2076 г. Русская Европа, город – административный центр и его окрестности.

Город имел совершенно непроизносимое название, но в провинции Центророссия это обычное дело. Морла вообще не интересовали какие бы то ни было названия. Город он звал просто Городом. Впрочем, Город его тоже не интересовал.

Люди, которым зачем-то понадобилось опекать его, поселили его в большом доме недалеко от окраин Города. Несколько десятков километров, занятых в основном деревьями, дорогами и большими пустующими лужайками, которые когда-то были ухоженными полями. Центророссия, кусок бывшей просто России, – очень бедная провинция, объяснили ему. Когда-то Россия была очень богатой и доброй. И по доброте бескорыстно делилась богатством с остальными. Поэтому теперь она нищая и… по-прежнему добрая. Загадочный русский алгоритм. Кое-кто в аналитических центрах думает, что скоро Россия начнет делиться с остальными своей нищетой. И вот тогда мало никому не покажется.

Морл принял это к сведению молча и равнодушно, так же как принимал многое другое, чем набивали ему голову суетившиеся вокруг него люди. Он не понимал, зачем они говорят ему обо всех этих ненужных вещах, зачем делают вид, будто эти вещи важны и пригодятся ему когда-нибудь. Если он захочет узнать о том, как устроен мир и чем живет сейчас, он узнает это без них. Морлу иногда казалось, что он и так знает о мире все. Только это знание находится… вне его. В памяти самого мира. Только протянуть руку и взять что нужно. Руку… По формальным признакам Морл был невежественен и догадывался об этом, но его сознание имело руки. Их никто не видел, кроме него самого. Да и то не всегда. Однако этого было достаточно, чтобы презирать тех, кто питается крошками знания и бросает ему те же крошки, полагая их целым пиршественным угощением. Не прогонял их он только потому, что это было бесполезно, его все равно не оставили бы в покое.

В остальном же, кроме этих докучных часа или двух в день, он был свободен и предоставлен самому себе. Он давно привык к тому, что за ним следят, это уже не мешало, как вначале, несколько лет назад. Он знал, что легко может уйти из-под наблюдения, если понадобится. В деревне камнепоклонников он часто это проделывал, когда чувствовал раздражение. Но тогда он еще не знал, как называются его трюки. Название пришло к нему совсем недавно. Локальное изменение реальности. Точнее, локальное вычитание. К тому же эти маленькие фокусы доставляли ему почти физическое удовольствие, сравнимое с тем, какое получает голодный от куска вкусно пахнущего жареного мяса. Время от времени он чувствовал животную потребность в этих фокусах. Но не хотел, чтобы «опекуны» – так он звал этих людей – догадывались о его проделках. Они могут тогда принять меры. В семнадцать лет Морл еще не знал, что не существует таких мер, способных остановить его. Поэтому первые месяцы жизни на новом месте был очень осторожен. Он притаился, как мышь в норе, и хотя чувствовал голод, не решался утолять его в доме и возле дома.

Но было и другое соображение. Его бывшие соседи-общинники, сами того не подозревая, немало отдали на прокорм ненавистному подкидышу. Из небедного поселения деревня за десяток лет превратилась в нищее скопление убогих хибар, среди которых бесцельно бродили потерянные, опустившиеся, едва ли не безумные существа обоего пола. Их нечистота, внешняя и внутренняя, была неприятна Морлу. Они были грязны так, как не могут быть грязны даже животные. Только люди обладают такой удивительной способностью насквозь пропитываться собственным дерьмом.

На новом месте он не хотел повторения того же. Крепко запомнил: где живешь, там не гадишь. Хотя среди поучений, которыми его пичкали, и промелькнуло странное, все из того же загадочного русского алгоритма: русские живут там, где гадят. Вероятно, непонятные русские обладали ворохом мудрых сентенций, позволявших им жить так, как не живет никто, но Морла их мудрость тем более не интересовала.

Кормушкой для него на первых порах стал русский Город. Обжившись на новом месте, он потребовал у «опекунов» личную «тарелку» с автономным режимом и пару раз в месяц совершал прогулки по старинным, одетым в простой камень, бетон и легко бьющееся стекло улицам. Ощупывая город невидимыми руками, он нашел немало пищи для себя и пришел к выводу, что города вообще довольно сытные места. Гораздо сытнее небольших кучек домов, именуемых вольными поселениями и деревнями. Морл был непритязателен. В пищу годилось все. В первую очередь то, что мешало. От чего исходили волны угрозы, ненависти, тревоги. То, что внушало страх. Раздражало бессмысленностью. Убивало уверенность. Заставляло чувствовать себя морской свинкой, попавшей в опасный лабиринт. За несколько месяцев он сожрал почти все это. Ему казалось, что Город стал в результате его регулярных кормлений чище, спокойнее, безопаснее, уютнее. Теперь в нем можно было гулять не рискуя быть убитым сумасшедшим наземным транспортом. Нищие больше не тянули грязные руки, сопливые детеныши нищих не дергали никого за одежду. Из темных подворотен не следили за прохожими вонючие чудовища – бродяги и мелкое ворье. Толпы народа на улицах уже не грозили растоптать одиноко гуляющего пешехода. Бестолковая суета покинула Город. Мирная тишина накрыла его, словно колпаком. Город стал почти пустым и безмолвным.

Возможно, жители его не умерли. Возможно, они продолжали жить, не выходя из своих домов. Скорее всего, так и было. Возможно, нищие и бродяги ушли из города, как крысы из подвалов, гонимые ультразвуком. Морл не знал этого. Его это не интересовало. Иногда ему попадались на улицах мужчины или женщины. Но не дети. От детей слишком много шума и вообще дискомфорта. Женщин он сторонился, мужчин, самцов, не вызывающих никакого беспокойства, почти не замечал.

Женщин Морл не любил. Не познав еще ни одной, противился сближению с ними, потому что женщины намного острее чувствовали его уродство. Он был страшен внешне и много раз слышал об этом от поселенцев-язычников. Но только он один знал, что безобразность его облика – только отражение внутреннего уродства. Женщины, сами не ведая о том, пугались именно этого внутреннего, каждый раз напоминая Морлу о том, что он – Ублюдок. Выкидыш человечества. Сверхтоксичный мусор. Их страх бесил его и обессиливал. Делал безвольным и вялым, как тряпичная кукла. Если бы кто-нибудь смог полюбить его… Но даже тень этой мысли рождала ненависть. Никто не способен на такую любовь. Никто. Людям она не под силу. А не людям не нужна.

И тем бессмысленнее оказалось доказательство обратного, полученное вскоре.

«Опекуны», конечно, следили за ним и в Городе. И кажется, не догадывались связать его прогулки с внезапным опустением городских улиц. Может быть, отнесли это явление на счет все того же «русского алгоритма». Россия – страна непредсказуемая. Говорят, когда-то давно в ней даже столицы вымирали перед нашествием врагов. Правда, непонятно, почему же тогда этот странный враг так и не смог завоевать Россию, столь удобно вымирающую в нужный момент. Еще говорят, что города здесь не только вымирали, но и уходили, опять же от врага, на дно великих озер. Это, впрочем, объясняет нерасторопность завоевателей. Кому нужна страна, чьи города любят играть в прятки и ловко водят за нос незваных пришельцев, не менее ловко, чем население этих городов?

Однако из его прогулок «опекуны» сделали очень неудобный вывод. Они почему-то решили, что их подопечному не хватает как раз женского внимания. Очень твердо решили. Опровергнуть этот вывод не могли даже прямые заявления Морла о нежелании регулярно находить в своей спальне очередную шлюху. Обслуга делала вид, что соглашается, девицу изымали из его комнат, если она сама не сбегала от страха при виде клиента, но через несколько дней все повторялось в точности и кретинской незыблемости.

Упорству «опекунов», достойному изумления, Морл не находил объяснения. Они вообще ничего не объясняли ему. Отговаривались тем, что он все узнает, когда ему стукнет восемнадцать. Хорошо бы еще знать, когда именно стукнет, отвечал он им. Камнепоклонники, в том числе его приемная мать, ясное дело, не считали нужным весело отмечать его день рожденья. Но «опекуны» и это держали в большом, страшном секрете. «Тупицы», – равнодушно думал про них Морл.

Точно так же он не нашел объяснения бешенству Лорда, самого старшего из «опекунов», постоянно живших в доме, когда Морл привез с собой из Города девушку.

Морл любил огонь. Если бы было возможно, он бы купался в пламени, как купаются в океане. Однажды он попробовал погладить огонь костра, но его мать тут же зашипела на него, схватила его руку и принялась мазать ее чем-то очень вонючим. Морл не чувствовал боли. Никакой и никогда. После истории с костром ему кое-как объяснили, что боль – это малая смерть, предупреждающая о смерти большой, настоящей. Не чувствуя боли, он мог залезть в костер целиком и умереть.

Но огонь не переставал манить. Фокусы с вычитанием из реальности корма всегда сопровождались огнем, поэтому огонь был крепко связан с чувством насыщения. Даже маленькая горящая свечка не могла оставить Морла равнодушным. Ему даже казалось, что он может видеть пламя. Только пламя. Колеблющееся пятно, чуть более светлое, чем окружающая его тьма. Цвет пятна он не мог определить, потому что не знал других цветов, кроме черного.

В тот день его поманил к себе огонь. Много маленьких трепетных язычков. Морл почувствовал их тепло, проходя по улице. Он послушно повернул, миновал через калитку решетчатую ограду и подошел к невысокому строению. Оно сильно отличалось от других зданий Города. Невидимыми руками Морл ощупывал его внутри и снаружи. Явной опасности строение не излучало. Но пространство вокруг него было как будто плотнее, гуще, точно здание стояло не на улице, а на дне озера, окруженное водой. Как частица ожившей русской легенды о подводных городах.

Он медленно, преодолевая сопротивление этой густоты, поднялся по крыльцу, открыл тяжелую дверь и вошел. Сразу пахнуло чем-то очень чужим. Воздухом горячей пустыни, может быть. Или обжигающим дыханием наднебесья. Плотность внутреннего пространства сжимала Морла, словно тисками. Он медленно пробирался вперед сквозь эту гущу, туда, где горели крохотные свечи. В вязком пространстве плыл голос. Голос был крепок и уверен, но иногда чуть-чуть подрагивал. Он принадлежал старому человеку, очень старому. Морл чувствовал, что этот человек здесь один. Для кого он произносит эти слова, строгие, сильные, напевные? Морл не знал исконного языка провинции Россия, на котором говорили русские, полурусские и даже четвертьрусские. Но эти, совершенно незнакомые, слова входили в него, как дождь в рыхлую землю, и претворялись там, внутри, в смысл. Старик говорит очень древние слова, понял Морл.

– Я иду приготовить вам место. И когда пойду и приготовлю вам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтобы и вы были, где Я. А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете. Фома сказал Ему: Господи! не знаем, куда идешь, и как можем знать путь? Иисус сказал ему: Я есмь путь и истина и жизнь.

Морл забыл об огне, позвавшем его сюда. Здесь он обнаружил то, что затмило собой огонь. Жизнь – иную, чем у него, и потому непонятную, опасную, угрожающую бесконечностью какого-то пути. Существо прихотливое, изнеженное, несмотря на то, что всю жизнь почти прожил в глухой лесной трущобе, среди уподоблявшихся своему богу камнелюдей, Морл не мог не ощутить открывавшейся здесь бесконечности. Стенки, отделявшие его сокровенное нутро, «я» в чистом виде, от внешнего мира, были чрезвычайно тонки. Это можно было бы назвать болезненной чувствительностью – если бы он мог испытывать боль. Вместо боли его существо испытывало лишь дискомфорт.

Жизнь вообще – это всегда дискомфорт. Жизнь бесконечная должна быть бесконечным дискомфортом.

Морл не любил и боялся бесконечности. Она тревожила, отнимала ощущение покоя. Он знал, что когда-нибудь наконец умрет. В этом знании был покой. Напевные слова старика разрушали покой. Каждое слово было врагом.

И в каждом было неизведанное. Морл стоял не дыша и боялся признать в этих словах то самое…

Бесплотные руки его наткнулись на нечто, чего не могли объять.

Даже тень этой мысли рождала ненависть. Никто не способен на такую любовь. Никто. Людям она не под силу. А не людям не нужна. Так зачем же она здесь, зачем входит в него, как дождь в рыхлую землю, зачем она вообще существует, такая любовь?! Как можно любить всем ненавистного, отвергаемого, уродливого снаружи и внутри Ублюдка?! Изощренная издевка, жалость или намеренная, унижающая слепота?

Морл не знал ничего о древних русских юродивых и о том, как их любили в народе. А если б знал, взбесился бы еще больше. «Русский алгоритм» успел осточертеть ему своим явным идиотизмом и… юродством.

Зачем нужна такая любовь, которой не может быть? Не должно быть. Но она все-таки есть.

Как?!

И она не просто есть. Такая требует ответа. А значит, тоже забирает покой.

Морл резко повернулся и, натыкаясь на стены и квадратные колонны, не чувствуя пространства, выбрался наружу. Быстрыми, крупными шагами двинулся прочь от молельного дома. Ситуация была ясна, как взор младенца. «Или я, или это, – сказал себе Морл. – Оно должно умереть». Если это не умрет, ему ни за что не обрести покоя.

И тут в его смятенные мысли ворвалось пение. Тонкий голосок выводил нежные узоры на незнакомом языке русской провинции. Морл остановился и, застыв неподвижно, искал источник голоса. В незатейливой песенке было успокоение: прохладный утренний ветер, свежесть росы, полное безмыслие, утоленный голод. Морл не двигался, боясь спугнуть певунью. Он чувствовал ее близость, но не знал, видит ли девушка его. Совсем юная, моложе его. Она сама была – свежестью, легкой прохладой утра, дуновением воздуха, который насыщал. Морл не верил собственным ощущениям. Девушка словно делилась с ним своей жизнью, своим дыханием. Такого не бывает!

Песня закончилась, но Морл продолжал стоять. Теперь он знал, что девушка смотрит на него. И еще знал, что как только он подойдет к ней поближе, она испугается и убежит.

Она заговорила. Несколько непонятных слов с вопросительной интонацией. Морл не отвечая, попытался улыбнуться ей. Попытка вышла неудачной, лицевые мускулы плохо слушались, потому что улыбаться ему приходилось всего раза два или три в жизни. Но девушка как будто поняла его. Со смешным акцентом спросила по-английски:

– Тебе понравилась моя песня?

– Да, – хрипло ответил Морл. – Кто ты?

– Люди зовут меня Злата. И еще говорят, что я блаженная. Я люблю петь и гулять по городу. Но сейчас я немножко заблудилась. Не у кого спросить. Ты тоже любишь гулять? И слушать песни? – Она радостно засмеялась, и Морлу захотелось снова попробовать улыбнуться.

– Где ты живешь? Моя машина отвезет тебя.

Ему показалось, что девушка теперь стоит ближе к нему. Так близко, что не может не испытывать страха… и отвращения… как все они. Но Морл не чувствовал ее страха. Его не было. Была, напротив, доверчивость. Как котенок, подумал он. Ему было хорошо и спокойно рядом с ней. И не хотелось отпускать ее от себя.

– Там, – беспечно ответила она. По легчайшему движению воздуха Морл понял, что она махнула рукой, обрисовав полукруг. Получилось, что ее домом была половина города.

Морл немного помедлил, затем поднял руку к лицу и снял очки.

Четверть минуты длилось молчание. Морл ждал.

Ждал чего угодно, но только не этого.

– Твои глаза похожи на голубиные яйца. Я один раз видела. Они лежали на чердаке, в куче старой одежды, три маленьких беленьких яичка. Потом из них вылупились три птенчика. Я буду согревать твои глаза своим дыханием, и из них тоже родятся маленькие голубки. – Злата взяла его за руку. Ее прохладная ладошка забралась внутрь его ладони и уютно устроилась там. – Ты возьмешь меня к себе?

В ее вопросе была уверенность. Она уже знала ответ.

– Конечно, я возьму тебя к себе, – сказал Морл. И наконец-то сумел улыбнуться.

Лорду он сообщил, что девушка будет жить с ним, и потребовал выделить ей комнату. Злата тем временем осваивалась в его апартаментах.

– Здесь не гостиница, – мрачно выцедил «опекун» после минуты многозначительного молчания.

– Здесь живу я, – возразил Морл. – Значит, будет жить и она.

– Она не может здесь жить.

– Господин Морл, – надменно напомнил ему Морл.

– Что?

– Вы забыли, как надо обращаться ко мне?

Лорд пробурчал себе под нос проклятье.

– Я настаиваю, господин Морл, на том, что здесь не проходной двор. Если вас не удовлетворяют высококвалифицированные профессионалки, которых…

– Меня не удовлетворяет ваша тупость, – ледяным тоном перебил его Морл.

– …то это еще не повод поселять в частном владении грязных уличных потаскушек, – по инерции закончил Лорд. – В этом доме не может жить никто посторонний.

– Прошу вас, подойдите ко мне, – обманчиво тихим голосом попросил Морл.

Ничего не подозревающий Лорд остановился в шаге от него. И тут же получил кулаком в челюсть. Клацнули зубы, Лорд, не удержавшись, рухнул на пол. Морл не имел обыкновения беречь собственную плоть от боли, которой не испытывал, и потому мог вложить в удар всю силу своих почти восемнадцати лет. А сила его была немаленькой, несмотря на худобу. Лорд, кряхтя и жалобно постанывая, возился на полу. Морл слушал, как он сплевывает кровь.

– Зубы целы? – спросил он равнодушно.

– Ффух, – злобно пропыхтел Лорд.

– Мне не нужно объяснять, в чем ваша ошибка? – холодно поинтересовался Морл.

Вместо ответа Лорд внезапно завизжал, как самая настоящая свинья. «Человек не умеет издавать таких звуков», – отстраненно думал Морл, пытаясь представить себе облик Лорда. Наверное, он должен быть похож на здоровенного кабана. Но как выглядит кабан, Морл тоже не знал.

Между тем в визжании «опекуна» начали угадываться отдельные слова.

– …не позволю… в доме… Ритуал… шлюхи… запрещаю… до назначенного… проклятые потаскухи…

Морл, сложив руки на груди, ждал окончания припадка. В дверях помещения столпились двое или трое из обслуги, не решаясь приблизиться к брызжущему слюной управляющему. Морл спиной чувствовал их напряженные, испуганные взгляды.

Наконец Лорд затих и, тяжело дыша, поднялся с пола. От него шел густой запах ненависти.

– Девушка будет жить здесь, или я убью вас, – спокойно сказал Морл. – И сожгу весь этот крысятник. Вы верите мне?

В голосе его не было никакой угрозы. Но ни Лорд, ни те двое или трое не усомнились в его словах. Слишком безучастно они прозвучали.

– Да, – с трудом выжал из себя Лорд и добавил: – Господин Морл.

В тот же день Злата пробралась ночью в спальню Морла и исполнила свое обещание.

Этой ночью они отобрали друг у друга девственность. Морл, утомившись, лежал на спине, нацелив раскрытые глаза в потолок. Злата склонилась над его лицом и начала «высиживать» свои «голубиные яйца», согревая их легким дыханием. Морл не заметил, как заснул.

А наутро она сообщила ему, похлопав себя по животу, что у них будет птенчик.

В тот момент Морл понял, что ей нет и пятнадцати.

Она ничуть не боялась его, не испытывала к нему извращенной жалости. Для него это было дико и странно. Бессмысленно.

Но впервые в жизни ему стало очень хорошо. Эта девочка, любя, дарила ему покой и не требовала ничего взамен.

Еще через месяц он узнал, что «назначенный срок», о котором провизжал Лорд, – это день его восемнадцатилетия. И что день этот – завтра. В укрытом лесом доме соберутся все высшие «опекуны». (Как они сами себя называли, он так и не выяснил.) Произойдет наконец то, ради чего его вытащили из ирландской глуши и холили весь этот год.

Слово «Ритуал», произносимое Лордом с придыханием и трепетом, ни о чем не говорило Морлу. Он лишь догадывался, что «опекуны» собираются провернуть какие-то свои не слишком чистые делишки, использовав его как инструмент. Что, возможно, они все-таки знают о его способностях немного больше, чем он мог предположить. И не исключено, даже больше, чем он сам. Что же это такое, чего он не знает о себе? Даже в этот последний перед Ритуалом день его не сочли нужным посвятить в детали. Но как бы то ни было, ждать осталось недолго.

Следующий день он провел не выходя из спальни. Ритуал был назначен на одиннадцать часов вечера, и всех, кто пытался выцарапать Морла из его комнат раньше времени, только для того, чтобы на него смогли поглазеть съехавшиеся «опекуны», он отсылал в места не столь отдаленные, но очень неудобные для пребывания в них. Злата, еще не оставившая попыток «высидеть» голубков, лишь хихикала и время от времени принималась щекотать его. О намечавшемся «мероприятии» он не сказал ей ни слова. Зачем?

В половине одиннадцатого он вылез из постели, натянул одежду и вышел, заблокировав снаружи замок своих апартаментов. Злата спала, но он не хотел, чтобы, проснувшись и обнаружив его отсутствие, она отправилась разыскивать его по всему дому.

В коридоре его схватил за плечо Лорд, явно нервничавший, но тут же отдернул руку, словно обжегся.

– Все уже собрались, – доложил он заискивающе. – Ждут только вас, господин Морл.

– Идите впереди меня, – велел Морл. – И не забудьте представить мне наших гостей.

– Хорошо, господин Морл.

В лифте они спустились на самый нижний этаж. Затем по узкой лестнице продолжили схождение в глубь земли, в подвальные помещения этого мощного подземного бункера, выстроенного невесть с какими целями. Мерзко скрипнула металлическая дверь, снова коридор, поворот, приглушенные голоса.

– Сюда, господин Морл. Осторожно, порожек. – Лорд нервничал все сильнее. Беспокойство начало передаваться и Морлу. – Господа, прошу приветствовать избранное Тело бога.

Беспокойство переросло в тревогу. Но Морлу нужно было знание, и он не собирался лишаться его из-за дрожащих поджилок.

Здесь находилось больше десятка человек. Как и все помещения дома, это было просторным, с высоким потолком. От пола поднимался холод, очевидно, под ним была уже земля, и для перекрытия использовали не термобетон, а обычные плиты. Холод немного успокаивал.

Бесплотные руки Морла прошлись по стенам, по обстановке помещения, по сидевшим и стоявшим людям. Мебели здесь было очень мало, только несколько стульев и большой деревянный стол. На столе – что-то вроде плоской металлической чаши. В дальнем углу какое-то неясное сооружение из камня и металла. Сооружение пахло смертью. Морл резко, со свистом выдохнул и убрал от него руки.

Двое из прибывших гостей были ему знакомы. Один – сломанное тело и тяжелая, жесткая воля. Морл видел его год назад. Стиг. Опасный человек. Если бы Морл был зверем, шерсть на загривке у него вздыбилась бы, а из глотки вырвалось бы рычание.

– Мы все – ваши добрые друзья, господин Морл, – заверил его Стиг, словно тоже нарисовал в уме эту картинку – рычащий, бьющий хвостом зверь, с налитыми кровью глазами, чующий опасность. Морл с кровавыми глазницами был бы пострашнее Морла с бело-мраморными пустыми белками.

– Не сомневаюсь, – прохрипел Морл.

Другим знакомым оказался тот стервятник, что привез его год назад в дом Стига. Самый молодой из всех «опекунов», самодовольный, хитрый, с мертвой хваткой падальщика. Между ним и Стигом существовала какая-то связь, больше всего похожая на кровную. Возможно, сын. Опасен не меньше.

Остальные – просто прилипалы, толпа убогих ручных хищников, вроде кабана Лорда, разжиревших от лени и сладкой жратвы. Эти не стоят внимания. Лорд представил их поочередно, но Морлу имена не запомнились. Все они излучали нетерпение. Все чего-то хотели от него. И всем было плевать на него. Им нужен не он сам, догадался Морл. И не его странные умения. Возможно, они хотят убить его, а тело отдать какому-то богу.

Придя к этой мысли, он внезапно успокоился. Вспомнил слова Стига: «Твоя жизнь принадлежит не тебе». Вспомнил, как рассказывала приемная мать о мужчине, который принес его в деревню язычников. Этого человека убил бог-камень, когда он не поклонился идолу. Сам Морл презирал бога-камня и никогда не кланялся ему. Отворачиваясь от идола, ждал удара стрелы в спину, но каменное божество не трогало его. Значит, все предрешено. Что бы ни было, ничего не избежать. Так к чему же лишать себя покоя?

Ведь боги, даже самые злобные, наверняка тоже любят покой – прохладную тень, набегающую на жар солнца.

Морл почувствовал очень знакомый запах. Знакомый, и в то же время другой. Запах проникал в мозг и обволакивал его, щекотал, рождая странные желания, закрывал там одни дверки и открывал совсем другие. В деревне каменного бога похожим запахом время от времени услаждали идола. Морла, непочтительного Ублюдка, на которого даже Камень брезговал изливать гнев, во время этих празднеств гнали прочь. Но запах сжигаемых листьев южного дерева настигал его и в лесу. А звериные вопли язычников, услаждающих слух и зрение божества, прыгающих вокруг идола, стонущих, рычащих, воющих, внушали Морлу страх.

«Опекуны» вдыхали дым молча. Слышались только шаги на каменном полу, шорох одежд, шумное, будто похотливое дыхание. Кто-то взял Морла за руку, заставил сделать несколько шагов и там оставил, не сказав ни слова. Двери подвального зала распахнулись и снова закрылись, впустив еще кого-то. Морл явственно ощутил присутствие женщины, тяжелого, приторно пахнущего, обнаженного женского тела. Женщина была одурманена и издавала хриплые бессвязные звуки. Морл почувствовал, как пульсирует что-то в ее большом животе. Мысли в голове у него заплетались, словно еле ворочающийся во рту распухший язык, и он не сразу понял, что означает эта пульсация. А когда наконец догадался, внутри шевельнулся страх.

Беременную подвели к сооружению в углу, пахнущему смертью. Сразу зазвучали слова. Стиг говорил на незнакомом языке, и фразы были похожи на изрыгаемые проклятья, молитвенное сквернословие, на ругань, которой сладострастно осыпает в постели шлюху клиент со вкусом. Это продолжалось нестерпимо долго, Морлу начало казаться, что за это время он постарел, превратился в дряхлеца и сейчас рассыплется гнилой трухой по полу. Но незаметно это ощущение переросло в совсем другое. Он вдруг представил себе, что все это уже было – и запах смерти, и нечистые слова, и животный страх, давящий изнутри. Из трухлявого старца он превратился в младенца, которого душит материнская утроба.

Внезапно женщина в углу взвыла. Раздался грохот. Торопливые движения, недовольные приглушенные голоса. Но взывающее сквернословие на неведомом языке не прекратилось. Морл задыхался. Почему-то он знал, что женщине в руку вложили нож и теперь направляют эту руку. Что когда сталь войдет в плоть, он умрет. Но умирать очень страшно. Лучше просто исчезнуть, спрятаться в таком месте, которого не существует.

Теперь он знал, что все это действительно происходит с ним. Только не сейчас, а когда-то. Восемнадцать лет назад, день в день. И не умирает он, а наоборот рождается. Когда сталь войдет в плоть… Рождаться очень страшно. Лучше просто исчезнуть…

Запах крови. С левого плеча стекала тонкая липкая струйка. Он сунул руку под одежду. Там, где раньше нащупывались две узкие, длинные неровные отметины, теперь были свежие кровоточащие борозды. Нож открыл двери плоти. Морл зашатался. Пол ушел из-под ног.

Воздух стремительно накалялся. Через полминуты в подвале стало трудно дышать от жара. «Опекуны» забегали, как крысы, почуявшие неладное. Они хватали друг друга за одежду, кричали нелепое «Что? Что?», кто-то пытался поднять с пола упавшего Морла. Женщина в углу, оставленная всеми, стонала. Лужа крови под ней все увеличивалась.

Потом кто-то истошно завопил. Бесплотные щупальца Морла радостно потянулись к огню, объявшему одного из «опекунов». Тот размахивал руками, вертелся на месте, затем упал и покатился по каменному полу в напрасной попытке сбить пламя. Остальные шарахались от него в стороны, жались к стенам и молчали. Теперь они молчали. Перед лицом жирующего на человечьей плоти огня все слова угасают, стыдясь своего бессилия.

Морл лежал, вытянувшись, на холодном камне пола и, как присосавшаяся к коже пиявка, напитывал себя кормом. Его тошнило и мутило, но отказаться от корма вряд ли было возможно.

Крик человека захлебнулся в пламени. Тело замерло, превратившись в горящее бревно. Температура в подвале начала спадать, так же быстро, как до этого поднималась. Воздух стал на странность сырым, как в старинных подземельях. Посреди зала остался лежать обугленный труп.

Кто-то из «опекунов» длинно и выразительно выругался.

– Что это было? – спросил дрожащим голосом Смарт.

Ему никто не ответил.

Они стали осторожно, с опаской в движениях, отлипать от стен, ходить, замерять разрушения, причиненные внезапным огнем. Впрочем, никаких иных разрушений, кроме сожранного огнем «опекуна», не было. Даже деревянный стол не пострадал.

– Что с ним? – спросил Стиг, и Морл понял, что это о нем.

– Живой, – ответили ему. – Обморок, наверное.

– Поднимите его и положите на стол. Пол чудовищно холодный.

Голос Стига выдавал его. Не было в нем ни капли прежней жесткости. Только бесконечное, обиженное недоумение.

Морл притворился бесчувственным телом, но ловил каждое слово, движение, каждый вздох. Нужно было узнать, что именно послужило ему кормом.

Ожидание было недолгим.

– Она мертва, – услышал он.

– Какой идиот притащил сюда эту бабу?

– Понятно теперь, почему все сорвалось.

– Как же никто этого раньше не заметил?

– Что там такое? – Шелест колес по каменному полу.

– Стиг, эта женщина не была беременна.

– Как это не была? Что ты несешь?

– Посмотри сам.

«Я сожрал этого ребенка, – равнодушно подумал Морл. – Теперь они не смогут продолжить Ритуал».

– Дьявол, как это может быть? – Это снова Стиг. Молчание. Затем резкое: – То, кого мы ждали, пришло и забрало одного из нас. Оно не прощает ошибок. Теперь у вас есть время помечтать о том, кто будет следующим.

– Стиг, но мы же… – кто-то попытался оправдаться.

– А ему ты тоже, Ричи, будешь объяснять, в какой жопе были ваши глаза? – холодно перебил его Стиг. – Все. На сегодня все. Расходитесь. И не забудьте мальчишку.

Колеса прошелестели мимо стола, где лежал Морл. «Значит, они будут снова пытаться, – размышлял он. – Это только отсрочка. Один раз они проделали это. Наверное, и тогда у них была какая-то ошибка. Но почему я выжил? Ребенок должен умирать вместе с матерью. А у меня – только две царапины… Я не хочу снова испытать это».

Ужас собственного рождения сводил судорогой кишки, вместе с вытекшей кровью неприятно налип на тело под одеждой, словно легким сквозняком перебирал волосы на голове. «Не хочу». Кто бы ни был тот, кого они ждали. Даже если это настоящий его родитель. Тот, кто сотворил его уродом. Пиявкой, сосущей жизнь из всего, что попадается по пути.

Страх был настолько силен в нем, что снова начал разогревать воздух в подвале. Еще немного, и реальность, оплывая, снова потекла бы. Но Морл был сыт, более того, он обожрался. При мысли о новом корме его опять затошнило.

Нужно остановить страх. Пока не появился огонь.

Он перевернулся на бок и быстро откатился к краю широкого стола. Падая на пол, он постарался удариться головой так, чтобы хоть на несколько минут потерять сознание.

Нехитрый трюк удался.