Департамента прогнозов допускает…

Ничего этого можно было бы и не говорить. Вряд ли от моих слов что-то изменится.

Но я продолжила:

— …некоторую долю домысла при выдвижении версий… даже фантазии, если ее можно логически обосновать. А «гаугразский след» в дестрактах… Согласитесь, у смертовиков есть мотивы стремиться причинить вред Глобальному социуму.

Генерал поморщился:

— Я слышал ваш доклад. И про фантазию, и насчет мотивов. Кстати, чтоб вы имели в виду, большинство асоциальных элементов, ведущих деструктивную деятельность, ни в каких мотивах не нуждаются.

В свою очередь, я довольно непочтительно хмыкнула. Теперь уже все равно.

— Списывать дестракты на отдельных асоциалов — позавчерашний день ГБ. Сегодня это по меньшей мере смешно. Ясно же, что мы имеем дело с системой. С новым методом ведения войны. Со спланированной кампанией по деморализации Глобального социума…

— Допустим. И что они с этого имеют? По вашей логике, каждый дестракт должен бы сопровождаться выдвижением каких-либо требований. Например, о выведении войск с границы… Но ничего подобного нет. Это самое слабое место в вашем докладе, стажер Юста Калан.

Ничего себе!.. — подумала я в который раз за последние полчаса. Грозный генерал, кажется, вовсе не допрашивал меня, а вел равноправную дискуссию, как накануне его старший по званию и возрасту коллега. А я, разумеется, не могла не злоупотребить, я такая. Не поднялось бы и у него давление…

— Не скажите. Вы же сами понимаете, что, если бы, допустим, смертовики сейчас признали за собой авторство дестрактов, — я подчеркнула слово «сейчас». — Глобальный социум ответил бы военным наступлением на Гауграз. Мы еще недостаточно деморализованы, чтоб нам можно было диктовать условия.

— То есть, по-вашему, дестракты будут продолжаться?

— И учащаться, — жестко сказала я.

— Так что ж вы, Юста, путаетесь у нас под ногами?

Я с разгону проглотила заготовленную далее умную фразу. И доставила ему удовольствие наблюдать меня — с бессмысленно полуоткрытым ртом и часто хлопающими ресницами. Так тебе и надо. Дискуссия на равных!.. Тоже мне вообразила.

Генерал попросту красиво подвел допрос к главному.

К моему главному преступлению.

— Начиналась давка, — выговорила я глухо. — А там было двое маленьких детей.

Его глаза стали похожи на голубые кусочки льда из горной экосистемы. Гауграза, например.

— Во время последнего дестракта в Северном капсулпорту там было пятнадцать детей, — холодно отчеканил генерал. — Четверо из них находились далеко от родителей и не успели надеть гермекомбы. Информация секретная, но вам, думаю, будет полезно знать.

Наверное, это и называлось «психометод ведения допроса». Не знаю. Интеллигентское лицо поплыло перед глазами, а кресло оказалось еще более неудобным, чем я думала: на его спинку никак нельзя было откинуть голову… Вспомнила, что собиралась говорить о гуманизме как основе общечеловеческой морали Глобального социума. Закусила губы. Попыталась прийти в себя.

— Страшно? — негромко спросил генерал.

Страшно, молча признала я. Когда людей, внезапно оказавшихся в вакууме, разрывает изнутри — ну что ж, за пять лет мы привыкли и к этому. Человек ко всему привыкает. Но дети… о детях раньше не сообщалось ни в одной дестрактной сводке. Или — секретная информация?!.

Да, страшно.

— Так вот учебная тревога в реальном режиме, — ровно, как ни в чем не бывало продолжил он, — это вам не тренировка на скорость надевания гермекомбов. Это реальный путь победить страх перед дестрактами. Если мы не можем пока адекватно бороться с ними, надо научить людей с этим жить. Жить, признав опасность, смирившись с ее существованием. Сегодня девяносто процентов членов Глобального социума пребывает в состоянии постоянного стресса, пытаясь убедить себя, что конкретно их и их близких это никогда не коснется. Девяносто процентов ведут себя, как… Это ведь на вашем персонале, стажер Юста Калан, изображена некая птица?

Я вздрогнула. Голубые глаза снисходительно улыбались. Впрочем, что это я? Он же слышал вчера мой доклад… про птицу, наверное, все запомнили. Сегодня же поменяю заставку.

— Важно полностью стереть грань между реальной и учебной тревогой, — внушительно произнес генерал. — В чем, собственно, и заключается новизна данной технологии. Понимаете? Человек не знает, действительно ли он попал в дестракт — или просто идут плановые учения. Таким образом в несколько раз повышается психоболевой порог личности, и Глобальный социум становится сильнее.

Я нервно усмехнулась:

— Вы думаете?

— Я знаю. Просчитано лучшими Психологами. В частности, и то, что утечка информации для реализации проекта губительна. И приравнивается к саботажу.

Генерал слегка откинулся на спинку кресла — безусловно, очень удобного. Теперь он смотрел на меня в упор чуть ли не с любопытством: мол, что вы можете сказать в свое жалкое оправдание, стажер Юста Калан?

И пришлось хоть что-то сказать:

— Но ведь это же был приватный блок. И… там шел праздник. — Последнее прозвучало совсем уж детским лепетом, и я срочно исправилась, заговорив по-деловому: — Дестракты, как известно, происходят в помещениях различных властных структур и бизнес-организаций или же в местах социального пользования, так какой же смысл…

— А вам не приходило в голову, что они могут не только учащаться, как вы предрекаете, но и, так сказать, совершенствоваться качественно? — Генерал вздохнул. — Приватный блок… не смешите меня. А деструкция городского купола по всей площади, например?.. Как вам такая возможность?

Я тоже вздохнула:

— Не исключаю.

— И я не исключаю.

Некоторое время мы оба молчали. Допрос себя исчерпал. Сейчас мы скорее всего вернемся к тому, с чего начали: «Будем прощаться, стажер Юста Калан?».

Значит, будем прощаться. И в который раз начнем все сначала… Должен же быть еще какой-нибудь путь — туда… Я продумаю, я найду. В конце концов, Роб первый обхохотался бы, узнав, что его сестра пошла служить в ГБ в надежде его разыскать. Теперь я придумаю что-нибудь другое.

— Вы умненькая девочка, Юста, — вдруг произнес генерал.

— Что?

Вышло совершенно идиотски. Просто я была уже слишком далеко отсюда.

— И, думаю, вам будет нелишне кое-что узнать.

— Что? — снова спросила я. Кажется, уже более-менее в тему.

Генерал выдержал паузу — гебейная привычка, выработанная годами. Его глаза ощупывали меня со странным оценивающим интересом: как если б он закачал новую Секретаршу и теперь раздумывает, в какой интерьер ее запрограммировать. Я с независимым видом выпрямилась в неудобном кресле.

— В Департаменте прогнозов вам делать нечего, — сообщил он. — Кстати, эту структуру давно пора свернуть, никакого с нее проку, только раздувает штат. Переведем вас… к Мееру! — Он тихонько расхохотался. — Если возьмет, конечно.

— Вы об этом собирались мне сказать?

Прозвучало резче, чем я хотела. Я вообще не думала дерзить, тем более теперь, когда стало так интересно. И тут генерал опять меня удивил.

Он обиделся!

— Нет, — бросил коротко и раздраженно. — Я хотел вам сказать, что в блоке Далии и Винсанта Пролов… впрочем, пожалуй, я ошибаюсь. Не стоит рассказывать такое девчонке, через которую и так постоянно происходит утечка. Вы свободны, стажер Юста Калан. С вами свяжутся.

— Извините, — сказала я преданно и кротко. — Я больше не буду. Никогда. Клянусь.

Обхохочешься. Жаль, что эту сцену не транслируют на все управление — в нашем департаменте бы оценили. Особенно Сорра и Эния…

Стоп.

Все-таки заговорил:

— Согласно показаниям свидетелей, вчера на вечеринке в блоке Далии и Винсанта Пролов присутствовала женщина. Которую никто из опрошенных не знает лично. И которой уже не было, когда прибыли спасатели. В памяти Постового на шлюзе не оказалось ни ее самой, ни ее капсулы… Женщина с черными волосами.

Помолчал и закончил негромко и раздельно:

— Один из гостей сделал ее цифроснимок. Впервые за всю историю дестрактов.

И развернул ко мне монитор своего персонала.

Взбитые хлопья сероватой позавчерашней постели окружали меня со всех сторон, а сквозь закушенную в зубах трубочку по капле просачивался в рот свежий энергик. И все же ни хорошо, ни комфортно не было. Все время хотелось сменить позу, встать, пройтись, придумать какой-нибудь предлог, чтобы отвлечься и заняться чем-то другим, более срочным…

Ничего более срочного нет и быть не может. Если не поймать момент, не подать рапорт именно сейчас, потом будет поздно. У нас в ГБ мгновенно засекречивают, потом подвергают сомнению, а затем и бесследно забывают данные и материалы, которые противоречат концепции, принятой в верхах. Например, что пресловутый «гаугразский след» — нелепая выдумка «желтых» информалок и зеленых стажеров…

На краю зрения привычно поблескивал сбоку монитора мой артефакт. Я взяла его в руки: звякнули, свисая с большого серебряного ромба, маленькие ромбики-подвески с зелеными и фиолетовыми камнями. Роб. Я не видела его пятнадцать лет. Может быть, я теперь его и не узнаю, если… когда встречу лицом к лицу.

Тяжелый. И как у них не болят уши, у несчастных гаугразских женщин?..

Ничего себе несчастных.

Разумеется, генерал лишь удивленно приподнял брови, когда я попросила у него цифроснимок. О том, чтобы вынести за пределы управления подобное вещественное доказательство, не могло быть и речи. Скорее всего я и апеллировать к нему не смогу в своем рапорте: наверняка его, это самое доказательство, уже успели засекретить и признать несуществующим.

Но я помню.

Сплошное мельтешение огней, слегка поплывших в оцифровке. Вполоборота — огромный выпуклый глаз с двумя яркими бликами. Едва-едва намеченный изгиб шеи и черная, растворяющаяся во тьме коса…

А еще длинная серебристая искра чуть ниже того места, где должно быть ухо.

И несколько маленьких — брызжущими в стороны лучами-подвесками.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

В Небесном глазу была серая мгла. Уже без звезд, но еще без единого проблеска солнца.

В очаге под слоем серого пепла тлели несколько углей. Мильям присела на корточки, нагнулась, отведя в сторону край накидки, дунула на них длинно и протяжно, словно запевала грустную песню. Бестелесный язычок пламени ожил навстречу клочку сена, превратился в настоящий огонь, затрещал на дровах… Еще немного разгорится — и можно будет ставить чай. Пряный животворный чай с плоскогорья Изыр-Буза, после него всегда становится легче.

— Мильям…

Вздрогнула. Взвилась всем телом, как потревоженная птица.

— Чего ты боишься, глупенькая? Это я.

Она вздохнула и сказала тихо и ровно, морским плеском при полном штиле:

— Вернулся.

— Как дети? — спросил Робни-ван.

— Хорошо… — Мильям рассеянно указала в полумрак дальнего края жилища. — Спят.

— А ты?

Его лицо, подсвеченное снизу горячими отблесками, казалось тревожным и даже опасным, будто испещренный расщелинами и скалами склон незнакомой горы. Прятались в глубоких гротах темные глаза. И поблескивали спутанные искры в бороде: золотая-серебряная-золотая… Так странно — Мильям никак не могла привыкнуть, — что в светлых волосах тоже видно седину.

— Я заварю чай? — Мильям просительно вскинула глаза.

Робни-ван нахмурился:

— Ты опять пьешь много этого… чая?

Она потупилась; чеканный заварник глухо лязгнул в руке. Хотела сказать, что чай с Изыр-Буза с незапамятных времен пьют по утрам в каждом жилище селений Срединного хребта… но она-то ставит заварник на очаг куда чаще, чем по утрам, особенно в отсутствие мужа, и Робни-ван об этом знает. А почему нет?!. Ведь Матерь запрещает изырбузский чай только женщине в тяжести, либо кормящей ребенка…

Промолчала.

— Давай, — усмехнулся Робни-ван. — Устал, как собака…

Пряный аромат потянулся вверх, навстречу краешку розовеющего облака в Небесном глазу. Мильям поставила на циновку возле очага две глиняные пиалы, разлила по ним дымящийся напиток. Как горячо… В первое мгновение, когда кипящий напиток обжигает небо, становишься прозрачной и легкой и совсем ни о чем не думаешь…

Рука Робни-вана легла на ее плечо. Словно взбираясь по горному склону, твердые подушечки его пальцев прошлись к шее через впадину под ключицей, попутно сминая и стягивая за собой тонкую ткань накидки. Мимолетно развязали тесьму у ворота платья… Неудержимо, как по осыпи, соскользнули внутрь…

Мильям прикрыла глаза.

Как хорошо…

— Какой у нас сегодня день? — шепотом спросил он. — По Луне?

Кто— то из них неловким движением опрокинул пиалу; недопитый чай зашипел на раскаленных камнях очага. Мильям ничего не ответила. И успела поверить в то, что и никакого вопроса не было вовсе…

Робни— ван убрал руку. Стало пусто и холодно. В Небесный глаз заглянул первый лучик рассвета.

— Дети вот-вот проснутся, — сказал муж, вставая. — Как Юська, растет? Валар ее не обижает?

— Юстаб скоро три года, — прошептала Мильям так тихо, что в ее голосе почти не было слышно ни обвинения, ни горечи.

— Начинается, — проворчал Робни-ван. — Послушай, Миль, у нас с тобой сын и дочь. Мальчик и девочка. Полный комплект! Чем ты недовольна? Тем, что я, в отличие от ваших доблестных ванов, славных защитников Гау-Граза, немного думаю о будущем? О тебе, в конце концов?!

Этого разговора могло не быть. Его не должно было быть, бесплодного, как высокогорное ущелье, как пустоцвет на ветвях порченой яблони или как… И все же он повторялся каждый раз и всегда разделял их больше, чем длинный путь туда и обратно до границы. Захотелось выпить еще одну пиалу чая. Лучше две. Чтобы не…

— Как ты не можешь понять. — Муж постепенно повышал голос, и Мильям знала, что его уже не остановить. — Ваши женщины рожают и рожают без конца только затем, чтобы глобалам было кого убивать! В этом нет смысла, один голый инстинкт. Дикий замкнутый круг, который надо разорвать, и я его разорву, вот увидишь! А мы с тобой теперь уже не обязаны жить по вашим идиотским законам. Ни мы, ни наши дети…

Он уже почти кричал — сдавленно, полушепотом, но маленькая Юстаб все равно проснулась, испуганная, плачущая. Мильям бросилась к ней, подхватила на руки. Робни-ван прав… конечно же, он прав всегда, он не может быть не прав.

А она, наверное, красивая. И совсем молоденькая, как и все они, те девушки, которых он…

— Па-па, — выговорила Юстаб спросонья чужое, нездешнее слово. Улыбнулась сквозь слезки.

Робни— ван протянул руки к дочери. По дороге успел мимолетно провести кончиками пальцев по щеке Мильям, плавно съехав на шею и щекотнув ухо возле самой подвески:

— Подождем пару дней, глупенькая… Я в этот раз надолго.

— Надолго!!! — радостно зазвенела Юстаб.

Валар тоже проснулся, сел на кошме, но вел себя тихо, как и положено будущему воину; восхищенно сверкали в полумраке его устремленные на отца большущие зеленые глаза…

Струи упруго ударили в дно кувшина, забурлили, пытаясь вырваться из ловушки, затем утихомирились, и дальше вода потекла в кувшин спокойно, с равномерным журчанием. Источник Айя-Ба издавна отличался мирным нравом, недаром женщины селения всегда, помнила с детства Мильям, набирали здесь воду для повседневного питья и приготовления пищи. А вот источника Тайи, необузданного, напоенного древним волшебством, давно уже нет. Семь лет назад, как ей рассказали, он из-за чего-то взбунтовался, завалил собственное подножие обломками скал, попытался пробить новое русло… и ушел под землю. Может быть, навсегда.

Мильям хотела узнать, где же теперь первые дочери в семьях набирают чудодейственную воду. Но сестра, надменная толстуха Адигюль, отказалась ответить. А больше спросить было не у кого.

Она по-прежнему упорно называла это селение родным. Ходила в гости к Адигюль, крикливой и вздорной, матери девяти детей, уже похоронившей двух мужей и одного сына; та смотрела на сестру со снисходительной жалостью, и даже в этом Мильям находила что-то близкое, из детства. Пыталась дружить с женой брата Асалана и вдовой его близнеца Нузмета. Самый младший брат Абсалар, кажется, был еще жив, но он женился и выстроил жилище далеко отсюда. И больше во всем селении у подножия Срединного хребта не осталось ни единого человека, для кого ее имя не было бы совершенно чужим.

Имени ее первого мужа здесь не знали вовсе. Сперва Мильям тщательно все скрывала, боясь чьей-то встречи на границе, случайного слова — и его внезапного появления и мести. А потом осознала необязательность этой подробности своей судьбы: так тележке, на которой возят известняк из карьера на Кири-Гава, не нужно четвертое колесо. Зачем?.. Робни-ван тоже чужой. Вот он и увез когда-то почти со свадьбы чью-то невесту… И, надо сказать, прогадал: всего-то у них один сын и одна дочь.

Сплетницы селения сперва оживленно, а затем все более вяло обсуждали упрощенную историю ее жизни, и Мильям постепенно — особенно в холодные дни, когда чаще хотелось изырбузского чая, — и сама проникалась верой в нее. Еще чуть-чуть — и, наверное, поверит совсем. И перестанут наконец сниться почти каждую ночь трое черноволосых узкоглазых мальчишек…

Старший, Шанталла, в прошлом году должен был уйти на посвящение оружием. Может быть, он уже и вернулся. Может быть.

— Мой отец — мастер по оружию!!!

Мильям вздрогнула, резко остановилась, и несколько капель воды выплеснулись из кувшина на ее плечо, прикрытое накидкой. Кричал Валар; в его голосе тонкой струной звенела надорванная решимость. Мильям хорошо знала, что ей нельзя подходить и вмешиваться. И еще — что их там самое малое четверо и что все они уже в том возрасте, когда мальчиков отдают на обучение военному делу. Против одного, пятилетнего. Чужого и непростительно не такого, как они.

Пацаны хором заржали. Кто-то из них бросил несколько слов: она не расслышала, потому что они потонули в новом взрыве хохота. Спустив кувшин с плеча, пригнулась за полосой виноградника и, неслышно ступая, подошла чуть ближе.

— Мастер по оружию, — еще звонче и неувереннее повторил Валар.

Сквозь сплетение виноградных лоз, листьев и нежных вьющихся усиков Мильям разглядела его светлый затылок. Совсем рядом, по ту сторону живой стены. Мой маленький… но нельзя. Он мужчина.

— Робни-ван не может быть мастером, — снисходительно пояснил один из ребят. — Все мастера раненные на границе. Вон у нашего Урбек-вана руки нет, а на другой три пальца, пистолет и то не держится. А у твоего отца руки-ноги вроде бы пока не оторвали — что ж он сам не воюет с глобалами?

— Может быть, у него… — Другой пацаненок не договорил, захлебнувшись в отхожей яме собственной хохмы. И Валар, хвала Матери, не понял, не шагнул вперед, не бросился с кулаками — один против всех…

— Все знают, — сказал третий. — Робни-ван водит на границу шлюх. Со всего Гау-Граза.

Первый, самый старший — лет девять, не меньше! — требовательно спросил:

— Ты знаешь, кто такие шлюхи?

И Валар очень коротко, будто оборвалась наконец струна, ответил:

— Да.

И там, за перепутанной стеной виноградных плетей, началось то, что раньше Мильям могла только представлять себе, прикладывая примочки к заплывшим зеленым глазам сына и лед к его кровоточащему носу. Совсем не то, что полусерьезная мальчишеская потасовка, в какие когда-то постоянно ввязывался черноглазый сорванец Танна. Другое. Жесткое, жестокое, беспощадное… еще бы немного — и просто избиение. Но нет: все-таки драка, пусть неравная и обреченная, как бой на границе. Славное, достойное и единственное занятие для мужчины… Даже если ему пять лет.

И нужно было уйти, убежать, оставить все как есть. Потому что война — не для женщин, не для матерей и невест, что б ни говорил, все больше раздражаясь от непонимания, Робни-ван. Он, конечно, всегда прав, но ведь он — чужак, Пленник, взявшийся неизвестно откуда! — сам ничего не понимает в настоящей жизни. Ведь если б не он… ведь это из-за него Валар теперь вынужден… Как все сложно, неразрешимо, запутанно, словно виноградные лозы…

Уйти. Чтобы не совершить непоправимого. Чтобы хотя бы не видеть.

Она ничего и не видела, кроме беспорядочного мельтешения загорелых рук, босых ног и взъерошенных черных макушек. А светлой не было, не виднелось нигде, как она ни всматривалась в непроглядную зеленую стену, а затем, позабыв обо всем, поверх нее, выпрямившись во весь рост. Не было!..

Он уже упал.

А они продолжали бить.

И Мильям вскочила, взвилась, взлетела, и взмыл над головой легкий, словно жмут овечьей шерсти, кувшин, и переплетение мальчишеских тел преломилось через сверкающий прозрачный веер воды из мирного источника Айя-Ба. Черноволосые головы брызнули в стороны; перегнувшись через лозу, Мильям подхватила на руки сына, который изумленно приподнялся на локтях и болезненно скривился от этого простого движения, — а они, то ли пятеро, то ли шестеро, ничего не видели, они вопили и катались по земле, пытаясь сбить, стереть, стряхнуть с кожи жгучие, как расплавленная смола, капли обыкновенной воды…

Кувшин остался там, на винограднике. Может быть, разбился; Мильям не видела.

Она почти добежала до подворка, когда Валар начал вырываться. Молча, отчаянно, зло. Он отпихивал мать от себя, царапался, сжимал кулаки и, кажется, готов был вот-вот ее ударить.

Мильям спустила его на землю.

Один его глаз уже начал заплывать, стал узким, как у старших братьев, которых Валар никогда не видел… И в этом, и во втором, огромном, широко раскрытом зеленом глазу, не было слез. Были отчаяние, обида, ненависть. Валар судорожно вздохнул; хотел что-то сказать, но передумал или просто не нашел достаточно сильных слов.

Развернулся и бросился бежать.

Его левая рука болталась из стороны в сторону, будто соскользнувшая с опоры виноградная плеть.

— Почему ты не вмешалась сразу?

Робни-ван перерезал шагами взад-вперед тесное пространство жилища; опущенные пологи входа и оконниц трепетали от нервного движения воздуха. Мильям сжалась в комочек у очага, ее подбородок почти касался колен. И хотелось чаю. Или бежать, исчезнуть, перестать существовать — здесь…

— Его же могли убить! Ты это понимаешь?!

Она молчала.

— Это же… наш сын!!!..

Заминка была совсем незаметной. Но она все-таки прозвучала, и именно это вывело Мильям из ступора, заставило поднять голову, отыскать в сумраке жилища глаза мужа. Черные колодцы без единой искорки. Он, конечно, прав; но она не понимала, она никогда, наверное, не сможет его понять…

Чужой. И Валар — не его сын.

— Валар — мужчина, — чуть слышно выговорила она. — Ван. Разве может ван прятаться под материнскую накидку?

Муж остановился, резко развернулся, сминая ковер на полу жилища, стиснул кулаки и потряс ими в воздухе. В этом жесте были возмущение и гнев. Силы — не было.

— Эти подонки сломали ему руку. Ты считаешь такое нормальным и правильным? На войне, как на войне?!

Как всегда, она не до конца уловила смысл его слов. Как всегда, не нашла, что ответить.

— Я знаю, вы привыкли, — с коротким смешком сказал Робни-ван. — Вы так живете. Но я хочу, Миль, чтоб ты запомнила: наш сын воевать не будет. К тому времени, как он вырастет, это уже не понадобится. Сложно, да? Тогда пойми хотя бы: ничего важнее и ценнее, чем жизнь наших детей, нет и быть не может. С этим-то ты согласна?!

Мильям потупила глаза:

— Да.

Стайка неопределенных возражений вилась вокруг нее, как скопление мельчайших насекомых, которые летом отравляют жизнь коням и козам. Робни-ван слишком мало видит и слышит. Когда-нибудь — скоро? — он снова уйдет, отправится в свой странный путь по горам и селениям, изредка сворачивая к границе, а они останутся здесь. Она, привыкшая ловить затылком сочувственные насмешки других женщин, чьи мужья уходят не Враг знает куда, а на войну с глобалами, и, возвращаясь, исправно зачинают новых сыновей. И Валар, уже выдержавший не меньше десятка неравных сражений, подобных вчерашнему, о чем Робни-ван никогда не узнает. И Юстаб, которая…

— Из-за чего? — внезапно спросил муж. — Почему они к нему пристали?

Она еще больше съежилась, еще выше подтянула колени. Ответить на этот вопрос невозможно, как сдвинуть с места Соколий камень или вернуть к жизни волшебный источник Тайи. Но если она ничего не скажет, Робни-ван может спросить самого Валара… Нет! Во имя Матери, ни за что.

— Ты же знаешь, — прошептала она. — Валар… не такой. Его волосы. Его глаза…

— Ты предлагаешь ждать, пока эти отморозки выцарапают ему глаза?!

Он снова зашагал по жилищу — туда-сюда, мимо наглухо занавешенных оконниц, края которых дрожали в такт его шагов. Запертый в клетку зверь, нагнувший вперед буйную бородатую голову. Почему он не хочет принимать очевидные, вечные вещи такими, какие они есть? И заставляет — он же ее муж, а она его жена, пусть не перед Могучим, но перед Его Матерью, которая понимает и прощает все, — сомневаться во многом и ее саму…

— Я с ними разберусь, — отрывисто сказал он. — С каждым. Чтобы пальцем боялись тронуть. Чтоб попасться на дороге боялись!

— Робни!..

Мильям встала. Рой докучливых мошек замельтешил перед глазами, она коснулась зыбкой стенки жилища, стараясь тверже держаться на ногах. Неуловимые насекомые невысказанных доводов, и не собраться с мыслями, не произнести вслух ни единой связной фразы, ни одного убедительного слова… Но нельзя же!.. Никак нельзя!!! Если он и вправду вмешается… сделает то, что собирается сделать…

— Мы не сможем больше здесь жить.

Ей казалось, что с ее губ не слетело ни звука. Но Робни-ван, неожиданно остановившись прямо перед женой, взял ее за подбородок, заглянул в потупленные глаза — и ответил:

— Хорошо. Значит, мы уедем.

— Куда?

Все это уже было — вдруг отчетливо, как отражаются в безветренный день горы в озере Гюль-Баз, осознала Мильям. Он, конечно, и сам пока не знает куда — но он что-нибудь придумает. Ему ничего не стоит разрушить, смести до основания ее прежнюю жизнь. Пусть не самую счастливую — но уже устоявшуюся, предопределенную, размеренную, словно созревание винограда. Впрочем, она, Мильям, всегда знала, что эта размеренность не более прочна, чем осыпь на склоне Изыр-Буза. Где, кстати, давно пора набрать новых трав для заваривания жгучего, способного примирить со всем на свете чая…

— Давно пора, — говорил между тем Робни-ван, уже спокойно, как если б обсуждал тонкости обмена овечьего сыра на вино с соседним селением. — Тут, на Срединном хребте, больше нечего делать. Ресурс исчерпан. К тому же насчет меня расползлись совершенно идиотские слухи. — Он искоса взглянул на Мильям, и в его взгляде сверкнула улыбка. — Как будто я набираю девушек… ну, сама понимаешь для чего. Самое смешное, так и норовят всучить мне вторых дочерей в семьях, а особенно, если у кого есть — третьих! Еле отбиваюсь. А красотки, конечно, обижаются.

Мильям пыталась смотреть на него, напряженно, все шире распахивая веки, но квадратноплечая фигура расплывалась перед глазами, размывалась в мерцающем сумраке. Робни-ван, непостижимый, чужой, единственный… Как он может быть несерьезным — даже теперь?! Как возможно жить с таким человеком?!. Как ей это удавалось — до сих пор?..

— Миль! — удивленно сказал он ей вслед.

Она не слышала. Хлопнув пологом, выскочила на подворок и зажмурилась от нестерпимого солнечного света. Полуслепая, сделала несколько неверных шагов, споткнулась обо что-то и бессильно опустилась на корточки в теплую пыль.

— Мама?

Мильям медленно подняла ресницы.

Юстаб сосредоточенно смотрела на нее в упор: их глаза оказались почти на одном уровне. Серьезный матово-черный взгляд из-под ресниц, похожих на крылья ночной птицы. Тонкое личико, прозрачная накидка, черные косы уже спускаются ниже плеч… Большая. Совсем скоро надо будет проколоть ей ушки для первых подвесок…

— Мама, вот!

На ладошке дочери, испуганно трепеща крыльями, сидела большая желтая бабочка.

Под взглядом Мильям она вздрогнула и полетела в яркое небо.

— Какие же это горы, — недоуменно сказал Валар.

Юстаб спала, положив голову матери на колени, мерно подрагивающие в такт каждому камню на дороге. Осторожно, чтоб не разбудить дочку, Мильям откинула полог спереди повозки и выглянула наружу. Увидела две спины рядышком на козлах: мощную, квадратную, одинаково широкую в плечах и в поясе — и маленькую, узкую, прильнувшую к первой острым плечиком.

— Северный хребет, — пояснил Робни-ван. — Самые настоящие горы, чтоб ты не сомневался. Просто они постарше, чем на Срединном хребте, и намного старше, чем на Южном… хотя Южного ты, наверное, не помнишь. Маленький был.

— Помню! — запальчиво возразил Валар. — А почему же они такие низкие — если старше?

— Потому что у гор все не так, как у людей. Совсем наоборот.

Повозку качнуло, маленькая спина на мгновение отделилась от большой, и в просвете Мильям успела увидеть горизонт, волнистый, будто застывшее море, когда оно уже не штормит по-настоящему, а сглаживается, успокаиваясь после шторма. Ни на одной из пологих, набегающих друг на друга вершин она не заметила белых шапок. Северный хребет. Казалось, до него еще не меньше дня пути. Хоть бы не больше: запасы воды уже подходили к концу, а источников здесь, в долине, до сих пор не попадалось. Робни-ван говорил, что в горах трудностей с водой не будет… но теперь Мильям заволновалась. Откуда — если на этих вершинах нет ни снега, ни льда?

— Папа, а там, за горами, тоже есть селения?

— Есть. И еще города. Мы скорее всего будем жить в городе.

— А что это такое?

— Тоже селение, только побольше. Там много жилищ, и некоторые поставлены друг на друга, в два ряда или даже в три. Конечно, смешно называть такое городом…

— Почему смешно?

— Потому что… трудно объяснить. Как-нибудь потом, хорошо? Ну так вот. В городе живет куча мальчиков, и я думаю, ты с ними подружишься. Только сначала надо будет выучить местное наречие, а то не сможешь понять, что они говорят…

— Ты меня научишь?

— Постараюсь. Я сам не очень-то хорошо его знаю, но объясниться могу, когда-то регулярно выходил на этом участке, еще до плена… В общем, разберемся.

— Ага. Пап…

— Что?

— А в этом… городе… я пойду учиться к мастеру по оружию?

— Здрасьте. А я, по-твоему, кто?

Валар не ответил. Узкая спина чуть отодвинулась от широкой, и Робни-ван своей громадной ручищей сгреб мальчика в охапку, притянул к себе; не задел бы сломанную руку, успела забеспокоиться Мильям. Взъерошил пятерней светлые волосы. И тоже ничего не сказал.

Повозка пошла в гору, и линия горизонта поднялась над их головами одинакового цвета. Ровные ряды спокойных каменных волн. По крайней мере на этом хребте должны быть пологие перевалы, по которым без труда пройдет повозка… и вряд ли там слишком холодно. Мильям отпустила полог, откинулась на дрожащую стенку повозки.

И вдруг отчетливо, всей кожей, вспомнила пронзительный снежный ветер перевалов Южного хребта — где пролегал путь двух самых далеких путешествий ее жизни. Особенно во второй раз… Валару было чуть меньше года, он, конечно не может помнить; а она никогда не забудет. Теплый — теплый?! — сверток на груди, такой тяжелый под еще более тяжелой мужской косматой буркой… хоть бы не задохнулся — и хоть бы не начал плакать на морозе… страх, постоянный страх…

Мильям пыталась тогда докричаться до Матери Могучего, обещая, что больше никогда не покинет домашний очаг, — но Матерь, кажется, не слышала в завывании бурана ее голоса. Надо родиться первой дочерью в семье, чтобы в любое мгновение без усилий говорить с Ней…

Два дня назад Адигюль, провожая повозку за околицу селения, пообещала замолвить за сестру словечко перед Матерью. Она смотрела на Мильям, как всегда, сверху вниз, со смесью жалости и презрения. И еще — но, может быть, показалось? — с потаенной, тщательно и глубоко запрятанной завистью.

Юстаб зашевелилась, несколько раз хлопнула огромными ресницами и открыла глаза. Мильям улыбнулась, и дочка улыбнулась ей в ответ. Все будет хорошо.

Робни— ван поднял край полога и заглянул внутрь:

— Как вы тут? Устали? Еще чуть-чуть — и привал.

Он тоже улыбался.

— Вот он, город, — сказал Робни-ван.

Протянул руку, и край бурки затрепетал, словно крыло громадной птицы. Ветер здесь, на перевале, бил наотмашь в лицо плотной стеной, рвал одежду и волосы, слезил глаза. Присев на корточки, Мильям тоже расправила крылья — края шерстяной накидки — и накрыла, притянула к себе, прижала к груди детей, защищая их от ветра, не слишком холодного, но свирепого, будто разъяренный конь.

Валар вырвался сразу же, забежав вперед отца, и даже Юстаб, на секунду прикинувшись испуганным птенцом, в следующее мгновение тоже непостижимо оказалась на расстоянии нескольких шагов от матери. Вся подавшись вперед в радостном изумлении, с развевающимися платьем и косичками, она выкрикнула что-то восторженное, мгновенно подхваченное и отброшенное назад буйным порывом.

Мильям медленно выпрямилась и, прищурившись, посмотрела.

Внизу лежало селение. Большое, да. Чем-то оно напоминало виноградник: жилища стояли по струнке, ровными рядами, вот только эти ряды шли в разных, поперечных направлениях, пересекаясь и образовывая кое-где незаполненные квадраты. На окраинах строй сбивался, подворки разбегались россыпью, как в обычных селениях. А в самом центре и впрямь высились какие-то странные жилища, квадратные, будто обтесанные каменные глыбы. По размерам они, наверное, не уступали дворцам с Южного побережья… но, конечно, были неизмеримо не так красивы.

— К вечеру будем! — весело прокричал Робни-ван. — Ну-ка быстренько все в повозку! Еще простудитесь…

…К вечеру они действительно добрались. К очень позднему вечеру. Низкорослые лошади спотыкались на каждом шагу, едва не падая от усталости; никогда раньше Робни-ван не позволял доводить их до такого состояния. Но слишком уж не хотелось останавливаться на ночлег в повозке в преддверии города — еще немножко, совсем чуть-чуть… А сам город между тем оказался и вправду большим, куда больше, чем Мильям ожидала, и добрых два часа пришлось петлять по таким ровным, если смотреть сверху, а на деле кривым и запутанным улочкам… Гостиница — жилище, где можно заночевать, — располагалась в самом центре. Одно из уродливых каменных строений, где жилища нагромождались друг на друга в три ряда…

Дети спали. Робни-ван соскочил с козел и направился ко входу. Отогнув полог, Мильям следила, как муж взбежал по ступенькам, дернул зачем-то за шнур, висевший сбоку от двери. Отступил немного и стал ждать. Через некоторое время дверь открылась, натужно, будто створка не соответствовала дощатой коробке… Неумелое подражание резным дверям дворца — лучше бы повесили полог, как в обычном жилище.

На крыльцо вышла толстая женщина без накидки и, облокотившись о дверной косяк, завела с Робни-ваном длинный разговор. Слов было не разобрать, да и вообще они ведь наверняка говорили на чужом наречии… Мильям снова спряталась в повозку.

Она и сама начала засыпать, когда муж вернулся. Откинул полог, впустив струю холодного воздуха, просунул внутрь голову с черными провалами глаз:

— Я договорился. Бери детей, пошли.

В темноте повозки смутно белели лица сына и дочки, прикорнувших в углу на сложенной в несколько раз кошме. Мильям взяла на руки Юстаб. Валара придется разбудить: нельзя, чтобы мужчина, ван, появился в незнакомом месте на руках у матери или отца. Коснулась плеча, потрепала щеку, похожую в темноте на тонкое фарфоровое блюдце с кухни южного дворца:

— Вставай… мы приехали.

Валар взметнулся на ноги, поспешно вдевая руку в перевязь, как будто лишь притворялся спящим в ожидании этого момента:

— Да?!!

Юстаб что-то обиженно залопотала во сне.

Хозяйка гостиницы смотрела на них, будто на небольшую отару овец, выставленную для обмена на вино и масло. Ее обширная фигура преграждала дверной проем, и Мильям смущенно остановилась, не доходя до крыльца. Валар отважно шагнул вперед и даже ступил одной ногой на нижнюю ступеньку — и, с вызовом подняв подбородок, тоже замер на месте.

— Что же вы? — бросил на ходу Робни-ван. — Заходите.

В каждой его руке было по два узла с одеждой, посудой и снедью, а на шее конским хомутом изгибался свернутый ковер: его концы, толстые, как бревна, косо торчали по бокам. Хозяйка посторонилась.

Внутри гостиница совсем не напоминала дворец. Обычное жилище, зачем-то запрятанное в квадратную коробку с низким закопченным потолком. Истертый ковер на полу, очаг, слабый светильник. С кошмы в углу поднялась темная фигура и, подойдя почти вплотную, оказалась девушкой, худенькой, тоже без накидки, с жидкими косами ниже колен и острыми чертами лица. Тучная хозяйка, появившись в проеме, что-то сказала ей на отрывистом, лязгающем языке. Девушка обернулась к Мильям и повторила, кажется, то же самое, только с другой интонацией.

Мильям огляделась по сторонам: Робни-вана не было. Наверное, пошел к повозке за оставшимися вещами… скорей бы он вернулся.

Девушка повторила фразу более требовательно, указывая костлявым пальчиком наверх и вбок. Потом нагнулась и взяла за руку Валара.

Хотела взять. Сын отдернул пальцы, словно от раскаленного камня очага. Прижался к ногам матери — но не сзади, а спереди, готовый защитить или навсегда остаться рядом.

— Дикие вы, — проворчал Робни-ван поверх тяжеленного сундука, окованного серебром, который давным-давно, еще до свадьбы, достался Мильям от матери. — Это дочь хозяйки. Она хочет провести вас в нашу комнату. На втором этаже… Ну давайте, давайте, быстренько!.. Нет уж, меня пропустите вперед…

Под его ногами заскрипели, застонали дощатые ступеньки, уходившие куда-то вверх, в неизвестность и тьму.

Мильям не спала.

Ей еще ни разу не удалось заснуть здесь, в странном неуютном жилище с пустотой под полом и тяжестью над потолком. Робни-ван говорил, что это глупости. Что всего лишь три этажа — это попросту смешно; наверное, он был прав, хотя Мильям и не понимала почему. Но закончился пятый день их пребывания здесь, а она по-прежнему не могла спать, и голова казалась гулкой, словно пустой заварник. А чтобы заварить чай, нужно было спускаться вниз, к очагу, просить разрешения хозяйки или ее дочери… Мильям передернула плечами. Повернулась на кошме.

И увидела, что Робни-вана рядом нет.

Как он мог выйти? Когда?!. Неужели она все-таки заснула?..

Мильям села, огляделась по сторонам, прислушалась. Снизу, сверху, из-за стен, как всегда, доносились приглушенные шумы, стуки, голоса. Здесь, наверное, никогда не бывает тишины… Дыхания детей почти не было слышно.

По нужде тут ходили в отдельное помещение на нижнем этаже. Совсем близко, он бы уже вернулся. Даже если вышел всего лишь за мгновение до того, как она… проснулась? Куда он мог пойти?!!

Встала. Набросила накидку поверх длинного ночного платья. Идти искать его было неразумно — вдруг все-таки просто вышел по нужде?.. а вдруг проснутся дети?! — и страшно. Но оставаться тут, в этом жутком месте, наедине с темнотой и неясными звуками, — еще страшнее. И после стольких бессонных ночей она не находила в себе сил нести этот страх.

Первая же ступенька скрипнула так громко, что в родном селении Мильям проснулись бы и залаяли все до единой собаки, а во дворце Растуллы-тенга вскочили бы на ноги задремавшие охранники. Здесь — ничего не изменилось. Еще один полуночный звук.

На четвертой ступеньке Мильям остановилась. Снизу теперь уже явственно слышались голоса. Два голоса. Мужской и женский.

Дочь хозяйки гостиницы — и Робни-ван.

Он уже начал учить жену и детей северному наречию, и Мильям успела выучить фразы приветствия, прощания, благодарности и еще не меньше двух десятков слов. Но сейчас они, двое, внизу, говорили совсем другие, незнакомые слова…

Коротко, негромко, с вопросом — Робни-ван.

Девушка захихикала, защебетала длинно, фальшиво, будто плетя словами цепочку из дешевого желтого металла.

Робни-ван возразил — как бы шутливо, но внутри его шутки был спрятан железный стержень жесткой мужской настойчивости. Хозяйкина дочь снова прыснула, опять заговорила все быстрее и тише, интимнее, время от времени подпуская в шепот приглушенные полувскрики-полустоны. Робни-ван продолжал настаивать, мягко, бархатно, неотвратимо… Девушка неуверенно пискнула в ответ, а затем на какое-то время умолкла, и Мильям отчетливо, словно не было ни ночи, ни каменной стены, увидела, как она — востроносая, некрасивая, зато совсем-совсем молоденькая! — с притворным испугом пятится назад, расчетливо отступая в сторону расстеленной в углу кошмы…

И надо было вернуться к себе, поднявшись на второй этаж по громко скрипящим — но кого это волнует? — ступенькам…

Мильям не помнила, как очутилась внизу. Не помнила ни единой ступеньки. Ни скрипа.

И все оказалось точь-в-точь так, как она только что видела сквозь стену: расстеленная кошма, бесстыжие тощие косы без накидки, его руки на ее плечах… Одновременный взгляд двух пар сообщников-глаз.

Хозяйкина дочь заверещала пронзительным шепотом, стряхнула с плеч ладони Робни-вана, отскочила в глубь кошмы, а там бочком, по стенке, пробралась к выходу в смежную комнату. Облезлая кошка!.. Мильям едва сдержалась, чтоб не броситься за ней, не вцепиться ногтями в щеки, не намотать на кулаки жидкие пряди кос…

— Опять не спишь? — спокойно спросил Робни-ван. — Глупенькая… пойдем.

— Ты же знаешь. Я сколько раз тебе рассказывал…

Мильям молчала.

Ничего он не рассказывал. А если и да — не может же быть, что он лжет, — то, наверное, она все равно не понимала его слов и боялась переспросить…

— Это моя работа. Мое единственное настоящее дело, которое я здесь начал и должен довести до ума. Пока у меня получается, Миль, и это здорово. И ты даже не представляешь, до чего будет хорошо, если у меня все получится до конца…

Она молчала. Тяжело, обвиняюще.

— Я мастер по оружию. Чтоб вы не сомневались, ни ты, ни дети. Я занимаюсь этим весьма почтенным ремеслом, на котором, собственно, и держится столько веков оборона Гау-Граза. Ключевое слово — оборона. Пора бы уже перейти в наступление…

В темноте перестукивались и перешептывались за стенами, под полом и над потолком невидимые существа, неслышно дышали сонные дети. Белела поверх кошмы повязка на руке Валара… виноградник. Те мальчишки не верили, что его отец — мастер по оружию. Никто никогда в это не верил… кроме разве что нее.

— …традиционное общество. Это означает — когда все разложено по полочкам, в мелочах известно наперед, роли расписаны раз и навсегда. Мужчина воюет, женщина делает все остальное. Ты никогда не задумывалась, Миль, насколько женщины Гау-Граза сильнее мужчин? Во всех отношениях?..

Да, он действительно когда-то уже говорил что-то подобное. Непонятные слова человека, который сам ничего не понимает в жизни. Там, где Робни-ван жил до того, как стал Пленником, все было, наверное, совсем по-другому… Но ему пора бы и привыкнуть. И перестать наконец…

— Ты знаешь, только не обижайся, мне когда-то казалось смешным это ваше «великий Гау-Граз». Для такой капли, такого мизерного клочка земли… обхохочешься. Но теперь я вижу, что он действительно велик. Его величие в природе — именно природе, а не просто экосистеме! — и в женщине. И особенно в том, что природа и женщина Гау-Граза — едины, что они соединяют свою силу, действуют заодно. Черт возьми, как красиво сказал. Одному моему… другу понравилось бы. Только он умер. Давно.

— Ты ее любишь? — спросила Мильям.

Прозвучало жалко и глупо. Лучше б она продолжала молчать…

Робни-ван, кажется, удивился:

— Кого? А-а… не говори глупостей, Миль. Она единственная дочь у своей мамаши. Первая. Я должен был в спокойной обстановке выяснить, что она умеет. И чему я могу ее научить.

— И что она умеет? — снова не сдержалась Мильям. — Или ты… не успел?!

— Почему, успел кое-что — Он говорил ровно и задумчиво. — Как тебе сказать… Все-таки это какой-никакой, а город. Ремесла, мастерские, начатки торговли… Разумеется, здешние женщины отстоят гораздо дальше от природы, чем у вас на Срединном хребте и даже на Юге. Но не думай, будто они не владеют магией. Просто здесь она другая… и очень может быть, это именно то, что мне нужно.

Теперь она вовремя прикусила язык. Хотя уже не первый год отчаянно пыталась понять, что же именно ему нужно — от них. От всех этих девушек, юных, красивых, первых дочерей в семьях…

Последнее было особенно обидно. До жгучих беззвучных слез на щеках.

Было темно. Робни-ван не видел.

— Я открою здесь мастерскую, — продолжал он. — Может быть, ты и права, мне не стоит называться мастером по оружию, все равно не поймут. Придумаю какую-нибудь другую вывеску, пустяки. У них очень своеобразная магия, у здешних горожаночек: с трудом проращивают семена цветов, но запросто ворочают глыбы ракушечника. А самое главное — они не боятся. Нет этой идиотской клаустрофобии, из-за которой…

— А ты?

— Что я? — недоуменно переспросил Робни-ван.

Мильям все-таки всхлипнула. Слишком громко:

— Ты… не боишься?

— С чего бы… подожди, Миль. Ты что, плачешь?

Надо было сказать ему давным-давно. Еще тогда, когда в первый раз избили Валара. Когда слухи, доползавшие из соседних селений, стрелами вонзались ей в спину. Когда от обиды, неизвестности и страха — а вдруг правда?! — дрожала в руках пиала изырбузского чая… Но Робни-ван появлялся вновь, спокойный и любящий, муж, человек, который всегда прав. И Мильям ничего не говорила.

— Раньше ты ходил по чужим селениям, — глухо сказала она. — Мастер по оружию… О тебе много болтали, но никто не знал точно. Теперь ты хочешь делать… то, что ты делаешь, прямо здесь, где мы живем, у всех на глазах. Ты будешь водить этих девушек на границу… да?

Робни-ван кивнул; движение воздуха в темноте.

— И потом приводить назад? Они… возвращаются оттуда?!.

Он молчал долго, больше минуты. Звуки огромного жилища наконец утихли, а в оконницу пробились серые лучи рассвета.

Вздохнул:

— В общем, да. Я стараюсь, чтоб возвращались.

— Ты обещал рассказать, пап.

— Про что?

— Про тот, другой, город. Который не смешной.

— А-а. Ну ладно, если обещал, расскажу. Правда, он не только не смешной, но и вообще довольно скучный. Представь себе…хотя этого здесь тоже в помине нет, разве что на Юге… с чем бы сравнить? Пчелиные соты видел? Так вот в том городе жилища, они называются «блоки», лепятся друг к другу примерно так же. На много-много уровней, то есть этажей, вверх. И черт-те на какую площадь по ширине… На всем Гау-Гразе, Валар, не наберется столько жилищ, сколько блоков в средних размеров городе. А кроме них, там, собственно, ничего и нет. Ну, еще тоннели, то есть дороги, чтобы летать в капсуле, это такая повозка, из одного блока в другой. И сверху купол. Круглая такая крыша, как в жилище у нас в селении, помнишь?.. только на целый город сразу.

— С Небесным глазом?

— Почти. Он весь прозрачный, этот купол… и абсолютно герметичный. Непроницаемый.

— Почему?

— Они так живут. Взаперти. Боятся неба, свежего воздуха, моря, гор… Примерно раз в жизни им разрешают выползти из-под купола, но толку? — если все равно нельзя ни шагу ступить. Они делают вид, что боятся навредить экосистеме. А на самом деле — просто боятся.

— А как они живут?

— Очень так себе. Едят всякую гадость из комплектов, таких коробок с трубочками, носят почти одинаковую одежду, удобную, но совсем некрасивую. Все говорят на одном и том же языке. С детства слушаются ненастоящих людей, которые как будто живут на стене, хотя на самом деле их нет вообще. Малыши вроде нашей Юськи уже начинают учиться разным сложным и совершенно ненужным вещам. Учатся, учатся, учатся, потом, когда вырастают, идут работать… и никак не начнут жить. Там каждый точно знает, чем и когда он должен заниматься, и попробуй только выпади из социума… то есть перестань делать то, что должен. Сразу останешься совсем один. А они больше всего на свете боятся быть одни…

— Если они такие трусы, пап, то почему это не смешно?

— Хороший вопрос… Наверное, потому, что они очень сильные. Они не сомневаются, что живут правильно, и хотят, чтобы точно также жили все. Да, собственно, «все» уже и есть они. Из многих десятков стран, хороших и не очень, а главное, разных, осталось… Знаешь, Валар, я был знаком с одним человеком, настоящим ваном, его звали так же, как тебя. Он столько всего знал об этих древних странах! Но большинству нравится думать, что ничего другого, ничего разного никогда и не было. И одна-единственная страна, которая захотела сохранить свои собственные жилища, одежду, еду, языки, обычаи, свободу… Они не могут ей этого простить. Они не уничтожают ее только потому, что опять-таки боятся. Боятся показаться недостаточно гуманными… то есть добрыми. А победить — не могут. Много-много столетий…

— Пап…

— Что, Валар?

— Они — это глобалы, да?

Циновки ровными рядами пересекали площадь, делая ее похожей на виноградник. И действительно пестрели виноградом: крупным, золотисто-медовым, словно козьи глаза, и сизо-черным, с плотно сбитыми ягодками, как испуганные зрачки птенцов; раскидистыми розоватыми кистями и гроздьями изящных женских пальцев… Горы яблок, груш и хурмы, овощей, зелени и пряностей, а дальше сыр и кумыс, пироги и лепешки, и снова фрукты, и куски освежеванного мяса, над которыми вились стайки мух, как ни отгоняли их босоногие мальчишки, младшие сыновья торговок — сельских женщин в темных накидках… Серебряная монета стоит десять медных, беззвучно шевеля губами, повторяла Мильям, обеими руками держась за корзину. Не наоборот. Не перепутать…

Ни на одной из горожанок, расхаживавших по базару с горделиво вскинутыми головами, накидки не было. Чеканные серебряные обручи и затейливые шапочки, шитые бисером, инкрустированные гребни и газовые шарфы с золотой нитью, яркие ленты и бусы, причудливо вплетенные в косы. И качались в ушах подвески — на всем базаре не найти, наверное, двух одинаковых пар…

Женщины останавливались перед циновками, взвешивали в руках виноградные кисти, пробовали сыр, нюхали мясо и отчаянно торговались звонкой рассыпчатой дробью. Мильям проговорила про себя те несколько слов, которых, обещал Робни-ван, вполне должно хватить. Десять — дорого, давай три… Хорошо. Покупаю. Восемь — дорого, два с половиной…

Она издали присмотрела виноград того сорта, который выращивали в их селении. Крупный, прозрачный на просвет и такой сладкий, каким обычный виноград становится лишь после того, как его высушить на солнце. Юстаб и Валар обрадуются… Мильям решительно двинулась вперед, и пожилая торговка хищно раздула ноздри ей навстречу.

Какая— то юная горожаночка скользнула наперерез, мимолетно окатив Мильям презрительным взглядом. Подцепила тонким пальчиком виноградную гроздь. И дробно защебетала, кажется, еще до того, как услышала цену.

Может быть, она первая дочь в семье. Может быть, завтра Робни-ван…

Торговка азартно спорила с ней, уже не обращая на Мильям ни малейшего внимания.

Ну и пусть. На базаре много винограда.

Двигаясь мимо пестрых торговых рядов, Мильям почти неосознанно сдвинула со лба край накидки. Дальше ткань поползла по скользким волосам сама, открывая солнечному взору густые черные косы и звенящие серебряные подвески в ушах.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Знаете, я завидую Ингару.

Он готовил свою экспедицию тайно, конспиративно и совершенно спокойно. Без кучи начальников и начальничков, перед которыми надо отчитываться за каждый шаг, каждую справку и каждую единицу сметы. Без массы чиновников и чиновничков, уверенных, что день пропал зря, если они не напрограммировали кому-нибудь от души палок в скользилку. И людей он набирал себе сам: другой вопрос каких — но у него хотя бы имелась такая возможность!.. Завидую. Искренне.

Сегодняшний день начался в принципе вполне терпимо. С утра я традиционно посвязила в Департамент снабжения и потребовала поторопиться: не для того, естественно, чтоб они и вправду поторопились, а так, для поддержания ритма. Затем довела до ума вчерашний отчет и отослала генералу. Зашла в смету, сразу обнаружила свеженькую недостачу, скромную, но надо разобраться. Отправила коммуникативки Гиндеру и Славу (животные мастодонты из доисторической экосистемы — а что делать?!), назначила инструктаж на тринадцать ноль-ноль.

Взглянула на часы в углу персонала, вздохнула и вылезла из постели.

Для начала я собиралась слетать в Финансовый департамент и навести там шороху. Уже программировала капсулу, когда вспомнила, что справку от Ведомства внутриглобальных связей мне так и не подписали. Тамошняя Секретарша, кажется, уже занесла меня в каталог «пересвязите позже», а значит, придется к ним подлететь и пробиваться к соответствующему начальничку в реале. И поскорее, потому что без этой справки мне не выдадут выездную лицензию, без которой провисает справка в Экологическом ведомстве, и так далее.

Впрочем, с экологистами Винс обещал все устроить. Было б неплохо: говорят, они там немыслимые буквоеды. Правда, ужас как не хотелось бы хоть каким-то боком впутывать Винса…

Разумеется, он надеялся лететь со мной. До сих пор надеется. Наивный.

Я ввела на пульте маршрут (четыре вертикальные смены уровня — убиться со скользилки!), стартовала на пятой скорости и по привычке принялась пересчитывать блоки, мелькающие за капсульной стенкой. Когда-то это было довольно творческим занятием, за время полета средней длины выходило ознакомиться со всеми тенденциями в современном блок-дизайне; но теперь все они одинаково благородного никакого цвета. Считается, что таким образом мы усложняем задачу авторам дестрактов. На самом деле — чисто психологический ход, еще один из. Похоже, сейчас это главное направление деятельности ГБ, а с фантазией у нее всегда было не очень.

Есть подозрение, что скоро всех обяжут носить одинаковые бесцветные комбы и конусили. Чтоб никто не догадался. Но я к тому времени, хотелось бы верить, буду уже далеко.

— Изложите сущность вашего дела, — щебетнула Секретарша.

Я изложила.

— Какого числа вы присылали документы? В случае, если произошла служебная накладка, они сохраняются в архиве. Я уточню.

В ее голосе прозвучала жирная точка. Что, разумеется, не входило в мои планы.

— Не стоит беспокоиться. Все документы у меня с собой, вы можете скачать их для вашего шефа прямо сейчас. — Я достала цифродиск и поднесла к Секретаршиной панели. — Вы позволите?

— Конечно. — Она невероятно мило улыбнулась. — Но у господина Сирила сейчас важная встреча. Он ознакомится с вашим делом позже.

Насчет «позже» я могла бы высказываться долго и темпераментно. Может быть, и выскажусь, если повезет встретиться лицом к лицу с «господином Сирилом»… кстати, распространенная фамилия. Но тратить нервы на Секретаршу — показатель, что оные уже на пределе. Чего я себе позволить не могу.

Улыбнулась гораздо милее, чем на это способны какие бы то ни было личностные программы:

— Я подожду.

В конце концов, это не первый высокий кабинет, который мне приходилось брать в осаду. Практика показывает, что ближе к обеду, а иногда и раньше, нужный чиновник сам выскальзывает наружу, а дальше существует масса способов проведения маневра. С живыми людьми всегда легче. У них обычно есть слабые места.

А пока, чтобы не тратить времени, я лишний раз поругалась по связилке со снабженцами, потом припугнула Финансовый департамент своим сегодняшним визитом (если успею; но замысел заключался в том, что они подсуетятся и покроют недостачу), записалась на прием к генералу и под конец посвязила Дальке. Ее отвечалка привычно сообщила, что Далька занята, и возможно — любовью. Может быть, так оно и есть. Винс последнее время какой-то странный, квелый, будто подвисшая бродилка…

Интересно, когда у внутриглобалыциков обед? С часу, как у нас, или с двух? В любом случае ждать осталось немно…

Тут я вспомнила про мастодонтов. Черт!!!

— Вы уходите? — вежливо обрадовалась Секретарша.

Я ее обнадежила:

— Я вернусь.

* * *

Разумеется, они опоздали. Оба.

Гиндер появился первый. В составе экспедиции он числится младшим научным сотрудником, хотя на самом деле даже еще не лейтенант. Он из Департамента быстрого реагирования, но опыт нашего общения показывает, что эту снулую тушу вообще тяжело заставить на что-то отреагировать, а тем более быстро. У меня есть довольно мрачные предположения насчет его истинных обязанностей, но об этом лучше не думать.

Других все равно не дадут. Я пробовала подать на отвод — правда, не Гиндера, а Слава, — после чего генерал в личной беседе посетовал, что я оказалась не такой умненькой девочкой, как он думал, а потому экспедиция, наверное, будет свернута. Я срочно осознала свою ошибку. И теперь вот провожу инструктаж.

— Начнем, — сказала я. Мало ли, вдруг Слав угодил в дестракт, причем с летальным исходом, или врезался капсулой в стену тоннеля?.. хорошо бы. — Запускаю тестовую блиц-программу «Экосистема Южного Гауграза». Ты готов?

Гиндер гыгыкнул. Видимо, слово «готов» для него наполнено каким-то особенным смыслом. Как, впрочем, и многие другие слова, я давно заметила.

Гаугразские виртуалки, оказывается, очень красивые. Когда меня впервые до них допустили, я целыми днями торчала в инструкционном блоке. Даже странно, что их не продают для интерьеров и не вставляют в игрушки… хотя что тут странного. Для рядовых членов Глобального социума Гауграз — хищные зубцы гор на заднем плане стрелялки, и не больше.

Тестовая программа приближала то один, то другой компонент экосистемы, от несущих элементов вроде мысов и горных вершин — и до мелких деталей: минералов, растений, птиц… Испытуемый, то есть Гиндер, должен был по ходу выдавать их названия, не выбиваясь из ритма; из милосердия и реализма я поставила самую медленную, минус первую скорость. И все равно он ни фига не называл, только тупо хлопал длинными, как у барышни, ресницами, до ужаса неуместными на красной морде кирпичом.

Тест окончился. Гиндер ухитрился набрать четыре балла из тысячи двухсот возможных. Не представляю, каким образом; наверное, это чисто психологическая примочка.

— Ты не готовился, — устало сказала я.

Он, разумеется, снова гыгыкнул. Животное из доисторической экосистемы.

— Надевай шлем. Пройдем еще раз.

И тут вломился Слав.

Этот никогда не приходит по-человечески, только вламывается, пробивая скользилкой двери до того, как расходятся створки. И вообще, по сравнению со Славом, Гиндера вполне можно терпеть.

— Шлем! — рявкнула я прежде, чем Слав успел раскрыть рот. Если он его раскрывает, я не могу себе позволить ни проглотить услышанного (прощай, какой-никакой авторитет и человеческое достоинство), ни адекватно отреагировать (безобразная сцена как минимум минут на двадцать). — Режим глубокого психовключения. Живо! Оба!

Гиндер неплохо управляется короткими и понятными командами. Слав — не всегда. Но ничем другим на него все равно нельзя воздействовать.

— Щас, — лениво сообщил он, слезая со скользилки.

Начинается, тоскливо подумала я.

В форменном комбе Слав кажется длинным и щуплым задохликом. На самом деле — а у меня была не одна возможность лицезреть будущих членов экспедиции в натуральном и даже во внутреннем виде — он в гораздо лучшей физической форме, чем Гиндер, не говоря уже обо мне. Идеально пригнанный опорно-двигательный аппарат без грамма лишней клетчатки плюс бесперебойное функционирование всех систем организма, кроме разве что высшей нервно-мыслительной деятельности. Впрочем, не исключено, что он прикидывается. В Департаменте особого назначения тупых, кажется, бракуют.

— Повторный прогон обучалки, — скомандовала я. Гиндер включился сразу, без паузы, а Слав продолжал нагло пялиться на меня, не прикасаясь к шлему.

— Ты готов пройти тестовую программу? — осведомилась я.

Он пожал плечами:

— Валяй.

Нет, с Гиндером определенно легче. Он хотя бы предсказуем.

Я запустила блиц-тест на последней, пятой скорости. Снова заплескалось невероятно красивое море, волны разбивались веерами, ударяясь о подножие горы, похожей на животное лошадь из степной экосистемы (на Гаугразе они тоже есть, причем одомашненные). Крупные и мелкие детали приближались на долю секунды и снова прятались в буйном многоцветий экосистемы, а Слав называл их отрывисто и безошибочно, словно отстреливался из снайперского лучемета. Он выбил тысячу сто семьдесят очков. На пятой скорости. С ума сойти.

— Неплохо, — спокойно кивнула я. — Следующая тема — этнография. Это немного сложнее, постарайся сосредоточиться. Шлем!

Слав развернулся ко мне. До того медленно, что это вступало в жутковатое противоречие с его давешним прохождением блица. Пока он это делал, я несколько раз повторила себе, что он мой подчиненный, шестерка, младший, блин, научный сотрудник, а потому я его не боюсь. Не боюсь!…

Гиндеровская физиономия тупо шевелила губами в прорези психошлема. Строго говоря, мы со Славом были сейчас одни. И это не радовало.

— По-моему, на сегодня хватит, — проговорил он. — Или ты против? А, начальник?

Голос у него был абсолютно никакой, словно защитная окраска блоков. Если не считать странноватой интонации, подпущенной в слово «начальник». Слав шагнул в мою сторону — а может, в сторону своей скользилки, — и я внутренне сжалась, в то время как рациональная часть меня исходила последними словами в мой же адрес. Ну что, что он тебе сделает, этот щуплый мастодонт?! Прибьет или, может, изнасилует?.. Размечталась.

Если сейчас воспользоваться оставленной им лазейкой и начальственно отпустить его на все четыре стороны — то что, скажите, я буду делать с ним на Гаугразе?!

— Не валяй дурака, — сказала я ровно. — Надевай шлем и включайся. Кто ты, забыла, по званию?

— Старший лейтенант, — с коротким смешком отозвался Слав. И, отодвинув меня с дороги, словно подвисшую дверную створку, встал на скользилку.

И тут я клацнула пультом. Верхней красной кнопкой.

Той, которая в аварийном режиме отключает все программы в помещении. Если неожиданно, это впечатляет. Разом гаснут интерьерные мониторы потолка и стен, вырубаются персоналы и психовиртуалка вместе со шлемом, отключается атмосферой, скользилки застревают в покрытии, и даже дверь он теперь фиг откроет, разве что попробует вышибить лбом. Впрочем, суть маневра заключалась не в этом.

Стало очень тихо, и я произнесла почти шепотом:

— Так вот. Ты меня плохо знаешь, Слав. Я забью на экспедицию, на карьеру, вообще на ГБ — но ты никогда не будешь капитаном. Запомнил?

Ничего не ответил. Пожал плечами и обернулся к психовиртуалке. Я тоже.

Оба шлема валялись на полу, а Гиндер с обалделой после прерванного сеанса физиономией, изогнувшись буквой «зю», выделывал какие-то непонятные упражнения. Во всяком случае, до меня не сразу дошло, я успела машинально переглянуться со Славом и поймать на его губах презрительную усмешку.

Потом поняла. И тоже улыбнулась.

Гиндер надевал гермекомб.

В Ведомство внутриглобальных связей я вернулась уже совсем никакая. Но вернулась!.. Чтоб никто не сомневался. И, чтоб никто не сомневался, обнаружила, что до получения справки мне еще далеко, как до вершины Арс-Теллу (если кто не знает, это высшая точка горной системы Гауграза, Южный хребет, 7683 метра над уровнем моря). Секретарша улыбнулась мне, ни капли не удивившись. У нее, наверное, и нет настройки удивления.

Господин Сирил, оказывается, был весь день в высшей степени занят. Но если я подлечу завтра после обеда, то, возможно… Допустить, чтобы меня перебросили в каталог «приходите завтра», я, разумеется, не могла, тем более что у Секретарш некоторых версий эта опция закольцована навечно. Оставалось только снова брать высокий кабинет в осаду. Ненавижу!!!..

На всякий случай я предложила закачать мой пакет документов на шефский персонал прямо сейчас, ибо к концу рабочего дня хороший руководитель, конечно, уже справился со всеми запланированными на сегодня делами. Трюк детский, но на Секретаршах старых поколений обычно срабатывает. Но у господина Сирила, увы, стояла версия поновее. Она лишь улыбнулась и еще раз вежливо попросила меня оставить пакет, а самой убираться подальше.

Я опустилась на мобильную скамью. Посвязила снабженцам. Потом финансистам. Потом Дальке.

— Опять толчешься в приемной, — констатировала она. Видимо, засекла за моей головой кусочек офисного монитора. Далька вообще ужас какая догадливая…

Сегодня это нагружало. И с чего это мне вздумалось ей связить?..

И в тот момент, когда я начала думать, как бы поскорее и грамотнее выйти из разговора, дверные створки высокого кабинета разъехались. Я отключила связилку на Далькином полуслове и привычно сделала стойку.

Шагнула чиновничку наперерез…

Это был Марис.

— Понемногу, — улыбнулся он. — А ты?

— Более-менее.

Марис отпустил элегантную бородку и терпимое брюшко. А так — почти не изменился. Если не считать стремительного карьерного роста, но на этот счет у меня никогда не было сомнений.

Буфет у них в Ведомстве был ничего. Изысканный интерьер, приятная музычка и ароматик и к тому же натурпродукты. Правда, Марис взял только по чашке кофе: его щедрость всегда держалась в разумных пределах. Зато кофе, судя по запаху, был хороший. Раз в жизни можно.

— «Господин Сирил», — усмехнулась я. — Я думала, однофамилец.

— А я тебя недавно вспоминал.

— По какому поводу?

Он насупил брови — смешно, как когда-то. Взмахнул модной прической.

— Не помню.

Можно было предположить, что он таки читал мои документы. А подписать забыл: дела. Отложил и забыл вообще, для чиновника его ранга это нормально. Экспедицией на Гауграз больше, экспедицией на Гауграз меньше… И какая-то Юста Калан. Может быть, однофамилица.

— Ты женат? — спросила я.

— Да, — без особого энтузиазма отозвался Марис.

— И ребенок есть?

— Сын. Сейчас покажу. — Он отцепил с пояса связилку. Последняя модель, диагональ ноль восемь, много я там рассмотрю.

Мы расстались с Марисом аккуратно. Тогда, после дестракта, он понавещал меня в больнице, пока мама Винса не организовала мне перевод в закрытую ведомственную клинику. Потом, когда меня подлатали, психореабилитировали и выпустили на свободу, мы еще пару раз ходили на сюрр и какие-то вечеринки, а приезжать ко мне домой Марис к тому времени уже отвык. И потихонечку разошлись, как две скользилки в коридоре. Без конкретной инициативы с чьей-то стороны: согласитесь, удобно.

О том, что у меня с тех пор никого не было (неженатый Ник не в счет), Марису знать не обязательно, правда?

Я честно посмотрела на микроскопический кружочек с глазами и сказала:

— Похож.

Марис мило улыбнулся. Точь-в-точь его Секретарша.

— А ты сейчас где, Юся?

Я оценила его деликатность:

— В ГБ. Департамент эмпирических исследований.

Очень старалась, чтобы прозвучало солидно. Как будто я возглавляю этот самый департамент. А что, дедушке генерал-полковнику Мееру давно пора на пенсию, а мне, когда я вернусь из экспедиции, обещали старшего научного, это уже где-то между капитаном и майором. Останутся сущие пустяки.

Н-да. Похвастаться перед Марисом карьерой получалось еще хуже, нежели счастьем в личной жизни. А ведь я на три года его старше.

— В ГБ? — переспросил Марис. — Как интересно.

Судя по интонации, ему совершенно не было интересно. Даже слегка шокировать его у меня и то не вышло.

Марисовы пальцы изящно держались за ручку кофейной чашки. Все такие же белые и тонкие, с пружинистыми подушечками, самая эротичная часть его тела. Я попыталась посмотреть на них совершенно отстраненно и равнодушно и в принципе достигла успеха. Хоть в чем-то могу быть собой довольна.

— Ты хотела что-то у меня подписать?

Оказывается, он уже допил кофе. Я свой едва успела пригубить; впрочем, оно и к лучшему, перед вылетом в экспедицию мне предстоит несколько медосмотров. Генерал намекнул, что с этим проблем не будет, но генеральские намеки никогда не следует понимать буквально. Отодвинула чашку:

— Мне справка нужна. Выдашь или завтра прийти?

Он рассмеялся:

— Можно и сегодня. Только придется пройти в кабинет, все бланки в рабочем персонале.

Я встала и с готовностью ступила на скользилку.

В приемной было темно, только слегка мерцали в эконом-режиме интерьерные мониторы. Ни Секретарши, ни Постовых. Марис запросто открыл дверь кодовым ключом. Ну и порядки у них во Внутриглобальном…

— Как у вас тут все просто, — сказала я. — Приводишь чужого человека без единой проверки… Не боитесь?.. В наше-то время?

— У нас мирное ведомство, — отозвался Марис. — Кому мы нужны, Юся? Заходи.

Он не стал включать свет. Активизировал персонал, и мерцание монитора очертило внутренность кабинета: стол, два стационарных кресла, одно мобильное в углу, цифродисковый шкаф, этажерка с ароматиком, длинная кушетка у стены. Ничего, уютно. Когда мне удастся добиться от старика Меера отдельного кабинета, обставлю его примерно так же. Единственное, что до экспедиции я ни черта не добьюсь, а после… то, что будет после, меня ни капли не волнует.

Марис копался в персонале, перегнувшись через спинку кресла. Что он там тормозит? Неужели эта дура Секретарша даже не сбросила ему мой пакет?

— Возьми с цифродиска, — посоветовала я.

И тут из ниоткуда послышалось знакомое:

— Угроза дестракта.

В который раз я оценила мудрость нашей ГБ. С момента запуска проекта прошло всего ничего — а уже относишься к дестрактной тревоге абсолютно спокойно, с легкой досадой. Не успеваешь ни удивиться, ни испугаться, ни осмыслить; гермекомб сам собой натягивается на тело, словно кожа пресмыкающегося змеи, какие водятся почти во всех экосистемах и на Гаугразе тоже есть…

Я успела раньше, чем Марис, он же намного выше ростом. Смотреть со стороны, как человек облачается в гермекомб, довольно забавно: сегодня я уже имела возможность в этом убедиться на живом примере Гиндера. У Мариса, конечно, выходило гораздо элегантнее, чем у мастодонта, — и все равно уголки моих губ неудержимо поехали в стороны, натягивая прозрачный гермепластик.

Пока до меня не дошло: что-то не так.

Залипка на его плече на мгновение взялась как полагается — а потом медленно, словно губы в улыбке, разошлась по шву. Затем еще раз. Марис надавил на нее обеими руками, а его глаза на голом, незащищенном лице стали большими, испуганными и капризными, как всегда бывало, если вдруг происходило что-то не то, чего он ожидал и хотел…

Я метнулась к нему.

Я уже верила, что дестракт настоящий, что вот сейчас посыплются темные мониторы на стенах и на внешних стенах тоже, и воздух со свистом улетучится в вакуум, а Марис…

Марис!!!

Кажется, я кричала, пытаясь добиться от него, где у них лежат аварийные гермекомбы — это же учреждение, тут не может не быть аварийных!.. — и набросила ему на голову шлемо-капюшон, отчаянно стягивая вместе расходившиеся все шире края залипки; а потом наконец решилась, рванула за нить, и мой гермекомб прозрачной струйкой упал к ногам, но было все равно не успеть, не успеть…

Марис первый понял, что критическое время уже прошло. А мы по-прежнему живы.

Я поняла это секундой позже и успела нервно рассмеяться — тоже мне одна в курсе всех секретных технологий ГБ! — когда заметила, что невесть каким образом оказалась возле кушетки у стены. И устояла б на ногах, если б их не спутывал так вовремя сброшенный гермекомб… кстати, обычного комба на мне тоже оставалось самое чуть-чуть…

А пальцы у Мариса и вправду были точно такие же. И я, пожалуй, погорячилась, утверждая, будто меня это ничуть не волнует.

Надо почаще устраивать себе сексуальные приключения. Это поднимает тонус.

После справки от Внутриглобального ведомства (хорошо хоть, я не настолько разомлела, чтоб не вспомнить про нее и не подсунуть Марису цифродиск) бюрократическая волокита понеслась вперед, словно скользилка на седьмой скорости. Оно, конечно, и Винс постарался, ему отдельное спасибо.

Короче, через неделю полный комплект документов был у меня на руках. Более того, снабженцы наконец зашевелились и завезли для экспедиции вместители, оборудование, комплекты и все прочее. Причем почти удалось уложиться в смету; недостача оказалась такая мизерная, что дедушка Меер покрыл ее не глядя, а я обошлась без крови финансистов. Гиндер и Слав теперь ходили у меня по струнке, как передовой отряд в стрелялке, и ориентировались в этносах и экосистемах Гауграза так лихо, словно провели там лучшие годы жизни.

Приближался день «икс». Неотвратимо, как гебейная дестрактная тревога.

Я выкопала в старом семейном каталоге цифроснимок Роба и пропустила через программу индивидуального старения, скачанную по блату в Департаменте розыска. А потом очень долго и с очень смешанными чувствами смотрела в глаза незнакомого мужчины с тяжелыми веками и жесткими складками от крыльев носа до узких губ и ниже, к чуть оплывшему квадратному подбородку. Я запомню. У меня хорошая память на лица.

Потом начались финальные, прогоны и тестирования. Перед комиссией из чинов не ниже полковника я проделывала примерно то же, что мои мастодонты во время инструктажа, только без подготовки. Получалось неплохо, как говорил по секрету мой любимый генерал, когда у него выдавался свободный час почтить это безобразие своим присутствием. И я проникалась к нему все большей любовью — по мере того, как уверялась, что экспедиция действительно состоится. И даже обещала самой себе заняться там между делом и «гаугразским следом». Все-таки дестрактные тревоги — утомительная вещь.

Марис за все время так и не посвязил, хоть мы и обменялись кодами. Ни разу.

Я тоже ему не связила.

— Привет.

— Ничего себе.

Сегодня был последний день перед вылетом, и я никого не ждала. Тем более что накануне Далька с Винсом просидели у меня часа четыре, попивая энергик и перебирая общие воспоминания детства, и я была уверена, что мероприятие «дружеские проводы» можно считать выполненным и удаленным из каталога. Завтра с утра предстоит еще медосмотр, а я их по-настоящему боюсь. Надо бы пораньше лечь, то есть хотя бы через полчаса, а тут…

— Я хотел поговорить, Юсь. Мало ли… вдруг…

Он замялся; действительно, не может же он ляпнуть мне в лицо, что сомневается, вернусь ли я оттуда. И это меня всерьез разозлило.

— Вчера не наговорились? Меня уже здесь нет. Я на Гаугразе!

— Не выдумывай. У меня же твой маячок.

Когда Винс шутит, его еще можно терпеть. К тому же правда черт знает, когда мы увидимся в следующий раз. Я вздохнула и подтолкнула к нему гостевую скользилку:

— Поехали.

Моя комната со слепыми мониторами, проаннигилированная до основания, не считая постели (ее я отложила на завтра: почему бы не поспать последний раз с комфортом, в несколько слоев?), произвела на Винса сильное впечатление. Вчера здесь было довольно уютно, я старалась. Даже закачала на одну стену детскую виртуалку, очень прикольную, — но детей Далька и Винс с собой не взяли, бросили дома на Воспитальку. А жаль.

— Падай. — Я указала Винсу на кровать. — Только давай по-быстрому, мне завтра рано вставать.

Получилось двусмысленно, и я нервно хихикнула. Винс тоже улыбнулся в усы. Осторожно опустился на край постели, сразу утонув в ней по пояс, будто в ванне, запущенной в водно-мыльном режиме.

— Юсь…

Я присела рядом. И вдруг подумала, что он совершенно не изменился за последние пятнадцать лет. Ну, вырос, возмужал, отпустил усы, женился и завел детей. А так — тот же самый конопатый Винс, которому я когда-то отчаянно завидовала, что Ингар берет его в экспедицию. Только сейчас роли переменились: он завидует мне. Но ни тогда, ни теперь у него не хватило бы пороху и куражу, чтобы подменить собой содержимое какого-нибудь вместителя.

Впрочем, когда имеешь дело с ГБ, это и невозможно. Чисто технически.

— Как ты будешь его искать? — спросил Винс.

Я пожала плечами:

— Обыкновенно. Это вполне согласуется с моей официальной концепцией. На Гаугразе приемлемы только консервативные методы работы. Перемещаемся по селениям, общаемся, задаем вопросы… Он не такой уж большой, этот Гауграз. А Роб — не может не выделяться, особенно там. Я думаю, выйти на него будет даже легче, чем на… ну, «гаугразский след».

— А потом?

Я поняла. Но все-таки переспросила:

— Что потом?

Винс заерзал, стряхивая на пол постельные хлопья. Молчал достаточно долго, чтоб я успела заранее просчитать его ответ, и наконец выдал почти слово в слово:

— Если он жив… если ты его найдешь… Не думай, лично я не сомневаюсь, что так оно и будет, — но, Юста, он ведь жил там пятнадцать лет! Думаешь, он захочет вернуться?

Я бросила кратко, почти без гласных:

— Его дело.

— И что тогда?

Его глаза, такие же растерянные и умоляющие, как пятнадцать лет назад, только с легкими морщинками в уголках. Я вздохнула. Все-таки хорошо, что Винс есть. Ему можно сказать. Выговорить наконец вслух то, что давно торчит в подсознании, подтачивая изнутри нервы и разум, будто вирус в безупречной Секретарше…

— Не знаю, Винс… Сориентируюсь по обстоятельствам. Может быть, останусь там.

Вот так. Ничего особенного.

Он кивнул. Так, словно тоже давно уже знал мой ответ.

— Я еще одно хотел спросить. Если с тобой… с экспедицией что-нибудь случится, как они будут реагировать? Ваши гебейщики? У них проработан какой-то вариант?

После того, как было высказано самое главное, я, почувствовала себя легкой и подвижной, как в полетной виртуалке, вскочила, взметнув целый рой мелких хлопьев, похожих на порошу в зимней экосистеме, рассмеялась, взъерошила белые Винсовы волосы:

— Это секретная информация. Может, ты гаугразский шпион?

Винс глядел на меня серьезно и грустно, и до меня сразу дошло, что мое внезапное веселье — просто неадекватная нервная реакция, и вообще пора ложиться, если я не хочу, чтобы меня завернули завтра на медосмотре прямо при входе в капсулу. А ответить на его вопрос — запросто. Проект с экспедицией с самого начала проходит под сверхсекретным грифом, вот только о нем почему-то известно несметному количеству чиновников и чиновничков вроде моего (теперь уж точно бывшего) любовника Мариса. Так что я — далеко не единственный источник стабильной утечки информации. У нас в ГБ привыкли.

— Если что, я активизирую аварийный чип на маячке. И за нами тут же высылают сверхскоростную капсулу. Все продумано, не переживай.

Винс кивнул:

— На маячке? Хорошо.

Не хватало еще, чтобы он, если что, бросился меня спасать.

— Сигнал на внецифровых частотах, — срочно пояснила я. — Его могут засечь только в Департаменте быстрого реагирования.

— А-а.

Некоторое время мы сидели молча. Винс явно собирался с силами, чтобы встать и попрощаться, и я ему не мешала. Хотя, наверное, стоило бы помочь… знать бы, как именно. Было бы неплохо, если б Далька сейчас посвязила, но она, видимо, опять занята. И ей совершенно неинтересно, где любимый муж пропадает по вечерам.

— Ты такая красивая, — вдруг сказал Винс.

— Да уж.

Черные косы, которые мне нарастили пару дней назад, кончались где-то на уровне колен, болтались по сторонам и, по правде говоря, сильно мешали жить. Я смутно представляла себе, как их расчесывать — каждый день!!! — и заплетать без зеркала с круговым обзором. А к линзам уже привыкла. Хоть никогда раньше их и не носила, мои глаза всегда меня устраивали — и по цвету, и как зрительный прибор.

А видок у меня получился еще тот. Дикая гаугразка из дешевого цифрофильма. Далька вчера с порога начала смеяться и хохотала без перерыва минут двадцать. И Винс, кстати, тоже улыбался из-за ее плеча.

Сейчас он смотрел на меня…

Мне не нравилось, как он на меня смотрел.

— Слушай, я правда устала, — выговорила я, опустив глаза. — Привет Дальке, детей за меня почмокай. Счастливо!

Винс послушно встал на скользилку. Но еще долго не мог заставить себя вот так просто взять и уйти.

* * *

Гиндер был серьезен, как мастодонт перед прыжком в высоту.

Слав — возбужден, нервно развязен и все время пытался хохмить.

Обоих было ну совершенно не узнать в гаугразских национальных костюмах. Вернее, их имитации из высокотехнологичных сверхпрочных и сверхлегких материалов; а жаль. Роб когда-то рассказывал, что бурка-артефакт из шкуры животного овцы весит не меньше десятка килограммов. В самый раз для моих мастодонтов.

А генерал выглядел точно так же, как всегда. Само собой: ему-то не предстояло никуда лететь. Вообще-то я очень надеялась, что он не придет. Никогда не знаешь, чего от него ожидать, такого интеллигентного и голубоглазого. По большому счету, идея экспедиции была его, а не моей интеллектуальной собственностью. И он вполне способен в любой момент сказать: «Всем спасибо, все свободны. Вы умненькая девочка, Юста Калан, я убедился. Что и требовалось».

Я успокоила себя тем, что если такая догадка пришла мне в голову, значит, она неправильна. Мне ни в жизнь его не переиграть. Не просчитать заранее, что именно он задумал.

Слав дернул меня за косу. Очень смешно!

За двойной стеной медблока и шлюза стояла капсула. Массивная, абсолютно непрозрачная, похожая на ту, в которой мы с родителями когда-то летали на море. Даже не верилось, что в полете эта махина развивает сверхсветовую скорость, становясь невидимой, а при торможении переходит с той же целью в режим отражения всех лучей спектра. Гауграз не должен заметить нашего прибытия.

— Как настроение? — спросил генерал.

— Как у целки в блок-свидалке, — брякнул Слав. На ухо Гиндеру, разумеется, но в полной тишине это прозвучало как вполне самодостаточный ответ — в обход всей мыслимой субординации.

Генерал чуть сузил голубые глаза. То, что осталось от Слава, тонким слоем растеклось по скользильному покрытию. Гиндер кашлянул.

— Команда нервничает, — со смешком сказала я. — Это пройдет.

— Надеюсь.

Генерал медлил, и я тоже была вынуждена молчать. Он собирается обратиться к нам с напутственным словом? Или хочет послушать, как это сделаю я?

Пауза удобно, по-гебейному, повисла в воздухе.

Гиндер снова кашлянул. Не простудился бы, что ли. Если его сейчас отбракует медицинская программа, что я буду делать?!.

— Надеюсь, что отклонения в работе нервной системы вашей команды в пределах допустимого, Юста Калан, — наконец отчеканил генерал. — Пусть младшие научные сотрудники проходят на медосмотр.

— На медосмотр! — с облегчением скомандовала я.

Гиндер пошел первым и оставался в медицинском блоке ровно тридцать секунд. Затем его туша с черными крыльями бурки появилась с той стороны, перед самой шлюзовой стеной. Здоровый, мастодонт, напрасно я переживала.

Слав направился следом. Напоследок явно хотел схохмить, но вовремя и разумно передумал.

— Страшно? — негромко спросил генерал.

Я чуть было не вздрогнула. И ответила с большим вызовом, чем следовало:

— Нет!

— Ладно, Юста, — улыбнулся он. — Передавайте привет Робни Калану.

Конечно, я как миленькая позволила застать себя врасплох. Замерла с вытаращенными глазами и, кажется, полуоткрытым ртом.

— В свое время я довольно пристально наблюдал за его деятельностью. — В генеральских глазах прыгали смешливые чертики. — И, надо сказать, с большой симпатией. Я тоже надеюсь, что он жив.

Я положила руку на пояс. Прижала с силой, чтобы почувствовать, как он врезается в тело под одеждой — серебряный артефакт с острым крючком и жесткими краями. Подвески у меня в ушах несравнимо легче, и крепятся они специальными залипками… Я не могла не взять его с собой. Может быть, именно этим себя и выдала. Хотя какое это теперь имеет значение?

Не нашла ничего лучшего, чем сдавленно буркнуть:

— Хорошо, передам.

Сердце колотилось быстро-быстро, и чуть медленнее, и опять с сумасшедшей скоростью. Кривая на медицинском мониторе была похожа на сейсмограмму какой-нибудь проблемной экосистемы. Меня отбракуют, это точно. Разве только генерал озаботился подкорректировать настройки, до сих пор ведь ни на одном медосмотре программы в упор не замечали шрамов от моих микроинфарктов…

Что мне теперь делать?! Получается, ГБ следила за Робом еще тогда, когда он выходил на Гауграз за артефактами или проводником авантюристов разного пошиба. Я могла бы догадаться. И могла бы сообразить, что пятнадцать лет — не срок для гебейных архивов.

Но сейчас никто не знает, где он. Гауграз — единственное место на планете, где человек может скрыться от Глобального социума. Раствориться, исчезнуть. Стать свободным.

Если у него нет ДНК-маячка. У меня — есть. Я найду Роба и автоматически выведу на него своих старших по званию коллег. Меня, наверное, тоже за это повысят… ну и за «гаугразский след», разумеется. Ведь экспедиция с самого начала преследовала двойную цель. Только я в беспросветнейшей дурости считала, что одна об этом знаю.

А без меня? Без меня — они сумеют его найти?!

Наверное, да. Если приложат достаточные усилия; до сих пор у них просто не доходили руки, у ГБ масса других проблем, поважнее пропавшего черт-те когда асоциального элемента. Я со своей энергией и бурной деятельностью пришлась очень кстати. Но если проект уже разработан, смета истрачена и капсула стоит в шлюзе в готовности номер ноль — разве трудно заменить кем-нибудь другим какую-то стажершу Юсту Калан?

Медицинская программа сообщила, что намерена произвести более тщательный анализ моего гормонального фона. С чего бы это вдруг? Я кивнула, и миниатюрные датчики скользнули под одежду. Смешную и неудобную, но невероятно стильную (есть такое доглобальное понятие) одежду гаугразской женщины…

А если не искать его? Добросовестно разрабатывать в полевых условиях актуальную тему «гаугразского следа» в дестрактах, ни на шаг не отступая от утвержденной в верхах концепции. Вряд ли это будет легко и быстро; скорее всего экспедицию придется продлевать, и на большой срок. Если постараться, тщательно дозируя передаваемую наверх информацию, можно повести дело так, что его не сможет продолжить никто, кроме меня. И когда-нибудь потом, усыпив, насколько возможно, их бдительность…

Почему Роб не научил меня, как блокировать маячок?!

Ингар Валар говорил когда-то, что нельзя строить жизнь только на том, чтобы доказать всему миру свое право на свободу. Но мой брат считал, что можно. Наверное, он и теперь так считает… Так зачем же я?..

Как сложно… И было сложно всегда. Только я сознательно все упрощала.

А сейчас у меня нет времени как следует подумать.

Или?

…Я долго не могла вникнуть в смысл надписи на мониторе. И когда Медсестра озвучила ее приятным голосом — тоже не смогла. В голову лезла какая-то несусветная, давно позабытая ерунда. Девяносто девять и девять в периоде процентов на фоне деловых камасутровских парочек…

Шестнадцать суток. В общем, да. Конечно, шестнадцать…

В медицинский блок влетел генерал, и я вздрогнула; хотя, разумеется, если что не так, результаты наверняка сразу идут на его мобильный персонал. Да уж, кое-что не так. В самом деле.

В голубых глазах возмущение мешалось со смехом, и эта смесь явно была готова взорваться. Генерал дернул меня за руку, стряхивая на пол датчики, и на буксире вытащил из медблока — естественно, не в сторону шлюза и капсулы.

— Ну ты даешь, гаугразская девушка. — Его голос тоже вибрировал взрывоопасной смесью. — Перед самой экспедицией! Ну ты и…

Возможно, он выругался, а может, и пошутил. Использованная при этом лексика была мне совершенно незнакома.

Потом остановился и сказал уже спокойнее:

— Ладно. Твоей команде чего-нибудь соврем. Начальству тоже. Дату перенесем, не проблема. За три дня справишься?

Я кивнула.

Постели намело — целую гору. Целую снежную вершину пика Арс-Теллу, 7683 метра над уровнем моря. Только там, наверное, гораздо холоднее… впрочем, я мерзла и здесь. И зябко зарывалась поглубже в белые хлопья.

Хотелось посвязить. Маме. Или Дальке. Или Марису… хотя нет, ему — ни за что. Да и никому нельзя сейчас связить. Некоторые решения допустимо принимать только самой. Без малейшего совещательного голоса извне.

И надо было думать, анализировать, сопоставлять, взвешивать «за» и «против». А я только мерзла — и все. И ни единой связной мысли.

А потом начала потихоньку согреваться.

И вдруг само собой, без участия мыслительной деятельности, пришло понимание: все ведь совсем не так. Даже наоборот. Абсолютно ничего не нужно решать — впервые за последние пятнадцать лет. Еще пару минут я сидела неподвижно, придавленная несколькими слоями постели и этим совершенно новым ощущением. Все уже решено. Все известно на несколько месяцев — даже лет — наперед, пусть не в мелочах, но зато в самом главном. Можно расслабиться и просто ждать.

Тепло. Очень тепло…

Я встала, разворошив жаркий сугроб, подошла к зеркалу. Включила опцию «в профиль» и прогнулась в пояснице. Рассмеялась.

А черные косы до колен в сочетании с родными зелеными глазами без линз и вправду выглядели супер. Может быть, так и оставить?

Вот над этим и подумаем. Взвесим, черт возьми, «за» и «против».

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

«Редкостная стерва. Переспала со всеми, с кем нужно для пользы дела, даже с Самим».

«Ни фига себе!».

«Точно-точно. Не первый год с ней работаю. Чтоб ты знал, ей уже скоро сороковник — неплохо сохранилась, скажи? Если ты не в ее вкусе, проглотит и выплюнет, что осталось. Если в ее — еще хуже… Кстати, говорят, у вас на днях жуткий разгон был, правда?».

«Ты это о чем? Когда передатчицу взяли?».

«Ага. Каланиха всегда бесится, если не ей первой. Особенно после того, как ту чернопузую уморили ребята из Внешнего, помнишь? Так что вам еще повезло. Она же сама бывшая гебейщица, ты в курсе?».

«Ну, это все знают. А про Самого — правда?».

«Ха! А ты думал, кто ее двигает? Остальные у нее карманные, на посылках: и экологист этот, и гебейщик из Особого назначения, и наш общий друг Марис Сирил…».

«Что, и он тоже?».

«Ну, это старая песня. Они чуть ли не в соцгруппу вместе ходили… Да, я слышал, у вас в ведомстве вакансия освобождается, так хотел у тебя разузнать. Понимаешь, есть одна цыпочка с амбициями, и не дура, между прочим…».

Стало неинтересно, и я отключилась с линии. Что может быть глупее и нерациональнее, чем просмотр приватной коммуникации подчиненных? Но тонизирует, честное слово. Иногда мне кажется, будто я уже подсела на это милое развлечение, как Слав — на гаугразский чай. И не возьмусь утверждать, что лучше.

Но пора заняться делом. Я загрузила на стену Секретаршу и стребовала с нее сегодняшнее расписание. Аппаратное совещание — это раз. Встречу с главой Ведомства торговых связей со спокойной совестью перенесем на завтра, подождет. Открытую конференцию гебейной верхушки можно вообще продинамить: в ГБ ничего по-настоящему важного на открытые мероприятия не выносится. Насчет приглашения в новый элитарный сюрр-клуб еще подумаем, до вечера далеко. А вот годовщина Любецкого дестракта — от нее не отвертишься. Более того, придется подготовить приличествующую краткую речь… от которой никому не станет легче.

И еще передатчица. Ее нужно допросить прямо сейчас.

Во всяком случае, попытаться.

— Загрузи Спичрайтера, пусть напишет по Любецкой трагедии, три минуты с паузами. И прикажи этим бездельникам в отделе доставить девушку. Только предварительно договорись сама, хорошо?

— Да, госпожа Калан.

Секретарша улыбнулась и исчезла.

С личностными программами гораздо легче, чем с людьми. На них можно положиться, со спокойной душой забыть об отданных распоряжениях: все будет сделано, причем именно так, как ты сформулируешь. Я бы с удовольствием укомплектовала ведомство одними Секретаршами, Клерками и Сопровождающими. Жаль, что это противоречит законам Глобального социума как ущемление прав человека.

Разумеется, они еще минут десять грузились на коммуникативной линии, на этот раз на тему Глобального чемпионата по вирт-болу. Потом один соизволил, хоть приятель из соседнего отдела и уговаривал его не суетиться почем зря. Другой вяло — я, конечно, не включала режима наблюдения, но и без того понятно, что не на седьмой скорости, — присоединился к напарнику. По инструкции № 513 передатчицу должны сопровождать как минимум двое. Людей. Полагаться на Сопровождающих с ними, увы, нельзя.

Я включила в стене зеркальный режим. Анфас, профиль, полный рост. Этот недоумок из отдела был прав: я неплохо сохранилась. Прическа и конусиль в порядке. Можно отключать зеркало; на все про все пятнадцать секунд.

Но обойтись без этого ритуала я не могу. Перед ними нельзя выглядеть старой скользилкой. Нельзя психологически проигрывать им ни на мгновение; а тяжело. Они все такие юные, такие невероятные красавицы…

Какой же надо быть сволочью, чтобы использовать их!…

— …величайшей трагедии в истории Глобального социума. Все мы помним, каким потрясением для каждого из нас ровно год назад стала весть о тотальной разгерметизации и разрушении города Любецка, повлекших за собой многочисленные человеческие жертвы. Имя этого маленького городка, население которого не достигало и трех миллионов, стало синонимом ужаса и горя — и в то же время залогом стойкости Глобального социума, его готовности противостоять любым несчастьям. Если наши враги думали, будто одного этого жеста варварства и цинизма достаточно, чтобы мы сдались, сломались, пошли на унизительные переговоры, которые нам предлагают в столь же циничной, извращенной форме, то они ошибались! Глобальный социум был и остается непримирим…

И как таких идиотов допускают до цифрофона? Траурный митинг по случаю годовщины Любецкого дестракта проходил в Блоке Глобальных событий с участием первых лиц и транслировался по всем ведущим информалкам. Лично я с самого начала, еще на этапе утверждения программы, не понимала, зачем столько шуму и пыли. Хотя родственникам погибших, наверное, приятно… может быть.

Я потихоньку выходила из блаженного состояния, куда была ввергнута конфиденциальным сообщением Модератора о том, что в программе произошли изменения и моей речи там уже нет. Разумеется, я тут же по возможности расслабилась (за трагическим выражением лица все-таки приходилось следить); передатчица оставила от меня выжатый комплект с мятой трубочкой. И только теперь до сознания постепенно начала доходить, мягко говоря, нелогичность этих самых изменений.

Да, я не самое первое лицо в Глобальном социуме. Мои амбиции не настолько болезненны, чтобы ненавязчивое напоминание об этом могло меня задеть. Но в данном контексте глава Ведомства проблем Гауграза — эксперт, узкий специалист, черт возьми!.. До сих пор мне не удавалось открутиться ни от одного Всеглобального заседалова или мероприятия по Любецку, не говоря уже о городских и региональных. Странно все это. Что-то сдохло в лесной экосистеме.

Кое-что изменилось. И не только программа нынешней трагической тягомотины.

Заставила себя собраться. Для эйфории не время и не место.

На трибуне и мониторах был уже другой оратор. В штатском. Впрочем, одни его мастерские паузы с успехом заменяли мундиркомб; полковник, не ниже, прикинула я. И выглядел далеко не таким дураком, как предыдущий.

— …конкретных действий. Возможно, потребуется даже некоторый пересмотр экологической политики Глобального социума. Когда речь идет о безопасности и жизни людей, наших сограждан, было бы неразумно держаться за старые приоритеты и концепции, разработанные в совершенно других условиях. Думаю, со мной согласятся все присутствующие, и зрители информ-каналов тоже: ни одна уникальная экосистема не стоит…

За ним выступала худенькая дамочка из Ведомства культуры; тоже интересно, их вообще редко куда приглашают. Говорила она скомканно и невнятно, и единственное, что я смогла выделить в осадок из ее речи, так это то, что культура традиционных обществ, остановившихся на доглобальном уровне развития, особого интереса для сокровищницы Глобального социума не представляет. И, разумеется, не имеет никаких перспектив для развития.

Далее в программе имелся еще один полковник, на этот раз при полном параде, не гебейщик, а военный. Этот рубил короткими понятными фразами: без ораторских изысков, но с четкими смысловыми посылками. «Глобальный социум устал от затяжной войны», «ежегодно на границе гибнет до десятка и более солдат», «стратегия обороны подрывает боевой дух» и так далее. Впрочем, военные всегда несут нечто подобное. Другое дело, что им редко дают высказываться на таком уровне, как сегодня, тем более с ретрансляцией на весь Глобальный социум. И никогда не воспринимают всерьез.

Странно. Более чем странно.

Сохраняя трагическое выражение лица, я достала ведомственную связилку и подключилась на коммуникативную линию Модератора. С готовностью (видимо, не я первая) он сообщил, что до конца официальной части еще тринадцать минут, после чего по программе идет фуршет и сюрр-концерт с участием…

Я перебила его на самом интересном месте:

— Кто там остался из ораторов?

Сейчас узнаю, насколько я права.

— Господин Цинус, глава Ведомства глобальной экономики, и госпожа Ротано, Ведомство проблем Га…

Так я и думала.

— Спасибо. Внесите изменение в программу. От нашего ведомства я выступлю сама.

— Но, госпожа Калан…

Модераторы — зловредная программа. У них имеются настройки принятия экстренных решений, что позволяет им запросто спорить с людьми, причем независимо от социального статуса последних. Но тут он ничего не может поделать. В программе стоит выступление человека от Гаугразских проблем, и само собой разумеется, что на митинге такого уровня эта честь предоставляется главе ведомства, то есть мне. Кто-либо другой — только с моего ведома и согласия. И до сих пор все у них прокатилось гладко: в известность меня поставили, а за согласие сошло мое блаженное молчание. Молодцы!

Ротанша, ничего себе. Даже не первый зам. Интересно, какую речь они ей наваяли?

— Я передумала. Внесите изменение.

— Хорошо, госпожа Калан.

О чем говорил Цинус, я в упор не слышала. Жалко, он-то как раз умный мужик и наверняка формулировал убедительно; что именно — можно догадаться. Но мне надо было срочно обдумать собственную речь. Мероприятие оказалось далеко не таким формальным, как я надеялась, одобряя «рыбу» от Спичрайтера; придется экспромтом. Не люблю. Но иначе никак нельзя.

Годовщина Любецкой трагедии. Сволочи!

— Юста Калан, глава Ведомства проблем Гауграза.

— Спасибо. — Я перевела дыхание; надеюсь, незаметно. — Мое выступление последнее в программе, и я понимаю, что все утомлены, все хотят фуршета и сюрр-концерта. Я сама устала. Я давно не вижу в Любецком дестракте реальную беду, которая могла бы произойти и с кем-то из моих родных. Согласитесь, я не одна такая. За год мы успели выхолостить эту трагедию, она уже не волнует никого, кроме тех, кто потерял там близких; а Любецк, как уже звучало здесь, был небольшим городом. Тем более удобно использовать его — как имя, брэнд, символ. Что угодно! И это может иметь гораздо более страшные последствия, чем гибель отдельно взятого маленького городка.

…Я была цинична; это заставляет слушать. Я была в меру патетична и возвышенна: с этими людьми иначе нельзя. Я старалась быть простой и доступной — чтобы дошло до каждого, кто в ожидании сюрр-концерта не переключил канал на какую-нибудь приватную информалку.

Я надеялась, все это хоть что-то даст.

— …Сегодня я разговаривала с передатчицей. Именно разговаривала, не допрашивала: девушка потеряла связь с тем, кто послал ее сюда. Возможно, она лжет, но меня интересовало другое. Я пыталась просто поговорить с ней… знаете, она совсем молоденькая. Лет на пять старше моей дочери. Но там, у них, в таком возрасте уже выходят замуж, рожают детей. У этой девушки был жених, она ждала, когда он вернется с посвящения оружием… Если кто не знает, на Гаугразе есть обряд: юноша не считается мужчиной, пока не примет участие в бою на границе. По данным Внешнего департамента ГБ, примерно двадцать пять — тридцать процентов смертовиков не возвращаются из своего первого боя…

— Регламент, госпожа Калан.

— Я заканчиваю. Мы можем уничтожить Гауграз; в отличие от предыдущих ораторов я позволю себе выразиться прямо. Так вот смертовики давно об этом знают. Однако до сих пор не считали это основанием сложить оружие. А сегодня они тоже реально могут уничтожить нас: не городок Любецк, о котором никто из присутствующих и не слышал до трагедии, а весь Глобальный социум. Но они предлагают договориться. Мне кажется, попробовать стоит.

Без малейшей паузы мое лицо на многочисленных мониторах потонуло в рекламной заставке. Модератор дал долгожданное объявление о фуршете. Я улыбнулась и поблагодарила за внимание ряды затылков и задниц над удаляющимися скользилками.

Какая все-таки слабая вещь — человеческий голос без цифрофона.

Аськи дома не было.

Воспиталька сообщила, что моя дочь сосвязилась с друзьями из колледжа и отправилась в новый психовиртуальный клуб, не оставив якорных координат, несмотря на ее, Воспиталькины, неоднократные напоминания. Когда вернется, тоже не сообщила. В колледже у нее завтра коллоквиум, к которому, насколько Воспитальке известно, Аська и не думала готовиться. Вот.

Я поблагодарила эту ябеду и отключила ее. Дочка все равно не вернется раньше позднего вечера, так что нет смысла переводить энергию, утром загрузится. И как Аська ее терпит?

И тут же, чувствуя себя полной идиоткой, села связить. Отвечалка бойко оттарабанила Аськиным голосом знакомый текст; разумеется. Я включила персонал и совсем уже было запустила программу поиска ДНК-маячка — к счастью, вовремя спохватилась. Аська и так намекала, что один знакомый мальчик обещал научить ее блокироваться от всяких… то есть от меня. Ну и от органов ГБ в придачу.

Поскользила на кухню. В программу сегодняшнего дня снова не вписался пункт «перекусить», не считая траурного фуршета, где мне мало что полезло в горло (по-видимому, мне одной: стол очистился мгновенно, как если бы запустили встроенный аннигилятор). Контейнер, конечно, оказался абсолютно пуст. Надо было все-таки слетать на открытие того сюрр-клуба…

В коридоре зашуршала скользилка. Аська? Быть не может. Неужели Слав?!

Я даже выскользила ему навстречу. Соскучилась.

— Привет. Соскучился, Юська…

От него пахло дымом. До тридцати с лишним лет я и не знала, как пахнет дым… Потому для меня это его запах, запах Слава. Приникла щекой к продымленному комбу; через минуту стало больно, как если б я прижималась к стене или скале…

— Только что вернулся. Вот решил зайти.

— Откуда ты знал, что я дома?

— У нас же в базе твой маячок.

— А-а.

Его руки невозможно расцепить. Совершенно нереально высвободиться из его объятий, если Слав этого не хочет. Я и не пробовала. Прямо так, припав занемевшей щекой к его груди, с трудом шевельнула губами и спросила:

— Ты голодный?

Он коротко усмехнулся у меня над головой:

— А ничего нет, правда?

— Ага.

— По фиг.

И моя скользилка закружилась, выписывая кольца и восьмерки вопреки запрограммированному пути, а потом исчезла у меня из-под ног, и я уже сама кружилась в воздухе, и невозможно было сопротивляться этому кружению, танцу, водовороту морской экосистемы… На седьмой скорости — коридор, повороты, мелькание мониторов перед глазами — в глубину, в бездну, в невероятное никуда…

Он сумасшедший. Мы когда-нибудь разобьемся. Нелепее не придумаешь: разбиться в собственном блоке, не вписавшись в поворот вдвоем на безумной скользилке…

— Слав!.. А если Аська вернется?

— У твоей Аськи своя личная жизнь. Бурная.

— Откуда ты знаешь?

— Молчи.

Он шутил. Он знал, что я при всем желании не сумею молчать.

И в последний момент я, тоже в шутку, попыталась ускользнуть — я же сильная, я независимая, хладнокровная, я женщина, в конце концов!.. А женщина, это неоспоримо, всегда может переиграть мужчину. Подразнить. Распалить еще сильнее. Заставить его хоть на секунду признать свою слабость…

Он набросился на меня, как хищный зверь из той экосистемы, откуда только что вернулся, пропитанный дымом. Его глаза очутились так близко, что не могли видеть меня, да и не стремились, для него теперь имело значение только одно — его сила, мужская, не терпящая ни малейших сомнений. И меня уже не было, не существовало, эта необоримая сила смяла, смела начисто остатки независимой женщины, и конечно же, я сама этого хотела, разве мыслимо вообще желать чего-то другого?..

— Сла-а-ав!!!

— Они сбросят бомбу.

— С чего ты взяла?

— Они готовятся к этому, Слав. На всех уровнях. Сегодня на митинге шла хорошая промывка мозгов с ретрансляцией навесь Глобальный социум. И это только начало. Мне кажется, если б не Любецк, они придумали бы что-то еще.

— Подожди, Юська. Только не обобщай. Факты.

— Ты сам знаешь. Почему до сих пор не свернули проект по учебным тревогам?

— Тормозы. Как будто ты сама не работала в ГБ.

— Работала. Тормозы. Но целый год — все-таки чересчур. После Любецка учебные тревоги потеряли всякий смысл, это стало ясно сразу же. Но они продолжаются, и цель тут одна — маскировка. Люди не должны заметить, что за весь год не произошло ни единого локального дестракта.

— Откуда ты знаешь?

— Старые связи. Я не о том…

— А я о том. Сам?

— Не начинай. Я не хочу сказать, что меня это радует. Наоборот, пугает. Локальные дестракты уже вряд ли возобновятся. Теперь, если мы так и не наладим переговорный процесс, нас ждет второй Любецк, только помасштабнее. Возможно, столица.

— Ты добрая.

— Я вижу, что происходит. Гебейщики считают, что социуму нельзя знать об этом, и они правы, нам не хватает только паники. Но на дозированной информации очень легко играть, ты же понимаешь. Постоянные дестрактные тревоги плюс годовщина Любедкой трагедии — хороший фундамент для узаконивания наступательной стратегии. Глобальный социум грамотно доводят до пика ненависти к Гаугразу, но это должна быть ненависть сильного к слабому, без примеси страха. Поэтому…

— Перестань. Ты не на аппаратном заседании.

— Они не желают меня слушать. Просочились слухи, не знаю, насколько это правда, что на следующей сессии Глобального парламента мое ведомство вообще упразднят. В любом случае реально что-то предпринять можно только через ГБ.

— Это не ко мне. Ты в курсе.

— Слав! Ты должен подать рапорт. С предложением включить меня в состав новой экспедиции. Я уверена, что…

— Должен? Тебе кажется, ты все еще моя начальница?

— Подожди, ты же ничего не знаешь. Я сегодня говорила с передатчицей, Она замкнулась, они всегда сразу замыкаются, если… а ее еще допрашивали до меня… Но мне показалось…

— К Самому. Приемные часы уточни у Секретарши. Хотя тебе оно, думаю, не зачем.

— Слав…

Его плечо резко исчезло из-под моего затылка — будто выдернули опору, фундамент, несущую конструкцию. Я увидела Слава уже на другом конце комнаты — голого, худого, жилистого, с белым пухом приставшей постели на животе и груди. Над любым другим мужчиной в таком виде я бы обхохоталась до колик. Но Слав никогда не бывает смешным.

Брезгливо стряхнул белые хлопья. Нагнулся за продымленным комбом.

— Слав.

Он молчал.

— Ты уходишь?

Я без малого десяток лет уверена, что когда-нибудь он уйдет. Впрочем, он уже не раз уходил, иногда со скандалом, часто молча, как теперь, — и я не сомневалась, что он не вернется. И становилось даже где-то легче. Но потом он все-таки возвращался. И при этом я знала, что так не будет продолжаться до бесконечности.

Если со Славом вообще можно о чем-то точно знать.

Я тоже встала и огляделась в поисках конусили. Слишком уж много преимуществ у одетого мужчины перед голой женщиной в разворошенной постели.

Конусили нигде не было. Или Слав сорвал ее с меня еще в коридоре на скользилке — не помню, ничего не помню… — или аннигилятор идентифицировал то, что от нее осталось, как мусор. Теперь надо идти в гардеробную комнату программировать новую одежду… Слав, конечно, не станет ждать.

И по фиг!!!..

Я встала на скользилку и проплыла мимо него на первой скорости, очень прямо держа спину. Я неплохо сохранилась. Мне никто не дает моих тридцати девяти. И я спокойно проживу без него, грубого, вздорного, сумасшедшего гебейщика…

— Юста.

Не затормозила. Обернулась уже в дверях:

— Что?

— Завари чаю.

— Еще чего. Обойдешься.

Он в несколько шагов догнал мою скользилку. Ни слова не говоря, обхватил меня со спины жилистыми руками и чуть-чуть приподнял, позволив ей медленно двигаться дальше. Я снова вдохнула запах дыма. И снова закружилась голова — от этого запаха, от прикосновения жестких пальцев к груди…

Не вырваться. Пока он сам не захочет.

И никогда нельзя предугадать, чего он захочет в следующую минуту.

— Юська… Полетели на море.

Волны одна задругой разбивались о подножие горы, похожей на лошадь. Лайя, 2145 метров над уровнем моря, Южный хребет.

Аська визжала, кидаясь навстречу волнам. Под одни подныривала, на других подпрыгивала, прокатываясь к берегу вместе с пенным гребнем; несколько раз ее, кажется, чувствительно приложило о прибрежные булыжники. Тем не менее она вскакивала и снова с победным визгом бросалась в море.

— Это опасно, — сквозь зубы проговорила я.

— Ничего ей не будет.

— Я не о том. Ты знаешь.

— Расслабься. — Полуголый Слав нагнулся, выбрал плоский камешек, похожий на цифродиск, и запустил его в море; камешек перелетел через Аськину голову и на излете пересчитал спины нескольких волн. — Мы с ребятами всегда здесь зависаем, и проблем с местными еще ни разу не было. Это же Юг. Здесь самая низкая плотность населения на всем Гаугразе.

— И часто?

— Что?

— Зависаете. Мне казалось, у вас жесткий временной лимит вылетов. Когда вы вообще успеваете работать?

— Отстань, Юська… Отдыхай.

Он пружинисто вспрыгнул на ноги и подошел к костру. Приплюснутое пламя упрямо пробивалось из-под термостойкой решетки, в круглом сосуде бурлила кипящая вода. Слав присел на корточки и всыпал в серебряный заварник (если кто не знает, это довольно распространенная на Гаугразе разновидность артефактной посуды; мне Слав давным-давно подарил такой же, понятно для чего) горсть перетертой сухой травы. Залил кипятком и тоже поставил на решетку. Дурманящий запах тут же тотально залил все вокруг, задавив свежее дыхание моря. Ненавижу!..

Ноздри Слава раздулись, а губы растянулись в блаженной улыбке предвкушения. Я демонстративно отвернулась.

Подбежала Аська, мокрая и восторженная. Бледно-синие губы, зуб на зуб не попадает: я набросила на нее гигрополотенце и прижала к себе. Я впервые попала на море в пять лет; Аська — в три с половиной, и с тех пор мы с ней каждый год пользуемся моими льготами для ведомственных социальных категорий. Сейчас ей уже восемь, могла бы вести себя повзрослев. Еще, не дай бог, простудится; на мгновение я почувствовала прилив раздражения, за который тут же стало стыдно.

Неужели я такая старая, чтобы не понять? Разве можно сравнить: цивилизованный экодосуг — и нелегальная высадка в скалистой бухте на Южном побережье Гауграза?… Рискованная, пьянящая…

Реально опасная.

Слав был прав, когда отказывался брать Аську. Но он мог бы и предупредить меня, на какое именно море мы летим.

И пьет как ни в чем не бывало свою отраву. Ненавижу, ненавижу!..

Аськины зубы все еще выбивали энергичную дробь.

— Замерзла?

— Ага. Мам, что там Слав пьет? Горячее? Я тоже хочу.

— Не советую. Редкая гадость.

Слав услышал и, кажется, поперхнулся. Раздраженно обернулся к нам с артефактной глиняной чашкой под названием «пиала» в руках:

— Юська, я сколько раз говорил, чтоб твоя дочь не называла меня по имени?! Я не мальчишка из ее соцгруппы!

— А как ей тебя называть? Подполковник?

— А я думала, дядя Слав еще майор, — невинно съязвила Аська. — Бывает, мам. Он же не в курсе, что я уже учусь в колледже.

— Хватит, Ась. Веди себя пристойно.

— Какого черта мы ее взяли, — в который раз проворчал Слав. Отхлебнул большой глоток.

Аська засмеялась и вскочила, сбросив гигрополотенце. Голенькая, длинноногая, невероятно похожая на Мариса: это обнаружилось давным-давно, случайно, не мной. Я тогда только перешла из ГБ на ведомственную работу и имела неосторожность повесить на монитор персонала цифроснимок трехлетней дочери. Через несколько часов ничего не осталось ни от репутации господина Сирила, к тому времени уже главы Внутриглобального ведомства, ни от моей маленькой тайны. Бывает, как любит говорить Аська. И Слав ее терпеть не может именно за это. Но мало ли чего он не может терпеть…

Я пожала плечами:

— Какого черта мы вообще сюда прилетели… И не увлекайся там, слышишь? Ты вообще сможешь вести капсулу?

Слав не ответил. Ему уже было легко, спокойно и на все наплевать.

В отличие от меня.

Бухта была с обеих сторон замкнута горами — Лайей и каким-то скалистым обрывом, названия которого я не помнила, вот позорище! — и выглядела достаточно затерянной и безлюдной. Плотность населения на Южном, феодальном Гаугразе действительно невысока, к тому же это в подавляющем большинстве женщины, старики и дети; но все-таки.

Я представила себе нашу компанию в проекции с наблюдательной точки где-то на холке каменной лошади: экзотично, мягко говоря. Капсулу в маскировочном режиме, допустим, можно не заметить, но мы сами чего стоим! Ладно еще голая девчонка восьми лет, хотя здесь, насколько я знаю, барышням Аськиного возраста уже не дозволяется за здорово живешь снимать накидку. Но Слав с его защитными штанами и униходами военного образца!.. Да и я сама в веселеньком зеленом комбике и с прической, меньше всего похожей на черные косы до колен…

И все это совсем не смешно.

Но я все-таки нервно хохотнула, вспомнив долгую и нудную подготовку к той экспедиции: виртуалки, тренажеры и национальные костюмы словно из дешевого цифрофильма. Слав потом говорил, что все это практически не понадобилось. А больше так ничего внятно и не рассказал. А я надеялась… если честно, тогда, в самый первый раз, я, кроме всего, питала надежду, что уж теперь-то он разговорится. Но Слав оказался из тех мужчин, которые в постели хранят глухое молчание. И после -тоже.

На кой черт он вообще мне нужен? Я регулярно пытаюсь отвечать себе на этот вопрос. Сегодня ответ вырисовывался более-менее четко: чтобы отвезти нас с Аськой обратно. И как можно скорее.

— Слав. Полетели, нам пора.

Он развернулся медленно, наслаждаясь собственной ленью:

— Уже? Куда ты так торопишься?

— Аста замерзла. И у меня еще много недоделанного… завтра аппаратное, и передатчица, может, заговорит…

Слав усмехнулся:

— А зачем тебе с ней говорить?

Было непонятно, придуривается ли он, чтобы меня подразнить, или действительно поплыл мозгами от своей травы. Я понадеялась на первое.

— Прекрати. Готовь капсулу.

— Я не вижу логики. — Он отпускал слова обильно и безмятежно, словно программировал виртуальные радужные пузыри. — Ты хочешь побеседовать с этой девушкой о проблемах Гауграза. Так?.. При условии, что ее хозяин соизволит выйти с тобой на связь, опять-таки с Гауграза. Я правильно говорю? А, Юська?… — Слав довольно хихикнул. — А сейчас ты, по-твоему, где? Думаешь, тут не с кем побеседовать об этих самых… проблемах? Зачем тебе какая-то несчастная передатчица?

— Слав…

— Столько лет рваться на Гауграз, пробивать проекты, разрабатывать, блин, концепции… А как только попала сюда, сразу ноги в руки — и в капсулу. Не понимаю женщин. Покажи мне твою логику! Где она? Может, здесь?!.

— Перестань!!! Аська же…

— Плевать.

Аська, к счастью, опять плескалась в волнах и ничего не видела, кроме пенных гребней. Но я все равно — всему есть предел, в конце концов! — стала отчаянно сопротивляться, беспорядочно отбиваясь кулаками и ногами, попадая то в воздух, то в жилистое тело без единого мягкого места, пыталась разорвать кольцо его рук, как-то обмануть, выскользнуть… Может быть, у меня бы и получилось, он все-таки конкретно замедлил себе реакцию этим самым чаем. Но тут…

…Потом я старалась вспомнить. В деталях. Так, чтобы можно было задним числом оценить ситуацию, найти виновного, определить степень его вины…

Хотя бы понять, успела ли Аська добежать до капсулы.

Одуряюще пахло какими-то листьями, древесиной на изломе. Пока только ими. Вообще здесь было пусто и чисто; подозреваю, в этой яме уже давно некого было держать. Не помню, сколько лет назад я последний раз слышала, чтобы кто-нибудь из наших попал на границе в плен. Я запрокинула голову: в просвете между ветвями, наброшенными на нее сверху, зияло голое небо. Жуткая незащищенная дыра — там, где почти сходились стены, из которых торчали корни с комьями земли. Вверх лучше не смотреть.

Все это казалось слишком сюрреальным, чтоб я могла по-настоящему поверить в происходящее. Со мной!… Юста Калан, тридцать девять лет, глава Ведомства проблем Гауграза. Доклад на траурном митинге по случаю годовщины Любецкого дестракта, Блок Глобальных событий, ретрансляция по всем основным информалкам, скандал, резонанс. Еще допрос передатчицы… когда это было?!.

Яма с земляными стенами. Гаугразская пленница. Классика доглобального жанра.

Я нервно усмехнулась. Выход должен быть. Из идиотских ситуаций всегда можно найти выход. Если б только знать… точно знать, что Аська добежала.

…Слав был ранен, и, кажется, тяжело, — мгновенная цепь красных пятен от правого плеча к груди. Он отстреливался левой, в которой неизвестно откуда взялся табельный лучемет, беззвучные нити лазера полосовали море и горы, а в ответ, перебивая друг друга, рассыпались стуком гальки в прибое автоматные очереди. Я уже потом поняла, что автоматные. Когда увидела длинноствольный раритет на плече того, бородатого… впрочем, бородатые тут все. Как они вообще здесь появились, столько мужчин? Почему они не на границе, не на войне?!

Слав отстреливался, а голенькая Аська со всех ног бежала к замаскированной капсуле. Она должна была успеть. Не могли же они, смертовики с их традиционным культом мускулистости и воинской доблести, стрелять в спину ребенку!..

И Слав должен был. Добежать. Поднять капсулу в воздух… и долететь.

Козел. Все из-за него. Хоть бы он успел. И остался жив. Связилку они у меня отобрали. Они откуда-то знали, что такое связилка. Судя по их разговорам (южное наречие, девяносто семь тысяч с чем-то баллов на восьмом уровне лингвотеста, но они-то были уверены, что я ни черта не понимаю), местные смертовики неплохо разбирались в самых разных вещах. Например, в новейших системах лучеметов… похоже, Славу удалось кого-то подстрелить, что обсуждалось вполне бесстрастно, с профессиональных позиций. А еще в стратах и категориях Глобального социума — по расчетам диких гаугразцев, я принадлежала то ли к ведомственной, то ли к гебейной верхушке: практически в точку. Вот только при мне все равно не стали обсуждать, что же из этого следует.

Надеюсь, они все-таки не умеют блокировать ДНК-маячок. И за мной вот-вот пришлют кого-нибудь из Департамента быстрого реагирования. Надеюсь, эти идиоты сумеют освободить меня аккуратно, более-менее без шума и крови; в последнее, если вспомнить моего бывшего «научного сотрудника» Гиндера (он уже майор, между прочим!), верилось с трудом. Еще и годовщина Любецка, и развернутая под нее кампания пропаганды наступательной стратегии… Как оно все неудачно.

Не важно. Только бы Аська…

Пора запретить себе думать о ней.

И вдруг стемнело — обвально, на глазах, как бывает, если отключить сразу все мониторы в блоке, не программируя их в эконом-режим. В один миг я перестала видеть противоположную стену, до которой, я уже успела посчитать, было всего четыре с половиной шага. Ветви пряного растения наверху превратились в сеть беспорядочно пересекающихся черных линий, а через минуту и вовсе пропали, только запах стал еще острее.

А потом в невидимых просветах между ветками и листьями вспыхнули звезды.

…Я довольно долго держалась. В конце концов, те же звезды светили у меня над кроватью в моем первом блоке, полученном в двадцать пять лет по соцпропозиции. Я сама захотела, чтоб они у меня были, я любила их, я знала их имена. И потом, на экодосуге, сколько раз мы с дочкой гуляли по вечерам под открытым небом… и никакого страха не было и близко. Не было!.. Может, самое чуть-чуть…

Наверное, это из-за дестрактов. За пятнадцать лет, как мы ни сопротивлялись, он прочно въелся в наше подсознание — ужас открытого пространства, неба, пустоты. С которым еще можно справляться при свете, рядом с близкими, будучи свободной. Но не в плену, не в одиночестве, не…

Пронзительные звезды с голого неба. Нацеленные в упор из черной пустоты. Не скрыться… не спастись… только съежиться в комочек, зажмуриться, закрыть голову ладонями…

Кажется, я даже кричала. Никто не пришел.

Слава богу, что никто не пришел…

Постепенно я все-таки взяла себя в руки. Не открыла глаза, нет. Просто устроилась поудобнее в углу остывающей ямы и попыталась представить себя на кушетке в каком-нибудь гебейном блоке… мало ли где приходилось ночевать за мою нелегкую карьеру. Когда-то Слав пытался учить меня технологиям автопрограммирования психики в режим спокойствия. Очень, видимо, действенным, если учесть, что самому Славу для этой цели требуется пол-литра гаугразского чая…

И уже понемногу получалось, выходило, покачивало на волнах… когда вдруг вспомнилась та девушка, передатчица. Тоже пленница. Запертая в герметичном блоке повышенной защиты, и монитор на потолке для нее, возможно, еще страшнее, чем для меня — небесные дыры над головой…

Растерянная. Испуганная. Совсем молоденькая.

Мы с ней так и не договорили.

* * *

— Как тебя зовут?

Молчание.

— Я Юста. Я хочу с тобой поговорить. Ты же для этого сюда и пришла, разве нет?

Ни слова. Черные глаза из-под накидки.

— Не бойся меня.

Вскинулась:

— Я не боюсь.

— Так давай поговорим.

Снова молчание. С ними всегда трудно. И с ними ни в коем случае нельзя спешить.

И внезапно — совсем другим, низким, почти мужским голосом:

— Я все скажу лично Спикеру Глобального парламента.

Я напрягаюсь. Главное — не выказать удивления, мгновенно перестроиться, поддержать контакт. С ним. Который послал ее сюда.

— Спикер — лицо практически недосягаемое, вы должны бы знать об этом. Да и Глобальный парламент все равно не может принимать решений без коллегиального рапорта глав ведомств. Я, Юста Калан, возглавляю Ведомство проблем Гауграза, профильное по нашим с вами вопросам. Я знаю язык… я, может быть, единственная в Глобальном социуме немного разбираюсь, а главное, хочу как следует разобраться в том, что у вас происходит. Поймите, в ваших же интересах начать переговоры именно со мной.

Тонкий девичий голосок:

— Что?

Сорвалось. Но проявлять досаду тоже нельзя.

— Расскажи мне. Пожалуйста. Поверь, я не стала бы спрашивать, если б не могла тебе помочь. Но я могу. Правда.

Презрительно-недоверчиво-ненавидящий взгляд. Все из-за них, из-за тех гебейных идиотов! Кто давал им право допрашивать ее раньше меня?!. И кто знает, как они ее допрашивали…

— Ты тоже можешь помочь. И мне. И своему… хозяину?.. не хозяину, нет? Не важно. Всему Гаугразу. Разве ты этого не хочешь? — Я перевожу дыхание, легонько кусаю губу. — Попробуй снова выйти на связь… пожалуйста.

— Я не могу. Он сам.

Не знаю, верить ли. Вздыхаю:

— Жалко.

Она впервые смотрит на меня в упор. Долго. Глаза в глаза. Сколько ей лет: тринадцать, четырнадцать? Почему они все такие юные, почему?!!

— Почему ты не сбежишь отсюда? Вы же умеете дестр… разрушать любые стены. Ты могла бы уйти. Если все равно не хочешь говорить.

Молчит.

Я снова зашла в тупик. Как всегда. Я никогда не смогу их понять, этих подростков с четырьмя черными косичками и подвесками в ушах, девочек, которые сами, добровольно идут в ловушку, в плен, в тюрьму — и молчат, глухо, безнадежно, по одной лишь прихоти какого-то идиота, согласного говорить исключительно со Спикером Глобального парламента… Да откуда он у себя на Гаугразе вообще прослышал о существовании такой должности?! Кстати, у нас поговаривают, будто Спикер, которого практически никто не видел вживую, — вообще личностная программа, что-то вроде усовершенствованного Модератора… Хохма, конечно, но почему бы и нет? Во всяком случае…

Глухая злоба, надежно запихнутая в самую глубину меня, опять опасно подплескивает к краю. Эти девушки — молоденькие, живые. Я не понимаю. Если я когда-нибудь до него доберусь…

— Я не умею.

Вздрагиваю. Как если бы услышала не чуть слышный полудетский шепот, а как минимум выстрел из доглобального пистолета.

— Ты…

Она плачет. Беззвучно. Что-то в ней переломилось, тоненькое и хрупкое, и теперь она должна выплакаться, выговориться… Это не значит, что она решила, будто мне можно доверять. Просто для нее уже не важно, кто именно ее слушает, и слушает ли вообще:

— Я ничего не умею… Я плела шнурок, а Дюрбека все равно убили… Это потому что я на самом деле не первая дочь. Первая была Калатаб, она умерла в полгодика, а я… Я должна была признаться!.. Но он бы подумал, что я просто боюсь. А я не боюсь. Мы уничтожим глобалов. Все города. Как этот… Лю?.. Я забыла.

— Любецк.

Я подаю голос, и она мгновенно замолкает. Вспоминает, что рядом с ней враг.

Но теперь я должна продолжать:

— В Любецке погибло очень много людей. Не тех глобалов, которые убивают на границе ваших воинов, а мирных жителей. Женщин, детей… таких, как твой самый младший братик. Но самое страшное, что Глобальному социуму уже все равно. Он слишком большой, чтобы помнить о тех погибших детях… Он не хочет вести переговоры с Гаугразом. Нам придется самим. Некому, кроме нас… Если тот, кто тебя сюда послал, все-таки выйдет на связь, скажи ему об этом. Хорошо?

Она не отвечает.

— Договорились?

Девушка вскидывает голову, и подвески в ее ушах резко звякают, словно какой-то доглобальный музыкальный инструмент. Выговаривает глухо и раздельно:

— Вы нас боитесь. А мы вас — нет.

Я не могу точно определить, сама ли она это сказала. На всякий случай спрашиваю — раздраженно, без надежды на ответ:

— Кто — вы? Вы лично? Назовите себя, пожалуйста. Разрешите вашей передатчице сообщить, кого она представляет. Это было бы с вашей стороны… логично.

Она вдруг улыбается. Мечтательно, по-девчоночьи.

И даже немного краснеет.

Я открыла глаза. И тут же зажмурилась от нацеленных прямо в зрачки лазеров солнечных лучей. Села, опустила голову и осторожно приоткрыла веки. На земляном полулежала черная сетка тени от веток наверху. На мне тоже. Может быть, я уже успела загореть вот так, в бесформенную сеточку.

Пошевелилась и чуть не зацепила локтем плетеную корзину, в которой обнаружился керамический кувшинчик и лепешка. Натурпродукты!.. Я усмехнулась. Попробовала: лепешка была жесткая и кисловатая на вкус. В кувшине оказалось, к счастью, не молоко, а просто вода.

Наверное, спустили на веревке. Странно, что я не проснулась.

И что теперь?

Солнце жарило все сильнее с каждой минутой (интересно, это еще утро?… не могла же я проспать до полудня!), зеленый комб взмок и прилип к телу, кожа зудела и требовала душа, хотя бы ионного. И спутанные волосы. И противный привкус во рту, не заглушаемый ни водой, ни сырной лепешкой. И резкий запах из-под мышек, откуда выветрился суточный ароматик. Ну и кроме всего, конечно…

Это унизительно. В самом деле, нельзя же вот так здесь оставаться!

Я встала во весь рост; до «потолка» из ветвей оставалось еще как минимум полтора таких же роста. Попробовать выбраться, цепляясь за корни?.. Но там, наверху, яму наверняка кто-нибудь сторожит, и этот кто-нибудь с наслаждением спихнет меня обратно. Может быть, поговорить с ним, раздобыть хоть какие-то сведения? Вряд ли они будут стоить раскрытия того факта, что я владею южным наречием, равно как и десятком других языков и диалектов Гауграза. Если это станет известно, любые разговоры при мне точно прекратятся.

Сейчас сверху не доносилось ни звука. Возможно, никто меня и не стерег. Может быть, они вообще забыли, как нужно содержать пленников. За последний десяток лет им, наверное, очень редко выпадала такая возможность.

Но теперь многое изменилось. Слишком многое. Я оказалась в плену вовсе не на том Гаугразе, который в свое время вдоль и поперек изучала по виртуальным тестам, и даже не на том, проблемами которого занимается мое ведомство. Якобы занимается… вслепую, выпрашивая крохи информации у Внешнего департамента ГБ и безуспешно ведя допросы несчастных передатчиц. Того Гауграза просто нет — как говорил когда-то Ингар.

Ингар… Я уже старше него. И почти не помню, какой у него был голос.

Смертовики больше не считают нужным неотлучно находиться и перманентно погибать на границе. Они более-менее четко представляют себе устройство Глобального социума: и общественное, и географическое. Они знают в лицо своего врага, то есть нас, а это многое упрощает. Да что там смертовики — если юные девушки, воспитанные, кстати, в традиционном обществе патриархального типа, — готовы запросто уничтожить, как Любецк, все наши города! И, наверное, владеют нужной технологией: при условии, правда, что они первые дочери в семьях (характерный для традиционных обществ эффект примата рождения, проявляющийся обычно в культово-обрядовых действах). Надо бы поглубже изучить суть вопроса… пока я здесь, на месте.

Может быть, Слав действительно оказал мне услугу?

Раздался треск, сверху посыпались мелкие веточки и сухие листья; я машинально отступила к стене, напоровшись на корень, окутавший меня серым облачком сухой земли. Запрокинула голову — и пересеклась взглядом с бородатым мужчиной, смуглым и демоническим, будто сошедшим с монитора стрелялки моего детства «Атака гаугразских смертовиков».

Я ему улыбнулась.

Хотя, возможно, и не ему. Просто так.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Он шел за ней от самого базара. Как Мильям ни пыталась ускользнуть, петляя по узким улочкам и проходным дворам, и наоборот, стараясь затеряться в толпе в людных местах. Мужчина. Довольно молодой, не старше тридцати, — насколько она успела рассмотреть украдкой, искоса, не давая ему уловить ее взгляд. Как их теперь много. Здоровых, сильных воинов, безо всякого стыда покинувших границу.

Мильям свернула в очередную подворотню. Она пока что плохо знала этот город, но надеялась, что мужчина — как бы то ни было, наверняка он вернулся с войны недавно, — ориентируется здесь еще хуже. Прошла вперед, юркнула за угол низкой пристройки к дому и, чуть было не угодив в расплывшееся поперек дороги пятно нечистот, отступила назад. И почувствовала мужскую руку на плече.

Обернулась. Нахальные глаза в упор, усмешка в густющей бороде. На мгновение Мильям почувствовала себя совершенно раздетой: за десяток лет, прожитых в разных городах, она так и не привыкла к тому, что между ее лицом и мужским взглядом не пролегает полурозрачная ткань накидки. Попыталась высвободиться: он еще крепче схватил ее, уже за оба плеча. Может быть, рассмотрев ее так близко, он поймет, что она, Мильям, — старая, годящаяся ему почти в матери?..

Усмехнулся во всю ширь крупных зубов, очень белых в окружении, черной бороды. С силой прижал Мильям к стене. Его лицо приблизилось, расплываясь, теряя черты…

И уже ничего не поделаешь. Только Знаки ветра и камня в пальцах прижатой к шершавому камню руки. Самые простые знаки… и слишком сильные. До чего же не хотелось…

Бородатое лицо отпрянуло, исказилось от боли — а через мгновение шаровары и подол платья Мильям забрызгали капли нечистот из лужи, куда рухнуло тяжелое тело. Какой позор для мужчины, для вана… тут, на Севере, говорят «сур», она никак не привыкнет. Впрочем, возможно, он не местный, просто остановился здесь по пути с границы. Может, он сумеет, придя в себя на закате, покинуть город раньше, чем о его позоре начнут сплетничать во всех базарных рядах…

Как могут мужчины быть такими неразумными? Почему они это делают?! Зачем?!.

Оказывается, она уронила корзину, и купленные только что яблоки и хурма раскатились по грязи, а масло смешалось с ней, образовав жирную пленку на поверхности лужи и на лице бездыханного мужчины. Он даже моложе, чем она думала. Наверное, и вправду ровесник ее старшего сына Шанталлы… дурачок. Таких невозможно понять.

И как их много…

Мильям вернулась домой без корзины. В тесном дворике было пустынно, дверь на втором этаже, куда вела отдельная лестница, казалась запертой на замок. Со времени, как они поселились в этом городе, Мильям ни разу не была дальше боковой ниши при входе, где ежедневно по три раза оставляла поднос с пищей. И старалась не выглядывать, кто именно поднимается к Робни-вану… Робни-суру по той лестнице, подложную вывеску «Гончарная мастерская», которую они возили за собой из города в город. Мильям очень удивилась бы, если б хоть раз увидела у того — той? — кто спускается по этим ступенькам, кувшин на плече.

Но это его дело. Его мужская половина дома: с некоторых пор повсюду принято делить жилища напополам.

Женская половина располагалась на первом этаже: единственное условие, которое Мильям давным-давно поставила мужу. Даже на четыре ступеньки ниже уровня земли, отчего в маленькие окошки, забитые мутным выпуклым стеклом, выдуваемым в мастерской на соседней улице, можно было рассмотреть лишь ноги тех, кто находился снаружи. Тут был очаг с выведенной на боковую стену отдушиной, похожей на окосевший Небесный глаз, ткацкий станок, за которым иногда — редко — работала Юстаб, материнский сундук, обычно запертый, и две расстеленные кошмы. Кочевая жизнь не позволяет обставлять жилище так, как хотелось бы. Да, собственно, и желания у нее, Мильям, кажется, уже не осталось…

Войдя, она негромко позвала Юстаб. Никто не ответил. Юстаб. Она теперь постоянно пропадала где-то целыми днями. Не спрашивала разрешения. И ничего не рассказывала. Уже почти невеста, тоненькая и большеглазая, внешне вылитая Мильям в юности, но наделенная неизмеримо большей древней силой. Невероятной, ошеломляющей — даже для первой дочери в семье. Всегда молчаливая, неулыбчивая, словно запертая изнутри на заколдованный замок, а потому кажущаяся надменной; впрочем, возможно, так оно и есть, не может же она не осознавать своего преимущества, данного от рождения. Иногда Мильям становилось страшно от мысли, насколько мало она ее знает: длиннокосую печальную принцессу, могущественнейшую волшебницу Гау-Граза… собственную дочь.

Мильям подошла к очагу. Надо приготовить обед, а в доме ни капли масла. Что бы такого придумать?..

И вдруг поняла, что она не одна.

Вздрогнула, обернулась навстречу чужому взгляду. Еще более чужому, чем у того, преследовавшего ее от базара…

— Здравствуй, Миль.

Робни-сур сидел на кошме, подогнув ноги, переплетя пальцы в седой бороде. Он всегда любил сидеть в такой позе… Мильям помнила это, как помнят что-то давнее, оставшееся далеко в прошлом. Когда она вообще последний раз видела его?.. Не на этой неделе точно. Кажется, дней десять назад он случайно оказался около дверей, когда она занесла обед на мужскую половину… и конечно же, они не перемолвились ни словом. В этом не было нужды. Уже давно.

— Что ты здесь делаешь?

Он пожал плечами:

— Валар привел какую-то девочку. Создаю ему условия.

— Что?

— Не во дворе же торчать.

Повисла тишина. Мильям все еще стояла перед очагом, сжимая и ломая в пальцах пучок лучинок. Валар; его она тоже уже несколько дней не видела, и тем более не вспомнить, когда слышала от него последнее слово. Сын отдалился от нее еще катастрофичнее, чем дочь: если Юстаб с детства была закрыта в себе, словно шкатулка, — то Валар, всегда дерзкий и независимый, в прежние времена все-таки, случалось, разговаривал с матерью по душам, делился мальчишескими секретами, порой даже такими, которых ни за что не открыл бы отцу. Но и это было давно. Так давно, что вполне могло оказаться предательской игрой ложной памяти.

— Не переживай, — сказал Робни-сур. — Большой ведь парень. Скоро пятнадцать стукнет.

— Но не мужчина, — полушепотом возразила она.

Он усмехнулся:

— Ты думаешь?

Я знаю, подумала Мильям. И сам Валар тоже знает, как знают десятки и сотни тысяч юношей по всему Гау-Гразу, которым, внезапно оказалось, уже не нужно уходить на посвящение оружием. Теперь, когда граница превратилась всего лишь в линию обороны и требует гораздо меньшего числа защитников, чем это было всегда, от века, со времен славного Тизрит-вана. Воины не ходят больше в атаки и куда реже, чем раньше, отправляются на пир Могучего, зато один за другим покидают границу и, никому не нужные, бесцельно бродят по городам и селениям…

А мальчики остаются мальчиками. Даже войдя в возраст. Даже…

Робни— сур смотрел на нее с улыбкой, запрятанной в седых прядях бороды. Как рано он поседел… и теперь ничем не выделяется среди других мужчин, доживших до седых волос. Но он всегда останется здесь чужим. И никогда не поймет множества вещей, на которых изначально стоит великий Гау-Граз…

Уже не стоит. Шатается, будто при сильном землетрясении на Южном хребте.

— Я потеряла корзину, — неожиданно сказала Мильям. — На меня напал мужчина, и я…

— Дембель, — понимающе кивнул Робни-сур. — Ну и как? Жив?

Он продолжал улыбаться. Мильям умолкла и отвернулась к очагу.

— Это потому, что ты у меня красавица. — Теплый, как пламя, голос за спиной. — Другие женщины к сорока годам — старухи, безобразные, расплывшиеся от частых родов и озлобленные от постоянных потерь. Но так больше не будет. Еще немного… Через поколение Гау-Граз станет совсем другим.

Она молчала. Не оборачивалась — хотя сильно, до озноба и дрожи во всем теле, хотелось обернуться. Не слышала ни звука. И вздрогнула, почувствовав — во второй раз за сегодняшний день и последние несколько месяцев (лет?) — мужские руки на плечах.

— Во времена перемен всегда трудно, Миль. — Жаркий шепот, щекочущий шею. — Но мы выдержим. Мы должны. Я так соскучился по тебе…

Красные искры в потухающем очаге.

* * *

Юстаб ткала.

Мильям вошла и тихо остановилась у порога, чтобы посмотреть: дочь не любила работать в ее, да и в чьем бы то ни было присутствии. Впрочем, разве можно назвать то, что она делала, таким простым, будничным словом, как «работа»?

Юстаб сидела на кошме, не склонившись над станком, а наоборот, выпрямившись и слегка откинув голову назад. Ее руки лежали на коленях, неподвижные, расслабленные — Юстаб с детства не нуждалась в том, чтобы чертить пальцами Знаки. Но больше в ней не было ничего расслабленного. Вся — певучая натянутая струна, трепещущая нить основы на станке…

Шерстяные нити перед ней тоже трепетали, ритмично подрагивали и, кажется, тоненько звучали, будто струны. Сразу несколько челноков вертко сновали туда-сюда, встречаясь, раскланиваясь, огибая друг друга, стремясь каждый к своей сокровенной цели. Готовое покрывало удлинялось на глазах, и от его узора, возникающего в непрерывном движении, было невозможно отвести глаз. Сегодня Юстаб снова ткала горы, сверкающие льдистые вершины Южного хребта: Мильям узнала очертания Альскана, Уй-Айры, Арс-Теллу… Которых ее дочь никогда не видела. Но ткала часто, с разных точек обзора, при разном освещении и в разные времена года… и никогда не отвечала на расспросы.

Черкнув друг о друга, разошлись в стороны два челнока, и на изломе горного отрога вспыхнула искра, разгоревшись золотом вслед их полету. Из-за блистающего вечными льдами хребта поднималось солнце. Подсвеченные снизу облака багряной шапкой ложились на вершины. Между склонами Арс-Теллу и Альскана пролетала на пути к затерянному в вышине гнезду ширококрылая птица…

Рука затекла от тяжести, и Мильям поставила полную корзину на пол. Такой короткий, почти неслышный звук.

Юстаб обернулась мгновенно, будто вспорхнула вспугнутая бабочка. В ее взгляде еще дрожали искорки чуда, волшебства, вдохновения. В следующий миг беззвучно щелкнул внутренний ключик, и ее лицо закрылось изнутри на привычный невидимый, но непобедимый запор.

Челноки с разноцветными шерстяными нитями доползли до краев покрывала и аккуратно легли в боковые пазы станка. Нити основы были неподвижны, словно никогда не имели ничего общего со струнами.

— Красиво, — сказала Мильям.

— Двадцать серебряных выручим, — отозвалась Юстаб. — А может, и все двадцать пять… неплохо бы. Цены же растут каждый день, сама знаешь. Почем сегодня масло?

— Четыре с половиной…

— Ничего себе!

За ее спиной переливалось неоконченное покрывало с горами, восходящим солнцем и птицей. Вершина Арс-Теллу была срезана и поэтому напоминала плоскую крышу двухэтажного жилища в северном городе. В лице Юстаб мелькнуло что-то неуловимое, и на станок накатился, словно приливная волна, серый полотняный чехол, загасив сияние льдов и золотую искру.

— Слишком развелось дембелей, — сказала Юстаб. — Они много едят и ничего не умеют делать. Отец не прав. Лучше б они оставались себе на границе.

— Отец? — переспросила Мильям.

Дочь умолкла. Мгновенно, как только что перестала ткать, как задернула от посторонних глаз неоконченную работу. Собственно, она и разговорилась, так на нее не похоже — поняла Мильям, — только от смущения, что кто-то подсмотрел сокровенный, будто мысль или любовь, момент ее творчества, колдовства, союза с древними силами Гау-Граза…

— Я пойду, — скороговоркой бросила Юстаб.

И было бесполезно спрашивать ее, куда именно.

Мильям осталась одна. Как всегда. Как давно уже привыкла… так почему же?…

Все из— за него, из-за Робни-вана… то есть Робни-сура, никак она не запомнит. Человека, с которым они много лет живут в разных половинах одного дома, да еще время от времени кочуют в общей повозке из города в город. Она давным-давно признала, что пытаться его понять — столь же бессмысленно, как выпивать одну за другой бессчетные пиалы изырбузского чая… впрочем, здесь, на севере, он просто не растет. И чересчур дорого стоит на базарных рядах, особенно теперь.

Масло — четыре с половиной, овечий сыр еще дороже, а о ценах на мясо и пряности лучше и не вспоминать. Мильям подняла корзину, подошла к дальней стене; разбирая принесенную с базара снедь, оглядела запасы на каменной полке в холодильной нише. Так и есть, жгучий перец кончился, а она-то надеялась, что на сегодня еще хватит. Правда, можно замесить тесто на лепешки с пресной начинкой из рубленой баранины… Но Робни-сур не любит пресных. Мильям помнила. Она много чего продолжала помнить…

Но она смирилась. Этот человек встретился на ее пути случайно, по недосмотру Могучего, предложив ей изначально неправильную жизнь. В которой не было ни родного жилища, ни многочисленных сыновей, ни постоянного ожидания мужчин с границы… Взамен было что-то другое — но такое, чего она никак не могла постичь. И разрывалась до тех пор, пока не догадалась разделить эту жизнь с ним поровну, оставив непостижимое ему, а себе — только несуществующее. Разделить. На мужскую и женскую половину. Сейчас на Гау-Гразе разделяют вот так многие жилища.

Сейчас на Гау-Гразе все по-другому. Сама Мильям, возможно, и не заметила бы: слишком отличается уклад жизни в селении и городе, на Юге и Севере, на морском побережье и в долине Срединного хребта… Но об изменениях говорили все вокруг: торговки на базаре, златовышивалыцицы в мастерской, куда она относила покрывала Юстаб, престарелый мастер по оружию, к которому тайно пыталась отдать в обучение Валара… теперь это действительно уже не нужно, а не только запрещено (как восставал Валар против этого запрета!) его неродным отцом.

Все меняется, неотвратимо, будто лавина, — и не в лучшую сторону. Нарушено извечное равновесие; извлечено, выбито, выдернуто что-то важное, как ось из колеса повозки или несущая жердь из каркаса сельского жилища, и теперь весь древний великий Гау-Граз накренился на грани падения, крушения, обвала…

«Во времена перемен всегда трудно», — сказал вчера Робни-сур.

«Отец не прав», — проговорилась только что Юстаб.

Мильям замерла над глиняной миской, растопырив пальцы, с которых срывались куски сырного теста. Догадка обрушилась на нее, как ствол сухого дерева, подмытого ручьями на горном склоне. Настолько невероятная, что не могла не быть правдой.

Это все он. Он один — как она не осознала раньше?! Человек, живущий рядом, но давно уже не вместе с ней, чужой, непостижимый и немыслимо могущественный… Пленник. Неправильную жизнь, которую он когда-то почти навязал ей, Мильям, теперь он же — больше некому! — навязывает всему Гау-Гразу. И достигает успеха.

Вчера он снова вошел в ее жизнь; лучше бы ему не делать этого, но теперь уже поздно. Она не вынесет больше одиночества… Придется попробовать снова.

Приблизиться к нему. Понять.

Остановить.

Она поставила поднос на верхнюю ступеньку. Как натужно открываются двери в городских жилищах… откинуть полог было бы куда легче. Но Мильям уже привыкла.

Обычно она оставляла поднос с обедом в нише сбоку от дверей, накрыв горячее сложенным в несколько раз шерстяным покрывалом. Робни-сур никогда не обедал в определенные часы; Мильям и не знала, когда именно они обедают, он и Валар. Впрочем, Валар теперь появлялся дома еще реже, чем Юстаб… Иногда пищу приходилось забирать нетронутой. К этому Мильям привыкла тоже.

Здесь, на втором этаже, как обычно, было темно: муж почему-то любил наглухо закрывать оконницы. После яркого солнца снаружи Мильям почти ослепла; присев на корточки, нащупала нишу и поглубже задвинула поднос. Отняла руки и, еще не выпрямившись, услышала в наступившей тишине чье-то дыхание. Тоненькое. Девичье.

Раньше она вышла бы за дверь, не задумываясь, исчезла бы так незаметно, как только смогла б. Мало ли кому есть место в чужой мужской жизни: ей, Мильям, там места нет, а значит, их путям негде и незачем пересекаться. Но теперь все изменилось.

Не стала оборачиваться и тревожно спрашивать, кто здесь. Просто резким движением распахнула ближайшие оконницы. И только потом спокойно повернула голову.

Девушка была совсем юная, возраста Юстаб. Подсолнечными лучами она съежилась в комочек, зажмурилась, словно ночная птица. Потом, кажется, решилась взглянуть на Мильям — не поднимая покрывала длинных ресниц.

— Ты пришла к Валару?

Мильям старалась, чтобы ее слова прозвучали по-матерински мягко, но девушка вздрогнула, как от удара хлыстом. Ничего не ответила. Вроде бы кивнула.

— Как тебя зовут?

Полубеззвучно шевельнула губами; Мильям не расслышала, однако переспрашивать не стала. Рассмотрела подружку сына получше: густые косы, широкие скулы урожденной северянки, тонкие губки бантиком, маленький нос, брови вразлет и, наверное, потрясающей красоты глаза — но их гостья до сих пор так и не показала. И все-таки: что она здесь делает одна? Или Валар вышел ненадолго и сейчас вернется?

И точно: словно отозвавшись эхом на звук ее мысли, на внешней лестнице раздались шаги; обе женщины одновременно повернули головы к двери. В момент скрипа петель Мильям бросила взгляд на девушку и наконец увидела ее глаза. Яркие, восторженные, счастливые, распахнутые навстречу… и как в них на мгновение двумя искрами отразилось солнце.

— Привет, — сказал Робни-сур.

Закрыл за собой дверь. Улыбнулся — им обеим.

Паузы не было. Все острое, болезненное, несправедливое, неприемлемое проскользнуло неуловимо, черкнуло одной мгновенной искрой, которую Мильям тут же погасила, привычно, с давно выработанной сноровкой. И отозвалась тут же, почти без выражения:

— Здравствуй. Я принесла тебе обед.

— Это здорово. — Он обернулся навстречу девушке, подавшейся было к выходу. — Останься, Газюль, поешь с нами. Моя жена, Мильям-сури. Газюль, моя лучшая передатчица. Ну, что там у нас? Доставай.

Мильям наклонилась к нише; хорошо, когда есть возможность хоть на секунду укрыть лицо от чужих взглядов… Все в порядке. Эта девушка — еще одна из тех… сколько их было за все прошедшие годы? Она всегда старалась их не замечать. А хотелось бы знать, о чем они мечтают, глядя на него такими вот сияющими глазами… и получают ли хоть тысячную долю того, о чем мечтают? Может быть, тысячную — да. А потом…

Еще теплые, зернистые на изломе сырные лепешки. Кувшин, полный изжелта-белого густого кумыса. Дымящееся жаркое с самыми острыми приправами, за которые на базаре берут втридорога, ведь они не только придают пище жгуче-пряный вкус… Если Робни-сур хоть что-то понимает, эта девушка сейчас уйдет.

Но он никогда ничего не понимал.

— Вкусно, — с веселым удивлением сообщил он. — Вкусно, Газюль?

Большеглазая птичка коротко, испуганно кивнула. Кажется, она еще не успела попробовать ни кусочка. Робни-сур повел бровями, шутливо вздохнул и приказал:

— Улыбнись.

Улыбнулась — мгновенно, без малейшего зазора после его слов. Зубы у нее оказались желтоватые и неровные, они портили ее красоту.

— Ешь.

Девушка спрятала пол-лица за сырной лепешкой. Бедняжка… пробудить в себе настоящую жалость у Мильям не получилось. Жалость предполагает знание; а именно его недостаток она ощущала сейчас болезненнее всего. Знания — а не просто догадок — о том, на что она годы сознательно закрывала глаза. Каким образом эти странные, неправильные взаимоотношения между стареющим без единого шрама мужчиной и бесчисленными юными красавицами отражаются на пошатнувшейся судьбе Гау-Граза?!

Взаимосвязь есть. И ее необходимо раскрыть.

— Бери фрукты, — невнятно, с набитым ртом, посоветовал гостье Робни-сур. — Набирайся сил. Нам сегодня надо будет как следует поработать.

Мильям поперхнулась; отпила большой глоток кумыса.

А Робни— сур, улыбаясь, прожевал кусок жгучего мяса и слизнул с губы капельку соуса раньше, чем она скатилась в дебри седой бороды. Почти насильно вложил в руку девушки большое яблоко. И поверх ее головы подмигнул жене:

— А Мильям-сури посмотрит, как мы это делаем.

Она сидела на кошме, втупившись в стену; Мильям видела только затылок и четыре толстые иссиня-черные косы, неестественно прямые, как и спина их владелицы. Газюль не шевелилась. Уже почти четверть часа.

Тихонько поскрипывал край оконницы. Больше — ни единого звука.

И ничего не происходило.

— Слышишь? — внезапно спросил Робни-сур, и Мильям вздрогнула.

Девушка ничего не ответила. Робни-сур подошел к ней, положил ладони на узенькие плечи. По девичьей фигурке словно пробежала волна: вздрогнули руки, изогнулись косы, расслабилась спина… В какой-то момент Мильям показалось, что Газюль сейчас упадет; но пальцы Робни-сура на ее плечах превратились в железные когти сапсана, подхватывающего маленькую птичку. Он развернул ее к себе: в полумраке комнаты лицо девушки странно лунно белело.

— Она закрылась, — прошептала Газюль. — Правда… я бы услышала… Закрылась. Сама…

— С чего бы это? — Робни-сур отпустил ее; говорил он негромко, сквозь зубы. — Вчера все было нормально. С ней все в порядке?

Газюль по-девчоночьи поджала под себя ноги, обхватила руками плечи; кажется, ее знобило, едва ли не трясло. Ответила еще тише, с плачущей умоляющей ноткой:

— Я не знаю… Я бы почувствовала… Она закрылась. Совсем.

— Ерунда какая-то, — пробормотал он.

И вдруг — резко, раздраженно, зло:

— Ты не старалась! Ты зажалась из-за Миль, да?! Дурочка!…

Мильям подалась вперед. Еще не осознавая, чего именно она хочет: вмешаться, смягчить его грубость, защитить эту… действительно маленькую дурочку, никак иначе. Поймала себя на точно таком же, как у него, зеркальном раздражении. На нее, на него, на себя саму.

Он не считал нужным что-то скрывать от нее, Мильям. Она все видела.

И ничего не поняла.

— Ладно. — Робни-сур вроде бы немного успокоился. — Попробуем выйти на связь завтра. В крайнем случае, если у тебя не пройдет этот идиотский зажим, возьму Сейлу, поняла?… А сейчас пройдемся по вееру. Ты готова?

Совсем неслышно, жалобно:

— Я устала…

— Она устала, — наконец подала голос Мильям. — Отпусти ее.

Муж обернулся к ней. В полумраке его лицо казалось смазанным набором пятен: темные — глаза, нос и скулы, светлые — борода, волосы и брови. Он усмехнулся, и в темной щели губ мелькнуло еще одно длинное белое пятно.

— Хорошо, — согласился он. — Отпускаю.

Мильям не заметила, когда и как исчезла Газюль. Наверное, прошмыгнула на цыпочках, на волос приоткрыв дверь… а может быть, и не открывала вовсе. Она ведь наверняка первая дочь в семье. И где он только их берет до сих пор? Почему эти девушки верят ему, чего ради идут к нему и за ним — неужели они не знают?… Совсем ничего не знают о тех, других, что были перед ними?!.

— Миль, — сказал Робни-сур. Тем самым голосом, какой она представляла себе, добавляя в жаркое жгучие пряности.

Нет.

Вывернулась, отстранилась, отошла в дальний конец комнаты. Открыла оконницы, впуская уже мягкий розоватый предвечерний свет. Налицо Робни-сура легли теплые отсветы, сделав его более живым, близким. Но все равно.

— Что она пыталась сделать, эта твоя… — она запнулась, вспоминая слово, — придатчица?

— Передатчица, — с улыбкой поправил он. — Пробовала выйти на связь с другой такой же, то есть не совсем… как бы тебе объяснить… Передатчицы бывают нескольких видов. У кого к чему больше способностей. Одни могут принимать информацию на расстоянии, другие — транслировать, либо в направленную точку, либо широко, веером. За что люблю Газюльку: она одинаково хорошо работает и точечно, и по веерке. Только твое присутствие ее порядком смутило. И, знаешь, не ее одну. Миль… иди сюда.

— Ты считаешь меня дурой, — глухо сказала Мильям. — Глупой, неразумной женщиной… ты, конечно, прав. И ты знаешь, что прав. Ты намеренно говоришь такие слова, чтобы я не могла понять.

— Да ничего подобного! Я…

Он осекся. А перед тем возмутился настолько искренне и живо, что Мильям мгновенно пожалела о своих словах. Она пришла к нему, чтобы позвать навстречу, сблизиться настолько, насколько это возможно для уже много лет почти равнодушных друг к другу людей. Проникнуть сквозь прозрачную стену, чтобы выведать тайну… главная цель — именно эта, потому что в отличие от остальных целей она реально достижима. Но он ведет себя так, словно нет и никогда не было ни равнодушия, ни стены. А только обида, задевшая его за живое так, что способна оттолкнуть еще дальше.

И тайна.

Она, Мильям, все делает неправильно. Всю жизнь — проведенную рядом с этим неправильным человеком. В прежней жизни, до него, было по-другому… просто и понятно, как смена времен года, как цикл вызревания винограда. Вот только было ли на самом деле?.. Может, опять — ложная память?

— Ты у меня действительно глупышка, Миль, — произнес Робни-сур. — Если б ты только знала, как мне нужна твоя помощь…

— Моя?

Он опять смеялся над ней. Иначе и быть не могло.

Он тоже встал и принялся ходить по жилищу из конца в конец, поминутно натыкаясь на подставки с кувшинами и пиалами, пылившимися здесь в оправдание ложной вывески. Мильям давным-давно не видела его таким: мятущимся, неспокойным, пытающимся найти слова… для нее. Всерьез.

— Ты же видела: ничего не получается… Потому что они просто маленькие дурочки, наделенные магическими способностями, с которыми не умеют как следует обращаться! Я сделал ставку на женщин Гау-Граза — и выиграл. Сдвинул дело с мертвой точки. Думал, дальше все покатится само — и оно покатилось, но не совсем… черт, совсем не в ту сторону, куда нужно. Кто бы мог подумать, что ваше патриархальное общество, которое с таким фанатизмом воспроизводит мужчин — именно мужчин! — для геройской гибели, не будет знать, что делать с ними живыми? Что без оружия славные защитники Гау-Граза автоматически превращаются в слабый пол, слабый во всех отношениях?!. Похоже, придется все-таки дать по веерке команду отозвать дембелей обратно на границу. Завтра же. С этим-то Газюлька должна справиться…

Робни-сур опустился на кошму, где недавно сидела девушка с неестественно прямыми спиной и косами. Скрестил ноги, расслабил плечи, низко склонил голову. Мильям подошла и присела рядом, не решаясь коснуться его плеча.

— А сегодня… что у нее не получилось?

— Сегодня? — Он досадливо вздохнул. — Может быть, и не у нее, а у той, другой… забыл, как ее зовут. На расстоянии с ними вообще невозможно работать. Они не способны самостоятельно принять ни малейшего решения, понимаешь? Когда речь шла о простом конкретном задании: деструк… разрушить определенную стену, они справлялись. Хотя тоже не без… ошибок.

— Какие стены? Зачем их разрушать?

Она все еще сидела чуть в стороне от него, не придвигаясь ближе. Робни-сур сам, не оборачиваясь, протянул руку и, обняв Мильям за плечи, привлек к себе. Ее голова легла в ложбинку между его шеей и ключицей, такую удобную, родную… О чем он говорит?

— Иначе никак не получалось, Миль. Чтобы они… глобалы, так тебе будет понятнее… чтобы до них дошло, пришлось много чего разрушить. Видишь ли, ваша геройская война, в которой столько веков состоял смысл жизни Гау-Граза, для них всегда была всего лишь мелким неудобством, несущественным изъяном Глобального социума. Разве что зеленые мальчишки могли воспринимать ее всерьез, эту стрелялку по смертовикам в реальном режиме… ну вот, ты опять не понимаешь. Прости.

Мильям согласно опустила ресницы. Впрочем, сейчас у него не было причин просить у нее прощения. Она понимала. Все. Ну, почти все…

— Я хотел, чтобы глобалы увидели наконец в Гау-Гразе реального противника. Способного вести войну не на границе, а, на их территории. Достойного того, чтобы его уважать… или хотя бы бояться. Я этого добился. А теперь пришло время договариваться — уже на равных. И, черт возьми, из-за них, из-за сопливых девчонок…

Она подняла голову, отстранилась. Так резко, что это движение оборвало его на полуслове. Сказала тихо и звеняще:

— Не смей.

Робни-сур удивился:

— Ты что?

Он снова был чужим и далеким, Пленником с поседевшими светлыми волосами. И он — он!!! — присвоил себе право распоряжаться судьбой Гау-Граза, страны, которую совсем не знал и не хотел узнать. Он желал только победы — своей собственной, личной, дающей единственную подлинную радость мужчине, по какой-то причине не ставшему воином. По большому счету ему не было никакого дела до Гау-Граза. Как и до тех девушек, которые…

Она знала.

— Робни… — прошептала почти неслышно. — Они же там погибают. В этом, глобальем… глобальном… куда ты их посылаешь.

— Ha войне.

Его голос прозвучал глухо, уверенно. Мильям осеклась.

— За все время я потерял тринадцать деструктивщиц, — чеканно продолжал Робни-сур. — Из них девятерых — в Любецке… долго рассказывать, но там не выходило по-другому. И всего одну передатчицу… — он вздохнул, — может быть, уже двух, не знаю. Это мало, Миль! До смешного мало по сравнению с ежедневными потерями на границе!.. Как ты не понимаешь?!

Мильям хотела сказать, что это совсем другое. Гибель воина — уход к Могучему, приглашение на широкий и радостный пир длиною в вечность… Так должно быть, так устроен мир. Но когда он создавался, разве кто-нибудь — даже сам Могучий! — мог помыслить, что на войну (если это и вправду можно назвать войной) пойдут юные девушки, предназначенные Матерью совсем для другого? Она, конечно, встретит их после смерти, отведет на небесный подворок ткать вечное полотно, как назначено невестам, не познавшим мужа… Однако Матерь никогда не одобряла союза с древними волшебными силами — вдруг Она отвернется от них?..

Как наивно. В такую простенькую сказку можно было верить в пять лет или в пятнадцать — но не теперь, столько прожив и пережив бок о бок с человеком, который не верит, кажется, ни во что. Она представила себе ироническую усмешку в его седых усах. Промолчала.

На самом деле ни пир Могучего, ни гнев Его Матери не столь важны, о них можно было бы не вспоминать вообще. Самое страшное, неправильное, несправедливое заключается совсем в другом.

В том, что это нельзя — когда на тебя смотрят такими глазами — а ты…

— Ты… — беспомощно выговорила она.

— Они знали, Миль, — тихо отозвался Робни-сур так, будто услышал ее мысли. — Они всегда знают. И всегда готовы ко всему… они замечательные, правда. Если б они только могли сделать все, что нужно…

Он умолк. Придвинувшись к жене, взял в ладони ее лицо и развернул к себе.

Уже совсем стемнело. В его глазах не отражалось ни единой искры. Во тьме — только дыхание, теплое и мягкое, как овечья шерсть, пряное и головокружительное, словно жгучие приправы вперемешку с изырбузским чаем… Шепот без слов, похожий на мохнатую ночную бабочку. Руки, для которых не найти сравнения навеем великом Гау-Гразе…

Те девушки… конечно, у них не было выбора, не могло быть другой судьбы.

Она их понимала.

Ей показалось, что это тот самый. Хотя, может быть, просто похож. Все они похожи, как братья, почти до бровей заросшие жгучими бородами…

Мужчина шагал прямо и целеустремленно, он то улыбался, то со здоровой жадностью вгрызался в большое красное яблоко, а за спиной у него бодро торчало дуло какого-то глобальего оружия. Мильям он не заметил.

Она не стала провожать его взглядом. Свернула в боковую улочку, совсем коротенькую, как и все улицы здесь, на окраине. Еще несколько кварталов — и город кончился, рассыпавшись напоследок разрозненными подворками. Возле крайнего из них Мильям остановилась и уверенно толкнула от себя дощатую калитку.

Выстрелы она услышала еще с подворка. Слаженными залпами и одиночными, разнобойными пробами спускового крючка. По мере того как она приближалась, обогнув приземистое жилище из грубо обтесанных глыб ракушечника, стрельба становилась все громче, затем на нее наложился зычный командный голос немолодого мужчины. Зарим-сур. Когда-то она сама отвела к нему Валара…

Сына Мильям узнала сразу, как только завернула за угол. Когда они еще только виднелись вдали — простертые ничком фигурки в камуфляже, приподнявшие над жухлой травой черные головы. Только одна светловолосая — четвертая слева. Валар. Мальчик… которому наконец-то выпадает возможность стать мужчиной.

Еще дальше, колеблясь в разогретом воздухе плоскогорья, цепочкой протянулись в ряд стоящие торчком темные силуэты. Мишени. Интересно, похожи ли они хоть чуть-чуть на настоящих глобалов?

Она подошла ближе. Зарим-сур увидел ее и двинулся навстречу, отдав неразборчивую команду юношам в камуфляже. Лежащие фигурки зашевелились: кто-то сел, вертя в руках автомат, кто-то поднялся на ноги, вскинув дуло за плечо, а некоторые остались на земле, целясь в далекие мишени…

Валар заметил ее. Но сделал вид, что не узнает. Отошел к небольшой группке, собравшейся в углу стрельбища.

Валар…

— Здравствуй, Мильям-сури. — Мастер по оружию улыбнулся, и его лицо скомкалось в сплошные морщины и шрамы. — Хорошие ребята… еще с недельку пристреляются, и буду отправлять на границу. Я всегда говорил, что дембель этот — какая-то Вражья пошесть. Может быть, его сами глобалы и придумали, пустили ложный слух, а наши командиры и повелись, на границе оно ведь сразу и не разберешься…

При первой встрече разговорчивый Зарим-сур смотрел на нее настороженно и с подозрением: разве материнское дело приводить сына к мастеру? Потом решил, будто у парня не осталось ни отца, ни старших братьев; такое тоже ведь бывает. Что ж, возможно, он не был не прав.

— Да, Зарим-сур, — кивнула Мильям. — Вражья пошесть… наверное. Позови Валара.

— Только недолго, — предупредил мастер. — Стрельбы у нас. Да и парня засмущаешь.

Повернулся, тяжело переставляя негнущуюся ногу. Прихрамывая, направился к юным воинам, уже почти готовым к посвящению оружием… если б он только знал.

Но он не знал. Обернулся через плечо:

— Твой неплохо стреляет. Девять пуль прямиком в глобалью шкуру. — Снова улыбнулся, жутко теряя человеческое лицо. — Но надо десять. Будем работать.

Сын появился перед ней через минуту. Подчеркнуто независимый, отстраненный, он остановился в нескольких шагах: не дотянуться, не обнять… Мильям сдержалась, не шагнула навстречу.

— Здравствуй, Валар.

— Здравствуй, мам.

Она выдавила улыбку:

— Ничего не сказал… Но я догадалась, что ты здесь.

— Конечно. Дембель же отменили. Скоро уходим на границу.

Камуфляж на нем был старый, вылинявший, потертый на сгибах и штопанный в простреленных местах, он помнил, наверное, запах крови не одного воина. Слегка великоватый, отчего шея в растянутом воротнике казалась слишком тонкой; вообще светловолосый и белокожий Валар выглядел в этом грубом костюме странно нереальным, готовым вот-вот раствориться в воздухе…

Мильям вдруг вспомнила, как провожали юношей на посвящение оружием в ее родном селении. Богатая одежда воина Гау-Граза, оружие, инкрустированное серебром, циновки по всему подворку, гости из нескольких окрестных селений, кушанья и вина, музыканты и сказитель Каралар-ван. И еще глоток чудодейственной воды из источника Тайи, поднесенный первой дочерью в семье… Юстаб могла бы. Только здесь, в городе, нет волшебных источников с красивыми именами. И к древним обычаям тут относятся гораздо проще, даже свадьбы гуляют не больше чем одной улицей, что уж говорить о проводах на границу…

Да и Робни-сур все равно не позволил бы. А Валар считает его своим отцом.

Робни-сур как-то сказал: посвящение оружием — самое отвратительное и противоестественное, что может произойти с молодым парнем. Оно запросто сломает всю его жизнь, перевернув с ног на голову еще не сложившиеся как следует представления о ней. И Валару повезло, что рядом с ним оказался взрослый мужчина, которого жизнь кое-чему научила. Способный оградить его от этой несусветной глупости.

Но он был не прав: за последние годы Мильям приучила себя к мысли, что он прав не всегда. И Валар — тоже.

— Что отец? — отрывисто спросил он.

— Он не знает. — Мильям не была уверена, так ли это. — Я скажу ему потом. Когда ты уже уйдешь.

— Хорошо. Мама…

В его голосе проскользнула дрожь, а в зеленых глазах мелькнуло детское, растерянное выражение: очень знакомое, будто ожившее с тех времен, когда сын еще не стеснялся обвивать руками мамину шею и шептать на ушко свои сокровенные тайны. Сделал было шаг вперед; передумал, остался на месте. Закусил губу.

И Мильям подумала, что, может быть, уже никогда больше его не обнимет. Вообще не коснется. И все, что у нее останется, — образ этого нереально светлого мальчишеского лица над воротом заскорузлого камуфляжа.

Мальчики должны уходить на посвящение оружием, так было всегда, сколько стоят на местах горы великого Гау-Граза. Уходить на границу, убивать глобалов в своем первом бою и возвращаться мужчинами — или отправляться на пир Могучего, что вновь-таки славная и предопределенная участь для воина. Матерь Могучего не велит земным матерям скорбеть о потере сыновей, полегших в бою, сколько бы их ни было, этих потерь…

Но Валар… он же у нее один!!!

Трое старших сыновей… Шанталла, Танна, Гар — она помнит лишь их имена, с трудом восстанавливая в памяти детские лица, которых— все равно давно уже нет. Даже если все трое живы. И если мертвы — тем более… Их давно уже нет. Может, никогда и не было.

Валар — есть.

Он уйдет на границу, пройдет посвящение оружием, станет мужчиной: не может же она допустить, чтобы ее сын на всю жизнь остался мальчишкой. Но — не погибнет.

Потому что еще чуть-чуть — и больше никому не придется умирать от глобальего оружия. Так сказал Робни-сур, Пленник, человек, который ничего не понимает в жизни Гау-Граза, но способен изменить эту жизнь одним лишь словом или движением рук. Как это в очередной раз произошло теперь, когда короткого шепота ее мужа над головой девушки Газюль хватило, чтобы по всему Гау-Гразу воины-дембеля начали возвращаться на границу…

Всего несколько дней. Не слишком мало — ведь Зарим-сур сказал, что отправит своих учеников где-то через неделю. Но и не слишком долго, чтобы не опоздать. Чтобы Валар успел побывать в одном бою. Только в одном… для верности Юстаб сплетет шнурок из черных и светлых волос.

А она, Мильям, постарается правильно и точно рассчитать сроки.

— Иди. — Мильям улыбнулась Валару, и на губах сына слабо проступила ответная улыбка. — Осенью сыграем свадьбу. Она красивая, твоя невеста?

Валар обвально, пунцово покраснел. И наконец-то стал настоящим, реальным, живым. Он останется жить, ее единственный взрослый сын. Она еще прижмет его к себе, спрячет пальцы в завитках светлых волос. Так будет — и это важнее всего, что произойдет благодаря ей, Мильям, со всем великим Гау-Гразом.

— До свидания.

Дойдя до калитки на дальнем краю подворка, Мильям не вытерпела, обернулась. Валар все еще стоял на месте, глядя ей вслед.

И это было самое главное.

Она сумеет.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ.

Через Южный хребет мы перевалили ночью, так что никакой впечатляющей панорамы я не рассмотрела. Впрочем, не столько из-за темноты, сколько из-за немыслимого в нормальной жизни холода: чего ты хочешь, километров пять над уровнем моря. С наступлением ночи я застыла, будто подвисшая Секретарша, и страстно желала двух вещей: не свалиться с зыбкой спины животного лошади и не пустить ни струйки лишнего воздуха под бурку, пропитанную застарелой вонью животного овцы и мужского пота. Лишь теперь, когда мы спустились на несколько сотен метров и стало чуть-чуть теплее, показалось возможным высунуть в мохнатую щель кусочек лица.

Увидела обрывистые скалы по обе стороны горной тропы. Небо. И трапецию бурки предводителя отряда впереди: сверху над ней торчали папаха и автоматный ствол, а снизу выглядывал лошадиный хвост. Бурка с папахой и стволом покачивались, хвост лениво мотался из стороны в сторону, и мне снова стало нехорошо. Морская болезнь. Название, казалось бы, предполагает наличие моря…

Перед отъездом мне почему-то разрешили выкупаться. К тому времени я уже практически не чувствовала запахов и притупила, насколько это возможно, отвращение к себе. И все-таки морской ветер с брызгами на лице и неправдоподобно прозрачная волна, которая медленно рассыпалась пенным веером, будто в каком-нибудь эстетском сюрре, ввергли меня в непобедимое, пугающее состояние эйфории. Я устремилась вперед, не замечая ничего и никого вокруг, на ходу скинула насквозь провонявший комб и нырнула в абсолютное счастье.

Потом я долго прикидывала, реально ли было бежать. Разумеется, нет: иначе они не отпустили бы меня туда. И все-таки: нырнуть, проплыть несколько десятков метров под водой, показаться на поверхности уже за уступом Лайи… Они бы стреляли, да. Но ведь наугад, не видя мишени!..

С другой стороны, это все равно не имело бы смысла. Далеко бы я ушла, раздетая, по неприступной горной экосистеме? Без малейшей возможности связаться с кем-либо в Глобальном социуме… пеленговать мой маячок никто, по-видимому, не собирался. За семь (или все-таки восемь — быстро же я сбилась со счета…) суток, проведенных в яме с земляными стенами и пряными ветками вместо потолка, я успела и убедиться в этом, и поразмыслить над причинами. Логичной казалась только одна версия.

Слав. Надо полагать, он все-таки добежал до капсулы и сумел дотянуть до приграничного капсулпорта (и спасти Аську!!!). Иначе здесь бы еще неделю назад кружили поисковые бригады: он же офицер департамента особого назначения, у них там очень серьезно относятся к корпоративному кодексу. Если бы Слав не вернулся… он вернулся, точно.

Однако, если б он явился раненый в медблок Департамента, а затем подал начальству рапорт о случившемся (кстати, целиком и полностью по его вине: штраф в размере двух-трех окладов, строгий выговор и разжалование как минимум в капитаны), тогда уже неделю назад начали бы разыскивать меня. С эскадрильями бронекапсул и оперативными группами из Департамента быстрого реагирования. И лучше не думать, чем оно могло бы кончиться, зная методы этих мастодонтов…

Слав их знает. А я, смею подозревать, знаю его. Неплохо знаю.

Не подавал он никакого рапорта. Дистанционно взял отпуск и залечивает раны в какой-нибудь приватной клинике; вероятно, не слишком серьезные, раз ему удалось это устроить, сохранив тайну. Он, конечно, придумал убедительную легенду своего отсутствия. А заодно, по-видимому, и моего: поэтому меня никто и не ищет. Слав решил заняться моим освобождением самостоятельно, не впутывая сюда идиотов из конкурирующего департамента и заодно не рискуя собственной карьерой. Как только восстановит форму… несколько лишних недель плена, по его мнению, можно не принимать в расчет.

Ненавижу!!!..

Тогда, выходя из моря, я вдруг напоролась, будто на стену колючего кустарника, на их взгляды. На цепь черных глаз с одинаковым выражением над черными же бородами… Кажется, именно в тот момент я наконец поняла, что эти мужчины — настоящие, а не виртуальные персонажи детской стрелялки.

За спиной перекатывались волны, и на гальке нигде не было видно моего комба, а смертовики — сколько: пятеро, шестеро?.. — начали похохатывать и перебрасываться шуточками, я жалко скукожилась, закрыв руками грудь, и кто-то шагнул вперед, и я понимала, что отступить назад в море значило бы только подать знак к началу веселой для них и безнадежной для меня охоты… Юста Калан, тридцать девять лет, глава Ведомства проблем Га…

Он прикрикнул на них, и все остались на местах. Узкоглазый мальчик лет двадцати, не старше, его звали Танна-тенг, и, похоже, он был местным феодалом: вспыльчивый, не очень уверенный в себе, но остальные его слушались. Шумели волны, да и вообще я, как выяснилось, далеко не безупречно воспринимала на слух южное наречие. Кажется, он сказал, что договорился с кем-то насчет того, чтобы меня обменять; во всяком случае, слова «договор» и «обмен» прозвучали точно. И бросил мне ворох одежды гаугразской женщины: шаровары, платье и накидку из нечистой тяжелой ткани с твердыми рубцами швов.

Предстоящий обмен мог обернуться для меня чем угодно: во всех, в том числе самых отвратительных смыслах. Но тем не менее оставался единственной альтернативой второй логичной версии, которую я пока не считала себя вправе рассматривать.

Что Слав решил вообще обо мне забыть.

…Папаха и автомат над буркой Танна-тенга плавно покачивались, и я изо всех сил вцепилась в гриву животного лошади, подавляя тошноту. Главное — не упасть. Скоро мы куда-нибудь приедем. Если они решили не останавливаться на ночь, значит, цель похода где-то близко…

Мы свернули налево и, кажется, перестали спускаться с горы: теперь тропа попеременно шла то вниз, то вверх. Вверх, как ни странно, было гораздо легче; во время очередного подъема тошнота и слабость почти отпустили, к тому же я наконец более-менее согрелась. Распахнула бурку, позволяя ей соскользнуть с макушки на плечи, и огляделась по сторонам.

Справа уходил вниз каменистый склон, утыканный валунами и скалами, они закрывали обзор, не давая почувствовать высоту, на которой мы находились. Слева совсем близко нависали горные вершины: в таком ракурсе я была совершенно не способна опознать хоть бы одну. Однако весь пейзаж показался мне странно знакомым, в это ощущение вписывались и громоздящиеся над головой неизвестные горы, и пленка льда на теневой стороне камней, и запах каких-то невидимых пряных трав… Впрочем, у нас в ГБ были хорошие виртуал-тренажеры.

В этом пейзаже кое-чего недоставало. И я вспомнила, чего именно, на мгновение раньше, чем увидела.

— Это здесь, — сказал Танна-тенг, оборачиваясь к отряду.

— Мы так не договаривались.

За спиной незнакомца в камуфляже поблескивал гранями стеклопластика купол бункера. Восходящее солнце вспыхнуло на одной из них, и создалось впечатление, что на плече у мужчины зажглась звезда.

Он был довольно молодой, лет тридцати. Кожа у него загорела до коричневого, а волосы и брови, наоборот, выгорели почти до потери цвета. Он говорил на южном наречии с жутким акцентом, но уверенно, держался нахально и дерзко. И был удивительно похож на моего брата Роба.

Танна— тенг, кажется, его побаивался. И злился, чувствуя, что не может этого скрыть:

— Как не договаривались? Я привел пленницу. Рассчитывайся и забирай.

— А остальное? — Тот усмехнулся, показав крепкие зубы. — Договор был: стандартный пакет плюс пленница. Поясняю: мой стандартный пакет — это вино, чай и артефакты, по-другому я не работаю; а ты приводишь только тетку и еще чего-то хочешь? Я говорил, что возьму ее в нагрузку, ну и накину сверху пару стволов. А так расчет по обычной таксе, тебе должны были сказать. Если ты не готов, уходи.

— Я не торговец. — Узкие глаза юного феодала сузились настолько, что пропали вообще. — Я Танна-тенг, у меня самый большой дворец на Южном побережье, я не торгую вином и чаем. Я воин!

— Вот и не лез бы не в свое дело. Воин! Дембель ты, а не воин.

— Повтори.

Танна-тенг неожиданно снизил голос почти до шепота, и вышло по-настоящему угрожающе. Нелегал из-за той стороны границы, представитель самой свободной профессии в Глобальном социуме, которой занимался когда-то и мой брат (а ведь в ГБ уверены, что навсегда покончили с ней!), наконец-то взглянул на смертовика с уважением. Примирительно улыбнулся:

— Я пошутил. Я только не понимаю, зачем вам вообще теперь оружие, если дембель… ну да ладно. Считай, что я ничего такого не говорил. Значит, артефактов и прочего не будет, это ниже твоего достоинства, допустим. Только пленница. И что я, по-твоему, буду с ней делать?

Вопрос застал Танна-тенга врасплох. Угроза в его голосе трансформировалась в неуверенную, мальчишескую запальчивость:

— Она большая тену среди глобалов. Правда! Ее мужчина — гебейный офицер, он сбежал на летающей повозке, он даст выкуп за свою жену. А она сама…

Юста Калан, глава Ведомства проблем Гауграза. Самое время эффектно сбросить накидку со стриженых светлых волос и представиться контрабандисту на всеглобальном языке. Наверное, это произвело бы на него впечатление… вот только я не была уверена, что именно такое, как нужно мне. Если он не просто зарабатывает здесь деньги, но и, как некогда Роб, ставит выше всего на свете свободу, то мой чиновничий титул аккумулирует для него все то, что он привык презирать и ненавидеть. Не стоит.

Но Танна-тенг! «Летающая повозка» и «гебейный офицер», при том что Слав был голый по пояс, без всяких знаков различия… странно. Я давно перестала видеть логику в происходящем сейчас на Гаугразе. Поэтому мне лучше не вмешиваться.

Нелегал вздохнул со снисходительной досадой:

— Допустим, я тебе верю, и ты не привел мне третью дочь своего дедушки… успокойся, шучу. Допустим, тут и вправду зависал какой-то гебейщик… на капсуле сбежал, говоришь?

И тут я, только что решившая молчать, вклинилась в дипломатические переговоры, как артефактный нож в кусок гаугразского сыра. Выговорила негромко и быстро, на всеглобальном:

— Там еще был ребенок, девочка. Пожалуйста, узнайте у него: она тоже села в капсулу?

Контрабандист взглянул на меня с веселым удивлением. И послушно перевел вопрос на южное наречие куда безграмотнее, чем я сумела бы сама.

— Да, — отмахнулся смертовик.

— Да, — перевел нелегал. И уже от себя спросил: — Дочка?

Я кивнула. Аська… Боже мой, я могла бы узнать еще неделю назад… или хотя бы вчера… просто спросить Танна-тенга, он бы ответил… идиотская конспирация, стоившая, наверное, нескольких лет жизни. Но теперь все будет хорошо. Аста взрослая, самостоятельная, дома она не пропадет… Только бы Слав ее не обижал, он ведь не любит мою Аську, потому что она дочь Мариса… какая ерунда…

Рассмеялась тихо и блаженно, как помешанная. Впрочем, никто на меня не смотрел.

Они продолжали переговоры, но слова проходили сквозь меня, не оставляя за собой ни тени смысла, как если б я никогда не изучала наречий Гауграза. На помощь Танна-тенгу пришел смертовик постарше, кажется, он повел разговор в более жестком ключе, но суть от меня все равно ускользала. Присоединились остальные: то ли пятеро, то ли шестеро, я все еще никак не могла их сосчитать… В воздухе стоял гвалт рассерженных гортанных голосов, из которого сознание кое-как вылавливало отдельные слова. Чаще всего повторялось то нелепое, жаргонное, явно оскорбительное — «дембель»…

Солнце поднялось высоко, и крыша бункера заблестела равномерно всеми гранями. Так близко… Может быть, пока они выясняют отношения, постепенно подбираясь к грубой и неравной драке, — попробовать бежать? Там, в бункере, хорошая оптика, меня должны заметить и прикрыть в том случае, если смертовики, бросившись в погоню, откроют огонь.

Нервно усмехнулась. Еще неизвестно, кто начнет стрелять в меня раньше. С какой стороны. На мне гаугразская одежда… да дело и не в этом. Они всегда сначала стреляют.

— Стоп!

Выгоревшая светлая макушка уже совсем скрылась за столпотворением черных папах и бород. Я увидела лишь руку, сжатую в кулак: нелегал вскинул ее вверх, призывая к тишине. И, что удивительно, его послушались.

— Вот что, — акцент в его речи стал еще заметнее, — мне плевать на вашу войну и тем более на ваш дембель. Я должен видеть свой интерес, остальное меня не касается. Сейчас поболтаю с вашей пленницей, соображу, светит мне хоть что-нибудь или одна головная боль. А потом, может, и сторгуемся. Ну, как тебя зовут?

Он забыл перейти на всеглобальный. А я забыла, что не могу, по идее, его понимать. Впрочем, теперь уже все равно.

— Юста.

— По правде, просто хотел стволы сбросить. Спрос на фиг обвалился, а если возвращаться и возьмут на заставе со стволами, то все, кранты. Вообще-то я совсем не по этим делам, чтобы пленных выкупать… А твой муж правда гебейщик?

— Не муж.

— А-а. Так, может, он за тебя и не заплатит?

— Может быть.

— Ни фига себе. Так и знал, что развели за здорово живешь.

Он рассмеялся. Веселый парень, балагур, при ближайшем рассмотрении совсем не похожий на Роба — если не считать отпечатка профессии. Впрочем, с ним все равно было гораздо спокойнее, чем в компании отряда смертовиков под предводительством юного и непредсказуемого Танна-тенга. Теперь главное — добраться до заставы. Идти пешком в гаугразском платье и шароварах, после недели впроголодь в яме и ледяного перевала, оказалось еще труднее, чем ехать на спине животного лошади. Бежать, если возникнет такая необходимость, я уж точно не смогу.

Граненый стеклопластик бункера приближался; я перевела дыхание и зябко повела плечами. Неуютно чувствуешь себя на линии огня.

— Ты так всегда и ходишь под самым бункером?

— Ну, во-первых, у меня маршрутов до фига. И на Север выхожу, и на Срединку, капсулой оно ж запросто. А на Юге это самая короткая дорога. Раньше, понятно, делал крюк на случай атаки, но все равно держался поближе: у меня по всей границе ребята знакомые служат, прикроют, если что. А сейчас можно и напрямик. Дембель!

— Что это такое?

— Дембель? — Он усмехнулся. — Ну ты даешь! Дембель — это дембель. Никто не знает. Просто в один прекрасный день смертовики развернулись и ушли по домам. Остались небольшие оборонные отряды на случай атаки наших, прикидываешь?! — Последнее было, вероятно, удачной шуткой, потому что нелегал расхохотался уже во весь голос. — Взяли и ушли. Все разом. Так что оружие надо толкать поскорее таким вот желторотым дурачкам, как этот твой… Танна-тенг.

— Подожди. — Я едва поспевала за ним, путаясь в подоле и судорожно пытаясь разобраться в новой информации. — Получается, у них есть централизованное командование?

— Получается, есть.

— Но каким образом? Нужна как минимум разветвленная система связи… в традиционном обществе? Да и вообще такая структура предполагает совсем другой менталитет…

— Смотри, какая ты умная. Может, ты сама гебейщица?

— Может быть.

Моему спутнику (конвоиру?) требовалось совсем немного, чтобы разразиться хохотом, раскатистым, как шум прибоя у подножия Лайи. Впрочем, возможно, это была реакция, отходняк после переговоров со смертовиками. После того, как контрабандист, задав мне пару наводящих вопросов на всеглобальном, выяснил, что я не являюсь стриженой светловолосой гаугразкой (разузнать обо мне что-то большее он и не пытался), переговоры возобновились и несколько раз зависали на грани рукоприкладства и поножовщины, а может, и стрельбы. Он сильно рисковал со мной. Правду говоря, я не совсем понимала, чего ради он так рисковал. Особенно если главной целью было, как он признался теперь, всего лишь «сбросить стволы».

В нагрузку ко мне — или наоборот? — ему удалось выторговать серебряную пороховницу (сомневаюсь, чтобы в ней действительно держали порох), две расписные пиалы и башлык с золотой нитью. Артефакты — так это называется на их профессиональном жаргоне. Которым пользовался когда-то и Роб…

Роб. Вот сейчас мы дойдем до бункера — и все. Никогда мне больше не попасть на Гауграз, чтобы разыскать его… добиться этого было невероятно трудно и раньше, а сейчас, после всего, что со мной случилось, станет вообще невозможно. Впрочем, Слав поможет, наверное, все скрыть, — это в отличие от выкупа предприимчивому нелегалу в его интересах. Но за неделю в Глобальном социуме могло произойти слишком многое: кто знает, как далеко успел продвинуться процесс, запущенный на Любецком митинге… по логике, следующим шагом должно было стать сворачивание всех программ, связанных с выходом на Гауграз, в том числе и по линии Внешнего департамента ГБ. Надо расспросить моего контрабандиста. Он должен быть в курсе.

И еще. Даже если все препятствия преодолимы, хватит ли у меня сил, стойкости, куражу снова рваться сюда? Теперь, когда я знаю, как это — яма с голыми звездами над головой?!

За те семь (или все-таки восемь?) дней я практически не вспоминала о Робе. Думала о другом: пыталась понять и предсказать поведение смертовиков, вычислить мотивации и возможные действия Слава, соотнести масштабы риска и потерь в случае появления ребят из Департамента быстрого реагирования… и еще об Аське, все равно об Аське, хоть это и был верный путь к нервному истощению, депрессии, потере себя. О Робе — почти нет.

Почему?..

Он мог погибнуть еще двадцать пять лет назад; мало ли почему не нашли тело. Да и потом у него наверняка было черт-те сколько возможностей для гибели, геройской и не очень… и для жизни. Которая — как он говорил тысячу раз — никого не должна касаться, кроме него самого. Наверное, я наконец-то начинаю это понимать…

В сорок лет смешно следовать торжественным обетам пятнадцатилетней девчонки, как я это делала до сих пор, постепенно подменив в своем сознании образ Роба куда более солидным понятием Гауграза. Того Гауграза просто нет — самое время процитировать слова Ингара, навечно записанные на жестком диске моего внутреннего персонала; кстати, пора бы стереть их оттуда.

Так вот того Роба, героического нелегала и авантюриста, которого я с обожанием ждала из его выходов, моего единственного — ни у кого нет брата, а у меня есть! — мужественного, свободного… Его не существует тоже.

Пора это признать. Пора смириться.

— Чего ты замолчала? Уже скоро придем. Нет, правда, скажи, с твоим глухой номер? Может, он хоть крышу для выходов сообразит, раз гебейщик?.. Он вообще из какого департамента?

— Особого назначения.

— Жалко. Если б из Внешнего…

Стоп; надо взять себя в руки. Я кое-что хотела у него узнать:

— Смотрю, ты грамотный. Как сейчас вообще с выходами? Я слышала, еще до плена, гебейщикам самим собирались закрутить гайки…

Он пожал плечами:

— А хрен его знает. С этим дембелем полная непонятка. Скоро вообще будет незачем ходить, если рынок на фиг обвалится. Разве что девчонок водить по Коридору для того чудика с Севера — тоже, конечно, запросто может обломаться, он парень непредсказуемый… Слушай, а может, и тебя по Коридору провести, а? — Это снова была шутка, и он снова смеялся, нона этот раз не очень долго. — А с ГБ я дел не имею, меня ребята из отряда прикрывают… и в отряде черт-те что творится. Нету в мире стабильности! Так с твоим есть смысл переговорить? Или я задаром с тобой…

Я усмехнулась:

— А если задаром, то что? Вернешь меня смертовикам?

Его хохот, звонкий и раскатистый, еще отражался от скал, грозя нарушить физическое равновесие экосистемы, когда начались выстрелы. Разом, всплошную. Почти одновременно — с обеих сторон.

Мне повезло. Я увидела и услышала.

А он — нет. Не успел ни увидеть, ни услышать, ни понять. Мне вцепились в плечи уже мертвые пальцы, и широкая улыбка принадлежала мертвецу, и она приблизилась настолько, что зубы расплылись в беловатое пятно, а потом мертвый человек пошатнулся и упал, подминая меня под себя давящей тяжестью, какой не бывает у живых…

Там, вверху, были стрельба и крики, взрывы и плазменное пламя, гарь и смрад, грохот копыт и автоматных очередей, и боевой клич на нечеловеческом языке, и беззвучные лучевые вспышки, и пронзительный вопль боли… И я давно была бы растоптана, если б не пряталась, не цеплялась из последних сил за то тяжеленное, бесформенное, с раздробленными костями, что уже не было человеческим телом — но еще оставалось рессорой, амортизационной подушкой, единственным шансом на спасение…

Я не знала даже, не спросила, как его звали.

Атака гаугразских смертовиков. Благополучно отбитая. Как в игре.

Я выползла из-под того, что раньше было веселым нелегалом. Клочья окровавленного камуфляжа, бурые заскорузлые волосы… наверное, смертовики похоронят его по гаугразскому обычаю. Они всегда хоронят своих убитых, в том числе и тех, кого не могут опознать. Обязательный ритуал, входящий в комплекс культово-обрядовых действий, основанных на доглобальной мифологии традиционного общества… какой бред. В общем, похоронят. А если в Глобальном социуме кто-то ждет его из выхода, то просто не дождется, и все. С бессрочным правом на веру, что он жив.

Попробовала подняться; и тут же снова упала ничком. Нельзя. Вся местность просматривается из бункера… а они всегда сначала стреляют.

Дождаться темноты.

Но в темноте сюда придут оставшиеся в живых смертовики за телами товарищей. К тому времени в бункере начнется традиционная пьянка по случаю отбитой атаки, и окрестности будут всего лишь регулярно простреливаться в автоматическом режиме, что не так страшно. Страшнее опять попасть в их руки, в зловонную яму без потолка… Может быть, меня и выкупят снова: дембель кончился, защитникам Гауграза, как никогда, необходимо оружие. А может быть, и нет.

Особенно если конец дембеля, что вполне вероятно, послужит для Глобального социума окончательным сигналом к началу наступательной стратегии. Одна-единственная бомба средней мощности — и Гауграза просто не будет. Никакого.

Не попасться смертовикам, не угодить под пули, добраться — нет, к бункеру уж точно никого не подпустят, тем более после атаки, — значит, обходными путями как-нибудь дойти до заставы. Доказать, что я — Юста Калан, глава Ведомства проблем Гауграза… если оно еще существует, мое ведомство. А затем снова начать безнадежную борьбу против всех и неизвестно за что — с помощью выступлений на митингах и рапортов о допросах никому не интересных передатчиц. И, стыдясь себя самой, облегченно вздохнуть, когда наконец не станет ни Гауграза, ни его проблем.

Ни моего брата. Теперь уже точно.

Там — я не смогу ничего изменить. Но я пока здесь.

И все равно ничего не могу?

— Выпей.

Легко сказать. Сначала надо было приподнять голову… тяжеленную, будто до сих пор прижатую к земле искромсанным телом человека без имени… Зачем поднимать?… Потому что напиток почему-то был не в нормальном комплекте с трубочкой, а плескался у края артефактной чаши с золотым ободком, сверкавшим так, что я снова прикрыла глаза…

— Выпей, говорю. Нури-тенг тебя поддержит… да не за плечи, осторожнее, только затылок, чуть-чуть!… Вот так.

Горьковатый отвар, похожий на гаугразский чай… Несколько капель потекли по шее за ворот комба… то есть не комба, а какой-то грубой, натирающей ключицы одежды… Захлебнулась, закашлялась. Откинулась на что-то слишком жесткое, чтобы быть постелью, но гораздо мягче земляного пола в яме без…

Открыла глаза. Увидела потолок. Серый, низкий, надежный.

И вспомнила.

Собственно, вспоминать было нечего. Ночь. Далекие шаги и глухие голоса: когда они приближаются, надо замереть, застыть, переждать… Периодические выстрелы деловыми очередями вслепую: тоже переждать, накрыв голову руками, по возможности спрятавшись за чьим-нибудь телом… И ползти дальше, неизвестно куда, но подальше от границы, приняв самое нелепое и нелогичное решение в своей жизни. И еще не поднимать головы, постараться забыть, что там, наверху, — пустота и звезды…

Выходило, что если строго придерживаться выбранного направления, то дорога (тропа?… или просто каменная мешанина?) все время шла в гору, и вот уже камни подернуты льдом, холод прошивает насквозь неудобную и не способную удержать тепло гаугразскую одежду, и это даже хорошо, потому что пропадает боль в ушибах и ссадинах, которые достались мне вместо смертельных переломов и ран там, перед бункером, во время атаки… Атаки гаугразских сме…

Они появлялись один за другим в стереоскопической псевдоглубине, на фоне зубчатых стилизованных гор, и нужно было успевать вовремя клацнуть по клавиатуре, и жужжали выстрелы, не имеющие ничего общего с настоящими, а они все лезли и лезли, чернобородые смертовики с исполосованными темно-зеленым зверскими лицами… Словом, к тому времени я уже потеряла сознание.

Где я?.. Разумеется, на Гаугразе; так что было бы странно рассчитывать на одноразовую постель, питье по трубочке и медперсонал в стенных мониторах. Что со мной?

Этот вопрос я им и задала. В последний момент спохватившись, на южном наречии.

Ответил тот, кто протягивал мне чашу с напитком, — глубокий старик, со складок его обвисших щек редкими недлинными космами спадала седая борода. Одетый в темную конусиль с артефактной серебряной цепью поверх грубой ткани… Что за бред, какая конусиль? Скорее платье, как у меня… может, это женщина, бородатая старуха?… Да уж, полный бред…

— Ничего особенного, несколько синяков и простуда. Отлежишься пару дней, только и всего… Как ты там оказалась?

Я продолжала осматриваться по сторонам. Крохотное помещение с серыми стенами, без всякой мебели: я сама лежала не на кровати, а на каком-то ворсистом покрытии, выстилавшем часть пола. На границе между ворсом и голым камнем, отставив в сторону чашу, сидел старик (или все-таки старуха?), не сводя с меня маленьких буравящих глаз.

Пару дней — это еще ничего… Было б совсем уж немыслимым идиотизмом остаться здесь, на Гаугразе, больной и ни на что не способной… Но, кажется, теперь уже меня о чем-то спрашивают. Как я там оказалась. Если б еще знать где… впрочем, оно и не важно. Гаугразская женщина в принципе не может оказаться где-нибудь вдали от жилища, а тем более вблизи границы — одна. Это противоречит менталитету. Это само по себе…

А надо отвечать.

— Я… я не… не помню.

И чуть не расхохоталась нервным подобием смеха. Симулируем амнезию! Классика доглобального жанра. А что делать — за отсутствием малейшего намека на какую-то связную легенду?

— Не бойся, — вдруг подал голос второй. Звонкий мальчишеский голос — издалека, вне поля моего обзора. — Тебя никто не обидит. Ты же в Обители!

В Обители. Так бы сразу и сказали.

« Обитель слуг Могучего , кратко Обитель . Единственный известный Глобальному социуму форпост официальной церкви Гауграза, расположенный в культовом архитектурном сооружении типа «монастырь», сохранившемся с доглобальных времен. Обладает высоким авторитетом и властью в Южном регионе. По мере продвижения на север влияние Обители ослабевает в силу конкуренции с культово-обрядовыми традициями более древнего происхождения, несмотря на миссионерскую деятельность служителей по популяризации культа Могучего в официальной трактовке. Служители Могучего представляют собой специфическую социальную прослойку, состоящую из лиц мужского пола, освобожденных от воинских обя…».

Обучалка в режиме глубокого психовключения — это вещь. Куда более надежная, чем простая человеческая память.

Старик — разумеется, все-таки старик, лицо мужского пола, служитель Могучего, — грузно поднялся на ноги. Оказавшись неожиданно огромным, с необъятным отвисшим животом, с которого ниспадали складки одеяния; впрочем, я же видела его в ракурсе, снизу. Если смотреть из ямы, люди наверху кажутся еще более впечатляющими. Грозными, облеченными властью — особенно если так оно и есть. Я привыкла.

— Вспоминай, — сказал устало и чуть иронично. — Нури-тенг побудет с тобой. А я должен удалиться.

Я смотрела, как он удаляется, хлопая подолом на каждом шагу. Значит, Обитель. Форпост официальной церкви… влияние, пусть и ослабевающее по мере продвижения на север… Так или иначе, выбора у меня нет. Начнем с Обители.

И тут я наконец увидела второго. Юноша в точно таком же конусилеобразном одеянии, только без артефактной цепи, неслышно переместился с позиции за моим изголовьем к дальней стене, где и встал, почти не отсвечивая, будто Постовой в эконом-режиме, и слегка переминаясь с ноги на ногу. Красивый, черноволосый, с несерьезным намеком на усы. Нури-тенг, так?

— Нури-тенг, — негромко позвала я, и он вздрогнул. И с готовностью шагнул вперед:

— Тебе что-нибудь нужно? Скажи, я прине…

— Кто главный в вашей Обители?

Мальчик запнулся; пожалуй, не стоило вот так его перебивать. В гостях у Танна-тенга (кстати, наверное, его сверстника) никто не спрашивал, что мне нужно, и не уговаривал не бояться.

— Верховный служитель? Алла-тенг. — Юноша глянул в сторону выхода, и я поняла, что имеется в виду давешний старик. — Он очень болен и не может долго оставаться на ногах. Но он еще придет к тебе, если…

— Да. Мне нужно с ним поговорить.

Дослушивать парня до конца у меня определенно не получалось. Будем надеяться, он не слишком обиделся.

Попыталась приподняться на локтях: ничего, вроде бы удалось. Однако тут же закашлялась и кашляла долго, надсадно, до тех пор, пока мальчик, взмахнув подолом, не сбегал куда-то в соседнюю комнату за новой порцией травяного отвара. Выпила, расслабилась, перевела дыхание. Все тело жутко ломило; впрочем, если верить старику, у меня всего лишь ушибы, не переломы… пару дней — и…

Очень мешала, душила накидка, закрывавшая пол-лица, промокшая в отваре, обернутая одним концом вокруг шеи. Путаясь на ощупь в узлах и складках ткани, я кое-как размотала конец и с облегчением сдернула ее с головы. Совсем другое дело.

И услышала приглушенный вскрик.

Юный Нури-тенг замер в дверях, уронив руку с чашей, из которой пролились на его одеяние остатки напитка. И смотрел на меня так, как дети соцгрупповского возраста смотрят на монитор со страшной взрослой виртуалкой.

— Вражья тень, — усмехнулся Алла-тенг. — А ты сомневалась?

Я кивнула — что в принципе могло означать и да, и нет. По правде говоря, я была слегка ошеломлена. Только потому, что у меня глаза и волосы другого цвета… С ума сойти! Действительно, дикие люди. Никогда нам с ними не договориться… Впрочем, слово «нам» сейчас более чем неуместно.

Старик смотрел на меня с иронической усмешкой. Так, будто все понимал; и даже больше, чем все.

— Но ведь ты сам в это не веришь, — полувопросительно сказала я.

— Я давно живу под звездами, — отозвался он. — Я знаю: если чему-либо можно найти объяснение без участия Могучего и Его Врага, то искать другого не стоит. Скажи мне лучше, что ты выбираешь: Вражью тень или правду?

— То есть?

Мое замешательство явно доставляло Алла-тенгу удовольствие. Черт возьми, он все время шел на шаг вперед, он знал больше, чем я, и не отказывал себе в радости это продемонстрировать. Я никак не могла выйти на равноправные переговоры с ним — а мне нужно, совершенно необходимо…

— Либо я позволяю Обители поверить Нури-тенгу и не ручаюсь за последствия. Либо ты признаешься в том, кто ты есть. — Старик хитро прищурился. — Но за последствия я и в этом случае не ручаюсь.

— Так ты знаешь, кто я?

Теперь, когда я сидела, обхватив колени, на косматой кошме, Алла-тенг, присевший на другой ее край, вовсе не казался огромным. Очень старый и очень больной человек: казалось, из его некогда тучного тела постепенно, день за днем выпускают воздух, отчего оно, сдуваясь, обвисает тяжелыми складками. Но у него до сих пор есть власть. Поэтому он мне нужен.

И поэтому же он может распорядиться мной так, как ему угодно… в любой момент. Здесь, в Обители, я не более свободна, чем в яме на подворке Танна-тенга.

— Танна-тенг, — задумчиво произнес служитель, и я вздрогнула от совпадения (?) его слов с моими мыслями. — Он еще не отвык советоваться со мной… по разным вопросам. Он хороший мальчик. Рано лишился матери, рано прошел посвящение оружием… Может быть, тебе известно: он остался жив?

Я молча помотала головой. Спохватившись, озвучила ответ:

— Не знаю.

— Жаль.

Старик вздохнул. И спросил неожиданное:

— Как вы, глобалы, относитесь к смерти? Вы боитесь ее?

Он ждал ответа, и я не придумала ничего лучшего:

— Да.

Алла-тенг кивнул. Как будто услышал именно то, на что рассчитывал.

— Могучий учил, что смерть — счастье для воина. Разумеется, если бы наши мужчины не умирали на границе, Гау-Граз не выдержал бы тяжести перенаселения. Как видишь, и тут мы имеем объяснение, в котором Он не принимает участия… — В старческих глазах снова мелькнули иронические искорки. — Тем не менее, когда пришел дембель, вся Обитель день и ночь говорила с Ним, молясь, чтобы это было не навсегда. Иначе случилась бы катастрофа — уже через несколько лет. Голод, кровь, междоусобицы из-за земли и женщин… и это лишь начало. Через поколение великий Гау-Граз вообще перестал бы существовать. Наша жизнь невозможна без войны. Без колоссальной доли смерти.

Он перевел дыхание: тяжело, с грудным хрипом. Устроился поудобнее, набросил на колени край кошмы. Образовалась пауза — естественная, спокойная, без гебейной нарочитости и тяжести, — и в продолжение этой паузы я пыталась переварить новую информацию и неизбежный вывод из нее: а ведь он прав.

— Вы не зависите от смерти, — вдруг негромко произнес он, — а потому можете принимать ее такой, какая она на самом деле. И боитесь… жаль.

Умолк. На этот раз молчание почему-то вышло тяжелым, неудобным, будто в присутствии покойника.

— Подожди, — я подобралась: не упустить, ухватиться за ускользающую ниточку, — ты говоришь, пришел дембель. Как? Откуда он пришел? Кому это было нужно?!

— Не знаю. — Алла-тенг тоже встряхнулся, вернул на лицо усмешку. — Сначала мне казалось, будто его устроили вы, глобалы. Но по зрелом размышлении я понял, что это невозможно. Для вас великий Гау-Граз слишком мал, чтобы додуматься до его разрушения изнутри. Кроме того, Могучий нас услышал. А глобалы никогда не сворачивают с пути. Никогда не признают своих ошибок.

— Откуда ты так много о нас знаешь?

Старик пожал плечами:

— Разве много? Я просто смотрю и вижу. Я никогда не был на границе, не проходил посвящения оружием, я слишком давно живу под звездами. Мои глаза не застилает ни ненависть воина, ни заблуждения юноши… Но твой вопрос о дембеле — из числа вещей, необъяснимых без привлечения Могучего и Его воли. А значит, мой ответ не будет тебе интересен.

— Ты и сам не веришь в своего Могучего.

Вырвалось; не обязательное, лишнее. Алла-тенг с неудовольствием задвигался, по кошме на его коленях пошли судорожные волны.

— Ты звала меня для того, чтобы поговорить о моей вере?

— Нет.

— Тогда я тебя слушаю, только побыстрее. Я устал.

Я еще больна, я медленно соображаю. Я позволила ему обсуждать со мной неизвестно что, а теперь он уйдет раньше, чем я успею спросить о чем-то важном. Впрочем, он все равно не ответит, если не сочтет нужным… Немощный старик, психологически он гораздо сильнее меня. Сначала огорошил сообщением о смертельной опасности, грозящей мне единственно из-за цвета глаз и волос… потом дал понять, что прекрасно знает предысторию моего появления здесь… затем сбил с толку своим вопросом о смерти… какого черта?! Почему я даю этому человеку возможность вести меня туда, куда хочется ему? Почему не возьму ситуацию в свои руки?

Бессильная злость: на непонятного и превосходящего противника, на себя саму. Что-то подобное я уже испытывала… очень давно. Или нет, не очень…

Во время допроса передатчицы.

Алла-тенг ждал. Он действительно выглядел хуже, чем в начале нашего разговора. Как будто еще больше воздуха ушло из-под серой кожи, скомканной в висячие складки… Неужели — он?

— Я хотела поговорить с тобой о Гаугразе, Алла-тенг. Который, как ты говоришь, не может жить без войны и смерти. Но ты, наверное, не знаешь, что такое настоящая война Глобального социума. Ты прав, для него Гауграз слишком мал. Одна бомба, одна вспышка — и все.

Старик приподнял брови:

— Зашло так далеко?

Молча кивнула. Скоро можно будет не сдерживаться.

— Но почему? Почему именно теперь?

— Потому что такова воля Могучего. — Я саркастически хохотнула. — Небесная молния: убедительно, правда? А если тебя не устраивает такое объяснение, то есть еще одно: из-за ваших девушек. И тех, кто за ними стоит. Деструктивщицы уничтожают наши города, убивают детей, да и взрослые у нас, как ты знаешь, боятся смерти! Этого страха хватит, чтобы одним махом уничтожить Гауграз, и вы это понимаете, иначе не засылали бы к нам передатчиц. Но передатчицы в отличие от деструктивщиц со своей ролью не справляются. Поэтому я предлагаю переговорить напрямую.

— Со мной?

Это прозвучало устало, как вздох. И я сию же секунду поняла, поверила: не с ним. Но он должен мне помочь. Если его интересует что-то, кроме собственной скорой смерти.

Не может не интересовать. Ведь он же не удивился, ни капли не удивился тому, что я сказала. Он все понял, не переспрашивая ни единого слова. Он чересчур много знает о нас… то есть о Глобальном социуме. Он должен знать и то, что интересует меня.

— А с кем? Мне говорили, влияние Обители ослабевает по направлению к северу. Значит, есть какая-то альтерна… другая сила, которая опирается не на оружие и не на веру в Могучего, а на что-то еще. Скажи мне, Алла-тенг. Это важно. Дембель, дестракты, передатчицы — ведь это одна цепочка, и если ее конец упирается не в Обитель, то куда?… Кто на Гаугразе хочет покончить с войной, обладая достаточной властью?

— Но недостаточными знаниями.

Я кивнула:

— Да. Потому ник чему хорошему это не приведет. Только к катастрофе. Наконец-то мы с тобой поняли друг друга, Алла-тенг.

Старик тяжело поднялся на ноги; слегка пошатнулся, но равновесия не потерял. Он явно собирался уйти, чем снова вверг меня в замешательство. Неужели мои слова прозвучали как сигнал к прощанию? Но ведь мы еще не…

— Подумай, Юста-тену, — сказал он сверху, и я тоже поспешила встать на ноги, вровень с ним. — Подумай, что ты выбираешь: правду или тень Врага? Гостеприимство Танна-тенга, если он еще жив, не затянулось бы надолго: мальчику сейчас более чем когда-либо необходимо оружие… Но ведь ты, кажется, хочешь остаться на Гау-Гразе?

Он двинулся к выходу, и я шагнула следом; к горлу подкатил кашель, и едва-едва получилось выговорить:

— Да.

Алла-тенг обернулся, придерживая дверную створку, а может, и держась за нее:

— Пятнадцать лет назад перед одной женщиной стоял примерно тот же выбор. Признание Вражьей тени или же правды, с одинаково неприятными последствиями. Но она отыскала третий путь.

Я несколько раз сглотнула, справляясь с кашлем:

— Какой?

Нури-тенг до сих пор старался на меня не смотреть. Хоть я и по самые брови завернулась в накидку, стараясь к тому же, чтобы тень от выпуклого жгута-обруча падала на глаза. Смешной.

Я уже вполне освоилась с ездой на спине животного лошади и даже находила в этом некоторое удовольствие. Седло мне подобрали почти такое же удобное, как индивидуальное кресло в капсуле, покачивало в нем немногим больше, чем на скользилке, и, несмотря на все ту же накидку, ограничивающую поле зрения, сверху, с лошадиной спины, открывался неплохой обзор.

Наш путь лежал стратегически на север, но пока, если я еще не напрочь позабыла географию Гаугразской экосистемы, скорее на восток, по склону пологой горы Ненны, 988 метров над уровнем моря. Уровень моря синел и серебрился внизу, по правую руку, и под ним хорошо просматривались очертания подводных скал, окруженные белыми ожерельями пенных бурунов.

Сверху носились туда-сюда белые птицы чайки и какие-то темные птицы похожей формы: может быть, бакланы, а возможно, тоже чайки, только под другим углом к солнечным лучам. Слева наклонной плоскостью тянулся бок горы, поросший жухлой травой и кое-где кустарником в ярко-красных ягодах. Как они называются и пригодны ли в пищу, я не вспомнила.

Нури-тенг над ел поверх обычного длинноподолого одеяния еще одно, светло-серое и тоже похожее на конусиль, только с капюшоном. От постоянной вибрации — юный служитель не особенно твердо держался в седле — капюшон то и дело сползал на шею, и Нури-тенг судорожно его поправлял, каждый раз коротко зыркая в мою сторону. И снова подчеркнуто отворачивался.

Он, Нури-тенг, направлялся на север нести в тамошние селения слово Могучего. Традиционный ритуал молодых служителей, концептуально соответствующий посвящению оружием для всех прочих юношей. Вернувшись, он станет полноправным членом Обители. А потом либо будет регулярно отправляться в миссионерские (не аутентичное, но довольно точное доглобальное определение) путешествия, либо прилепится ко дворцу какого-нибудь местного тенга в качестве семейного врача и наставника.

Все это я в принципе помнила и сама — когда-то меня серьезно гоняли по стратам и обычаям традиционного общества, — но Алла-тенг перед нашим отъездом освежил данную информацию в моей памяти. Чтоб я знала. Чтобы не отвлекала и не смущала мальчика в таком важном событии его жизни.

Я ехала с ним. Формально. На самом деле я просто бежала. Бежать на север: такой вариант и предложил мне мудрый, слишком (но все-таки недостаточно для меня) осведомленный Алла-тенг. Именно так поступила когда-то та женщина, о которой он говорил, у нее, оказывается, родился светловолосый ребенок… ужас, можно посочувствовать, учитывая масштаб местных суеверий. Она была женой бывшего хозяина дворца, где кормился старый служитель, — и, соответственно, матерью нынешнего, моего юного тюремщика Танна-тенга. Я пыталась расспросить о ней поподробнее — в версии старика имелась неувязка, подобный побег ну никак не совместим с менталитетом гаугразской женщины, — но внятного продолжения разговора не получилось. Мы с Нури-тенгом уже отправлялись в путь.

Солнце спустилось к вершинам гор за нашими спинами, тени от лошадиных ног на тропе стали длинными, похожими на стебли растения бамбука из приморской экосистемы, и еще длиннее были бесформенные тени самих лошадей вместе со всадниками. По морю — мы постепенно отдалялись от него, и теперь оно лишь фрагментарно просматривалось между кустарниками— отсвечивала малиново-лиловая рябь. Вечер. Неужели придется ночевать под открытым небом, как тогда, со смертовиками… очень не хотелось бы. На мне сейчас даже бурки не было. Кстати, на Нури-тенге тоже. А уже заметно похолодало, хотя, конечно, не настолько, как высоко в горах.

Я рискнула с ним заговорить:

— Мы будем ехать до самой ночи?

Плавно покачивающаяся спина Нури-тенга замерла, прямая, как у подвисшего Сопровождающего. Ничего не ответил. Жаль вообще-то: он был таким приветливым юношей, пока не мог рассмотреть в полумраке, какого цвета у меня глаза…

Я уже хотела повторить вопрос; если ответ меня интересует, я всегда его добиваюсь. Но тут мой сопровождающий вышел из ступора:

— Да.

— А где переночуем?

На этот раз он ответил сразу, хоть и очень тихо и неуверенно:

— Тут в ложбине должно быть жилище… Айве-тену… она всегда принимает служителей на ночлег…

Судя по всему, где конкретно живет эта самая Айве-тену, юноша не знал. И сам подозревал, что запросто может и не найти ее жилища. Весело. Тем более что я, приходилось признать, не очень-то могла ему помочь. Даже умным советом.

Вздохнула:

— Что ж, едем.

Мы тряслись на лошадиных спинах еще как минимум несколько часов. Скрылось и потухло солнце; прошмыгнуло время синеватых сумерек, неопределенных, как виртуалка на мерцающем мониторе древнего поколения; затем зависла непроглядная темень, в которой ко мне вернулся подзабытый ужас ямы для пленников; и, наконец, взошла луна. Полную луну на Гаугразе я видела впервые. И поразилась тому, какая она большая. Гордая. Красивая.

В лунном свете у нас опять появились тени — полупрозрачные, они накладывались на камушки и травинки, как постороннее изображение на экране персонала с закольцованным конфликтом. Все вокруг стало монохромным, словно в эконом-режиме. Заросли кустарника казались темными и монолитными массами, и я не сразу выделила среди них округлый силуэт традиционного гаугразского жилища.

Впрочем, Нури-тенг заметил его еще позже.

Только тогда, когда из темноты шагнула навстречу фигура, очертания которой скрадывали платье и накидка. Женщина подняла голову нам навстречу, ей пришлось даже запрокинуть лицо, все-таки спина животного лошади дает ощутимую разницу в росте… Луна высветила глубокие борозды и частую сеть морщин, они дробили лицо, скрадывали черты. Только глаза оставались крупными, выпуклыми, определенными; в них блеснули две маленькие искорки.

— Здравствуй, Нури-тенг, — сказала она. — И ты здравствуй, Юста-тену.

Мне было хорошо здесь.

Мне давно уже не было так хорошо. В Обители, хоть там за мной и ухаживали, кормили, поили травяными отварами и уговаривали ничего не бояться, постоянно присутствовала тревога, напряжение, стресс. И только здесь, только теперь мне удалось наконец избавиться от жутких призраков плена и атаки смертовиков. Наверное, не навсегда. Но все-таки.

Жилище было обставлено традиционно, то есть почти никак. Я знала, что тут должен быть один или несколько сундуков, но их нигде не было видно; обязательно две-три кошмы, исполняющие функции кроватей, на одной из них я сейчас и сидела; и самое главное — очаг, в котором причудливыми языками изгибалось пламя. Дым уходил в круглое отверстие посреди куполообразной крыши: клубы дыма попеременно делались то густыми, то совсем прозрачными, и тогда сквозь них проглядывали звезды: две маленькие и одна крупная, яркая. Небесный глаз.

Нури-тенг сидел напротив, и на его красивое мальчишеское лицо падали отблески пламени. Я вдруг вспомнила, как давным-давно, вечность назад, мечтала увидеть такие же отблески на лице Ингара… это совсем не было смешно. Тепло и грустно, как юность.

Я ему улыбнулась. И не удивилась ответной улыбке.

Между тем хозяйка, старая Айве-тену (старая?.. сопоставив некоторые ее фразы о давнем замужестве и погибших сыновьях, я прикинула, что ей немного за сорок; лишь чуть-чуть постарше меня), сняла с очага артефактный казанок, в котором бурлило что-то вкусное, с пряным запахом. Дала мне в руки глиняную пиалу, другую такую же протянула Нури-тенгу… не донесла.

— Покажи ладонь.

Даже в полумраке жилища, в красноватом отсвете огня, стало заметно, как вспыхнули его щеки. Но Айве-тену смотрела требовательно, и, отчаянно смущаясь, он все-таки развернул руку к свету.

Ничего себе! Нет, я тоже натерла мозоли об уздечку: мелочи по сравнению с недавно зажившими травмами, но, конечно, неприятно. Однако чтоб вот так, до крови, до мяса, на всю ладонь… до чего же нежный мальчик. И терпеливый.

— Пройдет, — пробормотал он.

— Дай руку.

Потрескивало пламя в очаге, шуршал ветер за оконницами, и таким же фоновым, природным звуком шелестел шепот хозяйки. Я не могла уловить — как ни вслушивалась, как ни старалась понять — ни одного знакомого слова. Темные морщинистые кисти Айве-тену, очень маленькие и когда-то, видимо, красивые, сплелись замком на белой костистой руке Нури-тенга.

И все.

— Все, — сказала Айве-тену.

Отпустила его ладонь и, наклонившись за пиалой, протянула ее ему снова. Потом зачерпнула из казанка, окликнула меня подставить посуду… Я вздрогнула и чуть было не расплескала горячую пищу себе на колени.

Нури-тенг вертел над очагом свою ладонь, разглядывая ее. Иногда она вспыхивала багряным, едва ли не насквозь просвеченная языками огня.

Гладкая и нежная, какая была, наверное, у юной Айве-тену в день ее далекой свадьбы.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

«Не бойся».

— Я не боюсь, — ответила Мильям, не шевельнув губами.

Но она боялась. До того, что дробно позвякивали подвески в ушах, а пальцы поминутно нажимали то одну, то другую выпуклость на ручке, отчего маленькая нелепая повозка на одного человека двигалась причудливыми рывками, то притормаживая, то сворачивая в сторону, то пятясь назад. Никто не обращал внимания. А может быть, думали, что это такой танец. Здесь многие танцевали, не сходя с повозок. Здесь все передвигались беспорядочно и очень быстро, и первые несколько минут Мильям была уверена, что кто-нибудь собьет ее с ног. Вернее, с повозки… Робни говорил, как она называется, но Мильям забыла.

Наверное, не собьют. Они в отличие от нее двигались лихо и точно, словно искусные ваны-наездники. Они смеялись и громко болтали на своем уродливом глобальем языке. Им не было до нее дела.

«Подскользи к какому-нибудь столику. Послушай, о чем они говорят».

Столику?… Она поднапряглась и вспомнила. Да, наверное, эти плоские блюда на тонких ножках, торчащие из пола на высоте пояса, — Робни рассказывал. На них еще должна быть пища… Мильям с сомнением оглядела содержимое того, что стоял ближе: какие-то прозрачные чаши, прозрачные же пиалы, наполненные чем-то мелким, разноцветным и вряд ли съедобным. Нажала на ручку, и повозка бросила ее в противоположную сторону: впрочем, они, эти столики, были понатыканы здесь повсюду.

Заиграла новая музыка, странная, тревожная, от нее хотелось плакать. В полумраке причудливыми узорами бродили пятна разноцветного света, и, попадая в них, вспыхивали украшения женщин и блестки на их невероятных платьях. Больше всего Мильям боялась, чтобы такое вот бродячее световое пятно не настигло и ее.

А сверху в темном небе горели звезды. Но Мильям знала, что они ненастоящие.

Возле столика, к которому ее в конце концов прибило, стояли трое. Двое похожих мужчин, у которых не было бород, зато были округлые, как у женщины в тяжести, животы и дряблые подбородки. Их одежда, светлая у одного и синяя с блеском у второго, безжалостно облегала рыхлые тела, и оба, особенно светлый, казались обнаженными. Мильям отвела глаза.

Третья была женщина. Вся в золоте с радужным переливом, сверкающая настолько, что больно было смотреть. Но Мильям все же присмотрелась, и платье оказалось очень простым, оно напоминало покроем одеяния служителей из Обители. Вот только начиналось слишком низко, оставляя непокрытыми шею, плечи, руки, почти всю грудь… но женщина по крайней мере была красивая.

Мильям они не замечали.

— Ужас, — невнятно, что-то жуя, сказал синий мужчина. — У нас говорят, она спала с Самим. И все равно.

— С Самим, неужели? — отозвался светлый. — Н-да… Хотя что он мог сделать? Ужасно, конечно.

Раздался резкий звук, и Мильям вздрогнула, не сразу сообразив, что это такое. Потом поняла. Смеялась женщина.

— Все это сплетни, — сказала она; голос у нее был — как бряцание клинка о пороховницу на поясе воина. — Во-первых, ни с кем она не спала, старая скользилка. А во-вторых…

Мильям невольно чуть сильнее сжала ручку и рывком отъехала назад; судорожно отдернула пальцы, потом снова положила их на рукоять, пытаясь вспомнить, куда нажать, чтобы вернуться.

«Слезь со скользилки. Уже можно».

После безумной повозки Мильям слегка пошатывало, ноги слушались плохо, как бывало, когда сойдешь на берег с утлой лодки Растуллы-тенга… Пол оказался не гладкий, как во дворце («Там везде будто дворцы, ты у меня привыкла, ты не будешь бояться», — говорил Робни), а мягкий, пружинистый, словно сплошь выстланный огромной кошмой с упругим ворсом. Ступать по нему было приятно. Почему они, глобалы, почти не ходят своими ногами?

Она снова подошла к столику, и на этот раз все трое повернулись ей навстречу.

— Прекрасная незнакомка! — воскликнул синий не своим высоким голосом. — Цветок дикого Гауграза! — Это, наверное, была шутка, потому что он расхохотался ненастоящим хохотом.

— Все-таки решили присоединиться к нам? — еще фальшивее поинтересовался светлый. — Какое вино предпочитаете?.. на нашем столике как раз осталось гаугразское красное. Если позволите поухаживать…

Золотая женщина промолчала. И лишь в ее молчании было что-то настоящее.

Прозрачная чаша наполняется багряной струей. Такая маленькая, на тонкой, как стебелек цветка, почти невидимой ножке… держать надо будет за нее? Мильям огляделась по сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь с такой же чашей в руках, — и в этот момент на столик упал столб такого же красного, кровавого цвета. И вспыхнули грани прозрачной глобальей посуды, и золотое платье женщины сделалось огненным, и оба мужчины с алыми искрами в глазах стали похожи на оборотней — слуг Врага из древней легенды…

Кажется, они назвали свои имена. Кажется, она тоже.

— За знакомство!

Она судорожно отпила глоток вина. Действительно, с виноградников Северного хребта… только очень дешевый сорт, какой продают лишь на городских постоялых дворах. На Севере вообще плохо вызревает виноград. А глобальих торговцев, рассказывал Робни, всегда обманывают на границе.

Глобалов легко обмануть. Если не бояться.

(«Когда ты уже попадешь туда, можно ничего не выдумывать. Они сами сочинят про тебя все, что. нужно. Высокопоставленные глобалы не допускают и мысли, будто могут чего-то или кого-то не знать, а тем более…»).

— По-моему, я вас видел недавно на сюрр-премьере…

— А кто у нас муж?

Красный свет пошел бродить дальше, и Мильям облегченно перевела дыхание. И тут скользкая ножка чаши неизвестно как исчезла из пальцев; раздался тоненький звон, и багряные брызги, темнея на глазах, проступили на золотом платье напротив… влагу на своем подоле она заметила мгновением позже.

Женщина вскрикнула и наконец что-то сказала: ее голос больше прежнего напоминал бряцание клинка, а слов Мильям не поняла.

(«Глобалий язык проще любого наречия Гау-Граза. Глобалы упрощают все, что не может применяться в сфере высоких технологий… для ремесла. Тебе хватит нескольких занятий. Ты же у меня…»).

— Извините, — вспомнив, пробормотала она.

— На счастье! — вмешался мужчина в синем. — Еще вина, Милечка? На брудершафт?

Так много непонятных слов. Но они не имеют значения,… Что-то коснулось ноги, и Мильям чуть было не завизжала, когда в платье запуталось нечто юркое и верткое, как длиннохвостая мышь, какие иногда поселяются за очагом. Прикусила язык, глядя, как такое же существо снует и по золотому подолу напротив, и там, где оно пробежало, не остается ни следа от пятен. «Мобильный аннигилятор». Вспомнила.

…Так вот. Имеют значение должности этих людей. Для глобалов самое главное — должность. Помнится, ей трудно было это понять… собственно, она так и не поняла этого в полной мере. Здесь, в Блоке Глобальных событий, на празднике с коротким, но красивым названием «бал», должен находиться человек, которого называют Спикером Глобального парламента. Нужно говорить непосредственно с ним. Но к тому человеку нельзя просто подойти или подъехать на этой… скользилке. Необходимо…

«Спроси у них».

— Сколько вы дали за эти артефакты? — бряцнул голос золотой женщины.

Ее взгляд, словно кончик рукояти кнута, скользил по одежде Мильям, косам, украшениям… задержался на подвесках, и Мильям показалось, что они покачнулись. У женщины тоже были серебряные подвески с яшмой, сделанные на Гау-Гразе, они крепились не к ушам, а к сверкающей сеточке на волосах. И казались на фоне золотого сияния матовыми, грубыми, чуждыми. К тому же это действительно была работа далеко не самого искусного златокузнеца… Глобалов всегда обманывают.

(«Запрограммировать тебе конусиль такого уровня, как носят эти чиновные дамы, вряд ли получится. Пойдешь в своем платье, и никто ничего не заподозрит. Глобалья верхушка обожает рядиться на балах в наши костюмы, это дорого и престижно… Красавица ты моя…»).

— Дорого, — улыбнулась Мильям.

И, отвернувшись от женщины, обратилась к синему:

— В каком ведомстве вы служите?

— Ведомстве! — захихикал не синий, а другой, светлый. — Миля, дорогая, неужели вы не можете на глаз отличить гебейщика? Этот генералишка не стоит вашего внимания, поверьте. А я, между прочим, возглавляю…

— Перестань, — одернула его женщина.

— Не хвастайся, — обиженно поддержал синий. — Во-первых, все тебя и так знают в лицо. Во-вторых…

— Здесь темно, — быстро выговорила Мильям. — Так что вы возглавляете?

Это важно. Спикеру Глобального парламента ее должны… как это?.. представить («Не пытайся понять зачем. Я сам не совсем понимаю. В мире, где через коммуникативную сеть каждый может на расстоянии выйти на контакт с кем угодно… — Робни усмехнулся в бороду. — Но у них такие идиотские обычаи. И нужно соблюсти их от и до. Ты не имеешь права ошибиться»), и сделать это может только глава одного из пяти основных ведомств или офицер ГБ рангом не ниже генерал-полковника. Основные ведомства — это…

Робни столько раз заставлял их перечислять, что теперь Мильям отчиталась бы в любое время и в любом месте, не только в огромном глобальем дворце с бродячим светом, фальшивыми звездами и нечеловечески тревожной музыкой.

Светлый подтянулся, втянув полживота и выпятив грудь: рельефную, едва ли не женскую под облегающей одеждой, и прическа у него тоже была немужественная, ухоженной волной с металлическим оттенком… Но ответил Мильям не он, а золотая женщина, и в ее голосе было презрение клинка к незащищенному телу:

— Ведомство внутриглобальных связей.

Да!..

«Да. Он тебе и нужен».

Обнаженная рука женщины легла на светлое предплечье: таким жестом пастушка гладит по шерсти лучшую овцу в отаре. Свою собственную овцу.

— Идем, Марис. Мы еще не поздоровались с Ясенсами, а ты же знаешь, я хочу…

— Конечно, дорогая. — Светлый попробовал отнять руку и, потерпев неудачу, изобразил неубедительную улыбочку. — Оставляю даму на тебя, Нед. Надеюсь, мы с вами еще встретимся, Милечка. Вы же будете на?.. — Конец фразы уехал на скользилке, запущенной женской рукой, растворился в гуле и музыке.

Мильям растерянно посмотрела вслед. Что теперь делать: скользить следом, догнать? Даже если б это ей и удалось, та женщина, его жена, все равно не даст ей поговорить с ним, а тем более обратиться с просьбой. Его жена; следовало бы догадаться. Надо было, наверное, улыбнуться ей, поддержать разговор о ценах на… как это будет по-глобальему?.. «артефакты». Но теперь поздно. Что же делать?..

— Сирилша в своем репертуаре, — сообщил синий. — Красивая баба, но стерва. Прям-таки Постовой при мужике. До чего же здорово, что я не женат… Вам налить еще, Мильям? Восхитительное у вас имя…

Он улыбнулся, наполняя две прозрачные чаши:

— Нет, но я удивляюсь: на приеме такого ранга — настолько хреновое вино! Я заметил, вам тоже не понравилось. А значит, вы замужем за военным. Угадал? В гаугразских винах разбираются только военные и мы, внешники…

— В каком вы звании? — без надежды спросила она.

Синий приосанился; в отличие от светлого ему удалось втянуть почти весь живот.

— Генерал-майор. А вам…

«Мало».

Мильям кивнула. Хотя, конечно, Робни не мог видеть ее жеста… Значит, нужно поскорее проститься с синим Недом и скользить дальше, к другому столику, знакомиться с другими людьми. Или все-таки можно перейти своими ногами? Слева надвигался, словно смерч над морем, столб лилового света, и она отпрянула от столика, забыв произнести какие-нибудь вежливые слова… вообще их позабыв.

— Куда вы?

Обернулась через плечо:

— Простите, я… мне надо…

— Вам нужно, чтобы вас кому-то представили. Угадал?

Световой смерч настиг ее, и Мильям замерла на месте. Фиолетовый мужчина с двумя чашами, в которых искрилась лиловая жидкость, — откуда он знает?! Впервые она позволила своему страху вырваться, выплеснуться наружу, как вино из той исчезнувшей из пальцев чаши… Что он знает еще? Что он сделает с ней?!.

«Что с тобой, Миль? Возьми себя в руки».

Ему легко говорить!!! Он — там, далеко, в настоящем мире под настоящими звездами, и он не может, никак не может по-настоящему прийти ей на помощь…

(«Я все время буду с тобой. При мне неотлучно будут находиться лучшие передатчицы… я не потеряю тебя, не бойся. Ничего не бойся, Миль…»).

— Да не пугайтесь вы так! Просто у меня наметанный гебейный взгляд. Да оно и очевидно: жена военного подходит к столику одна, без мужа, да еще интересуется должностями и званиями… Ну так кому?

Он шагнул вперед, протягивая ей чашу… нет, вспомнила, это называется «бокал». Вино — плохое, но настоящее… Лиловый свет отправился дальше, стало немного легче. И в самом деле, если у глобалов существует такой обычай — представляться («Не пытайся понять зачем…»), то, наверное, они то и дело используют друг друга для этой цели. В ее намерениях нет ничего странного. Она не выдала себя. Он ни о чем не догадался. Мильям опустила глаза и пролепетала:

— Спикеру Глобального парламента.

— Ого!

Нед рассмеялся; потом вспрыгнул на скользилку и жестом предложил Мильям последовать его примеру: каким-то образом повозка с ручкой как раз оказалась у ее ног. Генерал-майор — это меньше генерал-полковника… Робни молчал, и ей показалось, что он тоже не знает, как быть и что делать. («Соблюсти от и до их идиотские обычаи… не имеешь права ошибиться…»).

— Значит, так. — Синий положил пальцы на ручку скользилки, но пока не двигался с места. — До Спикера я, простой глава Внешнего департамента ГБ, конечно, не допущен. Но! Сейчас представлю тебя шефу, а уж он, если сумеешь его очаровать… — Подмигнул лукавым глазом. — Ну что, скользим?

— Куда? — некстати переспросила она.

— Куда-куда, — передразнил генерал-майор Нед. — К Самому!

В начале Коридора их должен был ждать человек. Его звали Дейв. Он не пришел.

Робни-сур долго не мог в это поверить. Они с Мильям стояли на краю приграничного плоскогорья, и сверху им были хорошо видны и лагерь воинов Гау-Граза, спрятанный в расщелине, и чуть поодаль -прозрачная крыша глобальего военного жилища под названием «бункер». Человек по имени Дейв, рассказывал Робни-сур, дружил с тамошними солдатами, они прикрывали его «выходы» на Гау-Граз.

Мильям еще возмутилась: как она может довериться такому человеку?!. Союзнику глобалов?! Робни-сур рассмеялся. Напомнил, что скоро, очень скоро все это не будет иметь никакого значения. И что зависит это в первую очередь именно от нее.

Но Дейв все равно не пришел. Они ждали несколько часов, солнце скрылось за грядой холмов, спустились сумерки, одна за другой зажглись звезды, яркие и большие, словно на покрывале, вытканном Юстаб. В ту ночь Мильям в последний раз видела настоящие звезды…

Робни-сур сказал, что ничего не понимает. С Дейвом, наверное, что-то случилось, не мог же он… Но отступать все равно нельзя. А значит, он проведет ее по Коридору сам.

И они шли вдвоем… вовсе не по «коридору», просто по степи, поросшей выжженной травой, которая потрескивала под ногами, с рассыпанными кое-где беловатыми призраками известковых валунов и скал. Со всех сторон на разные голоса пели ночные насекомые, и Мильям вспоминала другой путь, тоже пеший, тоже вдвоем, если не считать сонного сверточка по имени Валар. Давно…

С тех пор они много путешествовали, переезжая с места на место, эти переезды измучили ее, утомили, как и тот чужой, в сущности, человек, с которым она делила повозку. Но та, первая дорога, что вела в неизвестность, во тьму — и непременно к чему-то новому и лучшему, — ее они прошли по-настоящему вместе. Потому что она, Мильям, поверила тогда ему, она рассчитывала когда-нибудь его понять, этого странного, непостижимого… Пленника.

Робни-тенг… Робни-ван… Робни-сур… Она вдруг подумала, что теперь, когда они пересекли границу, любая местная приставка к его имени потеряла смысл. Просто Робни. Квадратная спина впереди на тропе: прибавить шагу, чтобы не отстать, приблизиться, коснуться… понять. Вот-вот. Сейчас.

Ей не хотелось никуда приходить. Хотелось остаться с ним. В пути. Навсегда.

Но они пришли. Сначала в неказистое приграничное жилище, где очень-очень старый человек никак не хотел узнавать Робни… И вдруг узнал и невероятно переменился в лице, издав звук, не переводимый ни на одно из наречий Гау-Граза, а впрочем, не имеющий ясного смысла и на примитивном глобальем языке. Она тогда еще с трудом его понимала, а они говорили слишком быстро, слишком о многом, едва успевая отхлебывать из дорогих чаш плохое вино, закусывая чем-то странным, невкусным, глобальим… Но Робни не собирался долго трепать языки изумлением и воспоминаниями. Замелькало знакомое слово «капсула». Приграничный не хотел соглашаться… но куда бы он делся? Ему, Робни, невозможно было противоречить и противостоять.

А потом оказалось, что на капсуле она полетит уже одна.

Был момент, когда Мильям просто вцепилась в его руку и не хотела отпускать, испуганная, словно девчонка перед свадьбой с незнакомым женихом из дальнего селения. Нет, она помнила обо всем, что они тысячу раз обговорили, она знала, на что и ради чего идет, у нее и в мыслях не было отказываться… Но ведь отвезти ее в город должен был этот… как его… Дейв! Она уже не помнила, как возмущалась необходимостью довериться человеку, который дружит с глобальими солдатами. Она не может лететь одна! Это же… Нет, это совершенно, никак нельзя!!!

Робни напомнил, что все время будет с ней. Он ни на минуту не отпустит от себя передатчиц… и выйдет на связь уже через несколько часов, как только вернется домой. Он запрограммирует капсулу в автоматическом режиме на маршрут до блока, где живет Дейв: она, Мильям, остановится там, как они и договаривались. Возможно, Дейв окажется дома… а на случай, если нет, на пульте капсулы стоит Взломщик, примитивная модель, но любую блокировку снимет, он, Робни, слава богу, не разучился программировать такие штуки…

Она смотрела широко раскрытыми глазами. Из того, что он говорил, она улавливала смысл каждого третьего-четвертого слова, не больше. Она боялась.

И тогда Робни сказал тихо-тихо, на южном наречии, которым хозяин, чья жизнь прошла у северного участка границы, уж точно не мог владеть. На южном наречии, вновь оживившем в ее памяти ту давнюю и далекую дорогу…

Он сказал: «Я прошу тебя, Миль. Я могу сам отвезти тебя, да. Но я не знаю… не знаю, смогу ли потом вернуться. Пойми, я там родился. Это может оказаться сильнее меня… пойми».

И она поняла.

Кажется, она впервые поняла его — за всю их не такую уж и короткую общую жизнь.

* * *

Никакого Дейва там не было.

Он так и не пришел — во всяком случае, пока она оставалась в его жилище. Мильям видела только его изображение в спальне, на плоском квадратном предмете под названием «персонал». Смеющийся парень в камуфляже, со светлыми, как у молодого Пленника, волосами. В обнимку с девушкой, волосы которой вообще отливали шлифованной медью, а глаза… Впрочем, у глобалов, рассказывал Робни, бывают волосы и глаза самого разного цвета.

Робни, как и обещал, все время был с ней, не удаляясь ни на мгновение. Сопровождал каждый ее шаг по чужому и чуждому жилищу… «блоку». Объяснял, направлял, называл предметы. И постепенно Мильям пришла к мысли, что привыкнуть жить в глобальем мире не так уж и трудно. Ей, когда-то сменившей круглое жилище с очагом и Небесным глазом на лепившиеся одна к другой комнаты южного дворца, а затем — на тяжелое нагромождение трех этажей в северном городе… Ей уже ко многому приходилось и удавалось привыкать. Она сумеет; Робни всегда это говорил. И теперь повторял — постоянно, ежеминутно.

В стенах блока жили женщины. Они появились внезапно, когда Мильям впервые осторожно присела на краешек возвышения для сна… «кровати», она узнала ее сама, без подсказки мужа, вспомнив тот полуразрушенный дворец на Южном побережье. И тут в одно мгновение засветились стены, по ним прокатились лиловые и зеленые волны, а потом возникли те женщины, разноволосые, длинноногие, большегрудые, а главное — почти не одетые, не считать же одеждой малюсенькие разноцветные треугольнички на месте нижних женских волос! Женщины танцевали, изгибаясь в талии, тряся грудью и бедрами, призывно округляя губы. Мильям подумала, что вряд ли они нравились той девушке с медными волосами… наверное, к ее приходу Дейв их отключал.

Робни давно объяснил, что все люди на стенах глобальих блоков — ненастоящие, их можно включить и выключить в любой момент; но Мильям никак не могла до конца поверить в это, решиться уничтожить их, пусть неприятных и распутных, но, кажется, живых… В танце женщин назойливо повторялись одни и те же движения, и вскоре она перестала их замечать.

Блок Дейва был не такой уж большой, даже чуть меньше по размеру, чем дворец Растуллы-тенга. Но передвигаться по нему почему-то надо было на скользилке, этой жуткой скользилке, с которой она тут же упала, взмахнув руками, когда маленькая повозка стремительно вырвалась из-под ног. Робни уговаривал Мильям потренироваться в езде, ведь у глобалов даже маленькие дети чувствуют себя на скользилке увереннее, чем на собственных ногах… и она честно пробовала несколько раз и вроде бы научилась не падать, но потом забросила упражнения… наверное, напрасно. Однако это было выше ее сил.

Легче оказалось привыкнуть к глобальей пище. Эти странные, совершенно несъедобные на вид — а поначалу и на вкус — «комплекты» с трубочкой, по которой поднимается в рот студенистая масса… Глобалы и сами не особенно это любят, посмеивался Робни. Когда они хотят поесть вкусно или угостить гостей, то покупают нормальную пищу, часто почти такую же, как едят и на Гау-Гразе. Но она дорого стоит, ее не хватает на всех… и потом, комплекты тоже бывают ничего. Особенно их любят дети, которым по рекомендациям Ведомства здравоохранения положены натурпродукты.

Мильям ела, закусив трубочку и стараясь не думать о цветном студне во рту, а сосредоточиться только на необычном вкусе, — и распробовала. Вот только никак не могла разобраться в символах на упаковке и часто по ошибке заедала фруктовую сладость чем-то мясным и терпким, с острыми приправами…

Потом Робни вспомнил об одежде. Даже прикрикнул на жену: мол, неужели ты так и разгуливаешь по блоку в шароварах и накидке?.. А если вернется Дейв, да еще заявится не один, а с гостями?! Ее собственную одежду и украшения он велел спрятать в сундук под названием «контейнер», чтобы уберечь от вездесущего «аннигилятора», и Мильям прошла в «гардероб» обнаженная, провожаемая двусмысленными взглядами голых женщин со стен… А сам «гардероб» оказался тесной комнаткой, где едва можно было повернуться, но в этом не ощущалось надобности, потому что в стене напротив Мильям видела себя: в лицо, сбоку и даже со спины. Вторая Мильям медленно вращалась вокруг своей оси, постепенно — сначала длинные нити основы, а потом снующий туда-сюда, совсем как на ткацком станке, юркий челнок с поперечной нитью, — одеваясь в серо-серебристое ниспадающее платье. Можно было, советовал Робни, изменить его цвет или длину, а то и вообще перепрограммировать на мужскую модель, «комб», — однако она не стала ничего менять. Это платье, оно называлось «конусиль», не казалось ей красивым или некрасивым, оно просто было другим, чужим, глобальим… Мильям вздрогнула, когда по коже быстро-быстро поползло что-то маленькое и верткое, одевая ее, превращая в точную копию двойника со стены.

Наступила ночь. Мильям узнала об этом, спросив у Робни, почему женщины на стенах вдруг поблекли, словно прикрылись полупрозрачным покрывалом, да и двигаться стали медленно, плавно, сонно… Ночь, сказал Робни. Эконом-режим. Пора спать.

На кровати поднимался шапкой на горной вершине ослепительный снег: нетронутый, чистый, ненастоящий. Мягкий и теплый на ощупь; это Мильям проверила через десяток длинных минут, когда наконец решилась его коснуться, нарушить нетронутость, разворошить белизну… Она не понимала, как можно в этом спать. И не спала. Лежала с широко раскрытыми глазами, глядя в потолок, на котором лениво извивались полусонные женщины…

Выключи, посоветовал Робни. Голос у него был немыслимо усталый, и Мильям спохватилась: он ведь тоже не может заснуть, не позволяет себе этого, не отпуская молоденькую передатчицу! Поспешила согласиться, отключить «мониторы» потолка и стен, повернуться на бок в теплом ворохе снега, закрыть глаза… Спокойного сна, Робни. Я как-нибудь сама… Уходи. Спи. До завтра…

Пыталась думать о важном. О Валаре: он не должен, ни за что не должен погибнуть на границе. О Юстаб: ей никогда не придется прийти сюда передатчицей или деструктивщицей. О великом Гау-Гразе… и еще о тех девушках, которые слишком мало жили и видели, чтобы находить поддержку в подобных вещах. В одиночестве огромного и чужого глобальего мира… в темноте.

И темнота прорвалась сквозь веки — черная, совершенная, какой не бывает в нормальной ночи, всегда подсвеченной если не луной, то звездами, да хотя бы их проблесками, проникающими сквозь самые плотные облака!… Мильям вспомнила рассказы Робни об устройстве глобальих городов, о миллионах блоков, лепящихся друг к другу, о десятках «уровней», нагроможденных один на другой… сколько их пролегло сейчас между ней и звездами?! Вся эта колоссальная громадина, немыслимая тяжесть навалилась на Мильям черной плитой невидимого потолка — лучше бы на нем танцевали женщины!!! — рухнула на грудь, прижала, раздавила крохотную песчинку, потерянную и одинокую…

Не хватало воздуха для крика. Сил для малейшего движения тела и мысли. Только страх и одиночество. Одиночество и страх. Ничего, кроме ужаса и…

«Мильям. Ты не спишь?».

Он все— таки остался с ней. На всю непроглядную и нескончаемую первую ночь.

У этого человека были очень голубые глаза. И комб серо-стального цвета.

Генерал-майор Нед называл его Самим; это, конечно, было не имя. Но спросить об имени или должности того, кого так называют, значило бы себя выдать. Мильям молчала и улыбалась. Человек с голубыми глазами вежливо улыбнулся в ответ.

— За вашим столиком не хватает дамы, — развязно и фальшиво, как и все здесь, на балу, заговорил Нед. — Исправляю эту несправедливость. Она жена военного, и у нее восхитительное имя — Мильям!

— У несправедливости? — сдержанно переспросил Сам.

Нед зашелся в хохоте. Оранжевый световой столб настиг его смеющимся, превратив на мгновение в огненное чудовище, изрыгающее пламя. Но Мильям уже не смотрела в его сторону. Ее не задели ни шутка, ни смех, ни то, что мужчины больше никак не отозвались на ее появление. Она представлена, обычай соблюден, надо двигаться дальше. Значит, Сам. Заговорить с ним о Спикере сразу же — или сначала выдержать несколько минут пустого ритуального разговора? Шевельнула губами, советуясь с Робни. Почему-то он ничего не ответил.

Или не расслышал из-за хохота и шума?

За столиком, кроме Самого, стоял еще один мужчина. Худой, веснушчатый, в черном комбе, с отсутствующим и высокомерным взглядом. Может быть, это и есть Спикер? Робни не сумел описать ей его внешность. Кажется, он и сам никогда не видел того человека, с которым так желал говорить…

Синий Нед топтался у столика, не сходя со скользилки. Похоже, выжидал момент, чтобы незаметно улизнуть. Зачем?… Впрочем, нет смысла тратить время на объяснение побуждений и поступков глобалов. Надо просто заставить их поступать так, как нужно. Она, Мильям, не слишком четко представляет себе, как именно. Но Робни знает. Почему он молчит?!

— Вы спешите, Нед? — спросил Сам.

Генерал-майор замялся. Спустил со скользилки одну ногу; затем, подумав, вторую. Черный человек наблюдал за ним откровенно насмешливо.

— Я вас не задерживаю. — Сам приподнял бокал с вином, темно-пурпурным, до черноты. — Только выпейте с нами, а я поухаживаю за вашей дамой. Один вопрос: что у вас по Юсте Калан?

Мильям покрепче взялась за ножку бокала. За этим столиком вино оказалось хорошее. Черный, крупный, подернутый синевой виноград с южных склонов… Видение тяжелой грозди в тени листьев было непостижимо ярким и зримым, у Мильям даже слегка закружилась голова. Глобалы слишком много пьют на своих балах… Еще немного — и она больше не сможет правильно оценивать происходящее, владеть ситуацией, как говорил Робни, направлять ее, куда необходимо. Хватит.

Синий что-то ответил, а она упустила, отвлеклась; хотя, может, просто не расслышала в очередном всплеске света и музыки. Сам покачал головой — печально, но удовлетворенно.

— Продолжайте попытки. Если что-нибудь станет известно, ко мне. На конец недели запишитесь в любом случае.

— Слушаюсь. — Нед выпрямил спину и снова ступил на скользилку. Прибавил: — Мне так жаль. — Кивнул на прощание человеку в черном комбе.

В этом коротком диалоге не прозвучало ни одного искреннего слова. Ни единого.

В голубых глазах Самого, не коснувшись губ, промелькнула улыбка. Которую он тщательно уничтожил, оборачиваясь к соседу. Мильям снова поднесла к губам бокал; спохватилась, Поставила на столик. Не от вина ли это странное чувство, будто все вокруг играют спектакль, каждый свой, а порой подыгрывая друг другу, как это только что проделали Сам и Нед… не перед ней, конечно, ее они вообще будто перестали замечать. Наверное, перед этим, черным. А может быть, ей показалось, возможно, дело в том, что глобалы вообще не умеют говорить по-настоящему, ничего не наигрывая…

Что ж, тем легче ей будет сыграть собственную игру. А уже пора.

— Этого не может быть, — произнес вдруг человек в черном. — Я сам поймал сигнал ее маячка. Каким же образом вы, обладая значительно более мощной аппаратурой, не…

— Вам же объяснили, Прол, — откликнулся Сам, — вы поймали отраженный сигнал запроса маячка из нашего каталога. Мой вам совет: доверьтесь профессионалам. Вы же слышали, что говорил генерал-майор.

— Слышал. Но…

Не Спикер, поняла Мильям. Странный, чем-то очень не, похожий на других человек — но не Спикер, а значит, он ей неинтересен. Сосредоточиться на Самом, обратить наконец на себя его внимание, втянуть его в свою игру. Нед представил ее женой военного: как и предсказывал Робни, глобалы сами выдумали ей легенду. От нее и оттолкнемся. Тем более что говорить придется почти что правду.

— Для меня большая радость быть представленной вам, — заговорила она, перебивая черного. — Мы с мужем живем далеко отсюда… вблизи границы… и я, пользуясь случаем, хотела бы…

Сам посмотрел на нее в упор. Скучный взгляд голубых глаз. Конечно: она наверняка выглядит просительницей, навязчивой немолодой теткой из низших чинов, которой каким-то чудом удалось оказаться здесь, среди немыслимо высокопоставленных особ. И когда она успела перепрыгнуть в этот образ — из роли загадочной незнакомки, красавицы в драгоценных подвесках?.. Но, наверное, это именно то, что она должна сейчас делать: дабы поскорее отвязаться от нее, он выполнит ее просьбу. И Робни одобряет такую линию поведения, потому и молчит…

Почему он молчит?!

Пауза затянулась, и Мильям сообразила, что так и не высказала главного, лишь тогда, когда снова послышался голос мужчины в черном комбе.

— Завтра на аппаратном заседании глав ведомств я буду настаивать на том, чтобы подать коллегиальный рапорт Спикеру, — глухо выговорил он. — По моему мнению, ГБ саботирует данный вопрос. И особенно меня удивляет, что лично вы…

— А вы не удивляйтесь, — сказал Сам. — И еще раз прошу вас: предоставьте профессионалам делать свою работу.

— Я не…

— А Спикер сейчас здесь? — снова перебив черного, спросила Мильям.

Ее голос прозвучал слишком громко, слишком не к месту; она судорожно запила глотком вина нарастающую панику. Наконец-то внимание обоих мужчин оказалось приковано к ней, Мильям, но теперь она страстно желала спрятаться, только не знала, куда. Почему Робни замолчал?!. Она ведь все говорит и делает не так… совсем не так…

Черный человек глядел на Мильям с откровенной враждебностью. Кажется, хотел что-то сказать; передумал, и в его лице вдруг проступило нечто несчастное, обиженное, детское. Так не похоже на глобала… И вдруг Мильям поняла, чем он так отличался от остальных. Он был настоящий. От веснушек и ворота черного комба — и до последнего слова.

А Сам смотрел на нее совсем по-другому. В его голубых глазах не было ничего, что бы она могла как-то пояснить, прочесть, истолковать. Пустой и повелительный глобалий взгляд.

Протянул руку. Тронул подвеску — там, где серебряный крючок слегка оттягивал мочку уха. Кивнул; и Мильям стало по-настоящему страшно.

Робни!!!

Сам внезапно сделался выше ростом, и она чуть не закричала. Хотя, конечно, он всего лишь встал на скользилку.

— Идемте со мной.

— Садитесь.

Мильям опустилась на край… «стула», в блоке Дейва тоже имелись такие, и Робни заставлял ее сидеть на них хотя бы за едой, хотя на мягком скользильном покрытии пола было гораздо удобнее. Выпрямила спину, взглянула снизу вверх на Самого. Тот сел напротив, и их глаза сровнялись.

Здесь в отличие от бального зала было светло, сверху голубело небо, впереди и по сторонам уходили вдаль горы, леса, виноградники… «мониторы». Мильям прищурилась, уловила мерцание на их границах — и поняла, что комната совсем маленькая. Квадратная и тесная, как мастерская Робни на втором этаже северного жилища.

— Я вас слушаю, — сказал Сам. — Кто ваш муж?

— Военный. — Мильям лихорадочно ухватилась за проблеск надежды, что все до сих пор идет так, как надо, что ей удалось его убедить. — Я очень прошу вас представить меня Спикеру Глобального парламента. Это очень ва…

— Спикеру. — Сам усмехнулся. — И правда навязчивая идея… Юста мне говорила. Так я правильно понял? Он действительно ваш муж? Тот, кто… словом, хозяин передатчиц?

Ненастоящие виноградники… горы… небо… Мильям смотрела мимо него, в одну точку где-то посередине монитора, не в силах оторвать взгляд. Когда, чем она себя выдала?!. Глупо. Да всем своим видом, каждым движением, жестом, словом… она не могла остаться неузнанной, она с самого начала это знала, и Робни знал тоже. Она должна была только успеть добраться до…

Кто этот человек?!

— Жена… Значит, он дошел до ручки. Сделал последнюю ставку. Болван.

Мильям вздрогнула, прикрыла глаза, снова вскинула их, уже пряча от монитора, ища взгляд мужчины напротив, голубой и режущий, словно кинжал, в котором отражается небо…

Не выдержала. Опустила ресницы.

— Он нас сейчас слышит? — отрывисто спросил Сам. — Да? Нет? Хотя я все равно не стану с ним разговаривать. Самоуверенное ничтожество, вот кто он такой. Юста Калан так намучилась с теми девчонками, да если б он соизволил тогда… кто его знает, вероятно, еще что-то можно было бы сделать. Особенно в тот момент, когда он отозвал войска — это был его единственный верный ход… Спикер! Не смешите меня, Мильям, все слишком грустно, чтобы смеяться. Вы смелая женщина, я это уважаю. Я не намерен вступать в переговоры с вашим… но вам — я кое-что объясню.

Он говорил, и какая-то часть Мильям слушала его, не понимая и не очень стараясь понять, в то время как большая и главная, живая и растерянная, стержневая ее часть напряженно вслушивалась внутрь себя: Робни?!. Он должен был отозваться. Хотя бы односложно дать направление ее дальнейшим действиям: говорить ли с этим человеком, кто бы он ни был? Или — ни единого слова, кроме «я хочу видеть Спикера»? Она способна провести до конца любую линию, какую он ей укажет. И готова в любой момент отойти в сторону, исчезнуть, стать его устами в глобальем мире. Которыми он произнесет единственные слова, необходимые, чтобы этот мир отступил, сдался, признал свою неправоту…

— Слышите? Я с вами разговариваю, Мильям! Вы разумная женщина, иначе он не понадеялся бы на вас. Но вы вряд ли знаете хотя бы десятую долю того, что он здесь натворил, ваш муж…

Тишина. Гулкая, пустая тишина — без звука, без дыхания. Но этого не может быть. Наверное, он устал, задремал ненадолго… или разминулись на пять минут две передатчицы… Сейчас. Он вернется.

— За менее чем пятнадцать лет в Глобальном социуме было произведено несколько сотен локальных дестрактов. Как правило — в блоках общественного значения или в местах большого скопления людей. Общее число погибших тянет на пол-Гауграза, попробуйте себе представить. Впрочем, возможно, эти цифры вас даже радуют: все-таки гибель врагов, глобалов…Однако мы четко отрегулировали спасательные механизмы и снабдили население средствами индивидуальной защиты, так что в последние годы большинство дестрактов проходило практически без жертв. Чтоб вам было понятнее: наши люди научились спасаться. Не все, но многие. А вот ваши фанатичные дурочки, деструктивщицы, — нет. Ваш супруг спокойно посылал их на смерть.

Это неправда, безотчетно отметила Мильям. По словам Робни, они почти всегда возвращались. Уходили незамеченными, сквозь стены: откуда глобалам знать о союзе первых дочерей в семьях с древними силами Гау-Граза… Сказать ему об этом, Робни?

Робни?!!..

— А потом был Любецк. Вы хоть что-нибудь слышали о Любецке?

Она неуверенно кивнула.

— Сомневаюсь, чтобы он вам рассказал. Правду.

Робни молчал. Уже слишком долго, чтобы цепляться за мысль о мимолетном отдыхе или опоздавшей передатчице. Молчал.

А Сам говорил. Говорил, не сводя с Мильям голубого льдистого взгляда, и постепенно будто втягивал ее в себя, всю, до дна. И вот она уже не вслушивалась в себя с отчаянной надеждой — она слушала его, вживалась в его слова, проникалась ими, по горло наполняясь ужасом и болью.

Город. Огромный, такой, что и не представить: почти три миллиона человек… больше, наверное, чем гальки на всем Южном побережье… Колоссальный пчелиный улей в десятки уровней и сотни тысяч блоков-сот под защитным куполом… Мужчины, никогда не державшие в руках оружия… Женщины, не признававшие разницы между собой и мужчинами… Дети, уверенные, что горы и звезды — это такой рисунок на мониторе…

Это была их жизнь. Ненастоящая, неправильная, глобалья — но жизнь. Была.

И обрушилась в один момент, смялась лепешкой слоеного теста под тяжестью внешнего воздуха и неба, лопнула изнутри миллионами взрывов, сгорела, расплавилась, задохнулась… И одни погибли сразу, не успев понять и проснуться, а другие, тоже ничего не в состоянии понять и предпринять, кричали от страха и безнадежности, а потом уже только от боли, нечеловеческой боли…

Безоружные мужчины… самоуверенные женщины… дети…

— Он знал, что так будет. Что будет так страшно. Он и хотел напугать нас, не важно, какой ценой. И ему это удалось, Мильям. Но к своей цели… у него ведь наверняка благородная цель, правда?.. Так вот к ней он не приблизился ни на шаг. Ни пока пытался действовать через своих глупеньких передатчиц. Ни теперь, когда прислал вас. Как раз наоборот.

Он остановился. На несколько мгновений упала тишина, неприступная, как вершина Арс-Теллу. В этой тишине Мильям была одна. Совершенно одна во всем — не только глобальем — мире.

Одна. И уже навсегда.

— На сегодня дела обстоят так, — совсем другим, ровным голосом начал Сам. — Военные действия возобновились, угроза повторения Любецка слишком реальна, чтобы мы могли с ней жить. Ни о каких переговорах не может быть и речи. Глобальный парламент уже принял решение об уничтожении Гаугразской экосистемы. Эта резолюция пока не приведена в исполнение лишь потому, что на территории Гауграза предположительно находится гражданка Глобального социума, экс-глава недавно упраздненного Ведомства проблем Гауграза Юста Калан. Пауза продлится ровно столько, сколько понадобится службам ГБ, чтобы разыскать ее или доказать факт ее гибели. — Он усмехнулся. — Не до бесконечности, Мильям, вы меня понимаете. А потом взрыв — и все. Гораздо проще и гуманнее, чем Любецкий дестракт.

Мильям вздрогнула. Выпрямилась, напарываясь грудью на клинок его взгляда.

— И что… что теперь делать?

— Что теперь делать, — раздумчиво повторил Сам. — Если б я знал. Похоже, мне придется поступить так же, как и он…Довериться вам, Мильям. Завтра вас доставят обратно к северной границе Гауграза. Возвращайтесь к мужу, только ни в коем случае не говорите о том, что я вам сказал. Не дайте ему натворить новых глупостей. И убедите его сделать все, чтобы встретиться с ней, с Юстой Калан… Она ведь наверняка разыскивает его. Она всю жизнь его ищет… — Он иронически скривил губы. — Возможно, из этого тоже ничего не выйдет. Но они должны встретиться.

Он встал, и она поднялась следом, как если бы действительно была пригвождена к нему клинком голубой стали. Под ноги ткнулась скользилка, и Мильям встала на нее легко и привычно, словно уже вжилась в глобалий мир, приняла его, смирилась с ним. Со стены исчезли горы и виноградники, сменившись знакомо ненастоящим мужчиной.

— Сопровождающий вас проведет, — бросил Сам уже от дверей, бесшумно разъехавшихся ему навстречу.

Приостановился в проеме:

— Я ведь правильно понял? Ваш муж — Робни Калан?

На потолке неспешно мельтешили бледные тени. «Эконом-режим». Она сама попросила не отключать совсем мониторы, оставить их в эконом-режиме… и ее пожелание исполнили. Как будто она действительно здесь в гостях, а не в плену.

Пленник. Робни. О Матерь Могучего, что же он наделал…

Разве несправедливо был устроен мир, в котором она, женщина, вторая дочь в семье, могла выйти замуж и родить многих сыновей, вырастить их воинами и одного за другим проводить сначала на посвящение оружием, а затем, если на то воля Могучего, на Его вечный и веселый пир? Так просто, естественно и закономерно, как смена времен года, как вызревание виноградных кистей… Зачем понадобилось рушить извечное равновесие, ломать судьбу великого Гау-Граза с той же легкостью, как и тоненькую веточку ее собственной судьбы?…

Она всегда знала, что он поступает неправильно. Всегда пыталась как-то повлиять на него, заставить изменить хоть одно звено из цепочки изначально губительных решений… Но он никогда ее не слушал. С чего бы он стал слушать ее теперь?

— Ты слышишь меня? — без надежды, на всякий случай.

Молчание.

Тем более что уже поздно. Она не сможет больше говорить с ним, заглядывать ему в глаза, класть руки на его плечи… Зная о нем — такое. Никогда.

Человек по имени Сам не лгал; но кто знает, какие цели преследует его правда? Что произойдет, если она, Мильям, переступив через отвращение и боль, собрав всю себя в зажатый кулак, в точности выполнит его указания? Если Робни поверит ей, последует ее совету — единственный раз в жизни, — не окажется ли он в конце концов преданным ею? И не станет ли это предательство — расплатой…

Расплатой будет гибель великого Гау-Граза.

Его уже не спасти.

Бледные тени на потолке. Почти так же отражалась в лунные ночи морская рябь на потолке спальни во дворце Растуллы-тенга. Юная Мильям, похищенная из круглого жилища с Небесным глазом, довольно быстро привыкла жить во дворце… за свою жизнь она убедилась, что привыкнуть можно ко всему. И к ненастоящему миру под названием «Глобальный социум» — наверное, тоже можно…

Рано утром, сказал Сам, за ней придут, чтобы провести по Коридору в обратном направлении… о Коридоре он, оказывается, тоже знал. Но ему известно далеко не все. Ему неоткуда знать, что может женщина, рожденная на Гау-Гразе, даже если она не первая дочь в семье. Он совершенно уверен, что если на блоке стоит… как он сказал?… «многоуровневая защита»… просто смешно. Особенно если человек столько времени и сил посвятил изучению «технологии дестрактов», как он это называет. В глобальих представлениях о мире нет места волшебству.

Она — не пленница. Она может уйти отсюда в любой момент. Затеряться в необозримом Глобальном социуме. Привыкнуть к нему. Жить.

А Юстаб и Валар?!!

Мильям рывком села в кровати, взметнув теплые снежные хлопья. Надо что-то придумать. До утра. Это — самое главное, единственное, что имеет значение в мире, который вот-вот разрушится до основания. Валар, наверное, уже на границе… может быть, он даже успел пройти посвящение оружием… а Юстаб…

«Мама».

Что?!.

Стиснула пальцами виски, прислушиваясь к тишине внутри себя, которая уже не была тишиной. Частое девичье дыхание… всхлип. Мильям успела вспомнить обещание Робни: никогда не использовать Юстаб как передатчицу… солгал. Он всю жизнь ей лгал…

«Мама… Ты меня слышишь?».

— Да. Что у вас случилось? Почему ты?..

«Хорошо… Я боялась, что у меня не выйдет. Я же никогда не пробовала. А отец…».

О Матерь, да при чем тут ее отец, его ложь, его преступления, его великие цели… Юстаб говорит с ней! Нужно немедленно объяснить ей, как пройти по Коридору, договориться, где они встретятся… затем — как это называется? — запрограммировать капсулу… потом…

Она, Мильям, уже достаточно освоилась в глобальем мире. Она сумеет сделать все, что нужно.

— Юстаб! Слушай меня…

«Он вдруг упал… Газюль меня позвала… у него половина лица — мертвая… и ничего не может сказать! Я пыталась… Знак исцеления… я хотела… У меня не получается, мама!!!».

В немыслимой дали, в горной стране, которой осталось жить считанные дни, — неудержимые слезы девочки, умеющей ткать живые покрывала. Первая дочь в семье… в их семье… в семье человека, предавшего разрушению все, к чему прикоснулся. То, что случилось с ним там, вдали, — тоже расплата?..

Юстаб, конечно, не оставит отца; сама мысль об этом показалась бы ей страшной и кощунственной, и так должно быть. Дочь никогда не узнает о том, что узнала сегодня она, Мильям. Нельзя допустить, чтобы рухнул и ее мир, сотканный, словно тончайшее покрывало, из волшебства и красоты. Ни за что. Все остальное как-нибудь решится.

Робни. Может быть, он все-таки ее слышит…

Потерпи. Я сейчас.

— Я скоро вернусь, Юстаб. Я уже возвращаюсь.

ГЛАВА ПЯТАЯ.

Руки Нури-тенга проворно мелькали над костром. Вроде бы на его ладонях опять краснели свежие мозоли, но разглядеть как следует я не успевала. Среди белого дня пламя костра казалось слабым, полупрозрачным, словно в эконом-режиме. Нури-тенг то ли поджаривал, то ли разогревал лепешки, раскладывая их на плоские камни вокруг костра. Непостижимое занятие, в котором я при всем желании не могла принять ни малейшего участия, почти сродни…

Кстати, самое время попробовать его расспросить. Аккуратно, чтобы не спугнуть.

— Устал? — Вот так, достаточно издали и ненавязчиво.

Но юноша все равно вздрогнул и едва не уронил лепешку в огонь. Затем пожал плечами, помотал головой и вернулся к своим… да, почти магическим действиям.

— Как твоя рука? Снова стер?

Кивнул и после паузы все-таки выдавил:

— Немножко.

— Жаль. Айве-тену так здорово тебя вылечила.

Опять кивнул, но уже без слов; несчастье в серой конусили поверх черной. Но я таки узнаю от него все, что хочу. Он ничуть не удивился тому, что произошло с ним в жилище той… колдуньи? Почему? Значит, здесь, на Гаугразе, совершенно обычное дело, когда от женского шепота и наложения рук затягиваются раны до мяса — с такой же скоростью, как в учебном цифрофильме на тему регенерации? Почему же об этом ничего не известно специалистам Внешнего департамента ГБ, программировавшим те учебные виртуалки, которых я в свое время прошла великое множество? И вообще никому во всем Глобальном социуме?…

Далекое— далекое, как сон.

«Значит, ты не веришь в магию? Абсолютно?» — «Абсолютно. Лжеученый».

Вот именно, Ингар. Я — тем более. И тем более я должна разобраться.

— Можно уже брать? — Я протянулась к ближайшей лепешке. Обожглась, отдернула руку. Нури-тенг подался навстречу, как будто постфактум пытался меня остановить. Вместо этого подцепил лепешку и принялся остужать ее, перекидывая туда-сюда на свежестертых ладонях. Мальчишеское лицо скривилось то ли от боли, то ли от досады за неумение ее скрыть. Я ободряюще улыбнулась и самым нейтральным тоном поинтересовалась:

— Как она это сделала?

Разумеется, лепешку он чуть было не выронил. Поспешил протянуть ее мне:

— Возьми.

— Спасибо. — Я откусила кусочек; вкусно, готовить они у себя в Обители умеют. — А ты знаешь других женщин, которые могут вот так заживлять раны?

Нури-тенг вспыхнул:

— Я служитель. Я вообще не знаю женщин.

— Здрасьте. А я?

Конечно же, не стоило вот так над ним смеяться. Юноша впился зубами в лепешку, словно прогрызая себе в ней защитную траншею. Его щеки и даже лоб приняли примерно тот же цвет, как тогда, когда они были освещены в ночи отблесками костра.

Дневной костер не отбрасывал никаких бликов. Дым полупрозрачным столбом поднимался в небо, и сквозь него все очертания колебались, будто выскочил легкий глюк на интерьерном мониторе с экосистемой. В той стороне, откуда мы пришли, размывались в дыму горные вершины, чересчур высокие, даже не верилось: Нури-тенг провел меня по удобному и пологому перевалу в седле Ненны (около пятисот метров над уровнем моря) — не сравнить с тем жутким переходом в отряде смертовиков, мы даже замерзнуть по-настоящему не успели. Северный склон на этом участке Южного хребта вообще спускался вниз плавно, как изогнутый бортик артефактного блюда, и почти белые под солнцем валуны постепенно уступали позиции яркой изумрудной зелени. Внизу, в долине, можно было разглядеть селение, похожее на тесно сбившееся стадо животных овец.

В этом селении Нури-тенгу предстояло начать исполнять свою миссию: нести в народ слово Могучего. Бедняга отчаянно боялся. Надо бы подбодрить его, а не, наоборот, вгонять в краску…

Но он по крайней мере точно знал, что должен делать. В отличие от меня.

То есть моя магистральная задача вроде бы ясна: найти центр, давший толчок дестабилизации Гауграза — вернее, его взаимоотношений с Глобальным социумом. Другое дело, что я более чем смутно представляю себе, каким образом нащупать его. А если попробовать зайти с другой стороны?

Ведь кроме основного вопроса — кто? — имеется еще и вспомогательный — как?

Как именно достигнута эта дестабилизация? Попробуем проанализировать. С одной стороны, разветвленная и достаточно эффективная, хоть и не без сбоев, система связи, с помощью которой был организован и свернут дембель… и передатчицы — их тоже сюда. С другой — те непостижимые технологии, которые за всю историю дестрактов гебейщикам так и не удалось идентифицировать, максимум — сотворить пародию на них по сугубо внешним признакам в виде учебных тревог. Эти же технологии в усовершенствованном варианте сделали возможным Любецк: опять же к абсолютному посрамлению органов ГБ.

Технологии?..

Я отправила в рот последний кусочек лепешки. Вкусно. Потянулась за следующей, уже не обжигающей, а доброжелательно теплой. Костер почти погас, лишь иногда из-под красно-серых угольев то тут, то там выскакивал упрямый, но слабенький язычок пламени. Нури-тенг налил себе из баклаги кумыса и теперь зыркал в мою сторону поверх края пиалы; спохватился, наполнил желтовато-белым напитком вторую, для меня.

Технологии. А если именно в этом понятии кроется наша главная, системная ошибка? «Абсолютно. Я же ученый».

Ингар, которому я всегда смотрела в рот, буквально или фигурально, в том числе скрутившись буквой «зю» во вместителе. Потому что была в него влюблена. Потому что он был старше — на целых двадцать лет… Все прочие мои мужчины, так уж исторически сложилось, почему-то оказывались моложе меня. Но я отвлекаюсь.

Ингар тоже мог ошибаться. Недаром же они все время спорили с Ро…

— Юста-тену.

Голос юноши вклинился в мои мысли очень не вовремя, и я с неудовольствием вскинула голову. Если он собирается предложить мне ехать дальше, то неужели нельзя подождать хотя бы, пока я допью кумыс?… Кстати, редкая гадость, но жажду утоляет неплохо, а с лепешкой вприкуску и вообще ничего. Впрочем, пиала самого Нури-тенга тоже была еще полна почти наполовину. Тогда какого черта сбивать меня, тем более сейчас, когда я, кажется, почти…

— Ты спрашивала про… женщин. — Было непонятно, что именно дается ему с таким трудом — это конкретно взятое слово или весь разговор, который он сподвигся со мной завести. — Наверное, будет лучше, чтобы ты знала, Юста-тену. К вечеру мы будем в селении. Не думай, я не рассчитываю на твою помощь, но…

Хоть бы не мешала — прочла я по его глазам неозвученный остаток фразы. И чем, интересно, я могу помешать ему?

— Ты говорила об Айве-тену, — продолжал он. — Знаешь, я не должен был… То, что делают такие, как она, не угодно ни Могучему, ни Его Матери. Эти женщины, они заключают союз с…

Он осекся, и я аккуратно подсказала:

— С Его Врагом?

Нури-тенг в панике замахал руками. И, кажется, коротко скользнул взглядом по моим волосам, частично выбившимся из-под накидки. Это и раздражало, и смешило одновременно. А ведь десять лет назад мне нарастили такие замечательные, аутентичные черные косы… Мальчик совсем чуть-чуть опоздал родиться.

— Не с Врагом. Нет, не с Врагом… Нет. — Добавив себе убедительности многократными повторами, он помолчал, допил кумыс и наконец решился: — Если хочешь, я расскажу тебе, Юста-тену. О том, как Могучий пришел на великий Гау-Граз и как он потом… и вообще…

Замялся и прибавил:

— Мне же придется говорить об этом в селении… Если будет что-то не так или непонятно, ты мне скажи, хорошо?

— Давным-давно…

Еще в доглобальные времена, уточнила про себя я, — да нет, пожалуй, еще раньше. В том смысле, что и в доглобальные времена произносить речь на эту тему начинали со слов «давным-давно». В устах юного Нури-тенга она звучала странно, как если бы час по доглобальному (опять-таки) религиеведению читала не Лекторина, а, скажем, Сопровождающий.

— Давным-давно, когда Могучий был юн, а Матерь Его молода, Она играла с Ним, помогая расселять по земле созданные Его волей народы. Неразумные люди все как один стремились жить на широких равнинах, и Матерь с Сыном, не переча, щедрой рукой разбрасывали их там. Но и бескрайним широким равнинам приходит конец, и вот Они вышли к великому Гау-Гразу. И сказал Могучий: вот земля, в которой смогут жить лишь доблестнейшие и мудрейшие из вас, ибо горы и долины несут в себе тайные силы, что древнее и Меня, и Матери Моей. Если вы не сумеете жить с ними в мире и согласии, вам будет лучше уйти с этой земли.

Славные тенги ответили Ему: мы сумеем. Мы посвятим первых дочерей в наших семьях силам этой земли… и Тебе, о Матерь, добавили они, увидев тень на прекрасном лице Ее. И понял Могучий, что оставляет на земле великого Гау-Граза истинно мудрых и свободных людей.

Но люди с широких равнин от века не прощали нам ни нашей мудрости, ни силы, ни верности слову Могучего, ни союза с древним волшебством. Они всегда мнили себя господами. Их лживые речи и кровавые клинки от века были направлены в одну цель — свободу великого Гау-Граза.

И был день, подобный ночи, и была буря, подобная огню, и взметнулась земля, и наши древние горы сошли с мест и шагнули навстречу чужакам. Восемь дней и восемь ночей земля спорила с небом, а раскаленные камни, мутные потоки и гигантские волны без жалости настигали пришельцев.

И был девятый день, и сказал Могучий устами славного Гелла-тенга: это наша земля. В силах вольного народа сделать так, чтобы нога чужеземца вовек не осквернила границы Гау-Граза. И ответили славные тенги: да будет так! И стеною встали вдоль границы, и сыновья, вошедшие в возраст, встали с ними, готовые принять посвящение оружием. А мудрейших из тенгов, достойнейших из юных, Могучий призвал в Обитель, дабы слово Его не забывалось на великом Гау-Гразе.

Но не зря набежала некогда тень налицо Матери Его. Идут века, и первые дочери в семьях славных тенгов все реже обращаются к Ней, и все чаще — к древним силам, что помогли отстоять нашу свободу в те восемь дней. Могучий завещал жить с ними в мире и согласии — но это не значит подменять тайным волшебством Его слово, ибо лишь Он — истинный спаситель великого Гау-Граза… Тут я должен спросить, достаточно чтят ли в их селении Могучего и Матерь Его. — Нури-тенг остановился и перевел дыхание. — Если, конечно, меня дослушают до этого места.

— Дослушают, — искренне заверила я. — Ты так здорово рассказываешь. Как настоящий… сказитель.

Термин из психокурса до глобальной этнографии почти без задержки всплыл в памяти, и, кажется, я употребила его вполне к месту. Что, в общем, задумывалось как комплимент. Но Нури-тенг почему-то обиделся:

— Эти сказители, они же постоянно используют истинные предания для своего балагана!… Еще и перевирают все. Слово Могучего надо нести людям бескорыстно, а не за славу и угощение на пиру! Алла-тенг говорил, многие из них воспитывались в Обители. А потом уходили — и не возвращались.

— Но ты же вернешься, — попыталась я его успокоить. — Я имела в виду, что тебя очень интересно слушать. Древние силы… говоришь, их чтят больше, чем Могучего? Почему?

— Люди неразумны, — не задумываясь, отозвался юный служитель. — Потому Обитель и несет им слово Могучего. Пора выступать, а то не успеем до вечера.

Поморщившись, я проглотила остатки кумыса, протянула пиалу Нури-тенгу. По правде говоря, длинноватое «истинное предание» в его исполнении произвело на меня почти гипнотическое воздействие: голова слегка кружилась, и я не была уверена, что смогу удержаться на спине животного лошади. И тем более никак не могла ухватить за хвост некое несоответствие, так очевидно — но где именно? — сквозившее во всем этом…

Обитель из века в век популяризирует в народе Могучего и Его Матерь. Нури-тенг с его наивной уверенностью — не сотый и не тысячный по счету служитель, отправившийся по селениям, вооруженный Его словом. А люди все равно предпочитают доверять этим самым «тайным силам». И чем дальше на север, тем больше ослабевает влияние официальной религии, не выдерживая конкуренции с «древним волшебством», раздражавшим еще каноническую Матерь. Не потому ли, что они, эти силы, в отличие от искусственных религиозных надстроек, призванных регламентировать иерархию и мораль традиционного общества, — вполне реальны?

Дорога шла под гору, и все время казалось, что гривастая лошадиная шея вот-вот уйдет куда-то вниз, выскользнет из-под меня вместе с седлом, — когда поднимаешься вверх, такого чувства не возникает. Приходилось судорожно вцепляться в уздечку. Мешало сосредоточиться… Сосредоточиться!!!

Тайные древние силы. Когда-то они двигали горами и вздымали на море гигантские волны… Это хоть и гиперболизированная, но правда: мощные катаклизмы, которые ознаменовали начало Гаугразской войны и, по сути, локализовали ее на границе, являются историческим фактом, не отраженным, впрочем, в банке вопросов стандартной Лекторины. Теперь вот с помощью тех же сил заживляют раны на ладонях неопытных наездников… и только?

Вряд ли. Думай дальше. Уже совсем близко.

Общение с этими силами, как следует из предания, четко регламентировано по тендерному признаку и примату рождения. «Первые дочери в семьях славных тенгов…» Еще одна странность, выбивающаяся из концепции традиционного патриархального общества, где роль женщины сведена до деторождения и ведения хозяйства.

Первые дочери в семьях.

Моя передатчица, она ведь говорила то же самое, теми же словами!…

…Оказывается, я намного обогнала Нури-тенга. Оглянулась: он едва поспевал за мной, смешно подпрыгивая на спине животного лошади. Для того, чтобы замедлить бег своего животного, надо было то ли натянуть уздечку, то ли сжать ногами лошадиные бока — к сожалению, я не помнила, что именно. Ладно, пускай догоняет сам, как может. Наверняка в селении найдется кто-нибудь, чтобы снова заживить ему ладони… правда, гордый мальчик в конусили может и не согласиться. Но это его дело.

Там, в селении, наши с ним пути разойдутся. Пусть несет слово своего Могучего так далеко на север, как только сумеет забраться: похоже, мало кто из служителей находит в себе отвагу и силы переваливать за Срединный хребет, а прочность официального культа напрямую зависит от их путешествий. Впрочем, данный аспект меня больше не волнует.

Тайные и древние силы, волшебство, магия — в которую абсолютно не может верить уважающий себя ученый — куда интереснее. За столько столетий войны кому-то на великом Гаугразе все же пришло в голову, что эти силы вновь можно использовать против врагов. Против Глобального социума. Против нас.

«И был день, подобный ночи, и была буря, подобная огню, и взметнулась земля…».

Почти инфосводка о Любецке. Только гораздо поэтичнее.

— И был девятый день, и сказал Могучий устами славного Гелла-тенга: это наша земля…

Опасения Нури-тенга оправдались: слушали его плохо и недолго. Большая часть аудитории — в основном женщины и несколько мужчин-инвалидов, — повнимав слову Могучего минут пять, постепенно разбрелись по более насущным делам. Дольше держалась разновозрастная (от соцгруппы до младшего колледжа) стайка детишек, черноволосых и черноглазых, похожих на птенцов-воронят; но и они по одному или по двое-трое вспархивали и улетали в разных направлениях. В конце концов на месте остались лишь сидящие в кружок пять или шесть древних старух, скорее всего глухих, да девочка лет шести, которая, лишившись компании, боязливо жалась к изгороди подворка.

Может быть, поэтому голос юного служителя звучал все неувереннее и скучнее. А может, зависимость была обратной… какая, собственно, разница. Еще пару минут я прикидывала, не слишком ли будет жестоко с моей стороны сократить число слушателей еще на единицу, и пришла к выводу, что не слишком. К тому же я все это уже слышала.

При дневном свете селение оказалось пыльным и бестолковым, тесным и совершенно непригодным для жизни. Я обошла жилище, где мы ночевали: круглое сооружение наполовину из ткани, наполовину из выделанной кожи каких-то одомашненных животных, общей площадью примерно с детскую комнату в нашем родительском блоке. Здесь жила целая семья, а семья на Гаугразе — это как минимум десяток ребятишек, а иногда (тут, правда, нам повезло) и невестки взрослых сыновей со своими детьми… ужас. В жилище Айве-тену убожество не настолько бросалось в глаза: все-таки она обреталась там одна. Как они могут так жить? Как могут цепляться за такую жизнь?…

Поправила накидку, тщательно заправив под нее всю прическу до единой волосины. С глазами сложнее: придется щуриться. Вечером меня не особенно рассмотрели, а сегодня я старалась держаться в тени (во всех смыслах), привлекая к себе как можно меньше внимания. Насколько это вообще возможно в обособленном социуме, где появление нового человека по-любому становится исключительным событием; правда, как выяснилось, ненадолго.

И решительно двинулась в том направлении, куда, я заметила, удалились большинство слушательниц бедного Нури-тенга.

Селение кончилось быстро, через каких-то пару десятков шагов. Вверх по склону убегали виноградники, среди которых мы с Нури-тенгом порядочно поплутали вчера в темноте по дороге в селение: параллельные ряды лоз сменялись перпендикулярными, а кратчайший путь, увы, лежал по диагонали. По диагонали же доносились теперь приглушенные голоса, звучавшие откуда-то из-за многослойной зеленой стены. Я определила примерный вектор и направилась вдоль рядов зелени, пронзительной, как на тестовой виртуалке. Виноградные кисти маскировались в листве, словно фишки-невидимки в детской развивающей игре. Когда я наконец-то разглядела одну — виноградины были маленькие, незрелые, — голоса женщин слышались уже совсем близко.

Но я не разобрала ни слова.

Прислушалась, на всякий случай пригнувшись за зеленой стеной высотой примерно мне по грудь. Женщины говорили негромко и протяжно, они не вели диалога, не соблюдали очередности, но вместе с тем и не перебивали друг друга: монологи звучали чисто, будто с разных звуковых дорожек. Совершенно незнакомое наречие. Даже не родственное ни одному из тех, что я выучила в свое время в режиме глубокого психовключения.

Там, где они собрались, виноградник заканчивался, уступая место квадратному участку земли, сплошь покрытому какими-то ростками — будто зеленое скользильное покрытие. Женщины стояли по периметру, нагнувшись и протянув над растениями раскрытые ладони. Говорили — не хором, каждая свое. Больше ничего не происходило.

И тем не менее мгновенно, как на психовиртуальном сеансе, возникло понимание: если кто-то из них увидит, что я за ними наблюдаю… после этого они как минимум не ответят мне ни на один вопрос. Даже если не заметят цвета моих глаз.

Пригибаясь за виноградной стеной, я как можно бесшумнее совершила отступление. Не слишком далеко: так, чтобы слышать, когда они закончат и начнут расходиться. Желательно поговорить с кем-нибудь один на один; с кем — не имеет значения. Все они — те, кто мне нужен. И я готова подождать.

…Когда солнце заняло на небе позицию, при которой ни один предмет не отбрасывал тени, а лучи фокусировались точно на моей голове, прикрытой к тому же черной накидкой, я готова была сдаться. И вдруг услышала сквозь звон в ушах шелест виноградных листьев. Не сразу поняла, что это голос тишины. Женщины умолкли.

Через мгновение они снова заговорили — обыкновенно, по-бабьи, на грубоватом диалекте южного наречия. Обсуждали сельскохозяйственные работы и детские болезни, довольно ехидно прошлись по Нури-тенгу с его преданием, содранным, по их мнению, у известного в этих местах сказителя, и явно сомнительной сексуальной ориентацией — и, наконец, начали расходиться. Я выпрямилась, встала на изготовку и медленно пошла вдоль кучерявой лозы. Я здесь гуляю. Интересуюсь сортом винограда.

Женщина прошла совсем близко. Скользнула по мне любопытным взглядом, но заговорить не решилась. Я выдержала паузу и обернулась в тот самый момент, когда она обернулась тоже, чтобы получше разглядеть меня хотя бы со спины.

Не забывать щуриться.

— Здравствуй. — Я улыбнулась как можно шире. — Спрашивай, о чем хочешь.

Замечательный способ скрыть тот факт, что это я хочу кое о чем ее расспросить. Обратная ретрансляция ролей, как учила некогда докторесса Спини…

Женщина осмелела, шагнула навстречу. На вид моя ровесница, хотя реально, наверное, лет на десять — пятнадцать моложе. Оплывшая фигура, едва намеченная под коконом многослойной одежды. Морщинки у губ и глаз темными насечками на коричневой, цвета обожженной глины, коже — словно орнамент на артефактном блюде. И что-то непостижимое в глазах… В ее глазах не может не быть чего-то непостижимого… Впрочем, фантазировать не обязательно.

— Ты пришла с длинноподолым? — наконец решилась она.

Я в последний момент стерла с лица вопросительное выражение: разумеется, имелась в виду та самая, смешившая и меня конусиль. Кивнула:

— Мой путь лежит на Срединный хребет. Вот еду вместе со служителем…

Действительно, не может же гаугразская женщина путешествовать одна. Моя собеседница покивала, но при этом в ее лице промелькнула ну очень презрительная усмешка: качества Нури-тенга как сопровождающего явно были оценены невысоко. Губы шевельнулись, рождая следующий вопрос: а зачем, собственно, я… Какая причина может подвигнуть гаугразскую женщину к перемене мест? На эту тему у меня до сих пор не было легенды: на характеристики местного тендерного менталитета не ложилась ни одна. Тем более пора спрашивать самой:

— А почему ты не стала слушать предание? По-моему, интересно.

Он а замахала руками, словно отгоняя насекомых; полупрозрачный столб каких-то мошек, вившихся у лозы, действительно метнулся в сторону и растаял в воздухе.

— Что ты! Теперь?! Да после дембеля не замечаешь, куда солнце девается… Они съели половину овец и коз, всю муку и сыр, вино выпили до капли: какую баклагу не переверни — сухо. — Она взглянула на собственные ладони, будто удивляясь их пустоте, и бессильно уронила руки. — Ну, вино еще туда-сюда… Но если мы не снимем до осени второй урожай зерна, зимой будет голод. Лучше б этот длинноподолый привез каких-нибудь припасов. Обитель же богатая, на побережье люди у нее под боком хорошо живут… правда?

— Да, там легче, — согласилась я. — Но мои-то все на Срединном… А чем я им помогу, я же вторая дочь в семье… Ты — первая, да?

Она улыбнулась. И вдруг стала как бы ярче, будто заставку на мониторе перевели с эконом-режима в основной. Гордость, внутреннее достоинство заструились из глаз мягкой подсветкой, которая сияла в них всегда — только приглушенная, спрятанная в морщинах и усталости. Эта женщина недавно простирала руки над нежно-зелеными ростками, которые вопреки природным циклам всего за пару месяцев станут зрелыми колосьями. Что она умеет делать еще? Что ей уже приходилось делать?

Когда начались дестракты, она была, наверное, совсем юной. Незамужней. Стройной и легкой, без орнамента насечек-морщин вокруг непостижимых глаз…

Женщина взглянула вверх, озабоченно свела брови: солнце уже заметно перекатилось к западу. Ей пора идти, приниматься за другую работу (магию?), пока оно неведомо куда не исчезло с небосклона. И все равно начать придется издалека. Просто спросить — нельзя.

— Через ваше селение часто проходят чужие люди?

Неопределенно повела плечами под накидкой:

— Длинноподолые — чуть не каждый год. Сказитель приходит, Нербел-тенг, если проводы или свадьба… Ну, про дембель не говорю, тут всяких перебывало. А так…

— Может быть, давно, — тихо подсказала я. — Ты первая дочь в семье, ты должна помнить…

Если я права. Но я не могу быть не права, по крайней мере в одном: сила, которой последние пятнадцать лет служит магия гаугразских женщин, в проекции на это, как и на любое другое, селение — пришлая, извне. Чужие люди… или даже один человек. Если он побывал и здесь, она вспомнит.

И она вспомнила.

В жилище никого не было. Совершенно никого: даже странно. Впрочем, к ночи, конечно, вся семья соберется вместе, и мы с Нури-тенгом снова будем ночевать на кошме у дальней оконницы (единственный плюс: в щель проникает чуть-чуть воздуха, не пропитанного людскими испарениями и дымом очага, который далеко не весь уходит в романтический Небесный глаз). Теснимые бесчисленными домочадцами, прижатые друг к другу так тесно, что это просто неприлично. Я нервно усмехнулась. А собственно, какой ночлег? Я должна отправляться в путь прямо сейчас, на закат. Я не знаю, сколько у меня осталось времени.

Зато я знаю кое-что другое. Больше, чем могла надеяться тут узнать.

Я склонилась над котомкой Нури-тенга. Своих вещей у меня не было по определению, но не отправляться же в путь без минимального запаса провизии и баклаги с водой. Нури-тенг простит. Кстати, где я буду брать все это потом, в дороге? Как собираюсь разводить костер?… Жарить лепешки? Хорошие вопросы, но пока не самые актуальные: а там я что-нибудь придумаю. Да, неплохо бы захватить и теплое одеяло, однако уж этого-то никак нельзя делать без спросу… И где он сейчас, длинноподолое несчастье: неужели до сих пор вещает слово Могучего глухим старушкам?

Впервые за последние часы я вспомнила о Нури-тенге. Там, где (где?!!) я должна оказаться как можно скорее, нога служителя Могучего, по-видимому, не ступала уже давно. И вряд ли мальчик в конусили окажется первопроходцем…

— Юста-тену?

Я не удивилась. Легок на помине, как звучит известная доглобальная идиома.

— Здравствуй. Я как раз хотела тебя спросить… вернее, попросить насчет одея…

— Ты ушла, — выговорил он. Глухо, похоронно, без малейшей связи с моими словами.

— Что?

— Почему ты ушла?!

О чем это он? Мой внутренний персонал категорически отказывался дешифровывать смысл его слов, словно конфликтную программу. А по правде говоря, оно мне было и неинтересно.

— Одеяло. — Я как раз нащупала теплый ворс на дне котомки. — Я понимаю, это собственность Обители, и не знаю, как вы договаривались на мой счет с Алла-тенгом… но оно бы мне очень пригодилось. И лошадь. — Надо же, спохватилась в последний момент. Животные ведь тоже собственность Обители, причем, наверное, подороже одеяла. Но, с другой стороны, не может же он путешествовать сразу на двух…

— Ты не стала слушать. Что ж тогда ждать от… Я не могу донести до людей Его слово. Я ничего не могу!

Вон оно что. Мальчик переживает по поводу своего ораторского провала. Как гласит другая доглобальная идиома, мне бы его проблемы.

— Не расстраивайся. Ты хорошо говорил, просто у них сейчас слишком много насущных дел. Для первого раза — ничего страшного. А в следующем селении…

— Если бы ты не ушла…

Ну, делать из меня виноватую — это уж слишком. Он определенно начинал меня раздражать. Для меня этот горе-сопровождающий уже в прошлом; пожалуй, не стоит даже претендовать на содержимое его котомки. Только животное лошадь. Гаугразская альтернатива скоростной капсуле…

— Отдохни, поспи, а утром все будет совсем по-другому, вот увидишь. Кстати, где наши лошади? Ты не знаешь, их накормили?

— Куда ты?!

Наконец— то Нури-тенг соизволил подсоединиться на мою волну. Вместе со всем грузом обид и обвинений; как он меня достал. Отчитываться перед ним о своих маршрутах и планах я уж точно не собиралась. Сказала очень сухо и раздельно:

— Я уезжаю. У меня своя дорога, которая больше не совпадает с твоей. Алла-тенг должен был тебя предупредить. Так я возьму лошадь?

Выпрямилась и направилась было к выходу, где из-под колеблющегося полога в жилище прорывались лучики света. Наверное, это они отразились в глазах Нури-тенга: две внезапные вспышки на узком лице вполоборота. Резко повернулся, метнулся навстречу, хлопнув развевающимся подолом. Преградил дорогу; искры в его глазах, теперь повернутых ко мне в упор — и, соответственно, спиной к выходу, — почему-то не потухли. Впрочем, оконницы тоже пропускают свет.

— Алла-тенг мне сказал.

Странный голос: мужская твердость вперемешку с мальчишеской запальчивостью.

— Алла-тенг предупреждал. Чтобы я ни о чем тебя не спрашивал. Чтобы сопровождал — до тех пор, пока ты сама захочешь. Я сопровождал. Я не спрашивал. Но я так больше не могу! Почему ты не стала слушать предание?!

Ну сколько можно?..

Я шагнула вперед:

— Дай пройти.

— Потому что… — внезапно его голос упал, будто с обрыва, почти до шепота, — из-за Вражьей печати, да?

— Ты с ума сошел? — осведомилась я. — Какая еще печать? Если уж на то пошло, твое предание я вчера выслушала от начала до конца — или ты забыл? И мне вполне хватило одного раза. Так что…

— Это совсем другое. Наедине Враг может себя не обнаружить, но при людях… Ты еще с вечера пряталась, даже не подходила близко к очагу, я заметил!

— Разумеется. Если тут у всех сдвиг на тему цвета волос и глаз…

Он преграждал мне дорогу, и когда я как можно увереннее двинулась к выходу, это привело лишь к тому, что мы оказались очень близко, практически вплотную друг к другу: почти как минувшей ночью. Отступать назад не хотелось — это было бы пусть маленькое, но поражение. Нури-тенг тоже не отступал. Заговорил, жарко выдыхая мне прямо в лицо свои вопросы, лавиной прорвавшие запрет Алла-тенга — да и любые, неизвестные мне запреты, незыблемо, казалось бы, угнездившиеся в сознании и подсознании юноши в длинноподолой конусили:

— Почему у тебя такие глаза? Откуда ты пришла, Юста-тену? Ты же ничего здесь не знаешь, для тебя все впервые, все чужое, ты сама — чужая, ты… Как ты появилась у нас в Обители?.. Что с тобой случилось? Куда ты идешь теперь?! Почему у тебя такие глаза?!!..

— Нормальные глаза. — Я вздохнула под тяжестью внезапной усталости. — Красивые.

И он горячо подтвердил:

— Да.

…Я пыталась вывернуться, била его по рукам и толкала в грудь, отворачивалась от его жгучего взгляда, лихорадочно стараясь сформулировать убедительные аргументы с участием Обители и Могучего, а хорошо бы и Врага, но вместо этого только невнятно шипела, что сюда в любой момент может кто-нибудь войти. Успела снова вспомнить, что все мои мужчины почему-то оказывались меня моложе… но не до такой же степени, в конце концов!.. Пробовала отрезвляюще смеяться. Выходили какие-то бессвязные всхлипы…

И, конечно, полог распахнулся, впуская столб закатного света.

В лилово-красном проеме — темная фигура человека, которого я не узнала по той простой причине, что его тут быть никак не могло.

Ошеломленное:

— Юсь?!.

— Где ты, говоришь, ее оставил?

— Там такой валун приметный… А вообще тут маскировочный режим не тянет, все равно видно… относительно ровный рельеф плюс коэффициент прозрачности воздуха… Юська! А как…

Я шла вперед, подол платья не поспевал за моими шагами, хлопая где-то позади, словно крылья; и высокая, по колено, трава расступалась передо мной, расходясь в стороны изумрудными волнами. Впереди опускалось к самому краю зеленого артефактного блюда долины малиновое с золотом солнце. Капсула! Винс прилетел на капсуле.

Он тяжело дышал мне в затылок, не отставая из последних сил. Человек из мира, где двух шагов не делают без скользилки. Как он меня нашел?.. Ах да, разумеется, у него же мой маячок. Но почему тогда?.. Впрочем, есть вещи поважнее.

В который раз:

— А тебе самому показалось, как она?

— Я же говорю… курс психореабилитации проходит нормально. Мы каждый день у нее, или я, или Далька, или дети. Гунка с ней подружилась… Предлагали после окончания курса пожить у нас, но она отказывается, хочет домой. Она же у тебя независимая, твоя Аська… ты сама была такая, помнишь?.. Я перед вылетом все вместители проверил.

— Ты говорил Аське, куда летишь?!

— Нет, что ты… я никому вообще… Это я так, пошутил…

С чувством юмора у Винса всегда было средне. Где же, черт возьми, его капсула? И еще о чем-то надо его спросить, я забыла, я все время забываю…

— А Слав?

Молчание. Шуршание травы и тяжелые вдохи-выдохи за спиной.

Я хотела спросить о чем-то другом. Но и на этот вопрос, раз уж я его задала, мне хотелось бы получить ответ!

— Ты меня слышишь или нет?! Как там Слав?

— Когда капсула прилетела… в автоматическом режиме… Юсь… Он был уже восемь минут как мертв. Обширные повреждения… В общем, реанимация не удалась.

Я кивнула. Как будто знала об этом давным-давно. Слав. Не мог он подать никакого рапорта. Но тем более: расследуя обстоятельства его гибели, они же наверняка допросили Аську или, в самом гуманном случае, воспользовались ее мнемозаписями из реабилитационного курса… Почему же меня разыскал Винс, а не Внешний департамент ГБ? Что должно было произойти там, в том чуждом мире, чтобы меня, главу ведомства… да просто гражданку Глобального социума! — решили вообще не искать?..

Странный звук позади: не то всхлип, не то громкий глоток, не то усмешка. Обернулась на ходу, и Винс мгновенно опустил глаза. И, кажется, покраснел до краев своих белых волос и рыжих усов… хотя в закатном освещении нельзя сказать наверняка. Конечно. Я должна была отреагировать на его сообщение о Славе более эмоционально. И если не отреагировала — то, разумеется, лишь потому, что…

В первый момент он ударился в бегство, дабы не мешать, наверное, моему счастью с Нури-тенгом. Мне едва удалось догнать Винса и объяснить, что он, наоборот, как раз вовремя и кстати.

Очень вовремя. Очень кстати. Особенно его капсула.

— Я прилетел бы раньше, Юсь, — заговорил он, явно стараясь разрядить паузу. — Намного раньше… Но я же правда думал, что твой маячок настроен на особые частоты, только для гебейщиков… и не пробовал даже! Только подавал рапорты, запросы… выходил на Самого…

— Ты говорил с Самим? И что?

— И ничего. По-моему, он и не собирался тебя спасать! Слава богу, что я успел…

— Успел что?

— Ну, как… — Винс смутился, он не любил громких слов. — Увезти тебя отсюда.

— Никуда ты меня не увезешь.

— Юста!.

Я ускорила шаги. Жаль, что сюда не прилетела одна капсула, запрограммированная в автоматическом режиме — без Винса. Которого теперь придется убеждать, уговаривать, вводить в курс дела. Слишком много лишних движений. Неизвестно, есть ли у меня на них время.

— Юста, здесь нельзя оставаться! — Он почти сорвался на бег. — Они могут сбросить бомбу в любой момент, приказ уже у Спикера! Мое ведомство заявляло кучу протестов, но кто ж теперь станет принимать во внимание какую-то экологию…

Запнулся и добавил совсем тихо:

— Если хочешь, мы можем взять его с собой.

— Кого?

Сообразила секундой раньше, чем Винс опустил голову вместо ответа. Попробовала рассмеяться; и снова, как недавно в жилище, получился скорее сдавленный плач. Нури-тенг в Глобальном социуме… мальчик, который искренне верит в доглобальные сказки и не может спокойно смотреть на женщину с зелеными глазами, не зная, любить ее или бояться… Он не сумел бы там жить. Так — его не спасти.

Приказ уже у Спикера. То есть все равно что вступил в силу.

Где, черт возьми, капсула?!!

И Винс. Надо все-таки ему объяснить.

— Не говори глупостей, этот юноша совершенно ни при чем. Я о другом. Пойми, улетать прямо сейчас нельзя! Это очень важно, Винс, послушай меня. Я вышла на его след! Если мне удастся его найти, мы сможем… пусть не остановить процесс, но хоть как-то повлиять! — перевела дыхание, продолжила все быстрее, быстрее: — Он двигался с юга на север, значит, искать его логично начать именно с севера, как здорово, что у нас есть капсула, а на месте нас сориентируют первые дочери в семьях… долго рассказывать, потом. С их помощью он контролирует весь Гауграз, только, по-моему, плохо представляет себе, что с ним делать…

— Твой брат?

Притормозила, взглянула на него. Не успела ни удивиться, ни восхититься, ни прочувствовать как следует озарение — просто кивнула. Разумеется, мой брат. Конечно же, Роб; некому, кроме него. Я всегда это знала.

— Мы успеем — если быстро, если полетим прямо сейчас, если повезет…

Нам должно очень сильно повезти, вклинилась трезвая и безжалостная мысль. Невероятно сильно. За пределами возможностей реальной человеческой удачи. Если б можно было отправить Винса обратно… Чересчур безнадежный риск, чтобы навязывать его кому бы то ни было.

Винс смотрел на меня в упор. В сумерках было трудно разобраться в выражении его лица. И вдруг — я абсолютно не ожидала ничего подобного! — резко и грубо схватил меня за руку. Выговорил глухо, без малейшего колебания в голосе:

— Сначала я отвезу тебя домой.

Ничего себе!

Я попыталась вырваться, и в первый момент мне это удалось. Пробежала несколько метров по направлению к действительно приметному одинокому валуну размером чуть меньше гаугразского жилища и, кажется, даже разглядела возле него зыбкий абрис капсулы… Винс настиг меня и движением матерого гебейщика из Департамента быстрого реагирования заломил мне руки за спину. Он не шутил.

И в этот момент из-за валуна показался всадник.

Он занес руку над головой и что-то крикнул. Я не сразу уловила смысл фразы: за время разговора с Винсом, оказывается, полностью переключилась на всеглобальный… Винс, конечно, не понял вообще. Слов. Зато гораздо раньше меня понял все остальное.

Я полетела лицом в траву, мокрую и хлесткую, как холодный душ в водном режиме. Ударилась, удивилась, успела чуть-чуть приподнять голову, подтянувшись на локте…

Они боролись у валуна, светлый комб и черная конусиль, и Нури-тенг сдавленно выкрикивал на южном наречии что-то обо мне, и о Враге Могучего, и о том, что он не допустит, что это его предназначение, его судьба, его вечное горе и высшее счастье… Винс молчал. Он лишь старался отобрать у служителя нечто небольшое, черное, округлой формы… да, из меню доглобального оружия в «Атаке смертовиков»… но ведь служители, они же не воюют… откуда у него?.. зачем?!. Возле них удивленно наматывало круги животное лошадь.

И вспышка. Оранжевый столб в темно-лиловом небе.

Когда прозвучал взрыв, я уже поняла, приняла, пережила, запрятала глубоко-глубоко в себя, до того времени, когда можно будет плакать, вспоминать, страдать, проходить курс психореабилитации… Сосредоточилась на одном.

Хоть бы не зацепило капсулу.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ.

Юста.

Третья томография. Медленно, невыносимо медленно, до того, что время становится вязким, как содержимое энергокомплекта. И в обратной пропорции учащается пульс: быстрее, еще быстрее!.. Так быстро, что панель управления, наверное, уже вовсю переливается сигналами тревоги. Впрочем, Внутренний Постовой, равно как и Внешний, в курсе, что выполняет пустую формальность. «Да, конечно, госпожа Калан. Идентифицировал. Да, разумеется. На месте. В любое время, я в курсе. Но правила одни для всех».

— Томография завершена. Проходите в компенсаторный душ, госпожа Калан.

— Насколько мне известно, это не обязательная процедура. Не надо.

— Хорошо. Проходите в гардеробную.

Конусиль программируется быстрее, чем комб; значит, конусиль. Короткую, до колен, так будет скорее… и меньше похоже на длинноподолое одеяние служителя Могучего. Длинные и толстые, как дохлые змеи, волокна основы. И поперечное волокно, тонкое, шустрое, снующее туда-сюда за юрким курсором… знаете, а ведь на Гаугразе ткут полотно почти точно так же и тоже далеко не всегда — руками. Может быть, только чуть-чуть помедленнее… куда уж медленнее!!!

Еще несколько КПП. Но КПП — это недолго, меня же действительно знают в лицо все Постовые. Надеюсь, мое лицо изменилось не настолько, чтобы полетели ко всем чертям их настройки идентификации. Недолго… потом еще раз недолго… и опять… И коридор с несколькими поворотами, на которых из казенной скользилки не выжать больше пятой скорости.

Чтобы отдать приказ, времени нужно в тысячу раз меньше.

И в миллион раз меньше — чтобы исполнить.

…Зато он принял меня сразу, не истязая улыбчивой Секретаршей. Как и обещал — в любое время. А я, если честно, до последнего момента сильно сомневалась… До того сильно, что совершенно не продумала, с чем и как к нему обращусь. То есть я, конечно, проговаривала все про себя десятки раз, но слишком давно, в полустертом прошлом, до последних событий и обозначения цели. А цель была — прорваться. И теперь, когда она достигнута…

Сойти со скользилки, не торчать же посреди кабинета, как подвисшая Секретарша. Сделать пару шагов вперед, к его столу…

— Что же вы, Юста Калан. — Мимолетно улыбнулся голубыми глазами. — Смелее. Присаживайтесь. — Мобильное кресло — подсечкой под колени. — Передохните, придите в себя, а потом поговорим.

Нет!!!..

Сказать надо сразу. То есть нет — сначала спросить. Удостовериться, что нам в принципе есть о чем говорить.

— Мне доложили, вы прямиком с Гауграза. Как там?

И я не придумала ничего более умного, чем хрипло повторить:

— Как там?…

Если там до сих пор — как-то, значит, есть надежда и смысл. А если уже никак…

Он бы мне сказал.

Но он ничего не сказал. Негромко рассмеялся: узкое интеллигентное лицо сплошь пошло морщинами, безделкой системы, во всех направлениях. Сколько ему лет? Он же старше, ну конечно же, он гораздо старше Роба… Его люди следили за моим братом еще тогда, когда тот только начинал выходы на Гауграз. Как знать, может быть, всей своей невероятной карьерой в ГБ этот человек обязан именно нелегалу по имени Робни Калан… И вправду смешно. Люди часто одновременно смеются абсолютно разным вещам.

Впрочем, у меня это нервная реакция, не больше. Я не опоздала.

— Вам идет загар, Юста.

— Что?

— Говорю, вы прекрасно выглядите. Похудели, посвежели. Гауграз действительно уникальная экосистема, как и писал в своих рапортах ваш друг детства… как его… Винсант Прол. Жаль.

— Что?

В его присутствии я всегда начинаю медленно соображать — но не настолько же! Идиотка. Но я действительно хотела узнать, что именно он имел в виду. Что — жаль? Винса он, как бы то ни было, упомянул случайно. Ему неоткуда знать.

А может, и есть откуда.

— Жаль, что этот экоресурс невозможно использовать по назначению. И никогда не будет возможно. Ну, рассказывайте, Юста Калан. У меня сегодня сравнительно незагруженный день. Много свободного времени.

Неприкрытая ирония в глазах цвета гаугразского неба. Под этим взглядом я всегда чувствую себя девчонкой-стажером из давно упраздненного департамента. Соберись, возьми себя в руки, от этого зависит… все.

Время. Он сказал — время.

— Необходимо срочно отозвать приказ о чрезвычайных мерах по Гаугразу. Я объясню. Но, если я правильно оцениваю ситуацию, это нужно сделать немедленно. Я…

— Вы правильно оцениваете ситуацию. Настолько правильно, что примчались ко мне, даже не повидавшись с дочерью. — Снова короткая усмешка. — Опыт работы в ГБ дает себя знать. Вы всегда были умной девочкой… Не волнуйтесь, Юста. Приказ приведут в исполнение не раньше, чем я подам официальный рапорт о том, что вы вернулись.

— Его не приведут в исполнение!..

Вместо твердости в голосе — умоляющие интонации на грани истерики. Этот человек еще в бытность обыкновенным генералом умел напрочь выбивать у меня почву из-под ног. Ничего не изменилось. Кроме того, что тогда пол-Глобального социума не считало, кажется, его моим любовником.

Если б я не так его боялась!.. Если бы…

— Говорю же вам — не волнуйтесь. Утечка информации исключена. Более того, вы спокойно можете слетать к дочери… — неуловимое изменение в ровном голосе, — или к Далии Прол. Сколько бы человек вас ни видело, это ничего не значит. До моего рапорта вас как бы нет, Юста Калан. Вы все еще там.

— Вы хотите сказать, Гауграз до сих пор существует только потому, что там находилась я?

Тихая истерика набирает обороты. Прекратить!.. Прекратить неме…

— А вы хотите сказать, тому есть другие причины?

— Да!

— Вот и расскажите.

Откинулся на спинку кресла — как всегда, на несколько порядков удобнее, чем запрограммированное для меня… то есть не специально для меня, для каждого посетителя. Я и есть — каждый, разве что включенный не так давно в каталог «в любое время». Человек, которого самые высокие чины Глобального социума называют коротким словом «Сам», не может быть моим союзником: союз предполагает если не равенство, то хотя бы сопоставимые величины. Но…

Он мог разыскать меня в первый же день гаугразского плена. И вернуть — независимо от моего желания, напрочь снимая тем самым хлипкий морально-этический барьер на пути исполнения приказа. Зачем-то же он тянул время, ничего не предпринимая для моего спасения, но и не давая Глобальному социуму ненавязчиво забыть обо мне. И зачем-то же продолжает — «вы все еще там» — делать это и сейчас. У нас с ним есть какие-то общие мотивации, а значит…

Я должна его убедить.

Рассыпаются мысли и нерожденные фразы, словно брызги волны, разбившейся о подножие каменной лошади Лайи, 2145 метров над уровнем моря…

Впрочем, лишние слова и не нужны. Только главное:

— Дестрактов больше не будет.

— Как интересно. — Безжалостные голубые искорки в хаотичном перекрестье морщин. — А война на границе? Она тоже вот-вот кончится?

— Нет. — Я спокойна, как валун на плоскогорье, незыблемо, каменно спокойна!.. — Война пока что, как ни парадоксально звучит, жизненно необходима Гаугразу. Она — демографический регулятор, несущий элемент культуры, основа менталитета, фактор экономики, наконец… Но все эти проблемы можно решить! Главное, что я теперь знаю, как именно. Конечно, понадобится время: я готова озвучить перспективный план по пунктам на любом уровне. Мое ведомство…

— Ну, ваше ведомство, допустим, упразднено.

— Я догадывалась, — только не дать сбить себя с мысли, — так или иначе, оно требовало полной реорганизации. Гаугразом необходимо заниматься изнутри. Принимая во внимание, что мы имеем дело не с традиционным обществом в обычном смысле, а с цивилизацией кардинально иного типа, построенной на…

— Да на чем бы оно ни было построено… Какие у вас гарантии, Юста Калан?

Пресный, скучающий голос. И снова — врасплох. Как всегда.

И — как всегда:

— Что?

Он вздохнул:

— То, о чем вы сейчас рассказываете, не имеет ни малейшего значения. Я допускаю, что ваши полевые исследования Гауграза дали интересные результаты. Более того, я уверен, что это так — вы же умненькая девочка. Но война продолжается, правда? И ваше заявление о том, что больше не будет дестрактов…

— Не будет. Никогда.

— …или других форм агрессии против Глобального социума… кстати, о такой возможности вы не подумали, правда? Так вот гарантий у вас нет. Простите, Юста, но ни я, ни кто-либо еще не согласится считать таковыми честное слово вашего брата.

Честное слово моего брата.

Долго-долго, не отрываясь, не прячась в панике, не застывая в гипнотическом параличе, чего бы то ни стоило, смотреть в его глаза. Этот человек знает все обо мне. Он следил за каждым моим шагом там, на Гаугразе. Его глаза, такие пронзительно голубые, наверняка, сказал бы Нури-тенг, отмеченные Вражьей тенью… что они видели -мерцание маячка на мониторе? Или яму с голыми звездами над головой, атаку смертовиков и убитого контрабандиста, Обитель и жилище Айве-тену, и юношу в длинноподолой конусили, и виноградники, и гибель Винса, и все остальное?!.

Даже если так. Видеть — не значит понять.

Незаметно… ладно, пускай заметно, перевести дыхание. Сейчас.

— Гарантии у меня есть. — Ни единой эмоции в голосе. — Централизованная агрессия со стороны Гауграза в какой бы то ни было форме теперь невозможна. Мой брат Робни Калан умер.

Мильям.

Базар щебетал на разные голоса, пестрел многоцветьем плодов и сверкал женскими улыбками. Неподалеку, в молочном ряду, самозабвенно торговалась юная Газюль, она поминутно встряхивала головкой, и звон подвесок подкреплял ее упрямое движение. Торговка с не меньшим азартом расхваливала свой товар, суя девушке под нос то один, то другой кусок овечьего сыра. Обе выглядели счастливыми. Обеим было кого ждать с границы, было о ком говорить с Матерью, было кого растить для посвящения оружием, а жизнь тем временем продолжалась. И сыр, кстати, заметно подешевел.

На дне корзины Мильям лежал одинокий пучок пряной травы. Уже слегка привядший под ярким веселым солнцем. Неразумная женщина, да разве можно начинать поход по базару с покупки зелени, нежной и непрочной, как жизнь…

Птичьи голоса женщин кричали все громче и нестерпимее, будто со всех сторон накатывались, взрывая визгом горные склоны, встречные звуковые лавины. Руки невольно взлетели к вискам, корзина соскользнула на сгиб локтя, и в этот момент одна торговка ранними яблоками обратилась к Мильям, подбросив в воздух блестящий плод, словно покрытый зеленой глазурью. И резкий звук, и вспышка на глянцевом шарике в полете, и зазывная улыбка — было уже слишком. Слишком!!!..

Зажав ладонями уши, Мильям бросилась прочь с базара. Город преграждал дорогу неожиданными поворотами, ставил подножки остовами древней каменной кладки, подбрасывал под ноги выбоины и ямы, забитые мусором, который еще не успели убрать с дембеля… И пыль. Праздничная, сверкающая, пронизанная солнцем. Она не давала дышать.

Наперерез сыпанули мальчишки разных возрастов — ликующая стайка задиристых птенцов. Конечно же, они играли в войну. Каждый из них искренне верил, что доживет до своей войны. Мильям едва успела посторониться, прижаться спиной к горячей шершавой стене. Чья-то мать беззаботно окликнула сына из-за распахнутой оконницы. Она тоже верила в нечто подобное.

Где— то далеко с такой же ликующей гордостью в глазах упирается плечом в приклад глобальего оружия уже не мальчик — мужчина! — Валар, тоже дождавшийся своей войны. Которая уже не имеет ни значения, ни цели. Но с которой все равно в любой момент можно уйти на пир Могучего…

Лучше не думать.

Надо все же вернуться на базар: в доме не осталось почти никакой пищи. Впрочем, это совершенно не важно. Лучше возвратиться домой. Там Юстаб. Совсем одна…

Юстаб ей не простила. И никогда не простит.

Мильям свернула во двор их дома. Стены, карниз и ограда причудливой игрой углов и плоскостей именно в эту минуту отрезали его от солнечного света. Последний лучик мигнул на краю кладки пористого камня. Мильям, входя, коснулась ее кончиками пальцев: камень хранил тепло. Ненадолго.

Не поднимать головы. Не смотреть туда, где на втором этаже чуть-чуть покосилась ложная вывеска гончарной мастерской. Она, Мильям, конечно, скоро сама пойдет туда… но не прямо сейчас. Не сейчас…

А может быть, уже и никогда.

* * *

Юстаб сидела внизу, в женской половине. Ткала. Быстрые порхающие пальцы, казалось, без малейшего усилия проводили челнок за челноком между натянутыми струнами нитей основы… конечно, казалось. Напряженная спина, сосредоточенный профиль, глаза пристально следят за путем челнока, поворачиваясь туда-сюда стремительно и в то же время незаметно, как движется по небу солнце. Юстаб очень редко приходилось ткать руками. Готовая часть покрывала дробилась сложным орнаментом северных мастериц, в котором не было ничего волшебного.

— Юстаб…

Вздрогнула, порвала нить. Беззвучное проклятие сквозь зубы. И негромко, будто через силу; так просачивается сыворотка в отверстия мелкого сита, когда процеживают творог:

— Что тебе, мама?

— Как… тут?

— Все также. А что могло измениться?

— Ты… передавала?

— Нет. Она закрыта. Она все время закрыта.

Юстаб завязала узелок, перетянула его на изнанку покрывала, снова взялась за работу. В их разговоре не было ни малейшего смысла. Мильям и сама это знала.

И все же спросила еще:

— Когда ты пробовала последний раз?

— Недавно. — Теперь слова дочери сыпались отрывисто и сухо. — А сейчас не буду. Незачем. Только тратишь силы. Она не откроется. Ей оно не нужно.

— Юстаб… ты же знаешь. Это наша единственная надежда.

— Значит, у нас нет надежды.

Снуют туда-сюда челноки с цветными нитями. Нить за нитью Юстаб убивает время. Когда не знаешь, сколько его осталось, это, наверное, самое мудрое, что можно с ним сделать. Мильям подошла к очагу: огонь не горел, в такое время года его разводят только для приготовления пищи. Но готовить не из чего… может быть, послать дочь на базар? Может, ей станет легче там, где солнце, разноголосье, разноцветье, звон подвесок и улыбки бездумного счастья?

Впрочем, самой Мильям легче там не стало. Ей нигде не станет легче. И она мучительно не знает, что с ним делать, с оставшимся и, по сути, драгоценным запасом — дней, часов, мгновений? — пока еще живого времени…

— Ты была у отца?

Мильям резко обернулась, словно у щеки просвистела стрела:

—Что?!

— Не была. — Юстаб встала из-за станка. — Конечно. Тогда я пойду.

И в один миг исчезла — даже не хлопнул входной полог, заменявший на лето тяжелую дверь. Хотя, разумеется, Юстаб пересекла комнату своими ногами, и полог отвела вручную, не станет же она сейчас расходовать силу на ненужные пустяки. Однако то, на что дочь сейчас израсходует ее всю, без остатка, — тоже не нужно, поскольку в любом случае не способно никого спасти. Но ей не объяснить. Не убедить. И не дождаться прощения.

Юстаб знает, что она, Мильям, — всего лишь вторая дочь в семье, и то немногое, что она умеет, — снисходительная уступка древних сил великого Гау-Граза неправильной мечте женщины с неправильной судьбой. Знает, что она сама от рождения наделена гораздо более могущественным волшебством, мощнее, чем у кого бы то ни было. И если даже оно оказалось бессильным — значит уже бесповоротно преодолен тот порог, за которым властвует воля Могучего, и ничего, кроме Его беспощадной воли…

Но она, молчаливая девочка со слишком правильными представлениями о мире, считает, что мать должна была попытаться. Выложиться, выплеснуться, исчерпать себя до капли — и только тогда, может быть, позволить себе сдаться.

Сама Юстаб не сдалась. Она там, наверху. Ей нужно помешать, ее сила необходима для другого… Мильям передернула плечами; осталась на месте. Юстаб слишком многое неизвестно — и, пока ее мать жива, известно не станет. Не станет до конца понятным то, что происходит… возможно, действительно до конца.

А время все-таки идет. Вот и солнце, поймав нужный угол, проникло во двор, подсветило снизу входной полог, ворвалось в оконницы. В глобальем мире… то есть в Глобальном социуме время и солнце не имеют друг к другу ни малейшего отношения. Там не составляет труда раз и навсегда «запрограммировать» небесное светило в одну точку над головой. Так они и живут… И будут жить еще долго.

А великого Гау-Граза не будет. Может быть, уже через несколько мгновений.

И самое страшное — сознавать, что не можешь поделать ни-че-го. Даже сбежать туда, в вечный и незыблемый Глобальный социум. Даже если на побег еще есть время. Она, Мильям, давно разрешила себе этот последний выход; но от него откажется Юстаб. И Валар — как разыскать его там, на границе?.. Да и он, мужчина, воин, конечно, тоже не согласился бы бежать, струсить, покинуть свой пост и свою страну…

Все они погибнут. Вместе с самим Гау-Гразом — солнечным, счастливым, ни о чем не подозревающим. Вместе с древними горами и долинами, уже не способными, как некогда, укрыть от врагов своих детей.

И не важно, на кого целиком и полностью ляжет вина за это.

Все, что до сих пор сохраняет значение, завязано на одной-единственной женщине… неужели она и правда его родная сестра? И все окончательно потеряно, если та женщина, как мрачно пророчит Юстаб, не откроется больше. Если и она окажется не в силах — или не сочтет необходимым — что-нибудь сделать.

Юста.

— Уходи, — ровным голосом бросила Далька.

— Что? Подожди, я думала, ты захочешь… Он спас меня. Я тебе расскажу…

С той же интонацией как заведенная:

— Уходи, я сказала.

На интерьерном мониторе Далькиной гостиной плескался прибой. Закольцованный в комбинации двадцати разных волн: я пересчитала. Потом еще раз. Самой красивой была семнадцатая, которая перед тем, как рассыпаться пенным веером, показывала на мгновение прозрачно-изумрудную толщу с нежным кружевом водорослей. В реале такого прибоя не бывает.

В первую секунду мне показалось, что она уже знает. Но такого быть не могло, никак не могло… откуда?! Наверное, просто защитная реакция психики, которая мгновенно возводит внутренний барьер, устанавливает блокаду на восприятие того, что никак нельзя понять и принять на веру… Далька. Моя единственная подруга во всем Глобальном социуме.

Я должна была сказать ей сама. Рассказать обо всем. Я — а не краткое официальное сообщение по коммуникативной линии в комплекте с приглашением на курс психореабилитации. Я должна была и я пошла на риск, пожертвовав этому долгу несколько, возможно, фатальных десятков драгоценных минут…

— Уходи.

— Далька… может, позовешь детей? Они ведь уже взрослые… Подумай. Мы, наверное, больше не увидимся. А в ГБ ни тебе, ни им не скажут правды. Никогда.

— Гуны и Свена нет дома. Уходи, Юська.

Она смотрела сквозь меня, и в какой-то момент мне почудилось, будто через ее зрачки просвечивает виртуальное море. Наваждение. Я боялась, что Далька не отпустит меня, что разрыдается на моей груди, потребует сто раз пересказать в подробностях, как это было… а время будет катастрофически разбиваться пенными брызгами на мониторе. И тогда…

Ничего подобного. Ни слезинки. Ни единого вопроса.

Впрочем, главное она поняла сразу. Винс погиб, спасая не ее — меня. И мы обе слишком хорошо знаем, что и при самом широком выборе он не отказался бы от такой смерти.

— Хорошо. Я ухожу.

…Пульт управления капсулы перемигивался зелеными огоньками вольного режима. Куда теперь? К кому?.. В самом деле, хватит ломать неизвестно перед кем дешевый сюрр. Я прилетела к Дальке вовсе не из благородного чувства долга. Я рассчитывала на ее помощь. Как тогда, в далекой детской авантюре с подменой вместителей… смешно. Мы с Далькой давным-давно отдалились друг от друга. Согласись она выслушать подробный рассказ о смерти Винса, это ничего бы не изменило.

Мне нужен союзник. До чего же он необходим сейчас, хоть какой-нибудь союзник…

Капсула неслась по тоннелю на последней скорости, и серые блоки по его краям сливались в нескончаемую ленту. Я переключилась в вертикальный режим, прыгнув на замершем вдохе сразу на несколько уровней вверх. Может быть, подняться к небу, как в детстве? Давненько я не видела неба — из-под городского купола.

Кто? С кем я поддерживала последнее время более-менее близкие отношения, не считая Дальку и Винса? Слав… на какую-то долю мгновения я подумала о нем как о живом, как о варианте — и ужаснулась себе самой. Как все чудовищно перемешалось, перевернуло систему жизненных координат, разбросало, словно взрывом, ценности и акценты. Впрочем, оно и не могло быть иначе в той чудовищной ситуации, которая реально существует и выход из которой, если он вообще возможен, зависит только от меня. Если я правильно поняла.

Но одной мне никак не справиться. Нужен хоть кто-нибудь… От отчаяния вспомнила о родителях: когда они последний раз поздравляли меня с днем рождения?.. О том, что когда-то у них был еще и сын, они, конечно, намертво позабыли в незапамятные времена… Потом о Марисе; расхохоталась так, что мелко завибрировали стенки капсулы… Кто?!.

Я совсем одна. Я всегда была в общем-то совершенно одинока — как одинок по определению каждый человек в Глобальном социуме, несмотря на хлипкие подпорки поэтапной социализации, длящейся всю жизнь. Только я еще и вовсю сопротивлялась защитным механизмам общества, наивно полагая свое упрямое обособление утверждением личной свободы. Да, я тоже с детства болезненно воспринимаю эту категорию, точь-в-точь как и обособленный веками — и абсолютно бессильный теперь — великий Гауграз…

И как Роб. Я всегда стремилась быть — как Роб.

«Его смерть не имеет никакого значения», — сказал человек, в союзе с которым я могла бы сделать все. Собственно, если б я не надеялась призвать в союзники именно его, то не давала бы никому никаких обещаний — как теперь их выполнить?!

Если я и вправду что-то кому-то обещала.

Он сказал тогда:

— Я считал вас гораздо более умной девочкой, Юста. Живой Робни Калан еще мог бы стабилизировать ситуацию… возможно. Но если он, как вы утверждаете, умер, все просто возвращается на исходные позиции. Не спешите меня перебивать, тут нет повода для оптимизма. Да, на первый взгляд равновесие восстановится, но с одной существенной поправкой: Гауграз снова показал Глобальному социуму свою реальную силу. Да, Юста, снова. Последний раз это произошло во времена глобальной экспансии, когда наступательная стратегия была приостановлена из-за катаклизмов на всей территории Гаугразской экосистемы… помните? Я имею в виду, вам ведь приходилось слышать об этом?

Да, конечно, он опять-таки доказал, что знает в подробностях, где я была, что видела и слышала на Гаугразе… нет. Если б он действительно знал точно, он бы не поверил. Задал бы хоть один вопрос. Или он и так рассчитывает узнать от меня все, что его интересует? Он всегда меня переигрывал.

— Что?… В общем, да. Мне приходилось.

— Катаклизмы легко списать на естественные экогеологические процессы… Глобальный социум так и сделал. И на протяжении многих веков соглашался терпеть Гауграз. Даже вести бессмысленную войну, перманентно провоцируемую смертовиками. Однако все это — пока речь шла о традиционном обществе, априори более слабом, достаточно безопасном. Но ведь вы, Юста Калан, побывав там, кое-что для себя выяснили, правда? Кое-что поняли — о них?

Да. Я кое-что поняла.

— Значит, вы согласитесь со мной: теперь все гораздо сложнее. Даже если предположить, что никто в Глобальном социуме не додумается занять место вашего брата (кстати, вы уверены, Юста, что у нас достаточно оснований это предполагать?) и за отсутствием лидера извне, с негаугразским менталитетом, все уляжется само собой… мы все равно не сможем больше жить рядом с ними. Не с традиционным обществом, тупо воюющим против нас нашим же устаревшим оружием, а, как вы сами сказали, качественно иной цивилизацией. Такого шока Глобальному социуму не вынести. Мы уже знаем, что они сильнее нас. Но нам никогда не понять, почему они веками не использовали против нас свою настоящую силу. И никогда не поверить, что не используют ее впредь — в любой момент.

Я ему не возражала. Я не соглашалась с ним. И то, и другое было бы совершенно бессмысленно. Наверное, впервые за все время нашего знакомства, которое со стороны казалось куда более близким, нежели было на самом деле, я просто молчала.

Однако напоследок ему, как всегда, удалось меня удивить.

— Вы сами видите, Юста, что у нас остается один и неизбежный выход. Я подаю рапорт о вашем возвращении. — Странноватый прищур голубых глаз. — Послезавтра.

Зачем ему понадобилось это «послезавтра»? Что это — все-таки союз? Или, наоборот, провокация?.. Вполне в его стиле. Или же мне просто дали возможность убедиться в собственном бессилии, навсегда лишив морального права возложить вину за неизбежную катастрофу на кого-нибудь другого?.. Может быть, и так.

И, может быть, он и вправду просто проговорился. А вовсе не подсказал мне — так ненавязчиво, вскользь — единственно возможный путь.

Я — обещала?

Если он действительно был, этот чужой голос в сознании, дрожащий, девичий. Его дочь; так она сказала. Девушка с почти моим именем. Так странно.

…И опять, как в детстве, перехватило дыхание, и капсула, последний раз взмыв вертикально вверх, очутилась под самым небом. Огромным и свободным (больше ни единой капсулы над городом), ярким, пронзительно синим, с кружевом ослепительных облаков. Один в один — декоративная заставка на потолочном мониторе. Фальшивка. Я успела привыкнуть к настоящему небу.

Дочь… надо же. У Роба — дочь?

Локоть врезался в пульт управления, капсулу сотрясло внезапной сменой скоростей и режимов. Аська!..

Нет. Я запретила себе даже увидеться с ней. Если девочка проходит сейчас курс психореабилитации, как говорил Винс, наверное, ей было бы логичнее закончить его без лишних стрессов. К тому же обстоятельства вполне могут сложиться так, что лучше бы она никогда и не узнала о моем приезде… А вдруг Далька ей скажет? Потом, слишком поздно, когда уже некого будет требовательно умолять: «Возьми меня с собой!..».

Аська. Она непременно поставит вопрос именно так, ребром, режуще-острым, как лезвие артефактного кинжала, — и не успокоится, пока не добьется моего согласия. И найдет способ спрятаться в какой-нибудь вместитель, если я ей откажу.

А ведь она, моя маленькая, моя взрослая Аська, реально может мне помочь. Никто ничего не заподозрит, если я полечу к ней: собственно, от меня и ждут именно этого. И, если разобраться, тут нет для нее почти никакого риска: всего лишь привести капсулу к месту назначения. Не могу же я просто запрограммировать маршрут в автоматическом режиме… это была бы верная смерть.

Которая уже не нужна.

Мильям.

«Передатчицы бывают нескольких видов. У кого к чему больше способностей. Одни могут принимать информацию на расстоянии, другие — транслировать, либо в направленную точку, либо широко, веером…».

— Попробуй еще раз.

— Нет. У меня нет сил.

— Юстаб…

— Ну хорошо, хорошо. Потом.

— Юстаб!

— Я сказала — попробую. Но я должна отдохнуть, ты это понимаешь? Или ты не останешься с отцом?!

— Нет, почему… Конечно, останусь.

И снова не скрипнула дверь, не хлопнул полог, не застучали, стихая книзу, шаги по ступенькам. Самым ощутимым, реальным проявлением ухода Юстаб был ее взгляд через плечо — тонким острием иглы для сшивания винных мехов. Мильям вздрогнула от безжалостного укола; сколько их еще придется вытерпеть? Может быть, и ни одного — все зависит от оставшегося времени. Если Юстаб не поспешит…

Она не поспешит. Тут уже ничего не поделать. Только ждать. Надеяться на «вдруг».

Мильям опустилась на кошму. Рядом с ним. Имеет ли для него теперь хоть малейшее значение, насколько она близко?

Его лицо уже снова обрело правильные очертания, только слегка загнулся книзу левый уголок рта, почти незаметный в бороде. Нос — чуть-чуть острее, чем… раньше. И лишняя, неестественная морщинка под левым глазом. Глаза безмятежно закрыты. Спокойные полумесяцы, опушенные до сих пор густыми и золотистыми, как свежевычесанная овечья шерсть на солнце, ресницами. Спишь?.. Спи. Матерь, как всегда, устроила все наимилосерднейшим образом. Конечно, тебе лучше спать, не зная, что ты наделал.

Исправить содеянное им — если еще можно хоть что-нибудь исправить — теперь это ее, Мильям, обязанность, которую не сбросишь с плеч. Непосильную, неподъемную, как ракушечная глыба… впрочем, некоторые северные женщины запросто удерживают их во время строительства одной рукой. Женщины.

Женщины великого Гау-Граза могут все — но за неисчислимые столетия ни одному мужчине не пришло в голову использовать их силу для войны. Поскольку это противоестественно, как зимний виноград или кипящие снега на горной вершине.

Но он это сделал. И ей не остается ничего другого, как только сделать то же самое.

«Передатчицы бывают нескольких видов…».

Когда-то — неужели совсем недавно? — соглашаясь стать устами Робни в Глобальном социуме, она заставила его поклясться, что Юстаб — никогда. Каким бы заманчивым ни казалось использовать ее. Самую могущественную волшебницу, с какой когда-либо вступали в союз древние силы великого Гау-Граза…

Робни сдержал слово. Это она, Мильям, сама превратила их дочь в передатчицу. Способную не только рассыпать веером по границе простейшие команды, которые каждый воин принимает то ли за собственную мысль, то ли за голос Могучего; не только связаться с другой, заведомо открытой на прием, — пусть через огромные расстояния глобальего мира; не только услышать из неимоверной дали чужой голос… Юстаб смогла гораздо большее. Невозможное. Никогда не постичь, каким образом она это смогла…

Юстаб убеждена, что говорила именно с той женщиной.

Та не до конца поверила ей; или же не поверила совсем. А потом закрылась — может быть, навсегда. Но Юстаб не может утверждать наверняка. Она вообще не стала бы утверждать ничего подобного, если б не глубокая и острая обида на нее, мать, порожденная неведением и непониманием.

Юстаб… Колючая и беззащитная — нет, не стальная игла, а скорее шип яркого и нежного цветка с прибрежного склона Южного хребта. Она попробует еще раз. Родство по крови и имени снова поможет им найти друг друга — пусть без малейшей точки опоры и ориентира. Узнать. Услышать голоса. Обменяться пусть короткими обрывками мыслей, сведений, намерений, планов. Договориться?..

Сонные тени под светлыми ресницами. Мильям наклонилась чуть ниже, ловя его дыхание, не более слышное, нежели звук, с каким пшеничный росток пробивает стенку зерна или разворачиваются листья из набухшей почки. Жизнь отличается от смерти не звуком. Одна Матерь точно знает, чем жизнь отличается от смерти; но говорить с Ней не подобает второй дочери в семье. Даже если попытаться — разве станет Матерь прислушиваться? И так должно быть. Да свершится неведомая воля Ее…

Однако существуют еще они, древние силы великого Гау-Граза. Более древние, чем сама жизнь. Почти такие же древние, как смерть.

Мильям выпрямилась.

Подняла руку; его лицо располосовалось в просветах между раскрытыми пальцами. Бессмысленно. Если не вышло у Юстаб, первой дочери в семье… невероятно сильной даже для первой дочери… выложившейся целиком, до полного изнеможения…

Заклинание. Знак исцеления. Зачем?..

Вот именно. Зачем?!

…Ей показалось, что его ресницы дрогнули. Даже не сами ресницы — голубоватые тени под ними, только что спокойные, как озеро Гюль-Баз, хранимое горными склонами от малейшего ветерка, — заколебались, пошли незаметной рябью подвижных морщинок… Наваждение? Игра света из-под колышущейся оконницы, дрожи ее собственных пальцев, движения воздуха от хлопнувшего, кажется, за спиной полога…

Она обернулась.

В дверном проеме стояла дочь. Тонкая фигурка, черная против света. На лице ничего не прочесть; только порывистое движение навстречу, уже без протеста, без вызова, без ощетинившихся шипов.

— Юстаб? У тебя получилось?!

Она сказала:

— Вот.

И отступила в сторону.

Юста.

— Где он?!

Ворвавшись сюда после яркого солнца, я совершенно ослепла. Полумрак и низкий потолок — как они могут так жить? К нормальным блокам Глобального социума привыкаешь катастрофически быстро. А может, все дело в том, что здесь, на севере, гаугразские жилища лишены флера экзотичности, что этот город — доглобальная пародия на обычные человеческие города…

Женская фигура возникла из мглы мгновенно, словно загрузилась без единого сбоя личностная программа неизвестной специализации. Идентифицировать, то есть знакомиться, — некогда. Я обернулась к девочке:

— Где?!!

— Проходи, — сказала Юстаб. — Вот.

Я шагнула вперед, мимо женщины (его жена?), мимо девушки, — куда теперь? — да неужели можно заблудиться в этом тесном, как шлюзовый блок, доглобальном жилище… Что-то подвернулось под ноги; споткнулась, едва не потеряла равновесия. Щурясь, снова попыталась оглядеться по сторонам: глаза упрямо не желали привыкать к темноте. Никаких кроватей у них, конечно, нет, значит, он лежит прямо на полу, на кошме. Где?!!..

— Откройте же кто-нибудь это… оконницу!!!

Нервно усмехнулась; надо же, раскомандовалась, как в собственном доме. Впрочем, почему бы и нет, если это дом Роба? И какого черта они у себя на Гаугразе, имея в распоряжении так много настоящего солнца, прячутся, отгораживаются от него всеми этими оконницами и пологами? Идиотский менталитет идиотской страны, столетиями неизвестно зачем скрывавшей свою силу, чтобы потом враз оказаться в безвыходном положении. Какого…?!

Неожиданный, неконтролируемый поток раздражения и злости. Нет, наверное, страха. Что я все-таки опоздала. Я уже сто раз могла опоздать.

Снова споткнулась, взмахнула руками, выругалась сквозь зубы. Почему они молчат, не указывают, куда идти? Что там путается под ногами, в конце концов?

И наконец-то разглядела: край кошмы. На которой — да, лежал человек. Почти у моих ног.

Стремительно опустилась на корточки:

— Роб?..

В этот момент одна из них — то ли мать, то ли дочь — все-таки вышла из ступора и распахнула оконные створки. Солнечный свет оказался на удивление слабым, квелым косым лучиком в эконом-режиме. Не ударил по глазам, а деликатно и услужливо посветил туда, куда мне было нужно. Не зажмурилась, ни на мгновение не отвела взгляда. Рассмотрела.

На кошме, вытянувшись под узорчатым покрывалом, за край которого ныряла седая борода, лежал незнакомый старик. Совершенно незнакомый. Чужой. До паники, до моментального, как аварийное переключение режимов, осознания ошибки.

Чудовищной. Непоправимой. И вполне реальной, предсказуемой — да что там, иначе, в сущности, и быть не могло. Да как я вообще могла поверить, что голос юной передатчицы в моем мозгу и вправду принадлежит дочери Роба?! Как могла, опираясь только на эту веру и ни на что больше, затеять собственную игру, противопоставив ее Самому, моему единственному реальному союзнику… в чем угодно, только не в глупости. Несусветной глупости!!!

Ловушка, да?

А там, внизу, — Аська. Капсула готова к старту, достаточно нажать одну-единственную клавишу. Но как сделать, чтобы Аська поняла?!.

Женщина за моей спиной шагнула ближе; я развернулась ей навстречу с молниеносной реакцией животного змеи из местной же экосистемы. Свет от окна падал на лицо гаугразки. Красивая. Вроде бы примерно моего возраста, хотя нет, гаугразские женщины к этому времени уже сплошь старухи — а она такая красивая… И черные косы без единого седого волоска.

Женщина спросила:

— Ты — Юста Калан?

Всего лишь из-за бороды. Гебейная программа индивидуального старения почему-то в упор не учитывала варианта с бородой. Смешно.

Роб…

Все-таки абсолютно чужой седобородый старик; выглядит на сотню лет, а ведь ему всего пятьдесят с небольшим… Да он хотя бы жив? Нащупала под одеялом жесткую морщинистую руку, поискала пульс; не нашла. Допустим, это мало о чем говорит, я же не Диагност или хотя бы Медсестра — да, чуть не забыла, микрочип первой помощи на запястье! — и срочно доставить в клинику, пока не перейден порог реанимации… быстро!!! Оглянулась: они вообще думают мне помочь, его жена с дочерью? Или, может быть, он им совершенно безразличен?!.

Как и мне самой.

Замерла. Выпрямилась.

Каплями воды из горного источника протекали между пальцами секунды — возможно, последние для Роба, фатальные для Гауграза! — а я стояла в оцепенении, обрабатывая с натугой и по частям, будто слабенький персонал многоступенчатую программу, эту дикую мысль. Вот я и нашла его. Своего единственного брата. Которого искала всю жизнь. И это не вызывает у меня никаких чувств.

Роб. Попыталась пойти беспроигрышным путем: представить себе его — тогдашнего, молодого, безбашенного авантюриста, мой воплощенный идеал свободы. Не может же быть, чтоб я не помнила квадратные плечи, коричневое лицо, широкую улыбку, неистовую брань, запах мужского пота, артефактную подвеску с выпавшим камнем… И тот последний поход по ночной тропе, когда гебейщик Чомски рванул меня за шнур, обвязанный вокруг талии, а Ингар…

Ингар. Живое, щемящее чувство потери. А Роб… что ж, Роб, кажется, еще жив. Немедленно отнести его в капсулу и отправить с Аськой в Глобальный социум.

Все остальное — как-нибудь потом.

Повернулась к нему, сдернула покрывало со стариковского — да нет, все еще мощного и квадратноплечего тела. В нем не меньше девяноста килограммов; н-да. Как некстати, что здесь лестница… Что ж, если две гаугразки мне помогут, втроем мы, пожалуй, без проблем снесем его вниз. Еще надо будет снять с него артефактную одежду; ну, это, допустим, не так уж трудно, Аська справится. Затем доставит Роба в обычную городскую клинику, расскажет нашу легенду… Легенда, конечно, самое слабое место во всем плане. Впрочем, я и не рассчитываю, что возвращение пусть даже мертвого человека по имени Робни Калан в Глобальный социум пройдет без внимания ГБ. Но им понадобится время, чтобы разобраться и поверить. А когда вопрос все-таки вылезет нахально-острым шилом и звучно потребует решения, я уже вернусь. Может быть.

Глянула из-под низу на мать и дочь. Ближе к делу:

— Помогите! Я держу за голову, Юстаб за ноги, а вы…

Женщина, имя которой я так и забыла спросить, коротко кивнула и, подойдя, склонилась над ним. Мягко оттеснив меня, сама зашла с головы и взяла в ладони лицо; тонкие пальцы утонули в дремучем седом волосе. Пожалуйста, какая, собственно, разница. Я поискала глазами девочку: ну?..

Юстаб нигде не было.

Махнула рукой: в принципе можем обойтись и без нее. Примерилась к Робовым ногам, босым, но заскорузлым настолько, что кожа на пятках казалась подошвами артефактной обуви. Ногти, желтые и утолщенные, похоже, были поражены какой-то доглобальной болезнью… проглотила комок липкой гадливости. Ничего. Потом. Я привыкну. Я справлюсь.

И тут неизвестно откуда — прямо в мозгу? — прозвенел девичий голосок; точь-в-точь как тогда:

— Оставьте его.

Я поднатужилась, отрывая ноги брата от кошмы; тяжелый. Стоп, а его жена что, разве не помогает? Вскинула глаза: точно, чернокосая женщина уже не держала в ладонях бородатые щеки, она даже отступила на шаг!.. Не понимаю. Последовала заминка, в течение которой я припоминала наиболее сильные, действенные выражения на северном наречии…

И тут мне в лицо ударил порыв горячего ветра. Резкий и раскаленный, опаливший, кажется, ресницы и брови.

Слова вспомнились сами собой. Но уже не показались достаточно сильными.

И снова тонкий голосок:

— Оставьте его, слышите?!!

Девчонки по-прежнему не было видно, зато по комнате заметались, закручиваясь спиралями, огненные вихри, затрещали снопы голубых искр, натужно заскрипели оконницы, с грохотом посыпались с полок артефактные кувшины, взрываясь к самому потолку глиняными черепками. И невыносимый всепронизывающий звук: то ли визг, то ли вой, то ли стон…

— Юстаб! — гневно и чуть испуганно крикнула женщина.

А старик, который был моим братом Робом, лежал посреди этого шума и неистовства спокойно, как труп. Я невольно обтерла ладони о комб и тут же устыдилась своего движения. И уже не удивленно, даже со смутным одобрением следила, как на простертое тело сам по себе наползает, будто волна, край покрывала, скрывая под собой руки, плечи и седую бороду.

Женщина что-то произнесла: не на северном наречии, не на южном, не на срединном… ни на одном из известных лингвистической базе ГБ. Разумеется, как же иначе.

Разом все стихло. С сухим треском распался на части надтреснутый кувшин.

— Скажи ей, — в голосе женщины была одна смертельная усталость, — куда и зачем ты хочешь его увезти. Она должна знать. Он ее отец.

И я послушно заговорила.

Я старалась быть логичной и убедительной, тщательно отфильтровывая при этом готовые прорезаться интонации Наставницы или Воспитальки. Простой и доступной — но без заискивания и панибратской фальши. Краткой; при самом лучшем раскладе время у нас ограничено. Достаточно жесткой — но не допуская прямого давления на психику и гебейных пауз. Как если бы говорила с Аськой. С моей девочкой, которая, хоть и немного помоложе, точно такая же независимая, обидчивая, ранимая, всегда правая, готовая противостоять всему миру… с ума сойти, до чего же мне повезло, что Аська не владеет еще и магией!

Мать в переговоры не вмешивалась. Подозреваю, давным-давно разуверилась в собственных возможностях как-то повлиять на свое чернокосое чудо.

Невидимая девчонка возражала, возмущалась, обвиняла, заходила в тупик и даже выпустила в меня в качестве последнего аргумента еще один горячий вихрь. Она уже верила мне. Она понимала, что уходит время. Сознавала бессилие своего волшебства перед неподвижным телом на кошме. И все-таки не хотела уступать кому бы то ни было право спасти его.

И тогда ее мать бросила одно короткое непонятное слово.

Подошла к Робу, нагнулась, откинула покрывало.

Без малейшего усилия подхватив грузного мужчину на руки, она нежно, словно ребенка, понесла его к выходу. И дальше, вниз, мерно отсчитывая шагами ступени каменной лестницы.

Мильям.

— Я думала, ты полетишь с ним, — сказала Мильям.

Чужая женщина вскинула голову:

— Асте уже почти девять лет, она справится. И маршрут запрограммирован.

Мильям имела в виду совсем другое. И готова была поклясться, что женщина с зелеными, как у Валара, глазами прекрасно поняла, что именно она имела в виду.

Ладно. Пусть. Поддержим предложенную игру:

— Он будет жить?

— Не знаю. — Она вздохнула. — Не могу обещать. У нас высоко развиты медицинские технологии, в том числе и реанимационные… но не знаю. Я видела, как исцеляют ваши женщины. У нас такое невозможно. Хотя не исключено, что наша медицина, наоборот, эффективна там, где бессильна ваша магия. Во всяком случае, я на это надеюсь.

Мильям кивнула.

Сумерки упали внезапно, как всегда бывало, когда солнце пересекало невидимую линию вечера, скрываясь за крышей дома по другую сторону улицы. Лицо Юсты Калан посерело, смазалось, потеряло рельефность. Так странно: Мильям представляла ее себе совсем другой. Больше похожей на Робни. Меньше похожей на обычную глобалью женщину в одежде глобальего мужчины; впрочем, ни пол, ни одежда не имеют для них особого значения.

Зачем она осталась здесь? С момента ее появления в жилище — все время, пока тут бушевала Юстаб, и вплоть до их спуска по лестнице во двор, к прозрачной капсуле с восторженно-испуганной девочкой внутри, — Мильям не сомневалась: Юста прилетела только за ним. За Робни Каланом, своим братом. Забрать его с собой, в Глобальный социум, туда, где он родился и прожил бы всю жизнь, если б Могучий дал ему правильную судьбу.

Мильям была уверена, что они улетят вместе. И больше не будут — ни он, ни она — проявлять ни малейшего интереса к судьбе великого Гау-Граза.

— Прости, что я не прилетела раньше, — сказала Юста. — Как только твоя дочь заговорила со мной… Я боялась, что все это сплошная провокация: они ведь за столько лет не потеряли надежды его разыскать, и они наверняка следили за мной. Я имею в виду… как бы тебе объяснить…

— Сам? — бросила она.

Цвета глаз уже не различишь. Только яркие, изумленные искры в полумраке.

— Откуда ты знаешь?!

— Я была там, у вас, — просто пояснила Мильям. — Разговаривала с ним. Он просил сделать так, чтоб вы встретились.

— Вот оно что.

Негромко, сквозь зубы. Мальчишеская фигурка в комбе рывком поднялась с кошмы, отошла к оконнице, прижалась к створке лбом; розово-серый догорающий свет коснулся стриженого затылка. Обернулась, шагнула назад и шипяще ругнулась, наступив на черепок разбитого кувшина. Издала тихий смешок; похожий на проклятие:

— Теперь ясно.

Юста зашагала туда-сюда по жилищу, уже не обращая внимания на черепки и сор под ногами. Заговорила чуть слышным шелестом мысли, для одного лишь удобства заключенной в слова. Разумеется, на глобальем языке. Но Мильям понимала почти все, а остальное не так уж трудно было восполнить.

— Значит, он мог давным-давно прислать сюда своих людей. И я могла бы прилететь сразу, еще на Винсовой капсуле… черт. Хотел, чтобы мы встретились; замечательно. Мы встретились. И что теперь? Чем, интересно, по его мнению, я должна заняться — до послезавтра?

Мильям вскинула глаза:

— До послезавтра?

— Да. — Юста усмехнулась, перешла на северное наречие. — Сам дает нам фору. И уверен, конечно, что мы используем ее именно так, как он задумал. Вернее, уже я одна; из нашей встречи вышло мало толку. Кстати, ты-то где с ним познакомилась?

— Что? — Мильям на секунду выпустила нить ее слов, зацепившись за одно: послезавтра, послезавтра… не сейчас. Не через час или два. Не через несколько мгновений.

— Фора — значит преимущество, запас по времени.

— Я знаю.

И накатило, нахлынуло наваждением, похожим на ненастоящие волны и закаты в стенах глобальих домов, слепящим и холодным, далеким, далеким, далеким… Фора — значит запас по времени… Человек по имени Пленник весело объясняет непонятное слово испуганной женщине с младенцем на руках: тогда, в самом начале цепочки их совместной неправильной судьбы.

Теперь в ее жизни осталось не так уж много непонятных слов. Теперь, наоборот, все чересчур явственно и прозрачно, будто стенки капсулы, на которой чужая девочка увезла его из их общей жизни. Навсегда; в этом не было сомнений. Когда-то — неужели совсем недавно? — она, Мильям, беспорядочно металась в догадках и противоречиях; но с тех пор она слишком много успела прожить, увидеть, пропустить через себя. В глобальем мире нет места недоговоренности. Она привыкла знать точно.

И вот единственное недостающее звено в тонкой серебряной цепи восполнено: послезавтра. Да, так намного легче. Знать. Даже если ничего нельзя сделать.

— Мильям, — негромко окликнула Юста.

Она уже сидела рядом, на кошме. Темная фигура, безликая, как полустертые недолюди в глобальих мониторах.

— Как вы жили… с Робом? Расскажи.

Мильям усмехнулась. И каким, интересно, она представляет себе ответ? Односложным — или длинно-подробным, как раз на всю оставшуюся фору?

Кажется, Юста поняла неуместную объемность своего вопроса. Задала другой:

— У вас были… есть еще дети, кроме Юстаб?

— Сын. Валар.

Прикусила губу. Валар не его сын; он имеет к Пленнику не большее отношение, чем трое старших братьев, оставшихся по ту сторону цепи, доплетенной почти до конца. Не было у них детей. Он не хотел. Он хотел только изменить судьбу великого Гау-Граза… чего и добился. Послезавтра.

— Валар… — раздумчиво повторила Юста. — Надо же. Он на границе?

— Да.

— Пусть Юстаб его вернет. Сегодня же.

В негромком голосе из темноты Мильям почудилась угроза. Вскинулась навстречу:

— Зачем?

— Ты поймешь, — прошелестела Юста. — Потом. Ты не сказала мне, как познакомилась с Самим. И как вообще очутилась в Глобальном социуме? Это Роб тебя послал?.. Как передатчицу?

— Он хотел договориться, — глухо сказала Мильям. — Он просил… Но тогда я не знала всего. Если б знала, не стала бы помогать ему.

— А Сам тебе рассказал, правда?

— Да.

Юста завозилась в полумраке, подтянула колени почти к подбородку, набросила на плечо край кошмы.

— Холодно… Я все пытаюсь понять, чего же он хотел от нас с Робом. Знаешь, я ведь все последнее время была уверена, что веду свою игру. Что вот-вот — и у меня получится… Раскрыть тайну Гауграза. Победить страхи Глобального социума. Как-то сбалансировать, примирить, свести воедино… может быть, даже положить конец войне. И в конце концов спасти своего брата. А оказалось…

— Ты его и спасла, — без выражения сказала Мильям. — Разве нет?

Юста усмехнулась:

— Во-первых, это еще вопрос. Во-вторых, я все время делала то, чего от меня ждали, что, согласись, обидно. А главное…

Она замолчала. Из-за крыши дома напротив, пересекая черту ночи, выглянула луна. Все предметы обрели белесые лунные блики и полупрозрачные тени; в сочетании с разгромом, учиненным Юстаб, жилище стало потусторонним, жутким, словно Чертог Врага. Лицо Юсты сделалось светло-серым, как небо перед рассветом. Мильям не сдержалась:

— Что главное?

— Ты ведь его больше не любишь, — тихо выговорила чужая женщина. — Не любишь, правда?

Мильям не ответила.

— А Юстаб просто не знает, что он натворил. Да? Если б узнала, тоже… то есть нет, она бы его вообще возненавидела. Вот до чего он дошел со своим болезненным пониманием категории свободы. Бестолковая жизнь… лучше не скажешь.

— Что?

Снова непонятные слова, каких Мильям уже не рассчитывала услышать. И странная интонация: так повторяют чужие фразы, на ходу извлекая их из дальнего угла памяти. Юста рывком встала, заметалась на крохотном пятачке у самой кошмы, словно привязанная к изгороди лошадь. Заговорила все быстрее, громче, горячее:

— И никакого Гауграза — во всяком случае, для Роба, — теперь уже точно нет и никогда не будет. Свобода… Ты вообще знаешь, что такое свобода, Мильям? Не в легендах, не сотни лет назад и не великого Гауграза — а здесь, сейчас, твоя, личная?! Я надеюсь, что нет. Гаугразским женщинам данная категория незнакома по определению. Собственно говоря, только на это я до сих пор и надеюсь…

Остановилась. И коротким падением вновь оказалась в той же позе: колени у подбородка, руки замком на лодыжках, облитых тканью глобальего комба.

— Где твоя Юстаб? Переживает, плачет где-нибудь в углу?.. Найди ее! Прямо сейчас. Я должна ей объяснить. На рассвете мы начинаем.

Юста.

Ждали кого-то еще. Юстаб и Мильям клялись, что по веерке сильнее нее — в смысле, той девчонки, которую ждали, — в городе никого нет. Произносить речь перед уже собравшимися пока не имело смысла, и они группировались по возрастам и интересам: старые колдуньи и рыхлые многодетные матери, чернокосые красавицы-невесты и девчонки возраста моей Аськи… Переговаривались, шушукались, хихикали или озабоченно сводили брови и с периодичностью закольцованной программы бросали в мою сторону взгляды, похожие на прицельные снайперские выстрелы. Как знать, может, какая-нибудь из них вполне способна убивать взглядом наповал.

Первые дочери в семьях. Пронзительный ветер теребил, рвал, норовил отобрать у владелиц их покрывала и косы.

Ненавижу ветер. Здесь, на плоскогорье — а где еще я могла их собрать?.. ведь не в Робовом же крохотном жилище и не на тесной же площади их так называемого города! — он дул с жесткой неистовостью, будто стараясь во что бы то ни стало смахнуть вниз валуны и мелкие камешки, жухлую траву и толпу ничего не понимающих женщин. Ветер, как известно, — самая досадная неприятность, какая может выпасть на экодосуге. Любая экосистема только выиграла бы, если из нее убрать, вычленить ветер.

На Гаугразе ветра больше не будет. Но пока он был, холодный, пробирающий до костей сквозь пупырчатую кожу, термоткань комба и кучерявую гаугразскую бурку на плечах. Женщины тоже мерзли, кутаясь в покрывала; по-моему, удавалось разве что не позволить ветру вырвать их из рук. Когда взойдет солнце, станет, наверное, потеплее… Уже скоро: небо на востоке было оранжевое, как отблеск чудовищного костра.

Навстречу ветру стремительно пронеслась Юстаб; косы, извиваясь, спешили за ней, как четыре ручные змеи. Надо бы перехватить ее, спросить, связалась ли она с братом. Пока не поздно. Роб мне потом не простит.

Мысль о Робе показалась чужой, словно направленная с неизвестно чьего персонала коммуникативная строка. А следующую мысль — о тех других, которые не простят, — я уничтожила раньше, чем она успела оформиться внятным мессиджем. Думать об этом нельзя. И поступить по-другому — тоже. Простой расчет. Арифметика, древняя доглобальная наука, понятная и элементарная, не позволяющая не считаться с собой, в отличие от многоступенчатых построений морально-этического плана. Ничего. Потом скачаю себе хорошую Психологиню.

Если будет «потом».

— Газюль! — чей-то писклявый голос над толпой.

Девчонки помоложе запрыгали, призывно замахали руками, на все лады выкрикивая имя опоздавшей. Если она не такая распрекрасная передатчица, как мне говорили, я ее, наверное, убью.

Растрепанная девчонка, жмурясь от ветра, выкарабкалась на плато; отряхнула ладони от приставших травинок и, придерживая взметнувшийся подол, огляделась по сторонам в поисках, наверное, Юстаб или Мильям. Я махнула ей, приглашая присоединиться к коллективу. Можно начинать.

Нужно начинать. Необходимо. Иначе не успеем.

— Внимание всем! — крикнула я, и ветер, мгновенно растворив, словно кислота, мой голос, играючи смел его остатки с плоскогорья. Никто не пошевелился. Несколько женщин, кажется, все-таки что-то услышали и повернули головы; но, впрочем, они регулярно поглядывали на меня и раньше. Черт возьми, это не Блок Глобальных событий с Модератором, цифрофоном и индивидуальной подстройкой программы звуковосприятия. И не протокольная речь работы Спичрайтера, регламент три минуты, когда не имеет значения, включены ли аудио-рецепторы у слушателей. Или даже собственная, пылкая, выстраданная, но все равно не способная хоть что-то изменить…

Саднит горло, будто забитое колючим клубком свалявшейся шерсти из кошмы. Прокашляться. Сглотнуть. Взять себя в руки.

Небольшая роскошь — взять себя в руки в тот один-единственный раз, когда то, что ты скажешь, будет иметь реальный смысл и последствия.

О которых лучше не думать.

Ну?!!..

И в этот момент из-за восточного края плоскогорья брызнуло что-то ослепительное. Я прослезилась и проморгалась, а солнце между тем величественно показало округлый бок, огромный и рыжий, словно гигантский чудо-апельсин из детской экобиологической виртуалки.

— …женщины. Он, глобал, единственный разглядел то, чего в упор не видели ни ваши мужчины, ни вы сами, — вашу силу. Ту силу, которая много столетий назад сдвинула с мест древние горы великого Гауграза… Все слышали эту легенду? Мой брат единственный догадался, что она о вас. Но он так и не понял, зачем женщины Гауграза сделали это. Он вообще вас не понял, да и не мог понять. Он мужчина.

С десяток юных девушек-передатчиц стояли полукругом за моей спиной, развернутые к разным сторонам горизонта. Самые сильные по веерке, если верить Мильям, которая должна, по идее, разбираться. Через них мои слова слышат сейчас все женщины Гауграза, кому повезло родиться первыми дочерьми в семьях. Будем надеяться, что это действительно так.

Собственно, мне и не остается ничего, кроме как надеяться.

— Поэтому с вами говорю сейчас я. Женщина. Пусть я выросла в Глобальном социуме, где все другое, где мужчины и женщины часто носят одинаковую одежду и не разделяют между собой обязанностей и занятий, — я все равно понимаю вас. Я знаю, о чем вы просите Матерь Могучего, и с чем, когда видите, что Она не может вам помочь, обращаетесь к древним силам Гауграза. Я понимаю, чего вы хотите. Не свободы, не победы над глобалами, правда? Вы хотите…

Солнце жарко припекало спину; я передернула плечами, сбрасывая на землю бурку, слишком тяжелую, чтобы достаться ветру. Интересно, те, кто слушает меня посредством передатчиц, они могут каким-то образом видеть меня: мужскую бурку, комб и короткую стрижку торчком на ветру? И если да — то смотрят на все это с таким же сдержанно-враждебным любопытством, как и местные, собравшиеся вокруг?

Пусть. Я не имею права быть с ними неискренней. Ни на волос.

— …жизни. Нормальной, размеренной, предопределенной. Чтобы весной сеять хлеб, а осенью собирать виноград. Ходить по воду к источникам и в предгорья за целебными травами. Слушать сказителей и ткать покрывала. Рожать и растить детей. Выдавать девочек замуж, а мальчиков… их у вас рождается слишком много, и справедливо, что большинство из них еще молодыми уходят к Могучему. Разве не так?

Тут пауза. Они должны со мной согласиться. Потом, позже, они поймут, на что именно согласились… и вновь признают, что я была права. Только б не забыть перехватить перед началом Юстаб. Только б она сама не забыла…

— И был день, подобный ночи, и была буря, подобная огню… так? Для сказителей, для служителей Могучего, да и для всех мужчин Гауграза, которые выслушивают эту легенду перед посвящением оружием, она — об отстоянной свободе как залоге победы. Один человек… его потом убили на границе… так вот он пытался найти ответ на вопрос: почему смертовики, несмотря на обвальные потери, все равно продолжают атаковать? Неужели за столько столетий нельзя было взглянуть правде в глаза, усомниться, наконец, в скорой победе, понять, что для Глобального социума их атаки — комариные укусы, а право великого Гауграза на свободу мы признали давным-давно?…

Фальшивая нота. Никогда Глобальный социум не признавал чьей-то там свободы. Уникальность экосистемы — да. Плюс гуманизм как основа общечеловеческой морали. Но в свете последних событий уникальность экосистемы вместе с гуманизмом оказались хлипкими аргументами. Бессмысленная война… Привычный, но, если разобраться, весьма сомнительный тезис. Что, собственно, сдерживало нас, не давая пересечь гаугразскую границу, как не война? Если поднять военные и гебейные архивы…

Стоп. Я о другом. Я говорю с женщинами, которые мыслят и чувствуют совсем иными категориями. Во всяком случае, я на это рассчитываю. Именно на этом предположении строится все, что можно — если еще можно — теперь предпринять.

— Давайте подумаем, о чем же на самом деле повествует эта легенда. Древние горы сошли с мест. Катаклизмы уничтожили врагов, успевших ступить на землю Гауграза. А для остальных был поставлен заслон. Защита. С тех пор война продолжалась только на границе, а внутри страны установилось спокойствие и равновесие. Вот к чему стремились женщины, призвавшие на помощь древние волшебные силы! Не победа, не свобода — равновесие. Правильный и неизменный уклад жизни на много столетий вперед. И они этого добились.

Поперхнулась. Сделала над собой усилие, чтобы следующая фраза прозвучала бесстрастно и весомо, обнажая суть, словно тяжелая бурка, упавшая с плеч:

— А потом пришел Гаугразский Пленник. Мой брат Робни Калан. Вы его знаете.

Не звук, не ропот; неуловимая рябь, пробежавшая по лицам девушек и женщин, в том числе и тех, которые стояли у меня за спиной, да что там — за сотни километров отсюда, в селениях Срединного хребта и на Южном побережье, везде, где он успел побывать, обаять, увлечь, подчинить своей бесшабашной воле… Тысячи мгновенных вспышек румянца на щеках могущественных волшебниц, совсем юных и уже перешагнувших порог ранней старости, окрашенной невероятными, нездешними воспоминаниями… Роб. Черт возьми, он не терял времени. Неудивительно, что он так много успел натворить, безнадежно переломить, испортить, разрушить…

Я отыскала взглядом Мильям. Ее лицо — единственное в толпе — оставалось бледным и замершим, словно… нет, не подвисшая, а по определению неподвижная стереозаставка на мониторе. Непостижимая женщина.

Она его не простила: бесповоротно, навсегда. В отличие от этих восторженных тысяч, с которыми он до сих пор мог бы сделать все, что бы ни захотел. Она, Мильям, никогда не делила его с ними. Он был — только ее. Целых пятнадцать лет. Интересно, о чем они разговаривали по вечерам?…

Но я слишком долго держу паузу.

— Он нарушил равновесие, потому что хотел победы и свободы. В отличие от ваших мужчин он знал, что победить можно только в том случае, если перенести войну на территорию Глобального социума. И он придумал, как это сделать. Среди вас есть те, кто по его желанию и с его помощью проникали туда, чтобы… деструктивщицы, так? Правда?!

Опустила глаза: не стоит мне сейчас видеть конкретных лиц, на которых нервными пятнами проступает признание. Это было бы слишком. Не надо.

Хотя тех, кто уничтожил Любецк, конечно же, нет в живых. Тем лучше.

— Вы понимаете, что случилось? Второй раз за историю Гауграза женщины вступили в войну. Но — в том качестве, какого захотел от них мужчина. И что? В ходе войны действительно произошел перелом. Победа над Глобальным социумом из фантома для смертовиков превратилась в допустимую возможность. Причем куда более реальную, чем заключение мира… хотя мой брат с вашей же помощью попробовал и это: помните дембель?

Общий вздох: громче шелеста травы на ветру. Дембель они помнили. Кстати, Юстаб, где она — естественно, у меня за спиной, она ведь тоже передатчица, — так переговорила ли она уже со своим братом?! Валар… надо же. Интересные имена дал Роб своим детям.

— Вы, женщины, невольно поставили Глобальный социум перед выбором: сдаться — или перейти в наступление. Разумеется, он выбрал второе. Иначе и быть не могло, они… то есть мы так устроены — помните, в вашем предании? — люди с широких равнин. Теперь этим людям ничего не остается, как только уничтожить Гауграз. Они могут. Им даже не обязательно пересекать границу. Небесная вспышка, огненный дождь, сотрясение земли, крошево из ваших древних гор… Впечатляющая вышла бы легенда. Но ее некому будет сложить.

Я ждала паники. Мгновенной и страшной — ей нельзя дать разгореться, ее надо пресечь на второй же секунде, пресечь жестко и требовательно и тут же перейти к делу, к четким и конкретным инструкциям, которые гаугразские волшебницы выполнят беспрекословно — принимая во внимание ту первую жуткую секунду.

Но паники не было.

Женщины смотрели на меня. Россыпь глаз: блестящих и матовых, карих и бездонно-черных, огромных и узких, как щелочки, опушенных густыми ресницами или полускрытых за морщинистыми веками. Спокойные, понимающие глаза. Они будто знали заранее, что услышат от меня нечто подобное. И теперь терпеливо ждали, надеясь услышать что-то еще. Новое.

Спасительное.

Тысячи глаз, рассеянных по долинам и горным склонам, городам и селениям, жилищам и дворцам Гауграза. Хотя последнее — нет, Юстаб и другие передатчицы просили всех выйти под открытое небо. Им так легче.

Тысячи волшебниц под открытым небом. И ветер, кажется, стихает, уже не пытаясь сорвать с их голов покрывала и косы…

— Я чужая здесь. Я тоже глобалка, как и он, Гаугразский Пленник. К тому же я женщина, и у вас тем более нет причин слушать меня и поступать именно так, как я вам укажу. Этого и не нужно. Наоборот, Гауграз можете спасти только вы сами. Вашей силой, направленной туда, куда вы сами сочтете правильным и необходимым. На защиту. На сохранность вашего мира, отдельного, родного, живущего по своим внутренним естественным законам. Заслонить, сохранить, спасти — это главное, ведь так?!. Скажите мне, если выдумаете по-другому. Скажите!.. Прямо сейчас.

Если хоть одна из них не согласится, я уже ничего не смогу поделать. Это будет означать: все изменилось, сместилось, потеряло равновесие настолько, что твердой точки опоры уже не найти. Гаугразские женщины… Все кончено, если окажется, что я их не понимаю. Если хоть одна…

Молчание. Тихий шорох умирающего ветра.

— Тогда слушайте. Все очень просто. Те из вас, что побывали в городах Глобального социума, поймут меня сразу. Больше того, я надеюсь, что выскажу сейчас вашу собственную мысль. Просто помогу ей прозвучать — сразу для всех, поскольку то единственное, что может спасти Гауграз теперь, потребует концентрации всего волшебства, какое только живет на этой земле. Как тогда, столетия назад. Только будет сложнее. Созидать всегда труднее, чем разрушать. Гораздо труднее, чем сдвигать с мест горы, потрясать землю или… деструктировать купол над городом.

Тишина, полная постепенного понимания.

* * *

— …ты все поняла, Газюль?

Чернокосая девчонка сложила губки бантиком и молча кивнула. Кукольное личико из детской виртуалки. Ни черта она не поняла. Собственно, именно поэтому я и поручаю это ей. А не, скажем, Юстаб…

Юстаб подтвердила, что связалась с братом. Презрительно, сквозь зубы: и согласившись помочь, она так и не простила мне Роба. Но это уже не имеет значения. Валар предупрежден. Интересно будет взглянуть на юношу с таким именем… Однако я все время отвлекаюсь. Одну за другой нанизываю подсознательные проволочки, боясь наконец приступить к делу. Страшному, как сводка о Любецком дестракте… и тем более необходимому.

Хватит. Пора.

— Ты точно справишься одна?

Передатчица Газюль изумленно вскинула глаза:

— Но это же простая веерка, да? Только по границе?

— По всей границе.

— Ну да. — Она улыбнулась смущенно и гордо. — Я могу. Это же я объявила дембель.

Я коротко усмехнулась:

— Вот и хорошо. А теперь объявишь атаку. Одновременную на всех участках и направлениях. В тот самый момент, когда…

— Я помню. Я поняла.

— Молодец.

Мильям.

Солнце продвинулось еще на один неуловимый для глаз, а на самом деле неизмеримо огромный шаг— и встало в ту единственную точку небосвода, сквозь которую, проколов голубую кожу, выходит наружу ось небесного жилища. Отвесные лучи пали на непокрытые головы, чернокосые и седые; тени потеряли форму, превратившись в крошечные лужицы темноты, путающиеся под ногами. Миг, почти равный полуночи подревней волшебной силе. Но ждать полуночи, по словам Юсты, было уже нельзя.

Мильям воздела руки — как и сотни женщин, стоящих рядом, как десятки тысяч, рассыпанных по всему великому Гау-Гразу. Первые дочери в семьях. Каждая из них от рождения сильнее ее, Мильям. Как знать, может быть, беззвучный крик ее простертых рук, и тщательно воспроизведенные Знаки воздуха и тверди, и певучие слова заклинания на древнем языке — даже не капля в море, а мельчайшая пылинка брызг разбившейся о скалы волны. Но она вложит в общее сотворение, в то единственное, что способно, наверное, их спасти, всю эту пылинку без остатка. Всю себя.

Если б еще не это «наверное». Если б не смутное сомнение, прогрызающее, словно моль, сияющее покрывало веры, от безукоризненности которого зависит успех и спасение. Чувствуют ли они, другие, нечто подобное? Или только она, прожившая целую жизнь с чужим, непостижимым человеком, истово пытавшаяся поверить ему и понять — и в конце концов преданная им? Вряд ли она, Мильям, сумеет когда-нибудь по-настоящему поверить кому-то, не говоря уже о его родной сестре…

Нет. Тут что-то другое. Неправильное, как выбившаяся из рисунка поперечная нить.

Будучи в глобальем городе, ей ни разу не пришлось взглянуть на небо… изнутри. Юста утверждала, что оно останется точно таким же. А великий Гау-Граз достаточно велик, чтобы жить «замкнутой экосистемой», отгородившись от всего остального мира, давным-давно захваченного Глобальным социумом. За морем нет никакой дороги в Сад Могучего: там всего лишь раскинулись «экоресурсы» глобалов, девственно нетронутые, защищенные от шума, испарений и отходов городов их прозрачными куполами. Или купола, наоборот, призваны защищать сами города?.. Не важно. Они давно так живут. Значит, так тоже можно жить.

Что-то еще…

По сути, ничего не изменится в жизни великого Гау-Граза. Солнце по-прежнему будет светить, не замечая прозрачной преграды. Леса и виноградники — очищать и наполнять жизнью воздух, и его, пускай отныне неподвижного, хватит еще на много столетий вперед. Источники и озера, реки и море будут, как раньше, обмениваться водой через пар и поры земли. А земля уже привыкла кормить своих детей… когда ей становится тяжело, первые дочери в семьях приходят ей на помощь, высвобождая тайные для нее самой всемогущие силы. Плодов и хлеба, вина и пряностей, мяса и сыра, шерсти и полотна издавна хватало на всех, ибо все в мире устроено справедливо, и теперь, когда восстановится утраченное равновесие…

Как оно восстановится?!

Мильям вздрогнула, уронила руки. Вот оно! Жуткое противоречие, издевательски виляющее длинным змеиным хвостом.

В этом новом, замкнутом изнутри мире — где в нем найдется место для мужчин? Для воинов, которые совсем недавно, помнится, уже были неразумно возвращены с границы? Что делать с ними великому Гау-Гразу, установившему вокруг себя куда более надежную защиту, чем их оружие, отвага и кровь?! Что им самим теперь делать здесь?!!..

И Валар.

Она сбилась на полуслове, уронила руки, заметалась взглядом по сторонам, натыкаясь повсюду на сосредоточенные лица, шевелящиеся губы, глаза, наполненные тайным светом… Что вы творите?! Неужели вы не понимаете, что купол, возводимый сейчас вашими руками и заклинаниями, отрежет вас в первую очередь от ваших же сыновей и отцов, мужей и любимых?!. Как болит голова, уже почти пробитая насквозь острием солнечного луча, направленным точно в перекрестье пробора между четырьмя черными косами… Она обманула вас, женщина с холодным разумом под светлыми волосами. Глобалы всегда обманывают; она, Мильям, должна была лучше кого бы то ни было знать об этом… догадаться… предупредить…

Остановитесь!!!

Юста Калан стояла немного поодаль, выше по склону, и тень от ее узкой фигурки, облитой мужским комбом, уже сместилась чуть-чуть в сторону из-под ног. Глобалья женщина зачем-то взглянула на запястье. А затем запрокинула голову к небу, щуря зеленые глаза навстречу солнцу.

И солнце взорвалось.

Невероятной силы вспышка ослепила на время; затем какие-то мгновения Мильям видела все в обратном отображении света и тьмы: цветок черного огня в полнеба, очерченного белыми силуэтами пологих северных гор. Края чудовищных лепестков заклубились завитками и спиралями, постепенно окрашиваясь в багряно-огненный жуткий цвет. А потом языки небесного пламени свернулись в жгуты, завяли и потекли вниз, тяжелыми каплями раскаленной лавы сползая по внешней поверхности купола.

— Вала— а-а-а-ар!!!…

— Юстаб должна была его предупредить. Вернее, просто позвать домой, ничего не объясняя. Он вернется, вот увидишь.

Юста смотрела вниз, на жухлую траву у себя под ногами, неподвижную, уже успевшую позабыть, что в мире бывает ветер. И не видела, как Мильям медленно покачала головой. Повторила бесцветно, не поднимая зеленых глаз:

— Вернется.

Мильям оглянулась.

Усталые женщины рассыпались по плоскогорью, словно овечья отара по пастбищу. Сидели, вытянув ноги или поджав колени, лежали, раскинув руки, на спине или, облокотившись, на боку, прикрыв глаза или глядя вдаль, на уходящую за горизонт невидимую и непроницаемую стену. Отдыхали. Солнце, привычно склонившееся к западу, высвечивало одинаковое умиротворение на юных и морщинистых лицах. Они сделали то, что считали правильным и необходимым. Они с самого начала прекрасно знали, что делают.

Где-то там, в немыслимой небесной дали, высоко над верхней точкой купола, навеки заслонившего от врагов великий Гау-Граз, трещат под щедрой тяжестью уставленные яствами циновки, и Могучий улыбается широкой улыбкой хозяина навстречу дорогим гостям. И они — веселые и красивые, в алых башлыках и косматых папахах, в парадных бешметах, скалящихся серебряными газырями, с инкрустированными ножнами кинжалов и сабель на поясах причудливой чеканки — рассаживаются, балагуря, по местам. Наполняют чаши искристым небесным вином, готовясь приступить к шумному и вечному пиру. Заслуженному сполна их доблестью и смертью.

Наивысшее счастье для воина.

Просто она слишком долго жила с человеком, который отказывался в это верить. За его жизнь борются сейчас не древние силы вольной земли, а «реанимационные технологии» Глобального социума. Его родного мира. Может быть, этим «технологиям» и удастся вырвать его у смерти, чего не сумела сделать самая сильная юная волшебница Гау-Граза. Продлить его жизнь еще на какое-то время… А потом?

Мильям тронули за плечо. Юста.

— Иначе было нельзя, — проговорила она. — Ты должна понять. Через несколько поколений на Гаугразе установится демографический баланс, который будет регулироваться не войной, а… не знаю. Чем-нибудь другим. В принципе плотность населения здесь достаточно низкая, и если в семьях будет рождаться по одному ребенку, как у нас… ну, максимум двое…

Она осеклась под смехом Мильям, коротким и режущим, как острие кинжала.

— Как у вас. — Судорожно вдохнула, подавившись колючим смехом. — Вот мы и спрятались под купол — как вы. Теперь, как вы, перестанем рожать сыновей… это же бессмысленно, если нет войны. А что будет потом?

Юста пожала плечами. Она уже думала о другом. О чем-то своем, куда более важном.

— Купол, — тревожно спросила она, — в нем ведь можно открыть… проход?

Мильям не сразу поняла. А затем почувствовала, как на лицо помимо воли снова, медленно, словно туча на горную вершину, наползает темная, мстительная улыбка.

Вот оно, ваше слабое место. Вы, глобалы, запросто, смело беретесь за такие отвлеченные для вас дела, как спасение чужого мира. Вам кажется, что вы просчитали все: чужие ценности, стремления и силы, чужую веру, чужие, а потому вполне допустимые потери. И в азарте так досадно, по-глупому забываете о себе. В том числе об этой вашей недоступной пониманию женщины Гау-Граза «категории свободы»… И сами неизбежно оказываетесь пленниками.

Это справедливо.

Все еще улыбаясь, Мильям отрицательно покачала головой.

ЭПИЛОГ.

По утрам меня теперь никто не будит. Я уже взрослая, вот! Я сама решаю, когда ему начаться, утру.

Сегодня оно началось в двенадцать сорок пять, потому что я с вечера забыла запрограммировать отвечалку. Нормально — связить человеку в такую рань? Я думала, это Гунка, и уже собиралась спросонья послать ее подальше, но потом все-таки разлепила глаза и глянула на монитор. Оказалось— дядька Роб. Дядька Роб классный. Ни у кого нет дядьки, а у меня есть. Жалко, что Медик не выпускает его из блока и даже не каждый день разрешает мне прилетать, зануда. Я бы, конечно, все равно прилетала, но они в общей сети с Постовым, блокируют шлюз, и все. Я обещала дядьке когда-нибудь намертво их подвесить; сам он в современных версиях ну совершенно не шарит.

Но сегодня Медик соизволил. И я, узнав об этом, подпрыгнула чуть ли не до потолка с пиратской заставкой «секс и мегаполис» в эконом-режиме, а потом ухнула назад, протаранив все восемь слоев постели. Супер!!!

Последнее время, если честно, я категорически не знаю, куда себя девать. У Гунки сессия. Арвис, между нами говоря, напрягает с каждым днем все больше и больше; хорошо, что он тоже где-то учится и не может торчать постоянно перед глазами. А в нормальные места (с хорошей психовиртуалкой, кофе, выпивкой и блок-свидалками) меня уже не пускают, типа как несовершеннолетнюю. В смысле, раньше прекрасно пускали, это папик постарался. С его связями можно кому угодно испортить жизнь. Впрочем, мне ее портят все кому не лень.

Кроме дядьки Роба. Он единственный никогда не говорит со мной о первичной специализации, стратегических планах на жизнь и кромешном ужасе выпадения из социума. Кстати, если кто не знает, моя мама до двадцати пяти лет была в асоциалке. И ничего, потом возглавляла ведомство. В отличие от большинства из тех, кто пытается вправлять мне мозги.

Мама бы, конечно, послала их всех подальше, начиная с папика… Ладно, проскользили.

Я подорвалась с постели, на радостях запустила аннигилятор, хотя вообще-то восемь слоев для меня не предел, сбегала в душ (в водном режиме, все равно счета оплачивает папик, пускай разорится!), натянула вчерашний комбик и помчалась на седьмой скорости в шлюзовую. Завтракать не стала: ну его. Что, у дядьки Роба лишнего комплекта не найдется?

Уже в капсуле, на полдороге, вспомнила про артефакт; пришлось возвращаться на три уровня. Этот самый артефакт (топорная серебряная подвеска на крючке) я терпеть ненавижу, но дядьке зачем-то нужно, чтоб я каждый раз брала его с собой. Я предлагала вообще его ему подарить: в смысле, артефакт — дядьке Робу. Но он говорит, на Гаугразе не принято возвращать подарки, если, конечно, не желаешь нанести смертельную обиду. Мне по фиг, что там было принято когда-то на Гаугразе. Но дядька Роб классный, и обижать его мне не хочется, тем более смертельно.

Постовой на дядькином шлюзе — это что-то. Нет, во времена дестрактов, я помню, такие везде стояли, я даже думала, что он и сохранился тут по приколу с войны. Ни фига. Новейшая версия, не виснет ни при каких обстоятельствах. И если нет команды от Медика, о проникнуть внутрь можно забыть. Я уже молчу про выбраться наружу.

Дядька Роб вышел встречать меня прямо к шлюзовой. Ногами. Он вообще не держит скользилок. У него даже покрытия на полу нет.

— Аська!!!

Он всегда радуется мне. Может быть, потому что, кроме меня и бабушки Андрэ, Медик больше никого к нему не пускает. А может — просто.

И, как всегда, он подхватил меня под мышки и закружил над головой. Я легкая, а дядька Роб ужас какой сильный. У него такие плечи, что, раскинув руки, я еле-еле могу уцепиться за обе стороны. Если б не седые волосы, он бы выглядел помоложе папика, а стрижется дядька очень коротко, и правильно делает. Как вспомню ту бороду, с которой я привезла его тогда, перед взрывом… Лучше не вспоминать — сразу начинает дико болеть голова, у меня же психоблокада.

У дядьки Роба тоже, причем гораздо, глубже. Он иногда такое может сказануть… потому ему и полагается постоянный Медик. То есть вообще-то Психиатр.

И еще эта Медсестра. Она шастает за нами по всем комнатам, точь-в-точь Воспиталька. Раньше мы с дядькой и поговорить нормально не могли. Но потом я придумала: скачала у папика себе на персонал списанную Секретаршу, беру ее с собой и элементарно замыкаю их друг на друга. Еще не было случая, чтоб не сработало!

— Ты тренировалась? — спросил дядька Роб, как только мы с ним обосновались на кухне.

— Чуть-чуть, — честно призналась я. — Скучно. Ни фига не выходит.

— Не выдумывай. У тебя все должно выходить! Ты же первая дочь в семье.

Это один из дядькиных пунктиков. Безобидный, вполне можно стерпеть. Хотя поначалу с трудом получалось не обхохотаться. Первая дочь в семье! В какой, спрашивается, семье?! Папик заметил мое существование только после гибели мамы и с тех пор усердно мне его усложняет, восторгаясь собственным благородством. А я прекрасно знаю, как я у них получилась. Об этом четко сказано в рекламном довеске к моей интерьерной заставке.

Но дядьке Робу, хоть он и классный, ничего такого не объяснишь. Он вообще считает, что мама жива. Что она где-то там, на Гаугразе. Эту его заморочку вынести гораздо труднее, но я привыкла. И давно уже не пытаюсь ему втолковать, что никакого Гауграза нет.

У него психоблокада. Он не помнит о взрыве.

— Ладно, ладно, не ленись. Давай пробовать. Не забыла? — Последнее он сказал насчет артефакта. Разумеется, кто бы сомневался; не зря ж я возвращалась на целых три уровня.

Дядька Роб сам когда-то подарил его маме, давным-давно, но она мне рассказывала. Он висел у нее на персонале: это сейчас артефакты не принято светить в приличном обществе, а тогда считалось круто и модно, жаль только, что с браком, без камня. Дядька тоже об этом жалеет, но в другом смысле. Типа камень должен был аккумулировать какие-то древние магические силы… может быть, именно из-за его отсутствия у меня и не получается…

Что именно должно получиться, я так и не вникла. По-моему, дядька Роб и сам смутно себе представляет. По его просьбе я цепляю артефакт за ворот комба. А что, прикольно, только крючок царапает шею.

— Сосредоточься… закрой глаза. И просто постарайся услышать. Все равно кого, главное, чтобы у тебя хоть раз получилось. Это может быть точка, а может, и сразу веерка… не важно. Главное — установить связь. А дальше намного проще, дело техники. Не верю, что теперь никто туда не выходит. Что нет Коридоров… не смешите меня. В мое время тоже считалось, что ничего подобного нету. Глобальному социуму так легче жить… Аська!!! Ты не стараешься! Можно подумать, я заставляю тебя рушить стены! Или тебе кажется, мы тут занимаемся ерундой?! По-твоему, кто-нибудь еще почешется разыскать твою маму?!!…

Я вздрогнула, крючок соскочил с ворота, и артефакт брякнулся на край стола. С дядькой Робом бывает. Когда он вдруг срывается с катушек, начинает кричать, сжимать огромные кулачищи и мерить комнату шагами, а я не знаю, плакать мне или размыкать Медсестру. И болит голова, у меня же психоблокада, а когда он говорит такое, я все равно вспоминаю, не могу не вспомнить…

Почему она не села в капсулу? Что она там забыла?! Почему?!!…

Артефакт лежал на самом краешке стола, свесив с белого пластика одну из маленьких подвесок с зеленым камешком. Ненавижу. Ненавижу, потому что он — оттуда, с несуществующего больше Гауграза, где…

На самом краю. Если как следует сосредоточиться… сфокусировать взгляд на серебряной искре в пустой вдавленной ямке… на фига оно мне нужно?… а просто так.

Сдвинулся с места. Прополз полсантиметра. Свесил за край еще одну ложноножку-подвеску.

И коротко звякнул на полу.

2004-2005.