ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

«Не бойся».

— Я не боюсь, — ответила Мильям, не шевельнув губами.

Но она боялась. До того, что дробно позвякивали подвески в ушах, а пальцы поминутно нажимали то одну, то другую выпуклость на ручке, отчего маленькая нелепая повозка на одного человека двигалась причудливыми рывками, то притормаживая, то сворачивая в сторону, то пятясь назад. Никто не обращал внимания. А может быть, думали, что это такой танец. Здесь многие танцевали, не сходя с повозок. Здесь все передвигались беспорядочно и очень быстро, и первые несколько минут Мильям была уверена, что кто-нибудь собьет ее с ног. Вернее, с повозки… Робни говорил, как она называется, но Мильям забыла.

Наверное, не собьют. Они в отличие от нее двигались лихо и точно, словно искусные ваны-наездники. Они смеялись и громко болтали на своем уродливом глобальем языке. Им не было до нее дела.

«Подскользи к какому-нибудь столику. Послушай, о чем они говорят».

Столику?… Она поднапряглась и вспомнила. Да, наверное, эти плоские блюда на тонких ножках, торчащие из пола на высоте пояса, — Робни рассказывал. На них еще должна быть пища… Мильям с сомнением оглядела содержимое того, что стоял ближе: какие-то прозрачные чаши, прозрачные же пиалы, наполненные чем-то мелким, разноцветным и вряд ли съедобным. Нажала на ручку, и повозка бросила ее в противоположную сторону: впрочем, они, эти столики, были понатыканы здесь повсюду.

Заиграла новая музыка, странная, тревожная, от нее хотелось плакать. В полумраке причудливыми узорами бродили пятна разноцветного света, и, попадая в них, вспыхивали украшения женщин и блестки на их невероятных платьях. Больше всего Мильям боялась, чтобы такое вот бродячее световое пятно не настигло и ее.

А сверху в темном небе горели звезды. Но Мильям знала, что они ненастоящие.

Возле столика, к которому ее в конце концов прибило, стояли трое. Двое похожих мужчин, у которых не было бород, зато были округлые, как у женщины в тяжести, животы и дряблые подбородки. Их одежда, светлая у одного и синяя с блеском у второго, безжалостно облегала рыхлые тела, и оба, особенно светлый, казались обнаженными. Мильям отвела глаза.

Третья была женщина. Вся в золоте с радужным переливом, сверкающая настолько, что больно было смотреть. Но Мильям все же присмотрелась, и платье оказалось очень простым, оно напоминало покроем одеяния служителей из Обители. Вот только начиналось слишком низко, оставляя непокрытыми шею, плечи, руки, почти всю грудь… но женщина по крайней мере была красивая.

Мильям они не замечали.

— Ужас, — невнятно, что-то жуя, сказал синий мужчина. — У нас говорят, она спала с Самим. И все равно.

— С Самим, неужели? — отозвался светлый. — Н-да… Хотя что он мог сделать? Ужасно, конечно.

Раздался резкий звук, и Мильям вздрогнула, не сразу сообразив, что это такое. Потом поняла. Смеялась женщина.

— Все это сплетни, — сказала она; голос у нее был — как бряцание клинка о пороховницу на поясе воина. — Во-первых, ни с кем она не спала, старая скользилка. А во-вторых…

Мильям невольно чуть сильнее сжала ручку и рывком отъехала назад; судорожно отдернула пальцы, потом снова положила их на рукоять, пытаясь вспомнить, куда нажать, чтобы вернуться.

«Слезь со скользилки. Уже можно».

После безумной повозки Мильям слегка пошатывало, ноги слушались плохо, как бывало, когда сойдешь на берег с утлой лодки Растуллы-тенга… Пол оказался не гладкий, как во дворце («Там везде будто дворцы, ты у меня привыкла, ты не будешь бояться», — говорил Робни), а мягкий, пружинистый, словно сплошь выстланный огромной кошмой с упругим ворсом. Ступать по нему было приятно. Почему они, глобалы, почти не ходят своими ногами?

Она снова подошла к столику, и на этот раз все трое повернулись ей навстречу.

— Прекрасная незнакомка! — воскликнул синий не своим высоким голосом. — Цветок дикого Гауграза! — Это, наверное, была шутка, потому что он расхохотался ненастоящим хохотом.

— Все-таки решили присоединиться к нам? — еще фальшивее поинтересовался светлый. — Какое вино предпочитаете?.. на нашем столике как раз осталось гаугразское красное. Если позволите поухаживать…

Золотая женщина промолчала. И лишь в ее молчании было что-то настоящее.

Прозрачная чаша наполняется багряной струей. Такая маленькая, на тонкой, как стебелек цветка, почти невидимой ножке… держать надо будет за нее? Мильям огляделась по сторонам, надеясь увидеть кого-нибудь с такой же чашей в руках, — и в этот момент на столик упал столб такого же красного, кровавого цвета. И вспыхнули грани прозрачной глобальей посуды, и золотое платье женщины сделалось огненным, и оба мужчины с алыми искрами в глазах стали похожи на оборотней — слуг Врага из древней легенды…

Кажется, они назвали свои имена. Кажется, она тоже.

— За знакомство!

Она судорожно отпила глоток вина. Действительно, с виноградников Северного хребта… только очень дешевый сорт, какой продают лишь на городских постоялых дворах. На Севере вообще плохо вызревает виноград. А глобальих торговцев, рассказывал Робни, всегда обманывают на границе.

Глобалов легко обмануть. Если не бояться.

(«Когда ты уже попадешь туда, можно ничего не выдумывать. Они сами сочинят про тебя все, что. нужно. Высокопоставленные глобалы не допускают и мысли, будто могут чего-то или кого-то не знать, а тем более…»).

— По-моему, я вас видел недавно на сюрр-премьере…

— А кто у нас муж?

Красный свет пошел бродить дальше, и Мильям облегченно перевела дыхание. И тут скользкая ножка чаши неизвестно как исчезла из пальцев; раздался тоненький звон, и багряные брызги, темнея на глазах, проступили на золотом платье напротив… влагу на своем подоле она заметила мгновением позже.

Женщина вскрикнула и наконец что-то сказала: ее голос больше прежнего напоминал бряцание клинка, а слов Мильям не поняла.

(«Глобалий язык проще любого наречия Гау-Граза. Глобалы упрощают все, что не может применяться в сфере высоких технологий… для ремесла. Тебе хватит нескольких занятий. Ты же у меня…»).

— Извините, — вспомнив, пробормотала она.

— На счастье! — вмешался мужчина в синем. — Еще вина, Милечка? На брудершафт?

Так много непонятных слов. Но они не имеют значения,… Что-то коснулось ноги, и Мильям чуть было не завизжала, когда в платье запуталось нечто юркое и верткое, как длиннохвостая мышь, какие иногда поселяются за очагом. Прикусила язык, глядя, как такое же существо снует и по золотому подолу напротив, и там, где оно пробежало, не остается ни следа от пятен. «Мобильный аннигилятор». Вспомнила.

…Так вот. Имеют значение должности этих людей. Для глобалов самое главное — должность. Помнится, ей трудно было это понять… собственно, она так и не поняла этого в полной мере. Здесь, в Блоке Глобальных событий, на празднике с коротким, но красивым названием «бал», должен находиться человек, которого называют Спикером Глобального парламента. Нужно говорить непосредственно с ним. Но к тому человеку нельзя просто подойти или подъехать на этой… скользилке. Необходимо…

«Спроси у них».

— Сколько вы дали за эти артефакты? — бряцнул голос золотой женщины.

Ее взгляд, словно кончик рукояти кнута, скользил по одежде Мильям, косам, украшениям… задержался на подвесках, и Мильям показалось, что они покачнулись. У женщины тоже были серебряные подвески с яшмой, сделанные на Гау-Гразе, они крепились не к ушам, а к сверкающей сеточке на волосах. И казались на фоне золотого сияния матовыми, грубыми, чуждыми. К тому же это действительно была работа далеко не самого искусного златокузнеца… Глобалов всегда обманывают.

(«Запрограммировать тебе конусиль такого уровня, как носят эти чиновные дамы, вряд ли получится. Пойдешь в своем платье, и никто ничего не заподозрит. Глобалья верхушка обожает рядиться на балах в наши костюмы, это дорого и престижно… Красавица ты моя…»).

— Дорого, — улыбнулась Мильям.

И, отвернувшись от женщины, обратилась к синему:

— В каком ведомстве вы служите?

— Ведомстве! — захихикал не синий, а другой, светлый. — Миля, дорогая, неужели вы не можете на глаз отличить гебейщика? Этот генералишка не стоит вашего внимания, поверьте. А я, между прочим, возглавляю…

— Перестань, — одернула его женщина.

— Не хвастайся, — обиженно поддержал синий. — Во-первых, все тебя и так знают в лицо. Во-вторых…

— Здесь темно, — быстро выговорила Мильям. — Так что вы возглавляете?

Это важно. Спикеру Глобального парламента ее должны… как это?.. представить («Не пытайся понять зачем. Я сам не совсем понимаю. В мире, где через коммуникативную сеть каждый может на расстоянии выйти на контакт с кем угодно… — Робни усмехнулся в бороду. — Но у них такие идиотские обычаи. И нужно соблюсти их от и до. Ты не имеешь права ошибиться»), и сделать это может только глава одного из пяти основных ведомств или офицер ГБ рангом не ниже генерал-полковника. Основные ведомства — это…

Робни столько раз заставлял их перечислять, что теперь Мильям отчиталась бы в любое время и в любом месте, не только в огромном глобальем дворце с бродячим светом, фальшивыми звездами и нечеловечески тревожной музыкой.

Светлый подтянулся, втянув полживота и выпятив грудь: рельефную, едва ли не женскую под облегающей одеждой, и прическа у него тоже была немужественная, ухоженной волной с металлическим оттенком… Но ответил Мильям не он, а золотая женщина, и в ее голосе было презрение клинка к незащищенному телу:

— Ведомство внутриглобальных связей.

Да!..

«Да. Он тебе и нужен».

Обнаженная рука женщины легла на светлое предплечье: таким жестом пастушка гладит по шерсти лучшую овцу в отаре. Свою собственную овцу.

— Идем, Марис. Мы еще не поздоровались с Ясенсами, а ты же знаешь, я хочу…

— Конечно, дорогая. — Светлый попробовал отнять руку и, потерпев неудачу, изобразил неубедительную улыбочку. — Оставляю даму на тебя, Нед. Надеюсь, мы с вами еще встретимся, Милечка. Вы же будете на?.. — Конец фразы уехал на скользилке, запущенной женской рукой, растворился в гуле и музыке.

Мильям растерянно посмотрела вслед. Что теперь делать: скользить следом, догнать? Даже если б это ей и удалось, та женщина, его жена, все равно не даст ей поговорить с ним, а тем более обратиться с просьбой. Его жена; следовало бы догадаться. Надо было, наверное, улыбнуться ей, поддержать разговор о ценах на… как это будет по-глобальему?.. «артефакты». Но теперь поздно. Что же делать?..

— Сирилша в своем репертуаре, — сообщил синий. — Красивая баба, но стерва. Прям-таки Постовой при мужике. До чего же здорово, что я не женат… Вам налить еще, Мильям? Восхитительное у вас имя…

Он улыбнулся, наполняя две прозрачные чаши:

— Нет, но я удивляюсь: на приеме такого ранга — настолько хреновое вино! Я заметил, вам тоже не понравилось. А значит, вы замужем за военным. Угадал? В гаугразских винах разбираются только военные и мы, внешники…

— В каком вы звании? — без надежды спросила она.

Синий приосанился; в отличие от светлого ему удалось втянуть почти весь живот.

— Генерал-майор. А вам…

«Мало».

Мильям кивнула. Хотя, конечно, Робни не мог видеть ее жеста… Значит, нужно поскорее проститься с синим Недом и скользить дальше, к другому столику, знакомиться с другими людьми. Или все-таки можно перейти своими ногами? Слева надвигался, словно смерч над морем, столб лилового света, и она отпрянула от столика, забыв произнести какие-нибудь вежливые слова… вообще их позабыв.

— Куда вы?

Обернулась через плечо:

— Простите, я… мне надо…

— Вам нужно, чтобы вас кому-то представили. Угадал?

Световой смерч настиг ее, и Мильям замерла на месте. Фиолетовый мужчина с двумя чашами, в которых искрилась лиловая жидкость, — откуда он знает?! Впервые она позволила своему страху вырваться, выплеснуться наружу, как вино из той исчезнувшей из пальцев чаши… Что он знает еще? Что он сделает с ней?!.

«Что с тобой, Миль? Возьми себя в руки».

Ему легко говорить!!! Он — там, далеко, в настоящем мире под настоящими звездами, и он не может, никак не может по-настоящему прийти ей на помощь…

(«Я все время буду с тобой. При мне неотлучно будут находиться лучшие передатчицы… я не потеряю тебя, не бойся. Ничего не бойся, Миль…»).

— Да не пугайтесь вы так! Просто у меня наметанный гебейный взгляд. Да оно и очевидно: жена военного подходит к столику одна, без мужа, да еще интересуется должностями и званиями… Ну так кому?

Он шагнул вперед, протягивая ей чашу… нет, вспомнила, это называется «бокал». Вино — плохое, но настоящее… Лиловый свет отправился дальше, стало немного легче. И в самом деле, если у глобалов существует такой обычай — представляться («Не пытайся понять зачем…»), то, наверное, они то и дело используют друг друга для этой цели. В ее намерениях нет ничего странного. Она не выдала себя. Он ни о чем не догадался. Мильям опустила глаза и пролепетала:

— Спикеру Глобального парламента.

— Ого!

Нед рассмеялся; потом вспрыгнул на скользилку и жестом предложил Мильям последовать его примеру: каким-то образом повозка с ручкой как раз оказалась у ее ног. Генерал-майор — это меньше генерал-полковника… Робни молчал, и ей показалось, что он тоже не знает, как быть и что делать. («Соблюсти от и до их идиотские обычаи… не имеешь права ошибиться…»).

— Значит, так. — Синий положил пальцы на ручку скользилки, но пока не двигался с места. — До Спикера я, простой глава Внешнего департамента ГБ, конечно, не допущен. Но! Сейчас представлю тебя шефу, а уж он, если сумеешь его очаровать… — Подмигнул лукавым глазом. — Ну что, скользим?

— Куда? — некстати переспросила она.

— Куда-куда, — передразнил генерал-майор Нед. — К Самому!

В начале Коридора их должен был ждать человек. Его звали Дейв. Он не пришел.

Робни-сур долго не мог в это поверить. Они с Мильям стояли на краю приграничного плоскогорья, и сверху им были хорошо видны и лагерь воинов Гау-Граза, спрятанный в расщелине, и чуть поодаль -прозрачная крыша глобальего военного жилища под названием «бункер». Человек по имени Дейв, рассказывал Робни-сур, дружил с тамошними солдатами, они прикрывали его «выходы» на Гау-Граз.

Мильям еще возмутилась: как она может довериться такому человеку?!. Союзнику глобалов?! Робни-сур рассмеялся. Напомнил, что скоро, очень скоро все это не будет иметь никакого значения. И что зависит это в первую очередь именно от нее.

Но Дейв все равно не пришел. Они ждали несколько часов, солнце скрылось за грядой холмов, спустились сумерки, одна за другой зажглись звезды, яркие и большие, словно на покрывале, вытканном Юстаб. В ту ночь Мильям в последний раз видела настоящие звезды…

Робни-сур сказал, что ничего не понимает. С Дейвом, наверное, что-то случилось, не мог же он… Но отступать все равно нельзя. А значит, он проведет ее по Коридору сам.

И они шли вдвоем… вовсе не по «коридору», просто по степи, поросшей выжженной травой, которая потрескивала под ногами, с рассыпанными кое-где беловатыми призраками известковых валунов и скал. Со всех сторон на разные голоса пели ночные насекомые, и Мильям вспоминала другой путь, тоже пеший, тоже вдвоем, если не считать сонного сверточка по имени Валар. Давно…

С тех пор они много путешествовали, переезжая с места на место, эти переезды измучили ее, утомили, как и тот чужой, в сущности, человек, с которым она делила повозку. Но та, первая дорога, что вела в неизвестность, во тьму — и непременно к чему-то новому и лучшему, — ее они прошли по-настоящему вместе. Потому что она, Мильям, поверила тогда ему, она рассчитывала когда-нибудь его понять, этого странного, непостижимого… Пленника.

Робни-тенг… Робни-ван… Робни-сур… Она вдруг подумала, что теперь, когда они пересекли границу, любая местная приставка к его имени потеряла смысл. Просто Робни. Квадратная спина впереди на тропе: прибавить шагу, чтобы не отстать, приблизиться, коснуться… понять. Вот-вот. Сейчас.

Ей не хотелось никуда приходить. Хотелось остаться с ним. В пути. Навсегда.

Но они пришли. Сначала в неказистое приграничное жилище, где очень-очень старый человек никак не хотел узнавать Робни… И вдруг узнал и невероятно переменился в лице, издав звук, не переводимый ни на одно из наречий Гау-Граза, а впрочем, не имеющий ясного смысла и на примитивном глобальем языке. Она тогда еще с трудом его понимала, а они говорили слишком быстро, слишком о многом, едва успевая отхлебывать из дорогих чаш плохое вино, закусывая чем-то странным, невкусным, глобальим… Но Робни не собирался долго трепать языки изумлением и воспоминаниями. Замелькало знакомое слово «капсула». Приграничный не хотел соглашаться… но куда бы он делся? Ему, Робни, невозможно было противоречить и противостоять.

А потом оказалось, что на капсуле она полетит уже одна.

Был момент, когда Мильям просто вцепилась в его руку и не хотела отпускать, испуганная, словно девчонка перед свадьбой с незнакомым женихом из дальнего селения. Нет, она помнила обо всем, что они тысячу раз обговорили, она знала, на что и ради чего идет, у нее и в мыслях не было отказываться… Но ведь отвезти ее в город должен был этот… как его… Дейв! Она уже не помнила, как возмущалась необходимостью довериться человеку, который дружит с глобальими солдатами. Она не может лететь одна! Это же… Нет, это совершенно, никак нельзя!!!

Робни напомнил, что все время будет с ней. Он ни на минуту не отпустит от себя передатчиц… и выйдет на связь уже через несколько часов, как только вернется домой. Он запрограммирует капсулу в автоматическом режиме на маршрут до блока, где живет Дейв: она, Мильям, остановится там, как они и договаривались. Возможно, Дейв окажется дома… а на случай, если нет, на пульте капсулы стоит Взломщик, примитивная модель, но любую блокировку снимет, он, Робни, слава богу, не разучился программировать такие штуки…

Она смотрела широко раскрытыми глазами. Из того, что он говорил, она улавливала смысл каждого третьего-четвертого слова, не больше. Она боялась.

И тогда Робни сказал тихо-тихо, на южном наречии, которым хозяин, чья жизнь прошла у северного участка границы, уж точно не мог владеть. На южном наречии, вновь оживившем в ее памяти ту давнюю и далекую дорогу…

Он сказал: «Я прошу тебя, Миль. Я могу сам отвезти тебя, да. Но я не знаю… не знаю, смогу ли потом вернуться. Пойми, я там родился. Это может оказаться сильнее меня… пойми».

И она поняла.

Кажется, она впервые поняла его — за всю их не такую уж и короткую общую жизнь.

* * *

Никакого Дейва там не было.

Он так и не пришел — во всяком случае, пока она оставалась в его жилище. Мильям видела только его изображение в спальне, на плоском квадратном предмете под названием «персонал». Смеющийся парень в камуфляже, со светлыми, как у молодого Пленника, волосами. В обнимку с девушкой, волосы которой вообще отливали шлифованной медью, а глаза… Впрочем, у глобалов, рассказывал Робни, бывают волосы и глаза самого разного цвета.

Робни, как и обещал, все время был с ней, не удаляясь ни на мгновение. Сопровождал каждый ее шаг по чужому и чуждому жилищу… «блоку». Объяснял, направлял, называл предметы. И постепенно Мильям пришла к мысли, что привыкнуть жить в глобальем мире не так уж и трудно. Ей, когда-то сменившей круглое жилище с очагом и Небесным глазом на лепившиеся одна к другой комнаты южного дворца, а затем — на тяжелое нагромождение трех этажей в северном городе… Ей уже ко многому приходилось и удавалось привыкать. Она сумеет; Робни всегда это говорил. И теперь повторял — постоянно, ежеминутно.

В стенах блока жили женщины. Они появились внезапно, когда Мильям впервые осторожно присела на краешек возвышения для сна… «кровати», она узнала ее сама, без подсказки мужа, вспомнив тот полуразрушенный дворец на Южном побережье. И тут в одно мгновение засветились стены, по ним прокатились лиловые и зеленые волны, а потом возникли те женщины, разноволосые, длинноногие, большегрудые, а главное — почти не одетые, не считать же одеждой малюсенькие разноцветные треугольнички на месте нижних женских волос! Женщины танцевали, изгибаясь в талии, тряся грудью и бедрами, призывно округляя губы. Мильям подумала, что вряд ли они нравились той девушке с медными волосами… наверное, к ее приходу Дейв их отключал.

Робни давно объяснил, что все люди на стенах глобальих блоков — ненастоящие, их можно включить и выключить в любой момент; но Мильям никак не могла до конца поверить в это, решиться уничтожить их, пусть неприятных и распутных, но, кажется, живых… В танце женщин назойливо повторялись одни и те же движения, и вскоре она перестала их замечать.

Блок Дейва был не такой уж большой, даже чуть меньше по размеру, чем дворец Растуллы-тенга. Но передвигаться по нему почему-то надо было на скользилке, этой жуткой скользилке, с которой она тут же упала, взмахнув руками, когда маленькая повозка стремительно вырвалась из-под ног. Робни уговаривал Мильям потренироваться в езде, ведь у глобалов даже маленькие дети чувствуют себя на скользилке увереннее, чем на собственных ногах… и она честно пробовала несколько раз и вроде бы научилась не падать, но потом забросила упражнения… наверное, напрасно. Однако это было выше ее сил.

Легче оказалось привыкнуть к глобальей пище. Эти странные, совершенно несъедобные на вид — а поначалу и на вкус — «комплекты» с трубочкой, по которой поднимается в рот студенистая масса… Глобалы и сами не особенно это любят, посмеивался Робни. Когда они хотят поесть вкусно или угостить гостей, то покупают нормальную пищу, часто почти такую же, как едят и на Гау-Гразе. Но она дорого стоит, ее не хватает на всех… и потом, комплекты тоже бывают ничего. Особенно их любят дети, которым по рекомендациям Ведомства здравоохранения положены натурпродукты.

Мильям ела, закусив трубочку и стараясь не думать о цветном студне во рту, а сосредоточиться только на необычном вкусе, — и распробовала. Вот только никак не могла разобраться в символах на упаковке и часто по ошибке заедала фруктовую сладость чем-то мясным и терпким, с острыми приправами…

Потом Робни вспомнил об одежде. Даже прикрикнул на жену: мол, неужели ты так и разгуливаешь по блоку в шароварах и накидке?.. А если вернется Дейв, да еще заявится не один, а с гостями?! Ее собственную одежду и украшения он велел спрятать в сундук под названием «контейнер», чтобы уберечь от вездесущего «аннигилятора», и Мильям прошла в «гардероб» обнаженная, провожаемая двусмысленными взглядами голых женщин со стен… А сам «гардероб» оказался тесной комнаткой, где едва можно было повернуться, но в этом не ощущалось надобности, потому что в стене напротив Мильям видела себя: в лицо, сбоку и даже со спины. Вторая Мильям медленно вращалась вокруг своей оси, постепенно — сначала длинные нити основы, а потом снующий туда-сюда, совсем как на ткацком станке, юркий челнок с поперечной нитью, — одеваясь в серо-серебристое ниспадающее платье. Можно было, советовал Робни, изменить его цвет или длину, а то и вообще перепрограммировать на мужскую модель, «комб», — однако она не стала ничего менять. Это платье, оно называлось «конусиль», не казалось ей красивым или некрасивым, оно просто было другим, чужим, глобальим… Мильям вздрогнула, когда по коже быстро-быстро поползло что-то маленькое и верткое, одевая ее, превращая в точную копию двойника со стены.

Наступила ночь. Мильям узнала об этом, спросив у Робни, почему женщины на стенах вдруг поблекли, словно прикрылись полупрозрачным покрывалом, да и двигаться стали медленно, плавно, сонно… Ночь, сказал Робни. Эконом-режим. Пора спать.

На кровати поднимался шапкой на горной вершине ослепительный снег: нетронутый, чистый, ненастоящий. Мягкий и теплый на ощупь; это Мильям проверила через десяток длинных минут, когда наконец решилась его коснуться, нарушить нетронутость, разворошить белизну… Она не понимала, как можно в этом спать. И не спала. Лежала с широко раскрытыми глазами, глядя в потолок, на котором лениво извивались полусонные женщины…

Выключи, посоветовал Робни. Голос у него был немыслимо усталый, и Мильям спохватилась: он ведь тоже не может заснуть, не позволяет себе этого, не отпуская молоденькую передатчицу! Поспешила согласиться, отключить «мониторы» потолка и стен, повернуться на бок в теплом ворохе снега, закрыть глаза… Спокойного сна, Робни. Я как-нибудь сама… Уходи. Спи. До завтра…

Пыталась думать о важном. О Валаре: он не должен, ни за что не должен погибнуть на границе. О Юстаб: ей никогда не придется прийти сюда передатчицей или деструктивщицей. О великом Гау-Гразе… и еще о тех девушках, которые слишком мало жили и видели, чтобы находить поддержку в подобных вещах. В одиночестве огромного и чужого глобальего мира… в темноте.

И темнота прорвалась сквозь веки — черная, совершенная, какой не бывает в нормальной ночи, всегда подсвеченной если не луной, то звездами, да хотя бы их проблесками, проникающими сквозь самые плотные облака!… Мильям вспомнила рассказы Робни об устройстве глобальих городов, о миллионах блоков, лепящихся друг к другу, о десятках «уровней», нагроможденных один на другой… сколько их пролегло сейчас между ней и звездами?! Вся эта колоссальная громадина, немыслимая тяжесть навалилась на Мильям черной плитой невидимого потолка — лучше бы на нем танцевали женщины!!! — рухнула на грудь, прижала, раздавила крохотную песчинку, потерянную и одинокую…

Не хватало воздуха для крика. Сил для малейшего движения тела и мысли. Только страх и одиночество. Одиночество и страх. Ничего, кроме ужаса и…

«Мильям. Ты не спишь?».

Он все— таки остался с ней. На всю непроглядную и нескончаемую первую ночь.

У этого человека были очень голубые глаза. И комб серо-стального цвета.

Генерал-майор Нед называл его Самим; это, конечно, было не имя. Но спросить об имени или должности того, кого так называют, значило бы себя выдать. Мильям молчала и улыбалась. Человек с голубыми глазами вежливо улыбнулся в ответ.

— За вашим столиком не хватает дамы, — развязно и фальшиво, как и все здесь, на балу, заговорил Нед. — Исправляю эту несправедливость. Она жена военного, и у нее восхитительное имя — Мильям!

— У несправедливости? — сдержанно переспросил Сам.

Нед зашелся в хохоте. Оранжевый световой столб настиг его смеющимся, превратив на мгновение в огненное чудовище, изрыгающее пламя. Но Мильям уже не смотрела в его сторону. Ее не задели ни шутка, ни смех, ни то, что мужчины больше никак не отозвались на ее появление. Она представлена, обычай соблюден, надо двигаться дальше. Значит, Сам. Заговорить с ним о Спикере сразу же — или сначала выдержать несколько минут пустого ритуального разговора? Шевельнула губами, советуясь с Робни. Почему-то он ничего не ответил.

Или не расслышал из-за хохота и шума?

За столиком, кроме Самого, стоял еще один мужчина. Худой, веснушчатый, в черном комбе, с отсутствующим и высокомерным взглядом. Может быть, это и есть Спикер? Робни не сумел описать ей его внешность. Кажется, он и сам никогда не видел того человека, с которым так желал говорить…

Синий Нед топтался у столика, не сходя со скользилки. Похоже, выжидал момент, чтобы незаметно улизнуть. Зачем?… Впрочем, нет смысла тратить время на объяснение побуждений и поступков глобалов. Надо просто заставить их поступать так, как нужно. Она, Мильям, не слишком четко представляет себе, как именно. Но Робни знает. Почему он молчит?!

— Вы спешите, Нед? — спросил Сам.

Генерал-майор замялся. Спустил со скользилки одну ногу; затем, подумав, вторую. Черный человек наблюдал за ним откровенно насмешливо.

— Я вас не задерживаю. — Сам приподнял бокал с вином, темно-пурпурным, до черноты. — Только выпейте с нами, а я поухаживаю за вашей дамой. Один вопрос: что у вас по Юсте Калан?

Мильям покрепче взялась за ножку бокала. За этим столиком вино оказалось хорошее. Черный, крупный, подернутый синевой виноград с южных склонов… Видение тяжелой грозди в тени листьев было непостижимо ярким и зримым, у Мильям даже слегка закружилась голова. Глобалы слишком много пьют на своих балах… Еще немного — и она больше не сможет правильно оценивать происходящее, владеть ситуацией, как говорил Робни, направлять ее, куда необходимо. Хватит.

Синий что-то ответил, а она упустила, отвлеклась; хотя, может, просто не расслышала в очередном всплеске света и музыки. Сам покачал головой — печально, но удовлетворенно.

— Продолжайте попытки. Если что-нибудь станет известно, ко мне. На конец недели запишитесь в любом случае.

— Слушаюсь. — Нед выпрямил спину и снова ступил на скользилку. Прибавил: — Мне так жаль. — Кивнул на прощание человеку в черном комбе.

В этом коротком диалоге не прозвучало ни одного искреннего слова. Ни единого.

В голубых глазах Самого, не коснувшись губ, промелькнула улыбка. Которую он тщательно уничтожил, оборачиваясь к соседу. Мильям снова поднесла к губам бокал; спохватилась, Поставила на столик. Не от вина ли это странное чувство, будто все вокруг играют спектакль, каждый свой, а порой подыгрывая друг другу, как это только что проделали Сам и Нед… не перед ней, конечно, ее они вообще будто перестали замечать. Наверное, перед этим, черным. А может быть, ей показалось, возможно, дело в том, что глобалы вообще не умеют говорить по-настоящему, ничего не наигрывая…

Что ж, тем легче ей будет сыграть собственную игру. А уже пора.

— Этого не может быть, — произнес вдруг человек в черном. — Я сам поймал сигнал ее маячка. Каким же образом вы, обладая значительно более мощной аппаратурой, не…

— Вам же объяснили, Прол, — откликнулся Сам, — вы поймали отраженный сигнал запроса маячка из нашего каталога. Мой вам совет: доверьтесь профессионалам. Вы же слышали, что говорил генерал-майор.

— Слышал. Но…

Не Спикер, поняла Мильям. Странный, чем-то очень не, похожий на других человек — но не Спикер, а значит, он ей неинтересен. Сосредоточиться на Самом, обратить наконец на себя его внимание, втянуть его в свою игру. Нед представил ее женой военного: как и предсказывал Робни, глобалы сами выдумали ей легенду. От нее и оттолкнемся. Тем более что говорить придется почти что правду.

— Для меня большая радость быть представленной вам, — заговорила она, перебивая черного. — Мы с мужем живем далеко отсюда… вблизи границы… и я, пользуясь случаем, хотела бы…

Сам посмотрел на нее в упор. Скучный взгляд голубых глаз. Конечно: она наверняка выглядит просительницей, навязчивой немолодой теткой из низших чинов, которой каким-то чудом удалось оказаться здесь, среди немыслимо высокопоставленных особ. И когда она успела перепрыгнуть в этот образ — из роли загадочной незнакомки, красавицы в драгоценных подвесках?.. Но, наверное, это именно то, что она должна сейчас делать: дабы поскорее отвязаться от нее, он выполнит ее просьбу. И Робни одобряет такую линию поведения, потому и молчит…

Почему он молчит?!

Пауза затянулась, и Мильям сообразила, что так и не высказала главного, лишь тогда, когда снова послышался голос мужчины в черном комбе.

— Завтра на аппаратном заседании глав ведомств я буду настаивать на том, чтобы подать коллегиальный рапорт Спикеру, — глухо выговорил он. — По моему мнению, ГБ саботирует данный вопрос. И особенно меня удивляет, что лично вы…

— А вы не удивляйтесь, — сказал Сам. — И еще раз прошу вас: предоставьте профессионалам делать свою работу.

— Я не…

— А Спикер сейчас здесь? — снова перебив черного, спросила Мильям.

Ее голос прозвучал слишком громко, слишком не к месту; она судорожно запила глотком вина нарастающую панику. Наконец-то внимание обоих мужчин оказалось приковано к ней, Мильям, но теперь она страстно желала спрятаться, только не знала, куда. Почему Робни замолчал?!. Она ведь все говорит и делает не так… совсем не так…

Черный человек глядел на Мильям с откровенной враждебностью. Кажется, хотел что-то сказать; передумал, и в его лице вдруг проступило нечто несчастное, обиженное, детское. Так не похоже на глобала… И вдруг Мильям поняла, чем он так отличался от остальных. Он был настоящий. От веснушек и ворота черного комба — и до последнего слова.

А Сам смотрел на нее совсем по-другому. В его голубых глазах не было ничего, что бы она могла как-то пояснить, прочесть, истолковать. Пустой и повелительный глобалий взгляд.

Протянул руку. Тронул подвеску — там, где серебряный крючок слегка оттягивал мочку уха. Кивнул; и Мильям стало по-настоящему страшно.

Робни!!!

Сам внезапно сделался выше ростом, и она чуть не закричала. Хотя, конечно, он всего лишь встал на скользилку.

— Идемте со мной.

— Садитесь.

Мильям опустилась на край… «стула», в блоке Дейва тоже имелись такие, и Робни заставлял ее сидеть на них хотя бы за едой, хотя на мягком скользильном покрытии пола было гораздо удобнее. Выпрямила спину, взглянула снизу вверх на Самого. Тот сел напротив, и их глаза сровнялись.

Здесь в отличие от бального зала было светло, сверху голубело небо, впереди и по сторонам уходили вдаль горы, леса, виноградники… «мониторы». Мильям прищурилась, уловила мерцание на их границах — и поняла, что комната совсем маленькая. Квадратная и тесная, как мастерская Робни на втором этаже северного жилища.

— Я вас слушаю, — сказал Сам. — Кто ваш муж?

— Военный. — Мильям лихорадочно ухватилась за проблеск надежды, что все до сих пор идет так, как надо, что ей удалось его убедить. — Я очень прошу вас представить меня Спикеру Глобального парламента. Это очень ва…

— Спикеру. — Сам усмехнулся. — И правда навязчивая идея… Юста мне говорила. Так я правильно понял? Он действительно ваш муж? Тот, кто… словом, хозяин передатчиц?

Ненастоящие виноградники… горы… небо… Мильям смотрела мимо него, в одну точку где-то посередине монитора, не в силах оторвать взгляд. Когда, чем она себя выдала?!. Глупо. Да всем своим видом, каждым движением, жестом, словом… она не могла остаться неузнанной, она с самого начала это знала, и Робни знал тоже. Она должна была только успеть добраться до…

Кто этот человек?!

— Жена… Значит, он дошел до ручки. Сделал последнюю ставку. Болван.

Мильям вздрогнула, прикрыла глаза, снова вскинула их, уже пряча от монитора, ища взгляд мужчины напротив, голубой и режущий, словно кинжал, в котором отражается небо…

Не выдержала. Опустила ресницы.

— Он нас сейчас слышит? — отрывисто спросил Сам. — Да? Нет? Хотя я все равно не стану с ним разговаривать. Самоуверенное ничтожество, вот кто он такой. Юста Калан так намучилась с теми девчонками, да если б он соизволил тогда… кто его знает, вероятно, еще что-то можно было бы сделать. Особенно в тот момент, когда он отозвал войска — это был его единственный верный ход… Спикер! Не смешите меня, Мильям, все слишком грустно, чтобы смеяться. Вы смелая женщина, я это уважаю. Я не намерен вступать в переговоры с вашим… но вам — я кое-что объясню.

Он говорил, и какая-то часть Мильям слушала его, не понимая и не очень стараясь понять, в то время как большая и главная, живая и растерянная, стержневая ее часть напряженно вслушивалась внутрь себя: Робни?!. Он должен был отозваться. Хотя бы односложно дать направление ее дальнейшим действиям: говорить ли с этим человеком, кто бы он ни был? Или — ни единого слова, кроме «я хочу видеть Спикера»? Она способна провести до конца любую линию, какую он ей укажет. И готова в любой момент отойти в сторону, исчезнуть, стать его устами в глобальем мире. Которыми он произнесет единственные слова, необходимые, чтобы этот мир отступил, сдался, признал свою неправоту…

— Слышите? Я с вами разговариваю, Мильям! Вы разумная женщина, иначе он не понадеялся бы на вас. Но вы вряд ли знаете хотя бы десятую долю того, что он здесь натворил, ваш муж…

Тишина. Гулкая, пустая тишина — без звука, без дыхания. Но этого не может быть. Наверное, он устал, задремал ненадолго… или разминулись на пять минут две передатчицы… Сейчас. Он вернется.

— За менее чем пятнадцать лет в Глобальном социуме было произведено несколько сотен локальных дестрактов. Как правило — в блоках общественного значения или в местах большого скопления людей. Общее число погибших тянет на пол-Гауграза, попробуйте себе представить. Впрочем, возможно, эти цифры вас даже радуют: все-таки гибель врагов, глобалов…Однако мы четко отрегулировали спасательные механизмы и снабдили население средствами индивидуальной защиты, так что в последние годы большинство дестрактов проходило практически без жертв. Чтоб вам было понятнее: наши люди научились спасаться. Не все, но многие. А вот ваши фанатичные дурочки, деструктивщицы, — нет. Ваш супруг спокойно посылал их на смерть.

Это неправда, безотчетно отметила Мильям. По словам Робни, они почти всегда возвращались. Уходили незамеченными, сквозь стены: откуда глобалам знать о союзе первых дочерей в семьях с древними силами Гау-Граза… Сказать ему об этом, Робни?

Робни?!!..

— А потом был Любецк. Вы хоть что-нибудь слышали о Любецке?

Она неуверенно кивнула.

— Сомневаюсь, чтобы он вам рассказал. Правду.

Робни молчал. Уже слишком долго, чтобы цепляться за мысль о мимолетном отдыхе или опоздавшей передатчице. Молчал.

А Сам говорил. Говорил, не сводя с Мильям голубого льдистого взгляда, и постепенно будто втягивал ее в себя, всю, до дна. И вот она уже не вслушивалась в себя с отчаянной надеждой — она слушала его, вживалась в его слова, проникалась ими, по горло наполняясь ужасом и болью.

Город. Огромный, такой, что и не представить: почти три миллиона человек… больше, наверное, чем гальки на всем Южном побережье… Колоссальный пчелиный улей в десятки уровней и сотни тысяч блоков-сот под защитным куполом… Мужчины, никогда не державшие в руках оружия… Женщины, не признававшие разницы между собой и мужчинами… Дети, уверенные, что горы и звезды — это такой рисунок на мониторе…

Это была их жизнь. Ненастоящая, неправильная, глобалья — но жизнь. Была.

И обрушилась в один момент, смялась лепешкой слоеного теста под тяжестью внешнего воздуха и неба, лопнула изнутри миллионами взрывов, сгорела, расплавилась, задохнулась… И одни погибли сразу, не успев понять и проснуться, а другие, тоже ничего не в состоянии понять и предпринять, кричали от страха и безнадежности, а потом уже только от боли, нечеловеческой боли…

Безоружные мужчины… самоуверенные женщины… дети…

— Он знал, что так будет. Что будет так страшно. Он и хотел напугать нас, не важно, какой ценой. И ему это удалось, Мильям. Но к своей цели… у него ведь наверняка благородная цель, правда?.. Так вот к ней он не приблизился ни на шаг. Ни пока пытался действовать через своих глупеньких передатчиц. Ни теперь, когда прислал вас. Как раз наоборот.

Он остановился. На несколько мгновений упала тишина, неприступная, как вершина Арс-Теллу. В этой тишине Мильям была одна. Совершенно одна во всем — не только глобальем — мире.

Одна. И уже навсегда.

— На сегодня дела обстоят так, — совсем другим, ровным голосом начал Сам. — Военные действия возобновились, угроза повторения Любецка слишком реальна, чтобы мы могли с ней жить. Ни о каких переговорах не может быть и речи. Глобальный парламент уже принял решение об уничтожении Гаугразской экосистемы. Эта резолюция пока не приведена в исполнение лишь потому, что на территории Гауграза предположительно находится гражданка Глобального социума, экс-глава недавно упраздненного Ведомства проблем Гауграза Юста Калан. Пауза продлится ровно столько, сколько понадобится службам ГБ, чтобы разыскать ее или доказать факт ее гибели. — Он усмехнулся. — Не до бесконечности, Мильям, вы меня понимаете. А потом взрыв — и все. Гораздо проще и гуманнее, чем Любецкий дестракт.

Мильям вздрогнула. Выпрямилась, напарываясь грудью на клинок его взгляда.

— И что… что теперь делать?

— Что теперь делать, — раздумчиво повторил Сам. — Если б я знал. Похоже, мне придется поступить так же, как и он…Довериться вам, Мильям. Завтра вас доставят обратно к северной границе Гауграза. Возвращайтесь к мужу, только ни в коем случае не говорите о том, что я вам сказал. Не дайте ему натворить новых глупостей. И убедите его сделать все, чтобы встретиться с ней, с Юстой Калан… Она ведь наверняка разыскивает его. Она всю жизнь его ищет… — Он иронически скривил губы. — Возможно, из этого тоже ничего не выйдет. Но они должны встретиться.

Он встал, и она поднялась следом, как если бы действительно была пригвождена к нему клинком голубой стали. Под ноги ткнулась скользилка, и Мильям встала на нее легко и привычно, словно уже вжилась в глобалий мир, приняла его, смирилась с ним. Со стены исчезли горы и виноградники, сменившись знакомо ненастоящим мужчиной.

— Сопровождающий вас проведет, — бросил Сам уже от дверей, бесшумно разъехавшихся ему навстречу.

Приостановился в проеме:

— Я ведь правильно понял? Ваш муж — Робни Калан?

На потолке неспешно мельтешили бледные тени. «Эконом-режим». Она сама попросила не отключать совсем мониторы, оставить их в эконом-режиме… и ее пожелание исполнили. Как будто она действительно здесь в гостях, а не в плену.

Пленник. Робни. О Матерь Могучего, что же он наделал…

Разве несправедливо был устроен мир, в котором она, женщина, вторая дочь в семье, могла выйти замуж и родить многих сыновей, вырастить их воинами и одного за другим проводить сначала на посвящение оружием, а затем, если на то воля Могучего, на Его вечный и веселый пир? Так просто, естественно и закономерно, как смена времен года, как вызревание виноградных кистей… Зачем понадобилось рушить извечное равновесие, ломать судьбу великого Гау-Граза с той же легкостью, как и тоненькую веточку ее собственной судьбы?…

Она всегда знала, что он поступает неправильно. Всегда пыталась как-то повлиять на него, заставить изменить хоть одно звено из цепочки изначально губительных решений… Но он никогда ее не слушал. С чего бы он стал слушать ее теперь?

— Ты слышишь меня? — без надежды, на всякий случай.

Молчание.

Тем более что уже поздно. Она не сможет больше говорить с ним, заглядывать ему в глаза, класть руки на его плечи… Зная о нем — такое. Никогда.

Человек по имени Сам не лгал; но кто знает, какие цели преследует его правда? Что произойдет, если она, Мильям, переступив через отвращение и боль, собрав всю себя в зажатый кулак, в точности выполнит его указания? Если Робни поверит ей, последует ее совету — единственный раз в жизни, — не окажется ли он в конце концов преданным ею? И не станет ли это предательство — расплатой…

Расплатой будет гибель великого Гау-Граза.

Его уже не спасти.

Бледные тени на потолке. Почти так же отражалась в лунные ночи морская рябь на потолке спальни во дворце Растуллы-тенга. Юная Мильям, похищенная из круглого жилища с Небесным глазом, довольно быстро привыкла жить во дворце… за свою жизнь она убедилась, что привыкнуть можно ко всему. И к ненастоящему миру под названием «Глобальный социум» — наверное, тоже можно…

Рано утром, сказал Сам, за ней придут, чтобы провести по Коридору в обратном направлении… о Коридоре он, оказывается, тоже знал. Но ему известно далеко не все. Ему неоткуда знать, что может женщина, рожденная на Гау-Гразе, даже если она не первая дочь в семье. Он совершенно уверен, что если на блоке стоит… как он сказал?… «многоуровневая защита»… просто смешно. Особенно если человек столько времени и сил посвятил изучению «технологии дестрактов», как он это называет. В глобальих представлениях о мире нет места волшебству.

Она — не пленница. Она может уйти отсюда в любой момент. Затеряться в необозримом Глобальном социуме. Привыкнуть к нему. Жить.

А Юстаб и Валар?!!

Мильям рывком села в кровати, взметнув теплые снежные хлопья. Надо что-то придумать. До утра. Это — самое главное, единственное, что имеет значение в мире, который вот-вот разрушится до основания. Валар, наверное, уже на границе… может быть, он даже успел пройти посвящение оружием… а Юстаб…

«Мама».

Что?!.

Стиснула пальцами виски, прислушиваясь к тишине внутри себя, которая уже не была тишиной. Частое девичье дыхание… всхлип. Мильям успела вспомнить обещание Робни: никогда не использовать Юстаб как передатчицу… солгал. Он всю жизнь ей лгал…

«Мама… Ты меня слышишь?».

— Да. Что у вас случилось? Почему ты?..

«Хорошо… Я боялась, что у меня не выйдет. Я же никогда не пробовала. А отец…».

О Матерь, да при чем тут ее отец, его ложь, его преступления, его великие цели… Юстаб говорит с ней! Нужно немедленно объяснить ей, как пройти по Коридору, договориться, где они встретятся… затем — как это называется? — запрограммировать капсулу… потом…

Она, Мильям, уже достаточно освоилась в глобальем мире. Она сумеет сделать все, что нужно.

— Юстаб! Слушай меня…

«Он вдруг упал… Газюль меня позвала… у него половина лица — мертвая… и ничего не может сказать! Я пыталась… Знак исцеления… я хотела… У меня не получается, мама!!!».

В немыслимой дали, в горной стране, которой осталось жить считанные дни, — неудержимые слезы девочки, умеющей ткать живые покрывала. Первая дочь в семье… в их семье… в семье человека, предавшего разрушению все, к чему прикоснулся. То, что случилось с ним там, вдали, — тоже расплата?..

Юстаб, конечно, не оставит отца; сама мысль об этом показалась бы ей страшной и кощунственной, и так должно быть. Дочь никогда не узнает о том, что узнала сегодня она, Мильям. Нельзя допустить, чтобы рухнул и ее мир, сотканный, словно тончайшее покрывало, из волшебства и красоты. Ни за что. Все остальное как-нибудь решится.

Робни. Может быть, он все-таки ее слышит…

Потерпи. Я сейчас.

— Я скоро вернусь, Юстаб. Я уже возвращаюсь.